Мария Самтенко
Дохлый таксидермист

Пролог. День, когда умер Евгений Петров

«ПОХОРОНЫ ИЛЬФА И ПЕТРОВА

Второго июля 1942 года трагически ушли из жизни авторы советских сатирических романов «12 стульев», «Золотой теленок» и книги «Одноэтажная Америка» Илья Ильф и Евгений Петров. Драматическая авиакатастрофа унесла жизни талантливых литераторов. У писателей остались две вдовы и трое детей. Похороны пройдут в с. Маньково-Калитвенское Ростовской области РСФСР СМ, после чего Ильфа и Петрова отправят в Ростовский распределительный центр Минсмерти. Запрос редакции о торжественной встрече писателей отклонен по причине военного времени.

Дружно пожелаем Ильфу и Петрову новых свершений!»

Газета «Ставка», номер от 3 июля 1942 года

«Вы только взгляните на эту вырезку, Миша! Меня опять похоронили вместе с Петровым! «Ставка» совершенно не проверяет информацию.

Когда я умер в тридцать седьмом, газеты тоже писали «смерть Ильфа и Петрова», так что похорон у нас теперь вдвое больше, чем нужно.

А фотография? Они же опять напечатали ту самую фотокарточку из поездки в Америку, на которой я с режиссером Рубеном Мамуляном! Не понимаю, за что Мамуляну так достается, но некролог на Петрова у нас теперь без Петрова.

Я взял газету для Жени, он будет смеяться».

Из письма И.Ильфа М. Булгакову

г. Москва – г. Ленинград

02.07.1942

Москва, сарай где-то в частном секторе

Имя: данные изъяты

Мы хватаем товарища Ульянова на конспиративной квартире. У него их много, две или три – привычка из старого мира. Оглушаем, везем в мой старый деревянный сарай, раздеваем, привязываем к железному столу с канавками для стока крови, ставим капельницу с хлороформом.

В сарае сыро и неуютно. Провода свешиваются с потолка, лампочка висит криво, стену украшает плакат с надписью на красном фоне «ГОЭЛРО: План электрификации всей страны». Я его вешал, когда свет проводил – план выполнен, так сказать. Хорошо, что выбрал плакат без Ленина с указующим перстом, а то два вождя мирового пролетариата в одном сарае это чересчур.

Мне и перед одним неловко, если честно.

– Второй раз умирать не страшно, Владимир Ильич, – бубнит из-под маски мой наниматель.

Мы с ним сошлись с полгода назад на почве интереса к таксидермии. Потом оказалось, что он очень любит аккуратно шантажировать новых знакомых их маленькими грешками. Скрывая при этом свое настоящее имя и род занятий.

А еще он обожает предлагать оригинальную подработку.

«Ты никогда не пробовал потрошить кого-нибудь заживо?».

Нет. Никогда.

«Только тебе нужно будет закрыть лицо. Придумал! Наденешь на голову картофельный мешок с прорезями для глаз. И не смотри на меня такими глазами, это не шутка».

Надел. Вот, пожалуйста: мясницкий фартук поверх халата и дырявый картофельный мешок на голове.

И вид у меня, наверно, как у маньяка, потому что в глазах у привязанного к столу Ленина плещется тщательно скрываемый страх. Но разговаривать с нами, просить пощады товарищ Ульянов, видимо, считает ниже своего достоинства.

А, может, он просто понимает в этой истории больше, чем я?

– Не беспокойтесь, товарищ вождь, мы того, аккуратно, – смущенно отворачиваюсь к самодельному стеллажу в поисках чистой ветоши. – По крайней мере, вы умрете быстрее, чем в прошлый раз.

Начальство за спиной фыркает и бухтит что-то про идиотов. Которые мало того что ведут себя с будущим трупом как комсомолка на первом свидании, так еще и обещают невесть чего.

А что? Я не прав? Первая смерть вождя мирового пролетариата растянулась на годы. Проблемы со здоровьем у него начались после неудачного покушения. С инсультом пришла головная боль, онемение конечностей и не отступающая усталость. Потом второй, третий инсульт. Жена, таскающая в инвалидной коляске. И бальзамирование вместо похорон.

Сейчас это хотя бы случится быстро. И без инвалидной коляски.

Насчет остального – не гарантирую.

Нервно поправляю маску из картофельного мешка, склоняюсь над привязанным к столу телом, прикидывая, как половчее зажать Ленину нос, чтобы открыть рот для кляпа. А то хлороформ не очень хорошо обезболивает.

И тут меня останавливает чужая рука.

– Можно без этого, – хмуро говорит наниматель. – Просто режь. Медленно.

Киваю. Задираю голову к потолку, снова поправляю мешок из-под картошки. Желтый свет лампочки кажется почти оранжевым. В стеклянной колбе видно пылающую нить вольфрама.

Беру в руку скальпель, прикладываю к чужой коже. Первое прикосновение легкое, второе – острое и холодное. Подействовало ли обезболивающее? Усиливаю нажим.

С третьим прикосновением лезвие прорезает кожу, и Ленин захлебывается криком. Убираю скальпель, хватаю ветошь, запихиваю в открытый рот.

Начальник за спиной пренебрежительно хмыкает.

– Простите, меня отвлекают вопли, – бормочу я.

Никогда не потрошил заживо. Немного трясет с непривычки. Плохо – рука может дрогнуть, испортить работу. Нужно успокоиться.

– Не торопись. Он должен умирать медленно, – недовольно напоминает начальник. – Работай аккуратно, мешок с головы не снимай. И не забудь позвонить мне с ближайшего таксофона, когда он умрет. Сердце остановилось, и ты сразу идешь звонить. Потом возвращаешься и доделываешь, понятно?

Киваю. Наниматель надвигает на глаза шляпу, и, хлопнув дверью, уходит в предрассветную полутьму.

Я остаюсь в сарае. Стискиваю зубы, пытаясь собраться.

Лампочка. Деревянные полки. Плакат. Хлороформ.

Привязанный к железному столу Ленин с кляпом во рту.

Скальпель в моей руке.

Надрез. Осторожно и медленно.

Не нервничать, не испортить кожу.

– Из вас получится прекрасное чучело, Владимир Ильич.

***

В таксофонной трубке молчание.

Вот только что я докладывал о смерти Ленина, а теперь наниматель молчит. Потом я слышу его резкий вздох, скрежет ногтя о мембрану и, наконец, хмурое:

– Слишком быстро.

– А что я мог сделать? У него сердце не выдержало.

Начальник опять недоволен. Командует сидеть у таксофона, пока он не изволит перезвонить и выдать новые указания. Бросаю телефонную трубку на рычаг и достаю из кармана платок – вытереть пот со лба.

За стеклом таксофонной будки догорает розово-золотистый рассвет.

Где-то в сарае остывает труп Ленина.

А я жду звонка начальника и пытаюсь понять, что там пошло не так.

Что я сделал не так.

Тогда я еще не знал, что дело вообще не во мне. Главным источником наших проблем стал не Ленин, не Троцкий, и даже не царь Николай II, а безымянный немецкий летчик, подбивший советский самолет где-то в ростовских степях.

А мы… мы с начальником просто выбрали для убийства Ленина неудачный день.

2 июля 1942 года.

День, когда умер Евгений Петров.

Часть 1. Ташкентский упырь. Глава 1

02.07.1942

Москва, Главное Управление Министерства Смерти СССР

Л.А. Штайнберг

Второго июля 1942 года Лидия Адамовна Штайнберг в трехсотый раз сказала себе, что ненавидит свою работу.

Это была неправда. Работу она любила – свою собачью, нет, волчью работу на должности главы Советского филиала Министерства смерти. В мирное время ей даже нравилось проверять и подписывать бесчисленные отчеты, составлять учетные карточки, выполнять планы и утверждать приказы – это давало чуть иллюзорное, но, несомненно, приятное ощущение победы над бюрократией (не можешь покорить – возглавь).

На самом деле войну бюрократии они проиграли еще в 1930-м, когда упразднили должность министра Смерти и ввели вместо нее должность Заведующего канцелярией. С новым титулом «Завканцсмерти» у Лидии Адамовны как-то стихийно сократилось довольствие и прибавилось бумажной волокиты, но тут уже ничего не поделать – и не такие склонялись перед оптимизацией. Все сорок лет ее работы на разных должностях Минсмерти колошматило в постоянных реорганизациях, переименованиях и сокращениях – и вообще, если верить старейшим сотрудникам, самые обширные штаты у них были в каменном веке. Не то что завканц верила в каменный век, но тенденция прослеживалась – каждые двадцать лет в Минсмерти стабильно сокращали несколько ставок.

Но так было в мирное время. С началом Второй мировой девятичасовой рабочий день завканц превратился в четырнадцатичасовой, а вся бумажная работа как-то стихийно заняла единственный выходной. Все остальное время ей приходилось провожать. В Минсмерти со всеми территориальными органами не такой большой штат, чтобы сидеть в кабинетах, когда на войне гибнут люди, и каждого нужно встретить, принять и проводить.

Завканц никогда не бегала от работы. Когда не хватало людей, она откладывала в сторону папки с документами, засовывала за пояс форменной гимнастерки брезентовые рукавицы, брала в руки планшет c Реестром и отправлялась провожать. Выматывало это ужасно – да еще и в последнее время ей, как и многим работникам Минсмерти, пришлось распрощаться с единственным выходным, ведь гибнущие на войне солдаты не могли ждать, пока завканц выспится.

В ночь с первого на второе июля сорок второго Лидия Адамовна металась между мирами как проклятая. Сначала она проводила в переполненный Крымский распределительный центр почти две сотни севастопольцев (больше двух часов на сбор всех погибших и стандартные три часа на сопровождение), вторым заходом забрала сорок человек с Северного фронта (десять минут на сборы, три часа на сопровождение), затем пятнадцать минут на обед, даже не убирая планшет, и снова погибающий Севастополь (тридцать шесть немцев, полчаса на сборы, три часа на сопровождение, час потерян в германском распределительном центре).

В одиннадцать утра смена закончилась, и Лидия Адамовна вернулась в кабинет, намереваясь сдать пост и наконец-то лечь поспать.

Зам, зараза такая, задерживался, и завканц, не имея возможности уйти, с раздражением чиркала карандашом в планшете, переназначая новых севастопольцев на Третий сектор, а семьдесят моряков, погибших во время авианалета на Новороссийск, на Сектор подводников – лидер эсминцев «Ташкент» потопили у пирса, и за умершими нужно было нырять со специальным снаряжением. Из-за активных боевых действий Новороссийский распределительный центр был переполнен, и завканц сделала пометку «в Ростов».

Заметив, что лист реестра в планшете очистился, Лидия Адамовна ненадолго прикрыла глаза и прижала пальцы к вискам, проклиная своего зама, свою работу, Того, кто, создавая эти миры, не мог придумать более конструктивную систему перехода из одного в другой после смерти, и еще персонально гражданина Адольфа Гитлера, из-за чьих непомерных амбиций Минсмерти зашивалось уже который год.

Открыв глаза, Лидия Адамовна потянулась к телефону, намереваясь набрать квартиру своего зама, и, не глядя, отписала Третьему сектору всплывшую строчку в планшете. И махнула рукой с досады, увидев, что строчка никуда не пропала, а, напротив, вспыхнула красным.

– Кому тут приспичило умереть, – пробормотала завканц. – Развелось вас…

«Красные строчки» – ученые, полководцы, цари, писатели и прочие личности, оставившие маломальский след в истории – нельзя было просто взять и назначить в отдел или в сектор. Такие вызовы могли закрывать только сотрудники с высоким уровнем допуска. Этот пункт собирались выкинуть из инструкции уже пятьдесят лет, но группе доморощенных реформаторов никак не удавалось протолкнуть предложение через Технический отдел.

Если в мирное время необходимость провожать высоких персон лично порой позволяла отвлечься от бумажной работы, то в военное не вызывала ничего, кроме глухого раздражения. Особенно сейчас, после тягостной смены, когда Лидия Адамовна мечтала только о том, чтобы лечь спать.

Проблема была в том, что завканц уже неделю не могла вспомнить, куда засунула график дежурства по «красным строчкам». Сотрудников с высоким допуском было несколько и в главном управлении, и в отделах, поди упомни все фамилии! И уж тем более завканц не держала в голове, кто сегодня дежурит. Ей было проще заняться «красной строчкой» самой – ну, или дождаться зама, уж он-то держал все графики под рукой.

Но зам, конечно, не появился – в последнее время у него выработалась «чудесная» привычка опаздывать. Завканц подозревала, что Иван Борисович не торопится принимать пост как раз в расчете на то, что она наловит вот таких срочных вызовов и умчится на внеурочное сопровождение, а горе-заместитель спокойно посидит в кабинете и разгребет бумажный завал. Надежды зама сбывались еженедельно, а Лидия Адамовна никак не могла собраться с силами и прекратить этот беспредел – военное время не располагало к междоусобицам. Особенно с этим человеком – пробовали уже.

Подумать только, еще в январе у Лидии Штайнберг было целых три заместителя! В феврале один ушел по семейным обстоятельствам, и не успела завканц заткнуть кадровую дыру, как второй зам не выдержал напряжения и угодил в больницу с нервным срывом. Лидия Адамовна искала замену уже два месяца, но никто из кандидатов катастрофически не тянул, так что лето завканц проводила вдвоем с Иваном Борисовичем.

Красные буквы чуть заметно мерцали на желтоватой бумаге – торопили. Запись всплывала в Реестре с началом агонии, когда душа уже готовилась расстаться с телом, а смерть приходила с рукой невидимого и неслышимого чиновника из Министерства. Если завканц задержится, умирающий будет мучиться дольше, а Лидия Адамовна вовсе не собиралась брать на себя ответственность за чужую боль. Пилить зама за бесконечные опоздания гораздо приятней, чем отчитываться на Дисциплинарном комитете.

Вздохнув, Лидия Адамовна сунула под ремень гимнастерки брезентовые рукавицы и коснулась листа Реестра перстнем с печатью Минсмерти.

Сегодня, решила завканц, она все же закроет вызов, а завтра разберет документы и найдет злополучный график, а еще займется подбором людей на вакантные места.

Прикрыв глаза, она шагнула вперед – вперед и в никуда, потому что кабинет тут же заволокло серовато-желтым туманом.

Спустя миг Лидия Адамовна уже брела по прожаренной до светло-коричневого ростовской степи, и, щурясь от солнца, перечитывала запись в листке Реестре. Завканц не принадлежала этому миру и не смогла бы прикоснуться к тому, кто не предназначен смерти, но мертвых и умирающих в Советах хватало, и ей не хотелось ходить туда-сюда с чужими умершими.

Красная строчка чуть заметно пульсировала, подгоняла.

Имя? Евгений Петрович Катаев (Петров).

Вот так, со скобками, в Реестре всплывали псевдонимы. Фамилия казалась смутно знакомой. Военный? Политик? Писатель? Запись о том, чем именно умирающий заслужил красную строчку, в Реестр не вносилась. А зря – Лидия Адамовна уже попадала впросак с парочкой советских чиновников.

Возраст? Тридцать девять или сорок, прикинула завканц.

Причина смерти?

Причина смерти валялась обломками небольшого американского самолетика, «Дугласа». Авиакатастрофа, почетное третье место в личном рейтинге нелюбимых смертей завканц. Лидия Адамовна терпеть не могла вытаскивать души из искалеченных до потери человеческого облика тел. Но тут, конечно, не было этих ужасных кровавых лепешек – вокруг стонали и тихо ругались на русском матерном выжившие, и лишь два-три тела лежали в траве неподвижно.

Завканц всмотрелась в них – уже мертвые. Этих несчастных забрал кто-то из коллег, а ее «красная строчка», по-видимому, решила чуть задержаться. Как будто специально.

В Реестр, конечно, никаких «авиакатастроф» не вносилось. В графе «причина смерти» почти сиротливо мерцали кровавым «пролом височной кости», а в «прочее» – с десяток ссадин и синяков. Легкая, быстрая смерть.

– Вот, пейте, сейчас…

Завканц повернулась на голос. Умирающий лежал в высокой сухой траве, и какой-то военный поил его из мятой железной кружки. Вода бежала по подбородку, смывая сочащуюся изо рта струйку темной крови – у того, живого, тряслись руки.

Посеревшее лицо умирающего было спокойно. Разбитые губы, глубокая рана на виске, заострившийся нос, прерывистое дыхание – и все же завканц не верилось, что он и вправду разбился на самолете. Ни переломов, ни ран, кроме той, на виске – он лежал как будто в чужих декорациях, и Лидия Адамовна нарочито медленно натягивала брезентовые рукавицы, чтобы дать ему несколько лишних секунд глотнуть немного воды перед тем, как покинуть этот мир навсегда. В такие моменты она, как правило, не спешила. Пусть пьет.

Когда кружка опустела, завканц схватила умирающего за запястье и потянула в серо-желтый туман. Чужая душа поддалась легко, словно даже и не особо цеплялась за жизнь. Тело на земле дернулось и затихло.

Лидия Адамовна шагнула назад, и душа Петрова снова обрела плоть. Завканц разглядывала его с легким раздражением – взъерошенного, в грязной гимнастерке и с полевой сумкой через плечо. И, конечно, с потерянным, ошарашенным взглядом, куда же без этого. Все умирающие смотрели так, и этот не стал исключением.

Ну что ж, по крайней мере, он не пытался сбежать и вернуться в свой труп, не кидался на завканц с кулаками и не падал перед ней на колени. Просто стоял и приходил в себя, постепенно осознавая произошедшее.

– Я умер или рехнулся? – пробормотал наконец Петров, обхватив голову руками.

– Все в порядке, вы умерли, – сухо сказала завканц. – Пойдемте, у нас регламент. Давайте руку.

Умерший аккуратно взял ее за брезентовую рукавицу и растерянно улыбнулся:

– Это так странно. Скажите, а если…

– Привыкните, – одернула его завканц. В ее обязанности не входило консультировать умерших по вопросам посмертия. Хотя она и понимала его любопытство. – Ну, пойдемте.

Лидия Адамовна перехватила умершего за локоть и заглянула в планшет: когда провожаешь человек сорок одновременно, волей-неволей появится привычка перепроверять Реестр по десять раз.

Заглянула – и схватилась за голову.

На желтоватом листе Реестра горела, нет, полыхала вторая фамилия.

– Да сколько же можно, – пробормотала завканц, отпуская руку Петрова.

– Что-то случилось? – заинтересовался умерший.

– Нет. То есть да. Пожалуйста, помолчите.

Завканц было не до вопросов. В планшете лихорадочно пульсировала новая строчка. Несчастный Владимир Ильич Ульянов (Ленин) – на этот раз завканц знала, кто это! – умирал уже в новом мире. Строчка, конечно же, была красной! Но хуже, намного хуже этого был гигантский список в «причине смерти». Казалось, что умирающего потрошат заживо.

Прямо сейчас.

Завканц затошнило. Она понимала, что Ленина будут потрошить еще как минимум четыре часа – как раз столько времени потребуется ей, чтобы довести Петрова до «точки сбора» в другом мире. Переназначить вызов? Кому? Зам без блокнота. Перебирать по памяти сотрудников с допуском в надежде, что кто-то из них на смене? Долго. А Ленин, похоже, в сознании – строчка в Реестре пульсирует. Он, очевидно, чувствует боль. Из-за того, что завканц не сдала смену, не набрала людей, не допустила, наконец, к вызову последнего зама, не…

Лидия Адамовна не могла это вынести.

Она схватила Петрова за руку:

– Вы сможете еще чуть-чуть подождать?..

Нет, она никогда не рискнула бы вернуть мертвого человека обратно в тело. Сотрудникам Минсмерти было строжайше запрещены подобные действия. Но мысль о том, что тот, второй, будет страдать еще как минимум четыре часа, пока завканц не проводит Петрова, обжигала пульсирующей алой строкой.

– Я не совсем понимаю, о чем вы…

Едва ли он понимал, что значит «чуть-чуть подождать». Лидия Адамовна не стала разъяснять, что смерть – не всегда смерть, и нередки случаи, когда погибшие возвращаются в тела, а врачи констатируют обратимое состояние клинической смерти. Но Петрова, конечно, уже не спасти – завканц вернется и заберет его.

– Я объясню, – пообещала Лидия Адамовна, и умерший кивнул. Скользнул взглядом по ее рукам в брезентовых рукавицах, по потрепанному служебному планшету. Конечно, он не мог не обратить внимания на пылающие буквы.

Но едва ли он понимал.

Да дело было не в понимании, и никто не давал завканц право решать, чья боль важнее. Она просто слишком устала, и алые буквы в Реестре пульсировали так страшно. А этот Петров так быстро пришел в себя, и ему, кажется, не так уж и больно было в агонии, и не так страшно в смерти. И тело его лежало почти нетронутым – синяки, ссадины и одна-единственная серьезная рана. Петров как будто не падал вместе с погибающим «Дугласом», а просто гулял где-то неподалеку.

И так заманчиво было решить, что он, допивший свою неглубокую чашу страданий, может выпить еще.

Но разве кто-то давал ей право оценить, взвесить и признать чужую боль недостаточной?..

Алые буквы горели не чернилами, пламенем, и завканц никак не могла заставить себя опустить планшет и снова взять Петрова за руку. Повести его вперед, а тот, второй, пусть ждет четыре часа – ну, или теряет сознание.

Или сходит с ума – его право.

Или…

Завканц снова уткнулась в планшет. Петров проследил ее взгляд:

– Ленин? – ошарашенно пробормотал он. – Там что, Ленин? Так он же умер!..

– Умер и попал в посмертие, как и все, – пожалуй, с некоторым облегчением подтвердила завканц. – А теперь он умирает опять. Но забрать его душу и передать дальше в силу определенных причин сейчас могу только я. Поэтому я хочу попросить вас подождать там еще немного – пока я не разберусь с Лениным…

Листок Реестра в планшете снова болезненно вспыхнул, и завканц, оставив софистику, перевела взгляд на Петрова. Тот кивнул. Едва ли он что-то осознавал. Для только что умершего человека все это звучало как бред.

Но когда завканц толкнула его назад, в безжизненно распластавшееся, укрытое туманом тело, его продолговатые темно-карие глаза расширились от изумления.

Потом он судорожно втянул воздух разбитыми губами – уже где-то там, в ростовской степи, в изодранной гимнастерке и с глубокой раной на голове – и, вновь ощутив боль, потерял сознание.

Завканц отвернулась, стянула брезентовую рукавицу, прижала печать на перстне к пульсирующей красной строке и шагнула в туман.

Глава 2

02.07.1942

с. Маньково-Калитвенское Ростовской области РСФСР СМ

Л.А. Штайнберг

Листок Реестра в планшете был заляпан бурыми пятнами, а рукавицы, кажется, потерялись где-то между мирами. Снова очутившаяся в ростовских степях завканц, шатаясь от усталости, обошла полупрозрачного деревенского фельдшера и склонилась над его пациентом. Петрова отвезли в госпиталь, бережно замотали пробитую голову, кажется, делали еще что-то, словно не веря в неизбежную смерть – но помочь ему было невозможно.

Разбираясь с Лениным, Лидия Адамовна то и дело посматривала в планшет – строка в Реестре не сходила с ума, не горела, а только мерцала, тихо и деликатно. Кажется, за эти четыре часа Петров ни разу не пришел в себя. И все же завканц успела раз сорок проклясть тот час, когда поддалась панике и отправила его обратно в тело. Подумаешь, Ленина пожалела! Да знай она заранее, с каким трудом придется вытаскивать вождя мирового пролетариата из искалеченного, но все еще цепляющегося за жизнь трупа, и как тяжело (во всех смыслах этого слова) будет тащить его дальше, она бы спокойно проводила Петрова и пошла бы за Лениным.

Медленно. Не торопясь. С перерывами на обед.

В конце концов, она много раз докладывала высшему руководству о проблемах со свежими кадрами и…

– ..сделали все, что могли, – устало произнес фельдшер. – Поймите, ему бы и в Склифософского не…

Завканц сбросила с себя оцепенение. Последнее, в чем она нуждалась, так это в том, чтобы умирающего писателя – да, по пути она вспомнила, что Петров писатель и журналист! – переправили в какую-нибудь больницу и там, чего доброго, спасли. Тогда ее точно вышвырнут с работы и отправят под трибунал за умышленное вмешательство в естественный ход истории.

Завканц помнила, что именно так закончил ее предшественник. Тогда, в 1916-м, Лидия Адамовна возглавляла Третий отдел Минсмерти, была постоянно занята и не слишком вникала в эту историю. Запомнилось только, что бедолага все равно долго не прожил: сначала его, кажется, отравили, потом застрелили, и под конец сбросили в реку. Казалось бы, результат один, но тогдашнему главе Минсмерти это стоило должности. Тогда же у завканц и испортились отношения с Иваном Борисовичем – ну а с чего бы им не испортиться, когда тот уже тогда был замом и сам рассчитывал возглавить «осиротевшее» министерство, а в итоге его задвинули в угол. А, впрочем, ходил бы и радовался, что не уволили за компанию с начальником.

Но в этот раз риск, конечно, был минимален. Евгений Петров был обречен. Он все равно не мог выжить, и несколько лишних (?) часов его жизни никак не влияли на ход истории. Максимум, что грозило завканц в этот раз – это выволочка от руководства.

И что-то она уже сомневалась, что ей и вправду стоило подставляться под эту самую выволочку, да еще и мучить другого, совершенно непричастного человека.

Определенно Ленин того не стоил.

Лидия Адамовна прикрыла глаза и на секунду прижала пальцы к вискам. Потом, собравшись, протянула руку к умирающему Петрову. Его запястье было холодным и липким – стало противно. Пожалуй, завканц следовало бережнее обращаться с брезентовыми рукавицами – еще неизвестно, остался ли на складе ее размер.

Одно движение – и Петров снова стоит в тумане, потерянно озираясь по сторонам. Завканц не успела ощутить момент, когда душа снова обрела тело – это всегда происходит мгновенно – но почувствовала, как согрелись его дрожащие руки. Все же рукавицы были нужны – они позволяли сохранить необходимую дистанцию. Сегодня ты чувствуешь тепло рук человека, которого провожаешь, завтра начинаешь сочувствовать всем подряд, а послезавтра вылетаешь с работы за какой-нибудь дисциплинарный проступок.

Вроде возвращения одного умершего в тело, чтобы проводить другого без очереди.

– Все в порядке, вы умерли, – пробормотала завканц, когда Петров вдоволь насмотрелся на свой чуть заметный в желтоватом тумане труп и обернулся к ней. – И нет, это не бред. И не сон. Сейчас я отведу вас в новый мир, где вы проведете следующие двести лет. Не задавайте лишних вопросов, потом вам все объяснят. И не стойте столбом, вы помните, мы с вами уже встречались, – добавила она с легким раздражением, – пойдемте, у нас регламент.

– Регламент? – озадачился Петров.

Кажется, это помогло ему взять себя в руки. Во всяком случае, когда мертвый писатель повторил «регламент, ну надо же», в его мягком голосе прозвучало что-то, похожее на иронию.

Завканц поняла, что умерший приходит в себя. Или уже пришел. Что ж, это было неплохо, пусть Лидия Адамовна и совершенно не разделяла этой неуместной иронии насчет документов Минсмерти. По крайней мере, не придется тащить его силой, как Ленина…

– А это нормально, что вы все в крови? – продолжал допытываться Петров. – Вы вообще в порядке? Может, я могу чем-то помочь?

В порядке?..

Завканц тихо хмыкнула и неопределенно пожала плечами. Нет, она не была в порядке. Кажется, ее до сих пор трясло после многих часов тяжелой, напряженной работы и в особенности после того, что пришлось пережить с Лениным. Кажется, дома ей придется много, очень много стирать, потому что одежда пропиталась кровью вождя мирового пролетариата, да так и засохла – Тот-кто-создал-этот-мир-и-кучу-проблем-для-завканц, очевидно, решил, что давать новое тело умирающим во второй раз это чересчур расточительно, и нужно тащить их дальше в том виде, в котором они скончались, будь то обезглавленный труп или пепел в совочке. Значит, стирать.

А еще было жалко потерянные где-то брезентовые рукавицы, и неизвестно, как оттирать планшет, и перспектива сурового втыка от руководства нависла над ней дамокловым мечом, а на работе несделанные отчеты и тошнотворно улыбающийся зам, и хочется послать все это к чертям и…

Только Петрова это не касается от слова «совсем» – последнее, в чем нуждается Лидия Адамовна, так это в сочувствии от умерших.

– Все хорошо, – сухо сказала она. – Давайте руку.

Петров улыбнулся, мягко и чуть виновато, и каким-то неловким, почти беззащитным жестом протянул ей руки – сомкнутые ладони, сложенные запястья.

Завканц бросила на него недовольный взгляд:

– Я без наручников, – резко сказала она. – Просто руку. Одну.

– Простите, – Петров опустил левую руку вдоль туловища, – не хотел вас обидеть.

Это было сказано так просто и спокойно, что завканц стало неловко: ну, и что это она, в самом деле! Дожили! Глава Минсмерти срывает дурное настроение на умерших!

– Извините, – пробормотала она, подхватывая Петрова под локоть, – я… знаете, это просто тяжелый день.

– Не расстраивайтесь, – мягко сказал писатель, – я все понимаю. У вас, наверно, настоящие завалы из-за этой ужасной войны.

Завканц вежливо улыбнулась, снова ощутив раздражение – едва ли Петров мог представить, с чем ей приходится работать – и решительно потащила его в густой туман. Торопиться не было смысла, расстояние ничего не значило, но ей хотелось, чтобы умерший сосредоточился на ходьбе и перестал лезть со своим никому не нужным сочувствием.

На какое-то время Петров действительно… перестал. Он спокойно шагал в темпе завканц, чуть щурился, вглядываясь в желтоватый туман, и думал о чем-то своем. Даже с вопросами не лез, хотя ему, наверно, хотелось. Впрочем, Лидия Адамовна предугадала это желание и проинформировала его о том, что соответствующие специалисты найдутся дальше. Зря они, что ли, держали целый отдел.

Кажется, она сообщила об этом излишне резко – Петров повернул к ней голову с легким удивлением, плавно переходящим в то самое выражение внимательного сочувствия, которое так раздражало завканц.

– Перестаньте на меня так смотреть, – потребовала она. – Я что, так скверно выгляжу?..

– Простите, что лезу не в свое дело, – серьезно сказал писатель, – но у вас, кажется, кишки в волосах.

– В смысле?.. – растерялась завканц.

Отпустив локоть умершего, она остановилась – желтоватый туман спиралями обвился вокруг щиколоток – и неуверенно пригладила волосы: спутанные, засохшие жесткими прядями. Под пальцы попало нечто странное.

Лидия Адамовна моргнула и с недоумением уставилась на короткий, не длиннее трех сантиметров, отвратительно подсохший обрывок чего-то серо-сизо-бурого. Секунду-другую она пыталась понять, что это. Откуда это.

Потом дошло.

Завканц прижала руку ко рту – ее затошнило. К горлу подкрался комок, желудок словно сжала ледяная рука.

Там была кровь, много крови, тело на железном столе, маньяк в самодельной маске из картофельного мешка и…

– Его выпотрошили, – пробормотала она в ответ на безмолвно-вопросительный взгляд Петрова. – Ленина выпотрошили.

Кажется, завканц потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя – и все это время Минсмерти в ее лице выглядело крайне жалко. Настолько, что мертвый писатель снова полез со своим никому не нужным сочувствием.

Завканц уже не могла отмахиваться. Сказать оказалось проще. Вцепившись в локоть Петрова, она рассказывала про маньяка, мертвого Ленина, капельницу, плакат на стене и чужой крик, пока ее не перестало трясти.

– Может, стоит сообщить в органы? – осторожно спросил писатель, когда она замолчала.

– Нам нельзя вмешиваться, последствия могут быть очень серьезными, вплоть до увольнения и… и вообще, это не ваше дело, – спохватилась завканц. – Пойдемте, регламент.

– Регламент значит регламент, – согласился Петров.

Больше он ни о чем не заговаривал, и завканц смогла хоть немного передохнуть и помечтать о том, как здорово будет уволиться из Минсмерти и найти другую работу. Мирную и спокойную, без длинных войн, погибших вождей и любопытных писателей.

Не будет чужой смерти, не будет чужой боли. Не будет сотен людей, цепляющихся ногтями за форменную брезентовую рукавицу и пытающихся осознать крушение старого мира. Решено! Завканц пойдет в гастроном и будет продавать хлеб. А мертвые могут провожать себя сами.

Ну, или это могут делать товарищи из Дисциплинарного комитета. Те, которые требуют, чтобы сотрудники Минсмерти относились к умершим «бережно и внимательно». Хотелось бы посмотреть, как они будут бережны и внимательны по двадцать часов в день, да еще и без выходных…

– Видите белую арку? – устало спросила завканц, когда они с Петровым все-таки добрались до Ростовского распределительного центра. – Ну, светло-желтую, обшарпанную такую? Зайдите внутрь, найдете свободную кровать и сразу ложитесь спать. Как проснетесь, подойдете на вахту и зарегистрируетесь. Не забудьте.

– Хорошо, – сказал умерший, с легким подозрением рассматривая вход в распределительный центр, – спасибо за…

– Давайте быстрее, – с раздражением поторопила его завканц. – Не задерживайте.

Дождавшись, когда Петров исчезнет в арке, Лидия Адамовна прикоснулась перстнем к медленно тающей строчке в листе Реестра, устало прикрыла глаза и после секундного головокружения вновь оказалась в своем кабинете, прямо перед носом у перебирающего бумаги зама.

– Лидия Адамовна? Вы в порядке? – настороженно уточнил Иван Борисович.

– Все хорошо, – мрачно сказала завканц, пытаясь понять, откуда в ее окружении взялось столько сочувствующих: сначала Петров, теперь заместитель. – Сложный клиент. Писатель и журналист, чтоб его.

Какое-то время Лидия Адамовна ворчала по инерции, потом замолчала – к явному неудовольствию жаждущего подробностей зама. Она, может, и хотела поделиться впечатлениями, но не была уверена, что сможет внятно объяснить, почему ее так раздражали банальные «спасибо» и «пожалуйста» от умершего писателя. К тому же ей ужасно хотелось спать.

Пару минут завканц раздумывала, не стоит ли выгнать зама и прилечь в кабинете, но потом решила, что нужно все-таки добраться до дома и залезть под душ. К тому же ей следовало переодеться, а то в заляпанном кровью мундире она сама выглядела как с войны. Об этом тоже любезно сообщил заместитель.

Завканц простилась с Иваном Борисовичем и направилась к выходу.

По пути к ней раза три попытались пристать с рабочими вопросами, но она устало отослала всех до завтра. Запал прошел. Может, ей и следовало сосредоточиться хотя бы на кадрах, но последние силы ушли на то, чтобы отбиться от жаждущего подробностей зама. Теперь завканц думала, что это неспроста. Иван Борисович очень любил докладывать «куда следует», и последнее, что собиралась делать завканц, это признаваться в нарушении регламента.

***

Лидия Адамовна обитала в служебном общежитии в двух кварталах от работы. У нее была очень уютная комнатка в углу первого этажа, совсем рядом с общей кухней.

Завканц заселили сюда еще при переводе в Москву. Раз в пятилетку она собиралась заняться жилищным вопросом и выбить что-то получше, но на работе непременно приключался очередной завал, и вопрос откладывался. К тому же бюрократии Лидии Адамовне хватало и на работе, а тут нужно было ходить по собраниям и добиваться включения в списки, и это представлялось ужасно утомительным. Завканц успокаивала себя мыслью, что новую квартиру ей могут дать на другом конце города, как заму, и она тоже будет постоянно опаздывать.

Так что Лидия Адамовна предпочитала жить в общежитии и добегать до работы за десять минут. Хотя сегодня она еле ползла от усталости.

Обычно завканц поднималась на крыльцо, сухо кивала вахтеру, сворачивала направо, недовольно смотрела на выкрученные лампочки в общем коридоре и принималась шарить по карманам, вспоминая, куда убрала ключ.

Но в этот раз она так и не попала к себе. Ее окликнули, когда она проходила у соседнего дома.

Голос был незнакомым.

– Лидия Адамовна?

– И вам доброго дня, – устало ответила завканц.

Обернуться она не потрудилась. Народу в общежитии было много, соседи постоянно менялись, еще к ним то и дело приезжали гости, поэтому Лидия Адамовна не собиралась запоминать всех и каждого. По именам она знала только соседей по коридору, хотя и здоровалась с каждым встречным.

– Не торопитесь…

– У вас какой-то вопрос? – с раздражением обернулась завканц… и наткнулась взглядом на мешок с картошкой.

Большой такой мешок, грязно-серо-коричневый. Чуть выше ее головы, почему-то.

И с прорезями для глаз.

Завканц попятилась, оступилась и больно ударилась затылком о стену дома. В глазах на миг потемнело, а в следующую секунду завканц схватили за шею и рывком подняли на ноги.

Лидия Адамовна знала, что нужно кричать. Общежитие совсем рядом, и на ее вопли кто-нибудь да прибежит.

Но вместо крика она почему-то стояла и вспоминала, где видела эту страшную маску из картофельного мешка. Как же там было, как? Человек-в-картофельном-мешке потрошил тело, привязанное к столу?

Да, он потрошил, но завканц, невидимая, неслышимая, шагнула из-за черты и забрала у него жертву. Подарила ей легкую смерть. Отняла ее у другого. У невиновного.

И теперь человек-в-картофельном-мешке пришел мстить.

– Что вам нужно? – безнадежно спросила завканц.

Ей никто не ответил. Глаза под мешковиной – самые обычные, зеленовато-карие – смотрели устало. Казалось, человек под маской выполняет скучную и нелюбимую работу. Наверно, у него тоже был свой регламент.

И длинных бесед с жертвами он явно не предусматривал.

Завканц поняла, что нужно бежать, но жесткая скользкая рука на ее шее сжалась, воздух куда-то исчез и мир подернулся алыми полосами.

И не осталось ничего, кроме боли.

Глава 3

05.07.1942

г. Ростов-на-Дону. Министерство смерти СССР, Распределительный центр № 2 по Ростовской области

Е.П. Катаев (Петров)

– …

– Евгений Петров? А он-то откуда взялся? Мы же его высаживали…

– Да, точно, он. Пошли, не будем будить.

Петров шевельнулся, просыпаясь. Он лежал на старом, насквозь продавленном матрасе: одетый, в гимнастерке и в сапогах. Рядом валялась полевая сумка и свернутая солдатская шинель. Помещение, где он очутился, напоминало просторный школьный спортзал, заваленный матрасами. Солнечные лучи пробирались сквозь открытые окна, освещая лежащих вповалку людей. Навскидку их было человек сто. Кто-то уже проснулся и негромко переговаривался с соседями, но большинство еще спали. Разговоры тонули в храпе и редком кашле.

Петров сел на матрасе, потер глаза и ощупал голову, чувствуя под пальцами хрупкую паутинку засохшей крови. Последнее, что он помнил, это общение с уставшей чиновницей из «Минсмерти», трехчасовую прогулку по затянутой туманом дороге и жутковатый рассказ про смерть Ленина. Предпоследнее: он летел из Новороссийска в Ростов в небольшом ленд-лизовском самолете марки «Дуглас». Летели низко, в прифронтовой полосе. Петров читал томик Диккенса, потом надоело, он встал обсудить что-то с пилотом, и в этот момент на хвост им сел фашистский самолет-разведчик. Пилот, Баев, свернул к кургану. Дальше они толи не рассчитали высоту и влетели в курган, толи их все же подбил «мессершмит» – Петров очнулся уже на земле, среди обломков «Дугласа». Он увидел людей, попросил воды… и все. Боль исчезла, но появилась бюрократия.

Чиновница из Минсмерти, которая, как он понял, вытащила его душу из тела и отвела в мир посмертия, не была расположена к разговорам. Петров непременно задал бы ей все триста вопросов, которые у него появились, если бы не видел, что она находится на грани нервного срыва. А так они успели обсудить убийство Владимира Ильича Ленина, орудующего в Москве маньяка с картофельным мешком на голове и кадровый голод в Министерстве смерти.

Евгений Петрович вынес из этой малопознавательной беседы мысль о том, что новый мир, очевидно, похож на старый. И что он, Петров, будет жить тут следующие двести лет – если, конечно, его не убьет какой-нибудь психопат в мешке. Думать о том, что он сможет встретить тут родных и близких, тех, кого хоронил и оплакивал, писатель пока опасался. Он чувствовал, что должен получше подготовиться к этой мысли.

Петров решил отвлечься и заняться другими неотложными делами. Он встал с матраса, огляделся и приметил группу людей в форме военно-морского флота, пробирающихся между матрасами в сторону приоткрытой двери с табличкой «Граждане, Проходите на регистрацию в пятый кабинет». Кажется, это были его знакомцы с лидера эсминцев «Ташкент», к которым он напросился на рейс в осажденный фашистами Севастополь. Они расстались в Новороссийске всего неделю назад!

– Сергей Филиппович?.. – окликнул крайнего моряка Петров.

Моряки обернулись. Среди них и вправду оказался Сергей Тараненко, боцман лидера «Ташкент». Другие товарищи тоже оказались знакомыми: Петров узнал командира батареи Роман Гиммельман, механиков Александр Кутолина с Василием Корягиным, старшину трюмных Федора Сапьянова и парторга Василия Смирнова.

– «Ташкент» потопили, – сообщил боцман, когда фронтовые товарищи обменялись приветствиями. – Кто, кто, фрицы поганые. Прилетели и…

История не сохранила познавательную речь Тараненко по причине ее нецензурности. Выяснилось, что фашистские «юнкерсы», не сумевшие потопить голубой крейсер на море, настигли его в порту Новороссийска. Зенитки не смогли ничего сделать, а к тому моменту, как советские истребители смогли перехватить «юнкерсов», с «Ташкентом» уже было покончено. Тараненко насчитал в распределительном центре семьдесят шесть моряков. Остальным, видимо, удалось спастись.

Петров, ходивший в последний, севастопольский рейс «Ташкента» в качестве пассажира, ужасно сочувствовал морякам. Он пожимал протянутые руки, дружески хлопал по плечам знакомых, и, конечно, активно участвовал в обсуждении подлого поведения «юнкерсов». Эмоциональная речь Петрова с оценкой фашистского налета и всей гитлеровской Германии не сохранилась в истории по тем же причинам.

Потом откуда-то выскочил узнавший Петрова по голосу летчик Баев. Он тоже погиб при крушении «Дугласа». Взволнованный Баев вздумал извиняться за авиакатастрофу. Петров обнял его – и снова пришли мысли о смерти.

Ничего ужасного в своей гибели он не видел. Война есть война. Было грустно из-за жены и детей, из-за брата, страшно за Родину, которую он так любил, немного обидно за недописанный очерк про оборону Севастополя, мучительно-жалко ставший родным голубой крейсер «Ташкент», но…

– Пожалуй, это и к лучшему, – признался Петров, отпуская Баева. – Что я тоже разбился.

«Я, кажется, не смог бы больше».

Летчик неловко улыбнулся и отошел искать других товарищей с «Дугласа». Евгений Петрович проводил его взглядом и, осторожно обходя матрасы, направился к выходу: нужно было, как гласила табличка, «зарегистрироваться». Видимо, в качестве умершего.

Петров был рад успокоить Баева, который чувствовал ответственность как командир экипажа. Только лишняя откровенность его явно смутила.

Что поделать? Евгений Петрович мог рассказать ему, что ужасно устал видеть перед глазами свой прошлый рейс в осажденный фашистами, погибающий Севастополь. Но он не хотел жаловаться. Они с Баевым не были настолько близки. Вот брату Петров бы сказал, не жалея. Или Ильфу.

Илья Ильф сгорел от туберкулеза в тридцать седьмом году. Петров не разрешал себе о нем забывать – это казалось ему страшным предательством. Он старался думать и говорить о соавторе, чтобы другие тоже не забывали. Какой-то новы      й приятель Петрова, из тех, кто не успел познакомиться с Ильфом при жизни, сказал: «Вы никогда не говорите о нем, как о мертвом. Кажется, он просто в другой комнате».

И вот сейчас Петров тоже попал в эту комнату.

И ему было страшно.

***

Следующие полдня Петров воевал с бюрократией в ее паскуднейшей форме. Распределительный центр Минсмерти был рассчитан на довоенное количество умерших, и теперь они работали с ужасными перегрузками.

Евгений Петрович потратил не меньше часа на то, чтобы отстоять очередь на регистрацию в каком-то журнале. Зато потом ему достались две минуты душа, скользкий обломок хозяйственного мыла, не менее скользкий металлический тазик и полотенце. Одежду предполагалось почистить и оставить свою.

Чтобы получить документы и право законно находиться на территории Советского Союза, пришлось отстоять еще три очереди. Дело продвигалось медленно, очереди хвостами змеились по выкрашенным темно-зеленой краской коридорам с зелеными потолками, Петров скучал и сочинял фельетон про посмертную бюрократию.

Чиновники попадались разные. В основном были спокойные понимающие люди, но пару раз Петрову пришлось выслушать страдальческие вздохи, нытье про отсутствие обеда из-за большого количества поступивших и резкие окрики типа «да что вы там заполняете, пишите быстрее, у нас регламент».

К последнему кабинету он твердо решил ознакомиться с этим регламентом, чтобы убедиться, что там действительно написано что-нибудь вроде: «сотрудник Минсмерти должен ходить с кислым выражением лица и хамить всем подряд».

Результатом пятичасового забега по территории распределительного центра стала корочка, удостоверяющая личность Петрова «на период до получения нового советского паспорта», еще несколько документов различного назначения, карточки на бесплатный обед в столовой при центре и койко-место в общежитии, тысяча рублей подъемных и памятка.

Памятка была отпечатана в типографии, начиналась с «Уважаемый (ая) ФИО! Настоящим уведомляем вас о том, что вы умерли…» и в целом представляла собой потрясающий триумф бюрократической мысли над логикой и тактичностью. Впрочем, ценная информация там тоже была. Петров прочитал, что проживет в этом мире еще двести лет, не старея и не болея заразными болезнями, а потом за ним придут чиновники из Минсмерти и отведут его «куда следует».

– А куда оно следует-то? – полюбопытствовал Петров в кабинете у одного из наиболее доброжелательных сотрудников.

– Мы не знаем, – пожал плечами чиновник. – У меня нет такого высокого допуска. Но те, у кого есть, рассказывают, что отводят человека к такой же арке с туманом, как та, через которую вы пришли сюда. Умерший уходит, и все. Что дальше, никто не знает. Некоторые думают, что там Ад или Рай, кто-то предпочитает реинкарнацию, как у буддистов. Детей до трех лет, кстати, сразу отводят ко второй арке, наша их не принимает. Те, кто старше, воспитываются в детских домах. Они растут до двадцати пяти лет, а потом так и остаются. И вы тоже останетесь в том возрасте, в котором сейчас.

– А если мне было, например, восемьдесят?

– Мне было девяносто, – пожал плечами чиновник. – Я вышел из первой арки пятидесятилетним. Так, конечно, тяжелее привыкнуть. Для тех, кто умер в преклонном возрасте, есть специальные программы по адаптации.

Петров поблагодарил собеседника и задумался, как это должно выглядеть со стороны. Лидия Адамовна Штайнберг ведет под ручку старого деда, и он молодеет?

– Конечно, нет, – рассмеялся чиновник. – Это происходит мгновенно, в момент перехода. И, кстати, если есть шрамы или увечья, полученные после пятидесяти, их не будет. Так и вычислили возраст.

Петров поблагодарил. Чиновник почувствовал себя полезным и выдал десяток ценных советов, самыми дельными из которых Петров счел не питаться в столовой при центре, если ему дорога новая жизнь, сходить в Министерство связи СССР и запросить там данные по умершим родственникам и наведаться на телеграф – вдруг кто-то из родных уже узнал о его смерти и прислал телеграмму. При центре телеграфа не было, и все шло на центральный, тот, который на Главпочтамте.

Еще при Минсмерти выходила газета со списками умерших, так что родные, следившие за новостями, могли узнать о смерти близкого человека и встретить его у ворот Распределительного центра. Правда, Петрову советовали не слишком на это рассчитывать – с началом войны информация шла с опозданием.

Впрочем, многих все же встречали. Газеты написали о вероломном нападении фашистов на лидер «Ташкент», и люди стояли у входа в распределительный центр, высматривая близких.

Петров был так счастлив за фронтовых товарищей! И, конечно, тоже поглядывал – вдруг и его встречают.

Если сначала он волновался, то теперь, глядя, как моряков с «Ташкента» обнимают родные, стал мечтать о такой же счастливой встрече. Но в Ростове у него никого не было, так что нужно было ждать.

Петров распрощался со знакомыми моряками и отправился бродить по Ростову: разглядывать чудесные зеленые улочки и новые кирпичные дома в желтой штукатурке среди деревянных, еще дореволюционных «старичков». В отличие от старого Ростова-на-Дону, тут не пахло войной, и люди спокойно гуляли по улицам, радуясь жизни.

Петров полюбовался Пригородным вокзалом, не спеша прогулялся по Большой Садовой улице, застроенной трех-четырех-пяти-этажными домами, шумной и оживленной, и, подготовившись таким образом к очередной битве с чиновниками, отправился в Министерство связи.

Министерство располагалось в старом торговом доме Г.Г. Пустовойтова на углу Большой Садовой и Буденновского проспекта. Кроме Минсвязи там находилась библиотека имени Молотова и Юго-восточное государственное шерстяное объединение.

Регламент Минсвязи, по мнению Петрова, отличался от регламента Минсмерти в лучшую сторону – чиновники страдали и не рассказывали про регламент, и очередь состояла не из восьмидесяти человек, а всего лишь из десяти.

Петрову без разговоров выдали адреса родителей и давно погибшего дяди из Одессы, и, опять же без разговоров, отказали предоставлять информацию по друзьям, мотивируя это классическим «не положено». Девушка в коричневом пиджаке вздохнула, сказав, что не может раздавать адреса: кто знает, вдруг Петров хочет узнать адрес господина Имярек для того, чтобы подкараулить его возле подъезда и дружески отоварить по голове чем-то тяжелым из-за каких-нибудь старых обид.

Евгений Петрович вежливо поблагодарил девушку и, чувствуя себя гунном, разоряющим Вечный Рим, отправился искать ее начальника. В результате двухчасового набега ему удалось добыть почтовый адрес Ильфа, но в отношении остальных погибших друзей ему отказали. Что поделать, Петрову не удалось предоставить материальных доказательств их дружбы, которых так жаждали чиновники.

Впрочем, Евгений Петрович не считал ситуацию катастрофической – он планировал разыскать всех в Москве.

Планировал, да. Именно так он сказал себе, выскакивая из здания Минсвязи и направляясь в сторону Главпочтамта.

Хрупкий желтоватый листок с адресами родителей и соавтора волновал Петрова сильнее, чем можно было ожидать. Ему все казалось, что милая девушка в форме выскочит из шестнадцатого кабинета и скажет, что произошла ошибка, заберет листочек и передаст другой, с адресами могил на кладбище. Возьмите, Евгений Петрович… ой, что с вами, вы что, и вправду подумали?..

«Что смогу увидеть родителей».

Петров решил действовать разумно, послать им всем телеграммы и подумать, что делать, после ответа. Кроме того, ему катастрофически требовалась работа. Петров не мог и не хотел сидеть без дела. Он даже ненадолго задумался, не стоит ли попроситься в местные газеты.

Телеграф располагался на Казанской, в трехэтажном здании, как ему сказали, «в стиле модерн» – с балконами на колоннах, лепниной и балюстрадой. В архитектурных стилях Петров, к сожалению, разбирался на уровне обывателя, и вопрос, каким образом этот самый «модерн» соотносится с колоннами и лепниной, был для него весьма актуален. Тем не менее, внутри обстановка была вполне традиционной – надраенные до блеска полы и десять окошечек различного назначения. Народу было немного – человек двадцать.

В окошечке «до востребования» была небольшая очередь, три человека – в самый раз, чтобы свыкнуться с мыслью, что сейчас он может получить телеграмму от умерших близких. Хотя и недостаточно для мысли, что может – не получить.

По мнению Петрова, для этого требовалось не меньше пяти человек.

– Следующий, – глаза сотрудницы скользнули по его гимнастерке, и на пухлом лице появилась добродушная улыбка.

Петров улыбнулся в ответ и протянул в окошко корочку, которую выдали вместо паспорта.

– Евгений Петрович Катаев? Сейчас посмотрю.

– Там еще может быть «Петров», – предупредил он, но его, кажется, не услышали.

Крупная, приветливо улыбающаяся сотрудница уже протягивала ему журнал:

– У вас телеграмма и перевод на пятьсот рублей, – сказала она. – Пожалуйста, распишитесь вот здесь и вот здесь и пройдите в кассу.

Петров торопливо чиркнул автоматической ручкой в журнале и вцепился в телеграмму:

– Спасибо, большое спасибо.

Он отошел от окошка, чтобы никому не мешать, быстро прочитал телеграмму и зажмурился на секунду. Телеграмма, вопреки его мимолетному ожиданию, никуда не исчезла. Петров поковырял ее ногтем.

«ОЧЕНЬ РАД НЕ МОГУ ВСТРЕТИТЬ ПРОПАЛ БРАТ МИША ЛЕЧУ ИСКАТЬ ТАШКЕНТ НОЧЬЮ ТЧК ПРИСЛАЛ ДЕНЕГ ТЧК ОТВЕТЬТЕ СЕГОДНЯ ГЛАВПОЧТАМТ МСК ЖДУ ТЧК НЕ ТЕРЯЙТЕСЬ ТЧК ИЛЬФ»

Он, кажется, очень долго стоял и разглядывал телеграмму. Так долго, что…

«Кажется, я снова увижу Ильфа».

…что работница почты окликнула его из окошечка и громко напомнила про перевод в кассе.

«Я увижу его».

«Увижу».

«И Ильфа, и папу, и даже маму, мамочку…»

– Вот, возьмите, пятьсот рублей. Специально сделала мелкими, вы же будете писать ответ. Может, валерьяночки? Вы же первый раз умерли, да? У меня вот брат умер на фронте, он так же смотрел, вот так же, совсем как вы, правда. Но ничего, он уже привык, пошел на завод, работает. А как радовался, как радовался! Может, вам платочек, хотя бы? Нет? А? Вы зря отказываетесь от валерьяночки, я же от всей души…

– Спасибо, – Петров улыбнулся и покачал головой, снова взяв себя в руки. – Все хорошо, спасибо, – он забрал деньги и сунул их в карман гимнастерки.

– Вы будете отвечать? Есть «молния», десять копеек за слово, срочная, пять копеек, и обычная, три копейки. Вот в то окошечко, – женщина в окошке кассы улыбалась ласково и сочувственно. Посетители тактично отворачивались, и только какой-то мужчина с газетой в руках рассматривал Петрова с мрачным недоумением.

Евгений Петрович аккуратно свернул телеграмму и убрал ее в карман.

– Нет, спасибо. Я попозже отвечу, подумаю. Кстати, вы не подскажите, где в Ростове авиакассы?..

Он вышел на улицу, дошел до угла и принялся высматривать трамвай. Движение было оживленным; перед ним пару раз останавливалась извозчики, но Евгений Петрович решил воспользоваться общественным транспортом.

От мысли о том, что придется лететь на самолете, начинали противно дрожать колени, перед глазами всплывали обломки злополучного «Дугласа», из-под которых его, кажется, вытаскивали перед смертью, а к горлу подступала тошнота.

На этой стадии Петров вытаскивал из кармана телеграмму от Ильфа и принимался ее перечитывать.

«ОЧЕНЬ РАД НЕ МОГУ ВСТРЕТИТЬ ПРОПАЛ БРАТ МИША ЛЕЧУ ИСКАТЬ ТАШКЕНТ НОЧЬЮ ТЧК ПРИСЛАЛ ДЕНЕГ ТЧК ОТВЕТЬТЕ СЕГОДНЯ ГЛАВПОЧТАМТ МСК ЖДУ ТЧК НЕ ТЕРЯЙТЕСЬ ТЧК ИЛЬФ»

Что-то сжималось внутри, до боли, до кома в горле, но это ощущение в чем-то даже было приятным. Во всяком случае, тошнота не выдерживала конкуренции и отступала.

Телеграмма-от-Ильфа.

«Ильф живой».

Эта мысль почему-то не хотела вмещаться в два слова и читалась скорее как:

«Ильф –

– Я помню как он умирал, его последние слова, вскрытие, гроб, как будто можно забыть это –

– Он здесь, он прислал телеграмму, и, кажется, я смогу увидеть его, это же правда, правда, нужно только совсем немного, долететь до Ташкента, и я увижу его, хотя бы его, а потом и других, и даже родителей, и… –

– Живой».

Кроме сентиментального (да, Евгений Петрович прекрасно отдавал себе в этом отчет!) желания увидеть погибшего друга у него была как минимум еще одна, и довольно веская, причина лететь в Ташкент. Это причина звалась Михаил Файнзильберг и представляла собой старшего брата Ильфа.

Доброта и чуткость славного, душевного человека прекрасно уравновешивалась в нем рассеянностью, неустроенностью и неприспособленностью к жизни. Такой человек, думал Петров, нуждался в хорошей женщине, в музе, которая возьмет на себя все нюансы пошлого быта. Ильф же иронично именовал эти рассуждения «теорией муз» и постоянно критиковал за нежизненность.

В тридцать седьмом Ильфа не стало; в сорок первом началась война, Петров ушел на фронт в качестве военного корреспондента «Правды», а Миша воспользовался бронью от Союза художников и уехал в эвакуацию.

Как выяснилось впоследствии, он нисколько не изменил своим привычкам и уехал в Ташкент без денег и теплой одежды, где поселился в сыром подвале, питается благодаря нерегулярным подачкам Союза Художников и, кажется, заболевает туберкулезом.

Последнее письмо от Файнзильберга было датировано днем смерти Ильфа – 13-м апреля – и попало к Петрову в конце мая. Миша просил денег, чтобы вырваться из эвакуации и вернуться в Москву. Петров не считал это хорошей идеей – на столицу наступали фашисты, немногие люди, оставшиеся в городе, голодали, и никто не ждал там очередного художника.

В начале июня он выслал приятелю денег, сопроводив их письмом с советом не торопиться с Москвой. И вот, спустя месяц, выясняется, что Миша Файнзильберг умер.

И ладно бы умер! По резкому тону ильфовской телеграммы было прекрасно понятно, что он ужасно переживает из-за этой ситуации с братом, а, значит, дело серьезное, и

«на самом деле я просто хочу увидеть хотя бы кого-нибудь»

…и Ильфу нужна будет помощь, любая. А, значит, Петров должен взять себя в руки, добраться до авиакассы, достать билеты в Ташкент и

«неужели я и вправду увижу его»

отправить другу ответ.

Глава 4

05.07.1942

г. Ростов-на-Дону. Главпочтамт

Е.П. Катаев (Петров)

Петров переписывал телеграмму для Ильфа трижды: в трамвае, в билетных кассах и даже в очереди в ростовском Главпочтамте. Получалось нелепо, скомкано, но – он надеялся! – искренне.

«ДОРОГОЙ ИЛЬЮША ОЧЕНЬ РАД ТЧК УЖАСНО СОСКУЧИЛСЯ ТЧК СПАСИБО ТЧК ВЫЛЕТАЮ ТАШКЕНТ ТЧК ТРАНСПОРТ НАШЕЛ ТЧК РАНЬШЕ МИША ЖИЛ ПОДВАЛЕ СОЮЗ ХУДОЖНИКОВ ПРОВЕРЬТЕ ТЧК ВСТРЕТИМСЯ ГЛАВПОЧТАМТ ТЧК ТЯЖЕЛО ОСТАТЬСЯ АТЕИСТОМ».

Евгений Петрович прекрасно помнил, что соавтор не терпит сентиментальности в телеграммах, но избавиться от «дорогой Ильюша», «очень рад» и «ужасно соскучился» не было никакой возможности. Думать о том, что он увидеть Ильфа – живого! – все еще было непривычно и страшно, и невольно приходили мысли, а вдруг этой встречи в Ташкенте не будет. Что, если телеграмма окажется единственным шансом написать погибшему другу? Так стоит ли беречь слова?

«Ужасно соскучился».

Петров обязательно скажет это Ильфу при встрече. Но до Ташкента еще надо дожить, правда?

А пока снова был Главпочтамт, короткая очередь у окошек приема и отправки, и странный молодой человек у входа с газетой в руках поднимает глаза и провожает мутным взглядом. Петров рассеянно улыбнулся ему и пристроился в хвост очереди.

– Евгений Петров? – громко спросила полная улыбчивая сотрудница, та самая, которая выдавала телеграмму от Ильфа пару часов назад. – Это же вы? Никуда не уходите!

Петров с улыбкой пожал плечами: он никуда и не собирался. Время до самолета еще было. Сотрудница взглянула строго, погрозила мясистым пальцем – как школьнику! – встала из-за конторки и вышла. Очередь в ее окошко заворчала.

– Не выступаем, товарищи! – строго сказала женщина, возвращаясь на место. Отсутствовала она не дольше пары минут.

Перед Петровым было всего три человека, и он полез в полевую сумку, чтобы достать набросок телеграммы. Перечитал с карандашом в руках, поправил пару слов…

– Простите?

Петров вздрогнул: рядом топтался молодой человек с газетой. Он смотрел уставшим, воспаленным взглядом. Товарищи в очереди – за Женей встало еще три человека – поглядывали на пристраивающегося сбоку гражданина с неодобрением.

Молодой человек предложил отойти ненадолго и покурить: у него, мол, к Петрову есть разговор. Очередь оживилась, предчувствуя скорое продвижение за счет выбывшего.

Но это, конечно, никуда не годилось. Разговоры с товарищем, которого Женя видел первый раз в жизни, уж явно не могли быть важнее телеграммы соавтору.

– Подождите минуточку, – мягко сказал Евгений Петрович.

Товарищ с газетой недовольно отошел. Только «минуточкой» не обошлось – очередь дошла до самого Петрова и застряла. Телеграмма уходила ужасно долго, сдачу отсчитывали медленно, потом документы тоже куда-то забрали, и казалось, что этому не будет конца. Евгения Петровича было тяжело напугать очередью, единственное, перед товарищем с газетой стало как-то неловко. И перед остальными тоже – сзади собралось уже человек десять желающих что-то отправить.

Сзади в очередной раз хлопнули тяжелые двери Главпочтамта – по случаю лета и ростовской жары они почти не закрывались – а потом Петрову вдруг выдали и сдачу, и документы, и копию телеграммы, и даже парочку испуганно-смущенных улыбок. Ровно за секунду до того, как…

– Уголовный розыск, лейтенант Кошкин. Евгений Петров? Пройдемте.

Петров обернулся. Ростовский уголовный розыск оказался представлен усатым лейтенантом, молодым и серьезным. При виде него бухтящая из-за задержки очередь чуть притихла, а товарищ с газетой, который предлагал отойти, застенчиво опустил глаза и вскоре ретировался. Ему, кажется, не улыбалось внимание ростовской милиции.

Евгений Петрович и сам ожидал невесть что, но в итоге его вежливо завели в служебное помещение Главпочтамта, проверили личность, обыскали и предложили поговорить с каким-то московским следователем по телефону. Прямо тут, на Главпочтамте, благо таксофонных будок тут было штук пять. Оставалось только разогнать очередь и решить вопросы с телефонисткой – этим занимался напарник лейтенанта. Петров видел его мельком.

Московского следователя с той стороны телефонной линии звали Ганс Гросс, и он говорил с чуть заметным немецким акцентом. Петров тут же ощутил, как по спине сбегает стайка мурашек. Они же только что воевали с фашистами! Он знал, что среди немцев далеко не все поддерживают фюрера, и даже есть коммунисты, но все же Евгению Петровичу было не по себе.

Диалог со следователем у них не ладился. Было ли дело в немецком акценте? А, может, в том, что Ганс хотел узнать про гибель в авиакатастрофе, и говорить об этом было неловко и странно? Или в том, что он спрашивал одно и тоже по третьему, пятому кругу? Как знать.

– Теперь постарайтесь вспомнить все максимально подробно, – говорил следователь, пока Петров пытался прикинуть, тот ли это Ганс Гросс, который написал книгу по криминалистике, или просто однофамилец. – Сначала вам было больно. Потом боль исчезла, и вы увидели туман. Так?

– Да.

– Туман был неприятного желтоватого цвета? – уточнял Ганс. – Опишите.

Евгений Петрович зажмурился и прислонился головой к прохладному стеклу таксофонной будки. Про туман он рассказывал в самом начале беседы, но про цвет еще нет.

– Желтый, как старая газета, которая долго лежала на подоконнике.

– И там была Лидия Штайнберг, которая держала вас за руки. Она сразу начала вам хамить, или чуть погодя?

Вот тут Петров невольно улыбнулся и сказал, что какое-то время завканц была вежлива и мила, но потом действительно начала бурчать про свой регламент. Голос Ганса в далекой Москве тоже чуть потеплел.

А потом он рассказал, что на мадам Штайнберг напали, и она в больнице, в тяжелом состоянии. И что перед тем, как потерять сознание в карете «Скорой помощи», она назвала имя Евгения Петрова, автора «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». А теперь она очнулась и наотрез отказалась говорить.

А Илья Ильф, соавтор Петрова, которого Ганс, разумеется, уже допросил, тоже ничего не знает. Его показания оказались совершенно бесполезными. Поэтому Гансу приходится устанавливать контакты с ростовским уголовным розыском и допрашивать Петрова по телефону!

Правда, толку от этого все равно нет.

– Так, подождите. Вы думаете, это я на нее напал? – осторожно спросил Петров, пытаясь соотнести свою смерть, нападение неизвестного на беднягу Штайнберг и Ильфа, который, оказывается, дает кому-то там показания.

– Нет! – донеслось из трубки. – Я думаю, что вы свидетель!

Ганс ненадолго замолчал – Петрову показалось, что он отвлекся – и спокойно, уже без привычной металлической резкости, повторил, не замечал ли писатель ничего странного.

Когда умирал. И потом.

Евгений Петрович невольно улыбнулся от такой постановки вопроса. Потом снова прикрыл глаза и задумался, вспоминая чиновницу Минсмерти в окровавленной одежде, кишки у нее в волосах и сбивчивый рассказ про маньяка, выпотрошившего Ленина. Да и то, что Лидия Штайнберг забрала его, но не повела в Распределительный центр, а вернула к обломкам упавшего «Дугласа» и помчалась за Лениным, теперь тоже представлялось не совсем нормальным.

Петрову не хотелось врать следователю, пусть даже это и немец, но не хотелось и доставлять неприятности Лидии Штайнберг. Он вспомнил, какие страсти та рассказывала про порядки в своем министерстве, и попытался представить, что может грозить ей за нарушение регламента. Служебная проверка? Отстранение от работы? Тюрьма? Подумалось, что если завканц продолжает молчать о том, что Ленина выпотрошили, даже после того, как на нее напали и пытались убить, то, может, Петрову тоже не стоит болтать?

Евгений Петрович взглянул сквозь стекло таксофонной будки – усатый лейтенант негромко переговаривался с улыбчивой сотрудницей почты – плотнее прижал трубку к уху и твердо сказал:

– Нет, товарищ Ганс. Ничего.

***

Тот же день

г. Москва, Главное Управление уголовного розыска НКВД СССР

И.А. Файнзильберг (Ильф)

– Ваш соавтор мне врет.

Я чуть прищурился сквозь пенсне, рассматривая перебравшегося в Москву и устроившегося в Уголовный розыск следователя-криминалиста Ганса Густава Адольфа Гросса.

Мы познакомились несколько дней назад. Ганс Гросс занимался делом «картофельного маньяка», который орудовал в Москве всего два месяца, но уже приобрел известность из-за личностей жертв и привычки оставлять на месте преступления самодельную маску из картофельного мешка.

Не знаю, что думал по этому поводу Ганс, но мне как журналисту казалось, что маньяк убивает ради красивых заголовков:

«Николай Второй застрелен в подвале», «Троцкий убит ледоколом». Отлично, не так ли? На то, что в старом мире Троцкого убили с помощью ледоруба, всем было плевать.

Только сейчас мне было совсем не до Ганса с его маньяками. Следователь выдернул меня на Петровку, 38 за несколько часов до рейса в Ташкент.

Двадцать шестого июня мой брат, Михаил Файнзильберг, погиб в Ташкентской больнице, в эвакуации. Никто не писал на него некрологов, как на Петрова, а «Вестник Минсмерти» со списками погибших выходил с задержкой, поэтому я узнал о смерти брата спустя почти две недели.

Встречать его было поздно. Я попробовал написать в Ташкент, но Миша не вышел на связь. Позвонил в Минсмерти, и выяснилось, что он вроде бы умер и прошел через арку, но документы и пособие не получил. Значит, следовало лететь в Ташкент и искать.

Признаться: я боялся худшего. Малознакомому человеку, вроде милейшего криминалиста Ганса Гросса, было нелегко объяснить, почему мне нужно немедленно полететь через всю страну на розыски. Жене Петрову, Ивану Приблудному или переехавшему в Санкт-Петербург Булгакову объяснять не требовалось. Они и сами знали и про рассеянность, и про ужасную неустроенность, и про очаровательную привычку Миши отдать последнее, и про гордость – не брать чужого и не просить у чужих.

Спешите, товарищи! Бегите ловить по Ташкенту долговязое лысовато-рыжее чудо! Едва ли за пять лет с моей смерти он изменился в сторону педантичности.

К счастью, мне не требовалось лететь в Ташкент одному. Со мной увязался приятель, Иван Приблудный. Общие знакомые относились к нему с легким скепсисом.

«Не понимаю, зачем вы берете Приблудного?» – удивлялся главный редактор «Правды» и мой начальник Михаил Кольцов. – «Какой с него прок? Мне кажется, он не совсем понимает цель вашей поездки. Поспорим, Иля: он выдержит ровно два дня. Потом ему станет скучно, он загуляет, и вам придется искать по Ташкенту не одного, а двоих. Вы представляете перспективу?..»

«Представляю», – вежливо согласился я. – «Не беспокойтесь, у нас все продумано».

Однако товарищ главред не проникся моим заверением и продолжил изрекать пессимистичные прогнозы. Потенциальный загул великого крестьянского поэта и любимого ученика Есенина Ивана Приблудного фигурировал в них как начало цепочки зловещих закономерностей.

Впрочем, главред слегка успокоился, когда узнал, что в Ташкент прилетает Женя Петров.

Как и я.

– Кажется, вы меня не слушаете, – нахмурился Ганс.

– Простите.

– Я говорю, ваш соавтор, Евгений Петров, мне соврал. Я только что попытался выяснить подробности насчет его смерти, и он заявил мне, что с ним не случилось ничего особенного! Ничего особенного, вы представляете?

Я поправил пенсне и взглянул на следователя. Претензии Ганса были мне не совсем понятны. Петров? Врал и скрывал? Только не он!

– Такого не может быть. Зачем Жене врать?

Кажется, я сказал это слишком резко. Ганс озабоченно потрогал усы, отпил остывший и покрытый пленочкой утренний кофе из кружки, смерил меня цепким взглядом и только после этого демонстративно закатил глаза:

– Илья Арнольдович, мне жаль, что вы не воспринимаете ситуацию всерьез. Что ж, я расскажу подробнее. С самого начала, чтобы вам было понятнее. Мы уже два месяца занимаемся делом «картофельного маньяка», и у нас уже есть два трупа и один живой потерпевший. Это Лидия Адамовна Штайнберг, глава Министерства Смерти, пользы от которой не больше, чем от всего их, с вашего позволения, министерства. Половину она не знает, а вторую половину не имеет права. Преступники у нее ходят в картофельных мешках и перчатках, и это единственная полезная информация, которую удалось узнать. Мы обшарили десять помоек и нашли этот мешок, все. Перчатки нападающий, очевидно, унес домой постирать. Ну, вы знаете.

Вообще-то Ганс мог не напоминать мне про дырявый мешок. Уж я-то в курсе, он же заставил меня снять пенсне, надел мешок на голову и сфотографировал в таком виде в целях показать Лидии Штайнберг.

– К сожалению, потерпевшая отказалась давать показания. Все, что она сказала, это «Евгений Петров, писатель». И вы знаете, – с едва уловимой иронией добавил Ганс, – какие у меня появились версии.

Я фыркнул. Кому как не мне знать про версии! Товарищ Ганс Гросс первым делом подумал, что завканц назвала имя преступника. Сначала он проверял эту версию, потом решил, что она могла перепутать соавторов, и взялся выяснять мое алиби.

А потом и вовсе предположил, что Петров мог напасть на нее. Я был возмущен и назвал эту версию идиотской. Во-первых, мой друг никогда не стал бы бить женщину. Во-вторых, он умер в Ростове и оказался в местном распределительном центре, так что он и просто физически не смог бы напасть на завканц в Москве.

Потом пришли анализы, и выяснилось, что на одежде чиновницы обнаружили чужую кровь. Ганс, разумеется, предположил, что это кровь Петрова. Он сделал запросы в Минжизни и Минсоответствия, получил несколько фотографий с Женькиных похорон и пригласил меня на опознание. А мало ли, кто там под видом Петрова. Прислали же в одну из газет фотографию Мамуляна!

На фотокарточках действительно оказался Женька. Я долго смотрел на одну: гроб, тело в гимнастерке, руки сложены на груди, половина лица до носа закрыта увядшими на жаре цветами. Ужасно хотелось коснуться его головы, поправить цветы, закрывающие страшную рану. Утешить. Уменьшить боль.

Я хотел забрать фотографию себе, но Ганс не дал. Сказал, что отдаст, когда выяснит, мог ли Петров потерять столько крови, сколько обнаружили на форме завканц.

А теперь, похоже, у криминалиста появились новые идеи.

– Давайте, товарищ Ганс. Удивите меня.

Следователь усмехнулся в усы:

– Сейчас я думаю, Штайнберг притащила кого-то, или до, или после Петрова. Скорее, до. И она там кого-то или что-то увидела. Или могла увидеть. На нее напали, чтобы запугать. И, как видите, цель достигнута. Штайнберг сидит у себя в палате и идет в полный отказ, а про Петрова тогда выдала на аффекте. Допустим, Штайнберг вела его, вся в крови, он спросил, в чем дело, и она ответила – «это кровь такого-то». Третьего трупа.

– А почему ее не убили?

– А зачем ее убивать? – хмыкнул Ганс. – Проблемы себе создавать? Все знают, что мы не сможем вытащить из нее ничего ценного. По крайней мере, официально. Вы помните шестую статью УПК СССР? Хотя откуда, вы же писатель. Так вот. Показания сотрудников Министерства Смерти, Министерства Жизни и Министерства Соответствия по обстоятельствам, ставшим известными во время исполнения ими своих должностных обязанностей, не могут быть положены в основу обвинения или иным образом использоваться в материалах уголовного дела. У меня эта шестая статья как кость в горле. Поэтому я хочу, чтобы вы поговорили с вашим соавтором и убедили его сотрудничать.

Он серьезно взглянул мне в глаза. Ждал. Наверно, мне следовало кивнуть и пообещать, но…

– Я не могу это гарантировать, Ганс, – сказал я, опустив взгляд. – Раньше я мог бы пообещать за Женю как за себя. Точнее, не за него или за себя, а за «писателя Ильфа и Петрова». А теперь нет.

Я знал, что он спрашивает не столько и не сколько про соавторство. Но не думать об этом было невозможно.

Пять лет без Петрова. А есть ли писатель?

У Жени было два удачных сценария, военные очерки, фельетоны, очаровательная ироничная пьеса «Остров мира» и две книги на стадии набросков. Может, и еще что-то, о чем я не знал. У меня, не считая фельетонов и ежемесячных очерков, были три наброска под романы и странная работа в соавторстве с Приблудным, где мы вроде как пытались написать поэму, но стихи сочинял только Ваня, а я выступал в качестве мотивирующей и пинающей силы, и основная проблема заключалась в том, что перед тем, как пойти мотивировать Ваню, мне требовалось как-то начать мотивировать себя.

В результате этих процессов у нас получалось не умереть с голоду и не пойти в дворники. Ни я, ни Женя не могли похвастаться чем-то законченным. Батальных полотен в обозримом будущем тоже не ожидалось. Пожалуй, мне очень хотелось признать, что двум половинам писателя «И.А. Ильф и Е.П. Петров» следует функционировать вместе. Но я не имел права решать ничего один – безоговорочное право «вето» другого было основой нашего сотрудничества.

Пять лет назад было. А как же сейчас?..

Я не знал.

– И даже если не брать соавторство, то я боюсь, что за эти пять лет он уже…

Я замолчал, подбирая подходящее выражение. «Утешился»? «Забыл про меня»? «Завел себе новых друзей»?

Ганс закатил глаза. Кажется, моя рефлексия раздражала его так же, как меня его версии и подозрения. Ничего, пусть терпит. Не следовало ему заставлять меня фотографироваться в вонючем мешке.

– Постойте. Петров написал, что летит в Ташкент?

Я кивнул и вытащил из кармана аккуратно сложенную телеграмму.

Чтобы не пропустить ее, я звонил на Главпочтамт каждые полчаса. Могу представить, как страшно я там всем надоел.

«ДОРОГОЙ ИЛЬЮША ОЧЕНЬ РАД ТЧК УЖАСНО СОСКУЧИЛСЯ ТЧК СПАСИБО ТЧК ВЫЛЕТАЮ ТАШКЕНТ ТЧК ТРАНСПОРТ НАШЕЛ ТЧК РАНЬШЕ МИША ЖИЛ ПОДВАЛЕ СОЮЗ ХУДОЖНИКОВ ПРОВЕРЬТЕ ТЧК ВСТРЕТИМСЯ ГЛАВПОЧТАМТ ТЧК ТЯЖЕЛО ОСТАТЬСЯ АТЕИСТОМ».

Петров собирался в Ташкент! Признаться, когда я писал про брата, то даже не смел надеяться, что Женя тоже со мной полетит. Мне просто хотелось объяснить, почему я не встречаю его в Ростове, и попросить за это прощения.

Но оказалось, что Женя не сердится. Его телеграмма была очень теплой. Я разрешил себе помечтать о том, что наконец-то увижу его. Ну, у него же нет никаких других дел в Ростове, и он всегда любил путешествовать, и, да, я знаю, если и есть в мире что-то надежное и стабильное, так это то, что Петров всегда явится, чтобы помочь мне.

– Хорошо, Ганс, – решил я. – Вы правы. Я попробую поговорить с ним.

Кажется, это все еще звучало не слишком убедительно, потому, что криминалист взглянул на меня и небрежно заметил:

– Будьте осторожны. В Ростове за вашим другом следил какой-то хмырь с газетой. Его спугнул лейтенант Кошкин. Петров, между прочим, сказал, что этот тип пытался поговорить с ним, и что он не знает, кто это. В общем, благодарите за все Лидию Штайнберг, – закончил Ганс. – Все, теперь можете быть свободны. Вижу, вы уже смотрите на часы.

Мы пожали друг другу руки. Следователь встал, чтобы проводить меня:

– Что ж, хорошо вам долететь… а! Чуть не забыл! – он полез в ящик стола и вытащил оттуда лист тонкой, почти прозрачной бумаги. – Письмо вашей жены, Марии Тарасенко, Евгению Петрову. Пришло по линии Министерства соответствия вместе с фотографиями с похорон. Я сначала дал его посмотреть Фе… хм… в одно ведомство на проверку подлинности, и теперь оно вернулось. Письмо не имеет ценности в качестве вещественного доказательства, поэтому можете взять для соавтора. Кстати, там есть и про вас, и про вашего брата.

Письмо Маруси!

Я так ужасно по ней соскучился, что тут же выкинул из головы всех московских маньяков. Торопливо простился с Гансом, спустился вниз, через проходную – следователь позвонил дежурному и предупредил, чтобы меня не задерживали – остановился на крыльце Петровки, 38 и развернул письмо. Что сказал Ганс? «Там есть про вас и вашего брата»? Конечно, он не смог не засунуть туда свой нос.

Плевать.

«Дорогой Женя»

Ветер рвал тонкую бумагу из рук, а, может, это просто мне стало не по себе. О чем Маруся могла писать моему другу? Даже мертвому?

Я пробежал глазами пару строк и почувствовал укол неловкости: моя дорогая Марусенька не заслуживала и этой секунды сомнения. И Женя тоже.

Неловкость схлынула, пришло тепло, и я принялся читать сначала:

«М.Н. Ильф-Тарасенко – Е.П. Петрову

Дорогой Женя,

Я вам никогда не писала и, наверно, уже не буду. Вчера вы разбились в авиакатастрофе, и завтра ваш брат, Валя Катаев, полетит хоронить вас. Мне рассказала ваша жена, она получила телеграмму от Вали и плакала. Я тоже плакала.

Я вас не любила, нет, только Илю, и поэтому я могу написать (размыто), а ему – нет. Может, лет через десять, но пока боль от потери слишком сильна.

Поэтому я пишу вам, Женя. Вы с Илей, конечно, настоящие коммунисты и не верите в Бога, но я верю – хочу верить – в то, что когда-нибудь, после (зачеркнуто).

Ну вот, я снова вспомнила Илю и плачу. Если вы сейчас с ним, скажите ему, что я плачу по нему постоянно. Я убила бы себя, чтобы быть с ним, но я не могу бросить Сашеньку. Вот она подрастет, и кто-то же должен рассказать ей о том, каким замечательным человеком был ее папа.

Вы знаете, я представляла, как это будет. Еще до войны. Вот, думала, придет как-то Саша из школы и скажет: расскажи мне о папе. Мы сядем за стол, будем пить чай с малиновым вареньем, и я расскажу ей, что он был писатель, и он был самым лучшим отцом и мужем, а потом придете вы, Женя, и (размыто) о том, как вы с ним писали, дружили и путешествовали. Я знаю, Женя, что вы бы смогли, у вас не перехватывает горло каждый раз, когда вы говорите об Иле, и вы не плачете. Но вас уже нет.

Когда вы умерли, я потеряла не просто надежного, верного друга, человека, который всегда был рядом – я, кажется, снова потеряла (размыто).

(Строчка зачеркнута много-много раз и не поддается прочтению)

…кусочек Или продолжал жить в вас, Женя – когда вы говорили его словами, читали, печатали на машинке, фотографировали. Я думала, что скажу Сашеньке: дочка, ты же знаешь нашего дядю Женю, твой папочка был таким же (размыто) умным и честным, настоящим человеком и настоящим коммунистом.

А теперь, Женя, вас тоже нет и мне уже (размыто, текст обрывается)

Сегодня она уже спрашивала про вас. Ей-богу, не вру, подошла и спросила, а где «дядя Женя».

Ваша жена плачет постоянно. Но не волнуйтесь, ваш брат позаботится о ней и о детях.

А я и сама о себе…

(зачеркнут целый абзац, часть текста размыто, чернила размазались, и можно разобрать только отдельные слова: помогали, были рядом, Иля, Сашенька, туберкулез, до конца).

Помню, брат Или, Сандро, прислал мне письмо, все корил себя, что не заставил его остаться в Париже, обследоваться. Может, там бы его спасли. Ну, а если бы нет? А если он так и умер вдали от родной земли, не простившись с любимыми?

Теперь в Париже фашисты, и я не знаю, что с ним.

Недавно писал младший брат Или, Вениамин. Они вроде как-то устроились в Казани. Я обещала ему писать.

От Миши в Ташкенте нет новостей, и я начинаю волноваться. Вы же помните, какой он. Валюша с таким возмущением цитировала его письмо: «я выпал из Москвы без вещей», «соберите мне тысячу рублей по друзьям, но не говорите, зачем, жизнь голодающего человека не подлежит оглашению». Не знаю, успели ли вы собрать деньги. Наверно, это уже не важно.

Юрий Олеша с женой тоже в эвакуации, в Ашкабаде. Он мне тоже писал.

Все остальные друзья Или, кажется, на фронтах. Почти никто уже не пишет. Они забывают меня, и, хуже, забывают Илю. Знаете, это так больно. Не за себя – за него.

Я знаю, что вас это тоже ужасно сердило. Вы (размыто) никогда не забывали. Всегда помнили Илю, до самого последнего дня.

Скажите, Женя, вам больше не одиноко?

Какую ерунду я пишу! Как хочется верить, что вы прочитаете это письмо – прочитаете вместе с ним, и улыбнетесь, и расскажете, что я до сих пор люблю его, и буду любить (размыто).

Я заверну это письмо в конверт и отправлю Катаеву. Я знаю, он не откажется переслать в деревню, где вы лежите, и попросить кого-нибудь положить возле вашей могилы.

Потом я обязательно навещу вас. После войны. Обещаю.

Спасибо за все, Женюша. Спите спокойно.

Мария Ильф».

– Илья Арнольдович, подождите! Уффф… Я же пообещал вам фотокарточку с гробом!

Я поднял глаза, моргнул. Ганс быстро шел ко мне. В одной руке у него был черный чемоданчик, во второй небольшой желтоватый конверт.

На жизнерадостной усатой физиономии светила криминалистики прекрасно читалось все, что он мог бы сказать. И не только насчет моего гражданского долга помогать Гансу с расследованием. Насчет того, что можно подарить сокровище и потом просить что угодно – тоже.

– Поговорите с соавтором, – повторил следователь, протягивая конверт с фотографиями. – Не забудьте.

И я кивнул.

Интерлюдия. Москва – Ташкент

05.07.1942

Москва.

Место: данные изъяты

Имя: данные изъяты

Шероховатости встречаются. В моей работе их много; еще больше – в любимом Деле Всей Жизни. Сейчас в роли шероховатости выступает орущее начальство. И если обычно я могу устранить большинство проблем ножом и крахмалом, то здесь это не выход – денег не заплатят.

А у меня они все уже распланированы, до последнего рубля. Сарай вот в порядок привести, покрасить хотя бы, а то уже и нанимателя приводить стыдно. И тесно до жути, и купленный на аванс холодильник тарахтит, и провода искрят – я аховый электрик.

– Неужели! Было! Так! Трудно! – орет начальство, выплевывая слова вместе с кислой слюной. – Поймали проклятого писателя! Отвели в безлюдное место! А потом тюк, тюк по головушке, пока юшка не потечет! Все!

Стискиваю зубы. Вечно у него то одно, то другое: царя пристрели, Ленина выпотроши, Троцкого убей ледоколом. Потрошить это ладно, считай, по профилю, хотя с людьми и непривычно, я больше по животным. Но от задания «чтобы этого Петрова даже пальцем не тронули, только правый висок проломили, с одного раза, нежно» даже я слегка озадачился. А исполнитель потом звонил и предполагал, что я работаю на поэта.

Начальство немного успокаивается, и я понимаю, что можно начать оправдываться:

– Ну кто же знал…

Замолкаю. Вот как? Как объяснить начальству, что мой уголовник полдня выслеживал Евгения Петрова, ориентируясь на портрет Рубена Мамуляна?

Начало этой истории я услышал от Ганса. Тот веселился, рассказывая всему отделу, что какая-то желтая газетенка запросила в архиве Минсоответствия фотографию и отправила в печать без проверки, а остальные бросились повторять. К тому моменту, как все разъяснилось, с десяток разных газет успели проиллюстрировать некролог на Петрова фотокарточкой с Ильфом и Мамуляном! На третий день Минсоответствия спохватилось и прислало в редакции официальные извинения в духе: «Вы просили фотографию Евгения Петрова, так мы и дали. Извольте: Петров тут фотограф».

Когда об этом рассказывал Ганс, мы смеялись.

Но когда оказалось, что мой исполнитель пять часов просидел в Главпочтамте, пытаясь опознать Петрова по фотографии Мамуляна, мне стало не до смеха. А разобрался наш незадачливый товарищ как раз в тот момент, когда за писателем пришли из милиции и повели его на телефонный разговор к Гансу.

Ну кто же знал…

– Что?! Что ростовская милиция догадается убедить теток на почте показать Петрова, когда тот придет за своими телеграммами, а твой идиот – нет?!

Мрачно опускаю глаза. Исполнитель не рискнул спрашивать и тем более совать сотрудницам Главпочтамта мзду, чтобы не привлекать внимание. Мы знали, что если наш уголовник опередит Ганса, милиция в первую очередь помчится на Главпочтамт выяснять, кто слал убитому телеграммы, и не было ли чего подозрительного.

Так что наш бедолага крутился у входа, сверял всех посетителей с газетной фотографией Рубена Мамуляна и заподозрил неладное, только когда Петрова уже волокли к телефонной будке – говорить с Гансом.

И он, кажется, чем-то выдал себя, потому что доблестная ростовская милиция решила проводить недобитого журналиста в аэропорт.

– Идиоты! Кретины! – разоряется мое дорогое начальство. – Лови его теперь по всему Ташкенту!..

Про Ташкент я знаю от Ганса. Сколько-сколько там сейчас населения?.. Ладно, хоть фруктов поем.

Начальство тем временем перестает орать и начинает говорить конструктивно:

– Слушай сюда и не таращи глаза. «Цензура» писатель не доверяет твоему фрицу, но его все равно надо убрать.

– Ганса или Петрова?! – уточняю я в легком ужасе от открывающихся перспектив.

– Петрова, – выдает начальник после некоторых раздумий. – Фрица рано, он еще нужен. А писатель мешает. Напомни, зачем он собрался в Ташкент?

Рассказываю, что слышал у нас в отделении. Спасибо, как говорится, что у Ганса проходной кабинет. Ну как, кабинет – прихожая перед лабораторией. Но удобно.

– В Ташкент собираются Илья Ильф и его друг Иван Приблудный. Там какая-то история с братьями, и Ильф хочет, чтобы Петров тоже прилетел. Ну, раз уж тот так удачно умер.

– «Удачно»?! – вспыхивает невоздержанное руководство, и следующие пять минут я выслушиваю длинный и нецензурный список претензий ко мне, Евгению Петрову, которому не сидится в Ростове, Илье Ильфу, которому приспичило затащить в Ташкент соавтора, Гансу Гроссу, который всем мешает, моему бедолаге-исполнителю и всему составу ростовской милиции.

Ругаться бесполезно, так что я отделываюсь коротким и нервным:

– Виноват. Согласен. Конечно, вы правы.

– То-то же, – остывает наконец начальник. – Ладно, с Ташкентом мы разберемся. Не забивай голову, у меня там есть… люди. Будут. Давай, заканчивай с чучелом, жди новых указаний и присматривай за «цензура» фрицем.

Торжественно обещаю следить за Гансом, пока начальство шумно проклинает тот день, в который светило немецкой криминалистики додумалось переехать в Москву. Не знаю точно, что это был за день, со мной Ганс об этом ни разу не откровенничал, но об реальность его тогда шарахнуло знатно – до сих пор отходит.

После бурного монолога начальство решает проститься. Руку не подает – брезгует. Зря, я вообще-то в перчатках работаю. Прощаюсь, стараясь не демонстрировать радость. Мне одному как-то комфортнее работается. Терпеть не могу, когда кто-то за мной наблюдает.

Закрываю дверь, задвигаю щеколду, открываю холодильник. Работать нужно быстрее, труп скоро завоняется, но я, как всегда, застываю и пару секунд борюсь с пиететом. Три дня, и никак не привыкну, неловко и поздороваться тянет. Вроде нельзя без этого, неуважительно. Меня, конечно, никто не видит, но все же…

– Добрый вечер, Владимир Ильич.

***

06.07.1942

Ташкент. Старый город

Анвар Хашимов

Анвар был очень, очень зол. Хорошее дело – Бродяжка чуть не потерялся! Досталось и самому Бродяжке, и Дядьке Тохиру, который приволок его с базару. Теперь они пристыжено молчали, изрядно напоминая дворовую шавку Моську после очередного художества. Бродяжка еще и трясся от ужаса, совсем как Моська. Хорошо, лужу под себя не напрудил.

Три дня назад, когда Анвар впервые заприметил Бродяжку, тот выглядел совсем диким. Лохматый, ободранный и заросший густой рыжей бородищей, он походил на постаревшего и оголодавшего Карабаса-Барабаса. Анвар отогнал его от арыка Анхор (надо же, пить из арыка!), притащил к себе домой и накормил пловом. Бестолковый Бродяжка врал, что не голоден, пока доведенный до ручки дядька Тохир не обложил его трехэтажным узбекским матом. Тогда найденыш торжественно пообещал, что отработает все до последней крошки, и принялся жадно есть.

О себе Бродяжка рассказывал много, но как-то бестолково. Звали его, вроде как, Михаил, что очень ему не шло. Еще там была какая-то длинная еврейская фамилия, но Анвар ее не запомнил. В свои сорок шесть Бродяжка не обладал никакой толковой профессией – он гордо звался художником, но в последние годы картин не писал и зарабатывал фотографиями. Анвар долго не мог понять, как можно зваться художником и не писать картин, и в конце концов просто махнул рукой.

Зимой сорок первого Бродяжка эвакуировался в Ташкент, но впрок это не пошло – эвакуантам жилось не сладко. Четыре месяца он спал в сыром цементном подвале, потом заболел, и друзья-художники выхлопотали ему место в Ташкентской больнице.

Неделю страдалец валялся на раскладушке посреди коридора (больница была переполнена), и все было как в тумане – пока он не начал идти на поправку, и мерзкие эскулапы не засунули его в старый корпус.

Бродяжка так живописно описывал ужасное деревянное здание с нарами вместо кроватей, что Анвар с трудом опознал в «старом корпусе» Ташкентский Распределительный Центр. Бродяжке там не понравилось, и он убежал. Но оказалось, что пока он валялся в больнице, товарищи из Союза Художников вернулись в Москву – он не нашел в Ташкенте ни одного знакомого лица. Приставать к новым коллегам он постеснялся, суровая незнакомая кастелянша не пустила его в подвал, и пришлось ночевать на улице. Но ничего, он еще им покажет!..

Анвар запретил Бродяжке показывать кому-то чего бы то ни было, и поселил его у себя. Спустя пару дней тот, кажется, оклемался, и Анвар с дядькой Тохиром уже подумывали рассказать ему, что случилось, но тут Бродяжку ни с того, ни с сего понесло на базар.

– Чего поперлись, рассказывай, – буркнул Анвар.

Бродяжка не мог рассказать ничего внятного – его до сих пор трясло, а взгляд был диким, как будто ему снова мозги отшибло – поэтому Анвар спрашивал с Тохира.

– За красками пошли, чтоб их к такой-то матери, – сказал дядька. – Нормально гуляли, то-се, базар, чтоб его. Я вижу, сосед Тимур торгует, ну остановился, приценился, смотрю одним глазом за этим ослом, – коренастый дядька Тохир встал на цыпочки, чтобы двинуть Бродяжку по шее, – а он себе чешет по базару. Раз, стал столбом, стоит, потом ка-ак завопит «Упырь! Вурдалак!» и бежать через весь базар! Насилу догнал ушлепка! Балбес! – дядька Тохир прибавил пару словечек покрепче. – Теперь вот молчит.

– Ох, горе, – вздохнул Анвар. – Давай, дядь Тохир, тащи самогон. А ты, как тебя там, – он снова забыл имя Бродяжки. – Иди под навес, голову напечет.

Бродяжка проводил Тохира испуганным взглядом и потер шею.

– Ты это, кончай, – сказал ему Анвар. – По самогону и все пройдет.

После стопки отменного самогона Бродяжка перестал трястись и даже разъяснил дядьке Тохиру значения слов «вурдалак» и «упырь». На второй стопке он уже был готовенький, лез обниматься и обещал посвятить Анвару с Тохиром свою новую картину. Анвар посмотрел на его тарелку и строго сказал закусывать.

Между первой и второй стопкой у них была бутылка вина прошлогоднего урожая, которая очень понравилась Бродяжке – он весь зарумянился, даже лысина покраснела.

– Теперь рассказывай, – приказал Анвар. – Художник «цензура», за красками он пошел. И ты тоже, дядя Тохир, одно слово – балбесы. Кого видел-то?..

Глаза Бродяжки вновь затуманились, и дядька Тохир профилактически двинул его по шее. Бродяжка дернулся и моргнул, приходя в себя.

– Ну что, горе, – Анвар ждал ответа.

– Призрака, – пробормотал Бродяжка. – Я видел призрака.

Глава 5

06.07.1942

Ташкент, Набережная арыка Анхор

Я. П. Овчаренко (И. Приблудный )

Ивану Приблудному в Ташкенте не понравилось. Город был не очень большой, но какой-то неприятный: серо-зеленый, жаркий и грустный. По окраинам торчали мелкие глинобитные домишки и росли какие-то чахлые деревца и кусты, от дорог несло пылью, арыки сплошь пересохли, а если и нет, то воняли болотом.

В центре города еще и понатыкали всевозможных заводов и клубных зданий союзной стилистики, и проклятый Ильф, который, собственно, и притащил Приблудного в эту дыру, фотографировал их буквально через одно. Какую такую прелесть он пытался запечатлеть, Приблудному было неведомо.

Учитель сказал бы, что Ильф таким образом успокаивает себе нервы. Ванька долгое время сомневался, что там в принципе есть что успокаивать, но Учитель, опять же, настаивал на том, что тот более чувствительный, чем кажется.

– Ненавижу Среднюю Азию, – страдальчески вздохнул Приблудный, наблюдая, как его невыносимый приятель фотографирует живописные колонны Дворца культуры кожевников и украшающие оные скульптуры. Или обувщиков – они так и не поняли, к какой фабрике относится здание этого монументального клуба: к кожевенной или к обувной.

Ильф ехидно прищурился сквозь пенсне:

– Ну же, Ванюша, не надо ныть. Мы должны запечатлеть культуру кожевников в ее первозданном виде. Так… а теперь отойдите, а то попадете в кадр. С таким выражением лица, – безжалостно разъяснил он в ответ на немой вопрос поэта, – вам не стоит туда попадать.

Приблудный закатил глаза – приятель был совершенно невыносим. Впрочем, потом он все же решил воспользоваться советом и отошел в тень забора. По предварительным подсчетам, Ильф должен был провозиться над фотографией не меньше пяти минут, и крестьянский поэт решил провести это время с пользой.

Порывшись в сумке, он вытащил недописанное письмо и задумчиво покусал карандаш.

«Дорогой Учитель! Это абсолютно невыносимо…»

В предыдущие три вынужденные остановки («Ваня, вы только посмотрите, какая это красота! Нет, нет, левее, вы смотрите совсем не туда.») Приблудный успел написать Учителю, как они летели, как осмотрели распределительный центр в поисках беглого братца (результат, конечно, был нулевым), и направились в морг, где Ильф, не удовлетворившийся заверениями об отсутствии рыжих и лысых евреев, пристально разглядывал каждый труп. Приблудный терпеливо ждал снаружи – от вида покойников его подташнивало.

Ильф тоже был не в восторге от трупов, он вышел весь бледно-зеленый, но его хотя бы вдохновляло отсутствие тела брата. А у Приблудного от этого всего глаз дергался.

После морга они провели набег на телеграф, где Ильф оставил записку в отделении «до востребования», а Ваня послал Учителю короткую телеграмму.

Потом неугомонный журналист потащил Ваню проверять подвалы общежития Союза Художников, и они полчаса ждали коменданта, а потом еще два часа рыскали там, как волки. Ваня не совсем понимал, для чего они вообще полезли в эти подвалы. Ильф туманно ссылался на своего соавтора, Женю Петрова, и Приблудный с ужасом думал, чего этот тип мог еще насоветовать.

«Дорогой Учитель, это абсолютно невыносимо! Я держусь только ради тебя. На рынке мы видели…», – Приблудный снова куснул карандаш и украдкой взглянул на приятеля-журналиста. Тот возился со своим фотоаппаратом и не обращал на Ваньку никакого внимания.

«… пропавшего брата. Я сразу его заметил. »

Приблудный принялся торопливо описывать, как он приметил среди ташкентцев некоего подозрительного мужчину: рыжего, лысоватого и явно одетого с чужого плеча».

«Это был Миша – все описания совпадали в точности. Ильф очень обрадовался…»

Да, он был очень счастлив, и протянул руки, чтобы обнять брата; но тут глаза Михаила Файнзильберга изумленно расширились, он прошептал «Упырь!», столкнул Ильфа на тротуар и с дикими воплями умчался в сторону частного сектора.

«Мы с Ильфом смеялись так, что едва не свалились в арык».

Приблудный перечитал последнюю строчку, посмотрел на спокойное и сосредоточенное лицо своего приятеля, вспомнил, что Учитель просил писать с фотографической точностью и исправил «мы» на «я».

Ильф не смеялся. Он смотрел на брата остановившимся взглядом, как в «Ревизоре», и это тоже…

«…выглядело ужасно смешно, Учитель. Но Ильф, похоже, обиделся».

Ну, в смысле, первый час, когда они расспрашивали торговцев на рынке, он ходил какой-то пришибленный, и даже попытался завести разговор на тему «что делать, если у тебя не брат, а свинья». Приблудный не смог поддержать беседу, потому что начал дико хохотать.

Но Ильф, очевидно, считал, что брат должен был обнимать его, рыдая от счастья. Его взгляд стал холодным и острым; оставшиеся пол дня журналист держался отстраненно, и чуть что принимался ехидничать.

Ваня не считал это трагедией. В конце концов, в Москве Ильф тоже был холоден и не пускал «дальше прихожей», это в Ташкенте он с чего-то расчувствовался.

– Пойдемте, Ванюша, – Ильф аккуратно убрал фотоаппарат в чехол. – Впрочем, если вам нужно время… – журналист, очевидно, решил, что Ваня опять сочиняет стихи.

Приблудный торопливо завернул карандаш в письмо и сунул получившуюся конструкцию в нагрудный карман рубашки:

– Напомните, куда мы идем.

– На почту, – любезно сообщил Ильф. – Петров, наверно, уже долетел.

Приблудный схватился за голову: ему ужасно не хотелось возвращаться на почту. Ему хотелось есть, пить, спать и в тень. Но Ильф был неумолим. Он считал совершенно необходимым проверить, не появлялся ли там его свежепогибший соавтор, Евгений Петров, и останавливать его было бесполезно.

«Ну и ладно», – подумал Приблудный, сдаваясь. – «Заодно напишу Учителю».

Пока Ильф рыскал по почте и третировал всех работников, Ванька спокойно превратил свое письмо в телеграмму, и, легко расставшись с кругленькой суммой (на чем он точно не собирался экономить, так это на весточках для Учителя), отослал ее в Москву. Телеграмма шла «молнией», и Учитель должен был получить ее спустя пару часов.

– Теперь, Ванюша, – обрадовал его Ильф, – нам нужно вернуться к Союзу Художников.

– Зачем? – скептически вопросил Приблудный.

Ему совершенно не улыбалось весь день бродить между почтой, Союзом Художников, моргом, распределительным центром и рынком – а именно в этом, похоже, заключался тайный план Ильфа.

– Выше нос, Ваня, – приятель выглядел подозрительно довольным. – Нам нужно найти Петрова, он будет ждать там. Заодно попробуем раздобыть еду в столовой Союза Художников.

Ильф знал, чем мотивировать друга. Приблудный закатил глаза, но волшебное слово «столовая» звучало весьма завлекающе – пусть он и подозревал, что им ничего не дадут без карточек.

Бурчащий желудок подгонял уставшие ноги, и они долетели до огромного, торжественного здания Союза Художников с рекордной скоростью. Теперь Ванюшу не пугали ни пыль, ни жара – его манила перспектива сытного ужина.

– Куда дальше? Где здесь еда? – жадно спросил он не то у Ильфа, не то у высокого здания в «советском ампире». И застыл в ужасе: приятель полез за фотоаппаратом. – О нет! Только не это, зачем вы снова это фотографируете?! У вас что, бесконечная пленка?! Фотографируйте что-то другое!

Но Ильф твердо вознамерился снова запечатлеть монументальные колонны здания Союза Художников.

– Солнце падает по-другому, Ванюша, – сообщил он в ответ на справедливые претензии.

– Да-да, конечно, – буркнул Приблудный.

Ему ужасно хотелось оставить Ильфа с его фотоаппаратом и заняться своими делами. Да, у него тоже были дела – они касались важных поручений Учителя. Правда, он запланировал все на завтра, но терпеть Ильфа становилось все сложнее, и он уже начал думать о том, как бы откланяться. Но сначала он, конечно, собирался поесть.

Отвернувшись от Ильфа, Приблудный принялся разглядывать здания в поисках столовой.

Вскоре он обнаружил соответствующую табличку со стрелочкой, а потом нашел и дверь. Скромная вывеска сбоку гласила, что на пять часов намечаются какие-то литературные чтения (у ташкенского Союза Писателей, видимо, не было своего здания), и люди уже начали подтягиваться ко входу.

Народ был разный: и в штатском, и в гимнастерках. Приблудный не представлял, откуда в Ташкенте могло собраться столько военных, если линия фронта не успела дойти до Узбекистана. Впрочем, вояки могли быть и местными – Учитель не раз говорил, что Министерство безопасности постоянно увеличивает свой контингент за счет погибших фронтовиков.

Впрочем, Приблудного это не волновало. Еще бы грозное министерство додумалось до формы другого цвета, чтобы не путать местных с фронтовиками…

– Постой-ка! Саша! – завопил Приблудный, выхватывая из редкой толпы широкоплечего мужика крестьянского вида. – Ширяевец!

– Ваня, я ждал тебя завтра! Ты что, балбес, перепутал даты?.. – Ширяевец, огромный, широкоплечий и добрый, сгреб Ваню в объятия и кивнул подошедшему Ильфу.– А вы Илья Ильф? Очень приятно!

– Взаимно.

– Тебе нужно честно? – хохотнул Ваня, выпутываясь из медвежьих объятий товарища-поэта. Да, Ширяевец тоже был поэтом, причем не из худших, из круга Есенина.– Да, перепутал! Потом решил, пусть так и будет! Переночую где-нибудь и к тебе!

Ширяевец хлопнул его по спине, да так, что коренастого Приблудного едва не развернуло.

– Я не желаю об этом слышать! Ты будешь ночевать у меня. Только проблема, у меня в комнатах Клюев.

Приблудный скорчил козью морду – ночевать с Клюевым! Нет уж, увольте! Он открыл рот, чтобы высказать Ширяевцу все, что думает о его «гениальном плане», но тот понял все по одному выражению лица:

– Тогда я положу тебя в сарае. И нет, не спорь, я знаю, как ты ищешь ночлег, – Сашка поправил картуз, не скрывающий, а подчеркивающий стрижку «под горшок», и повернулся к спокойно разглядывающему его Ильфу. – А вы? Я вас приглашаю!

– В сарай? – чуть усмехнулся журналист.

Приблудный не удержался и закатил глаза.

Ильф тем временем сообщил, что его абсолютно устраивают сараи, так что он с радостью воспользуется приглашением, но перед этим ему хотелось бы найти одного товарища.

– Где-то там, – он кивнул на колонны.

– Ах, точно, чего мы стоим! Скоро начнется, – спохватился Ширяевец. – Пойдемте, друзья, пойдемте! Я собираюсь читать «Мужикослов».

Левую руку он закинул на шею Приблудному, правая дернулась было к Ильфу, но ткнулась в невидимую стену и вернулась к хозяину.

– По памяти, что ли? – завистливо вздохнул Приблудный. – Не вижу у тебя записей.

– Какие записи, он же короткий!.. – хохотнул Сашка.

– Из вашего творчества, Александр Васильевич, – озвучил свое никому не нужное мнение Ильф, – мне больше нравится «Бурлак», «Стенька Разин», «Молодецкий курган»…Ты жила в скиту замшелом, все молилась, ладан жгла…

– Спасибо, не думал, что вы знаете, – засмущался Сашка.– Осторожно, тут сразу ступенька, под дверью. – Ширяевец придержал тяжелую дверь, – А вы не пишите стихов? Нет?

– Не пишу.

– Ох, зараза, – чертыхнулся Приблудный, не рассчитав высоту спуска. Оба товарища были выше его минимум на голову, и он невольно подстраивал под них шаг. – Он, скорее, напишет про идиотов, которые не умеют строить, и делают ступеньки… везде.

– Непременно, Ванюша, – бросил Ильф, отвернувшись.

Приблудный попробовал проследить за его взглядом, но смотреть было не на что – широкий холл в зеленовато-пятнистой мраморной плитке, две лестницы наверх, пяток тощих советских колонн, подпирающих потолок, да старенькое расстроенное пианино в углу. Фронтовик в пыльной гимнастерке играл какой-то веселый вальс, а пара десятков людей, ожидающих, пока откроются верхние двери и их запустят в основной зал, слонялись по холлу и развлекались бесцельными разговорами.

Ильф коротко кивнул Приблудному и скользнул в эту толпу. В песочного цвета рубашке он прекрасно сливался с серо-зелено-коричневой толпой.

– А ты не хочешь почитать что-нибудь, Ваня? Народу много, но наше, крестьянское направление представлено только мною и Клюевым. Попросим его ужаться, – предложил Ширяевец, придержав Ваньку за локоть.

– Забудь, – скривился Ванька, его не вдохновляли перспективы общаться с товарищем Клюевым.

Ильф тем временем крутился возле пианино. Что он хотел, неизвестно, но музыка вскоре пропала.

Приблудный тем временем обратился к Ширяевцу, чтобы прояснить всю ситуацию насчет Клюева, а когда повернулся обратно, Ильф уже цеплялся за пианиста, обнимая его.

***

06.07.1942

Ташкент, ДК Союза Художников

И.А. Файнзильберг (Ильф)

Вы играете что-то из Чайковского, Женя, и я не хочу отвлекать вас. Старое пианино расстроено, а вы не всегда поспеваете за тактом – видимо, давно не играли. Иногда вы смотрите на клавиши с легким раздражением. Этот взгляд я хорошо помню – пусть у вас и добавилось морщин вокруг глаз.

Я боюсь помешать вам и не подхожу близко. На вас можно и со стороны посмотреть. Вы похудели в полтора раза, у вас седина в волосах, и пыльная зеленая гимнастерка вам не идет. Мне очень хочется достать фотокарточку и сравнить.

Мне кажется, вам понравится эта карточка. Вы там в гробу.

Вот вы закончили играть и прикрыли крышку на пианино. Я же могу подойти к вам? Могу? Вы же не убежите от меня с воплями? Не очень хочется рисковать – лови вас потом по Ташкенту. А то у меня сегодня уже была встреча с одним слабонервным.

Я тихо окликаю вас, когда вы встаете:

– Женя? Это же вы?..

Звучит идиотски. Но вы, конечно, не реагируете. Забыл, что вы плохо слышите этим ухом. Точнее, я помнил про ухо, но совершенно забыл, на какой оно стороне. Не угадал, надо же.

– Женя!

Вот, теперь вы услышали, повернулись, смотрите. В глазах изумление и растерянность. Вы не хотите протянуть мне руку? Черт возьми, Женя, вы же уже присылали мне телеграммы, ну чего вы боитесь?!

Я понимаю, чего. Мне самому немного страшно – но сейчас мы боимся разного. Когда-нибудь вы тоже с этим столкнетесь.

Кажется, нужно что-то сказать. Утром я сказал брату нечто вроде «Миша, как же я рад тебя видеть», и это привело к печальному результату. И больше я не хочу рисковать. Мало ли как вы на это отреагируете.

– Как вы долетели?

– Все в порядке. Ильюша, – вижу, что вы взяли себя в руки и говорите спокойно. Я успел забыть, как звучит ваш голос, и что когда вы называете меня по имени, вы делаете некую паузу между «л» и «ю». Этакий воображаемый мягкий знак.– Если вы имеете в виду волосы, то эти седые пятна там уже были.

Отлично, вы шутите. Я чувствую некоторое облегчение из-за того, что вы не боитесь меня. А то мало ли, покойник ожил. Восстал из гроба упырь.

Мне, наверно, нужно перестать думать о бестолковом брате и сосредоточиться на чем-то другом.

Как вы спокойны, Женя. Не убегаете, не кричите, как Миша. Это же хорошо, правда? Что вы так замечательно держитесь, когда видите мертвых друзей. Сколько я вас помню, вы всегда были ужасно эмоциональны, а теперь – посмотрите! – спокойны.

Или вам все равно.

Нет, это ерунда, конечно, ерунда. Тогда вы бы в Ташкент не летели – сидели бы в Ростове, или в Москве, или в Одессе с родителями. Вы держитесь просто отлично – вот, вы пожали мне руку, и у вас даже не дрожат пальцы. А когда вы в прошлый раз это делали, то дрожали. Только это пять лет назад было, и я умер через пару часов.

Как же давно это было.

– Честно говоря, – говорите вы чуть смущенно, – я не совсем понимаю, что нужно делать в такой ситуации. Пожалуйста, извините, если я буду вести себя идиотски. Я не нарочно.

– Ну что вы, Женя. Все хорошо. Может, я обниму вас? В последнее время я… скажем так, предпочитаю лишний раз уточнить. Мало ли.

Вы не слушаете, только протягиваете руки, обнимая меня. И вам некомфортно – я вижу, вы ждете возможности отстраниться. Не прикасаться.

Но я не могу.

Не сейчас, Женя.

Пожалуйста.

Я, кажется, цепляюсь за вас и не могу отпустить. Пожалуйста, Женя, позвольте мне обнимать вас еще секунду. Мне нужно совсем немного времени. Только почувствовать, что вы рядом. Поверить, что я нужен кому-то.

Потому, что я, кажется, не могу больше.

Вы тоже не можете, Женя – но я понимаю это только тогда, когда вы срываетесь, цепляетесь за меня и плачете, тихо и горько.

Вы прижимаетесь головой к моему плечу, я обещаю вам, что все будет в порядке – и вы позволяете себе расслабиться и получить облегчение в слезах. И тихо, почти бессвязно рассказать мне о том, как плохо и больно вам было там, и как вы скучали, и как едва выносили пять лет одиночества, и войну…

Наверно, потом вам будет неловко – но я не могу вас остановить.

Не хочу.

Кажется, мне это тоже необходимо. Настолько, что мои глаза тоже заволакивает туманом, и ком стоит в горле, когда я – наконец-то – разрешаю себе поверить, что могу быть все еще нужен тем, кто знал и любил меня в прошлой жизни. Моей семье.

И что я все же дождался вас, Женя – а, значит, дождусь и жену, и дочку, и братьев. Они не отвернутся от меня, не забудут. Они все будут рядом. Нужно только дождаться.

Вы постепенно приходите в себя: отпускаете меня, вытираете глаза рукавом, говорите какую-то ерунду о том, что вам ужасно неловко.

Не нужно, Женя. Все хорошо, и я, даже, кажется, счастлив.

Знать, что вы плачете обо мне.

Глава 6

06.07.1942

Ташкент, ДК Союза Художников

Я. П. Овчаренко (И. Приблудный)

Пианист в гимнастерке рыдал, как девчонка, Ильф обнимал его, утешая. Приблудный смотрел на это круглыми глазами. Потом обошел их как по невидимой окружности и, обнаружив, что и у Ильфа глаза на мокром месте, констатировал:

– Какие все «цензура» чувствительные…. ой! Ты чего?! – локоть Ширяевца врезался Ваньке под ребра. С учетом разницы в габаритах тычок получился весьма ощутимым.

– Заткнись и прояви тактичность, – прошипел товарищ.

Прибудный вытаращил глаза и позволил Сашке отбуксировать себя за колонну. Странно, но над Ильфом и его приятелем больше никогда не смеялся – все «проявляли тактичность», хотя картина была весьма забавной. Ваньку особенно веселил дикий контраст между обычной сдержанностью журналиста и вот этим его идиотски-счастливым выражением лица.

То, что нашлось существо, желающее его обнимать, было удивительно само по себе.

Приблудному вдруг почудился туманный петербургский сентябрь и тонкая, стройная фигура Сережи Есенина у ворот гостиницы: «Чего ты приперся, шельма! Я не хочу тебя видеть! Тоже мне ученик! Не мог на похороны прийти!..»

Настроение испортилось.

– Ладно, пусть их, – проворчал Ванька. – Надеюсь, теперь Илья перестанет страдать, что от него братья бегают, – заметив живой интерес в глазах Ширяевца, он принялся рассказывать.

Краем глаза он следил за Ильфом и его впечатлительным приятелем, стараясь не пропустить момент, когда они успокоятся и пойдут к ним знакомиться. То, что ехидный журналист не оставит эту историю без своих комментариев, было ясно как день.

– …я такой: «и что, по-вашему, он должен был обнимать вас, рыдая?», а он «я понимаю, что он не в порядке, но все же», а я такой «да кому вы нужны», и после этого он закатил глаза и сказал, что счастлив, что я не его брат. И еще какую-то гадость, я не запомнил. А потом весь день ерничал. И в чем же, как говорит Учитель, мораль?

– Не знаю. И в чем?

– В том, что не надо ныть!

На широком крестьянском лице Ширяевца отразилось категорическое несогласие с такой позицией. Мнение Сашки по вопросам морали было давно известно. Но прежде, чем он успел высказаться, Приблудный пихнул его в бок и кивнул в сторону Ильфа – тот перестал цепляться за типа в гимнастерке, достал платок и протирал пенсне. Товарищ в гимнастерке тоже уже не рыдал: стоял и с улыбкой что-то рассказывал.

Приблудный присмотрелся к нему: лет сорок, узкая смуглая морда, раскосые темные глаза и черные гладкие волосы, зачесанные наверх и обнажающие треугольные залысины по бокам головы. Физиономия выглядела смутно знакомой. Даже не столько физиономия, сколько общее впечатление от этого типа. В воспоминаниях Приблудного он постоянно крутился вокруг Ильфа – впрочем, таких воспоминаний было немного, потому, что тогда они едва пересекались.

– Товарищи, это Евгений Петров, мой соавтор, – торжественно сообщил Ильф. – Женя, это Иван Приблудный, Александр Ширяевец.

Ильф сдержанно улыбался от удовольствия. Ширяевец присмотрелся к Петрову и опознал в нем младшего брата Валентина Катаева, тоже писателя. Приблудный запомнил Катаева-старшего в основном из-за безобразной драки, которую они с Есениным учинили дома у еще одного товарища по перу, Асеева. Сам Приблудный при драке не присутствовал, но в рассказах товарищей фигурировали бутылки вина, носовые платки, сморкание в скатерть и боксерские удары по морде.

Не успел Приблудный поделиться впечатлениями, как в их уютное общество ворвалось новое лицо. Коварно подкралось и набросилось сзади:

– Товарищи! Какая встреча!..

Приблудный вздрогнул – это был Клюев, бородатый и в черной рубахе. С кем Ване не хотелось встречаться, так это с ним. Он бросил на Ширяевца умоляющий взгляд.

– Товарищи, познакомьтесь с Николаем Алексеевичем Клюевым, – подхватился Сашка. – Илья Ильф, Евгений Петров, писатели, журналисты, – он махнул широкой рукой, оттесняя Приблудного за плечо.

Но Клюева, конечно, было не отвлечь так легко. Его блестящие глаза невидяще скользнули по физиономиям журналистов и остановились на Приблудном. Чтобы переключить его внимание, требовалась тяжелая артиллерия.

Ванька бросил умоляющий взгляд на Ильфа, но тот, зараза, притворился, что не понимает намеков. Хотя о безответной и совсем не товарищеской любви Клюева к Приблудному он знал. Решил, видимо, отыграться за «кому вы нужны».

– Ванюша!.. – продолжал радоваться Клюев.

Приблудный попятился и затравленно огляделся: Ширяевец виновато пожал широкими плечами; в глазах Ильфа читалась неприкрытая насмешка. Он повернул голову к Петрову и что-то тихо ему сказал. Видимо, комментировал ситуацию.

Женя бросил на соавтора возмущенный взгляд, подошел, цапнул Клюева за руку – уже протянутую к Приблудному! – и твердо сказал:

– Николай Алексеевич, две минуты, прошу вас! – одной рукой журналист продолжал держать поэта за рукав, а второй принялся рыться в полевой сумке. – Пожалуйста, подпишите мне книгу. Вот. Сборник стихов крестьянских поэтов «Русь моя широкая», – он жестом фокусника извлек из сумки тонкую потрепанную книжку. – Взял в Ростове. Тут есть ваши стихи.

Клюев застыл: он, очевидно, колебался между желанием сгрести Ваньку в охапку и необходимостью подписывать книжку Петрову. Приблудный воспользовался этим, чтобы ускользнуть:

– Какая прекрасная-встреча-а-у-меня-срочные-дела-встретимся-вечером!

Он проигнорировал умоляющий взгляд Клюева и поспешил ретироваться. Крестьянский поэт вздохнул, почесал бороду и принялся искать автоматическую ручку, чтобы подписать книжку Петрову. Ильф стоял рядом и насмешливо улыбался.

Последнее, что слышал Ванька, это как славный Ширяевец объясняет присутствующим, что он, Приблудный, занят, и им, кстати, тоже стоит поторопиться, чтобы не пропустить начало мероприятия.

У Ваньки было несколько поручений Учителя, еще из Москвы. Некоторые были простыми, вроде доставить письма, а некоторые странными и даже откровенно неприятными. Ванька не спрашивал, зачем ему это нужно. Его широкую душу не интересовали все эти масонские кружки и прочие развлечения скучающих буржуев. Учитель, конечно, не был буржуем, и Ваня тем более не понимал, зачем тот во все это ввязывается.

Приблудный достал из кармана бумажку с адресами, попытался вызвать в памяти карту Ташкента, не преуспел и решил оставить поручения Учителя на завтра. Сейчас его основной целью было скрыться от Клюева. Прикинув, что после начала мероприятия тот уже не полезет, Ваня побродил вокруг здания Союза Художников и вернулся назад. К тому моменту толпа из холла переместилась на второй этаж.

Народу было много – ташкентцы заполнили почти весь зал. На сцене уже читал стихи какой-то молодой и кудрявый поэт. Читал он хорошо, хотя местами и перебирал с завываниями.

Приблудный проскользнул в открытую боковую дверь и сразу же нашел Сашку Ширяевца. Тот сел на последнем ряду, но у самого прохода, чтобы было удобнее идти к сцене, и негромко переговаривался с журналистами. Клюев на горизонте отсутствовал, и Ванька рискнул присоединиться к компании:

– Как здорово вы его отвлекли! – шепнул он Петрову.

– Не расслабляйтесь, вы сейчас тоже будете подписывать, – ехидно сказал сидящий рядом с ним Ильф.

– Я этот сборник, можно сказать, из-за вас, Ваня, и взял, – улыбнулся Петров, протягивая Ваньке книжку и ручку. – Узнал, что вы тоже летите в Ташкент, и решил посмотреть, что вы пишите. Клюев случайно там оказался.

Приблудный сел на свободное место рядом с Ильфом, перелистал сборник, нашел свою фамилию и, покусав ручку, принялся писать посвящение. Конечно, в стихах. Что может быть лучше стихов?

Ширяевец с вежливым интересом слушал завывания кудрявого поэта, а Ильф с Петровым полушепотом обсуждали вопрос ночлега:

– Я вроде договорился насчет жилья, – вполголоса, чтобы не отвлечь никого от стихов, говорил Петров, – Только спать придется в подвале. Это отличный, сухой подвал, и мы прекрасно поместимся все вчетвером. И Александр Васильевич, если не против.

Приблудный захотел уточнить, как журналист насчитал четверых, но тут Сашка Ширяевец пригласил Петрова в сарай, и они принялись обсуждать детали.

Заслышав об этом, Приблудный заскрипел зубами и уткнулся в книжку, чтобы не лезть в пошлый быт. К счастью, его и не привлекали: детали – их оказалось довольно много, начиная с распределения обязанностей по покупке еды и заканчивая вопросом, куда девать то, что уже лежит в сарае – утрясали Петров и Ширяевец. Ильф тоже не лез, только наблюдал. На его физиономии читалось «спасибо, товарищи, что занимаетесь этим без меня».

Поэтический вечер растянулся на два часа. Кудрявый поэт быстро слез со сцены, освободив место лысому, длинному и нескладному. Тот начал читать про березки, и все замолчали. Потом на сцене нарисовался Клюев в расписной рубахе (и где только взял!), за ним читал Ширяевец, а после позвали и Приблудного. Ему много хлопали, и Ильф достал фотоаппарат и щелкал камерой, делая страшные глаза, чтобы Ванька не дергался в кадре.

После «крестьянской секции» Сашка Ширяевец пересел на первый ряд к Клюеву и другим знакомым, а журналисты остались с Приблудным на заднем ряду. Наблюдать за ними было забавно. Какие-то стихи они слушали с замиранием, на каких-то начинали скучать, а иные и вовсе принимались обсуждать ехидным полушепотом, а потом Ильф открывал блокнотик и что-то туда записывал. Приблудный попробовал подсмотреть, но на него недовольно скосили глаза и укоризненно обозвали Варварой.

Вот так: «вы Варвара, Ванюша». Добавлять «любопытная» Ильф, очевидно, ленился. Сэкономленные силы он тратил на то, чтобы шепотом делиться впечатлениями с Петровым.

Под конец поэтического вечера Сашка сказал, что ждет всех у себя, сунул Приблудному бумажку с адресом, сопроводив его устным описанием маршрута, и умчался отвлекать Клюева.

Ванька и журналисты вышли из здания Союза Художников, обошли набережную арыка Анхор и направились к частному сектору. Шли медленно, гуляли. Приблудный молча страдал насчет поручений Учителя, а Ильф с Петровым бросили обсуждать поэтический вечер и принялись искать новую тему для беседы. Ну, как: Ильф посмотрел на своего товарища и попросил его еще о чем-нибудь рассказать.

– А что вы хотите? – улыбнулся Петров.

По мнению уставшего от бесед Приблудного, тут нужно было не улыбаться, а предъявлять претензии, почему его держат за дрессированную обезьянку.

– Не знаю. Что-нибудь. Я просто устал разговаривать. Кажется, я уже потратил сегодняшнюю норму и залез в завтрашнюю.

– Да вы же полдня молчали! – возмутился Приблудный, недовольно отрываясь от мыслей о поручениях Учителя.

– Это было во вторую половину дня, – уточнил Ильф. – А в первую мы опросили как минимум четверть Ташкента, включая телеграф, почту, злобную половину распределительного центра Минсмерти, общежитие Союза Художников, центральную больницу и морг!

Ваня недовольно хмыкнул и ускорил шаг. Ильфовское занудство снова стало его раздражать. Глядите: даже тут ему обязательно потребовалось уточнить!

Приблудный посмотрел на Петрова, ожидая увидеть, что тот разделяет его впечатления об этом занудном типе в пенсне, но обнаружил, что ни черта. Женя, наоборот, развеселился:

– О, так это все объясняет! Я имею в виду, насчет морга. Стоило мне только спросить там про вашего брата, как на меня накинулся местный директор с криком «Да сколько можно?!». Наверно, он подумал, что мы его разыгрываем. Он кричал, что если мы с вами, Ильюша, опять зайдем к нему в морг и будем искать там рыжих евреев, он будет тыкать нас носом в каждый труп, как котят!

– Довели бедолагу, – фыркнул Ильф. – Съездить, что ли, извиниться? Кстати, Женя, вы знаете, мы с Ванькой видели Мишу. Он жив, здоров и бегает по Ташкенту.

– И вы молчите?! – возмутился Петров.

Приблудный специально остановился, чтобы посмотреть, как на эту историю отреагирует Петров. Он был уверен, что веселый, улыбчивый журналист тоже будет смеяться. Ильф же рассказывал о «роковой встрече» очень сухо, сдержанно и в выражениях типа «шли, встретил, убежал». Женя от этого унылого рассказа, конечно, только хмурился и качал головой.

– Просто «цензура», – прокомментировал наконец журналист. – Ильюша, вы извините, но у вас не брат, а свинья!

Приблудный споткнулся на ровном месте и принялся хохотать. Он вспомнил, как Ильф четыре часа принимался рассказывать, какая свинья его брат – и только для того, чтобы услышать это от собственного соавтора!

– Что это за смех, Ваня! – сердито сказал Петров. – Это совершенно не по-товарищески! Замолчите или мне придется вас стукнуть!

– А, знаете, я, может, не против, чтобы вы его стукнули, – заявил Ильф, сверкая глазами из-под пенсне. – Ваню извиняет только то, что у него никогда не было братьев.

Ванька посмотрел на них и определился с выводами:

– Товарищи, вы оба зануды! И Сашка Ширяевец, кстати, тоже! Вы трое ничего не понимаете ни в братьях, ни в упырях.

Вот тут журналисты наконец-то развеселились и начали улыбаться. Потом они все-таки обсудили упырей, и Ваня рассказал свою версию встречи Ильфа и брата – куда более веселую. Закончив, он задался вопросом, а почему они все еще стоят и не сворачивают с асфальта на грунтовую дорогу к частному сектору.

– Так это же вы, Ваня, остановились, – улыбнулся Петров. – Мы с Илей просто вас ждем.

– А, точно! – спохватился Приблудный. – Я же хотел сбегать на Главпочтамт, написать телеграмму Учителю! Он же сейчас круглосуточный, да? А то уже поздно. Вы двое, идите к Ширяевцу и устраивайтесь, а я потом прибегу. Увидите Клюева, скажите, что меня нет!

Ильф с Петровым переглянулись, переписали с бумажки адрес Ширяевца и пообещали держаться и не говорить Клюеву, что Ваня будет спать с ними в сарае. Правда, скорее всего, тот все равно рано или поздно прознает.

Приблудный пожал им руки и помчался на Главпочтамт. Он спешил, обходя серые дома и зеленые чинары и перепрыгивая через мелкие арыки, больше похожие на придорожные канавы. В голове он для разнообразия составлял не стихи, а телеграмму для Учителя:

ДОРОГОЙ УЧИТЕЛЬ ВСКЛ ЗН ПОЗНАКОМИЛСЯ ЖЕНЕЙ ПЕТРОВЫМ ТЧК ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК ЖАЛКО ТЧК ТЫ ТОЧНО УВЕРЕН НАСЧЕТ НЕГО ТЧК ЖДУ ОТВЕТА ТЧК ВАНЯ

***

Тот же день

Ташкент, сарай где-то в частном секторе

И.А. Файнзильберг (Ильф)

В сарае было уютно и почему-то совсем не жарко – даже странно для летнего Ташкента. Мы с Ширяевцем сгребли весь хранящийся сельхозинвентарь к дальней стене, пододвинули к ней же трехногий пыльный стол и устроили из сухих досок настил, чтобы не спать на земляном полу. В сарае, разумеется, не было электричества, и нам пришлось включить сложную систему освещения, состоящую из двух свечей, помещенных в стеклянные банки, и двух фонариков разной степени мощности.

Причудливые тени ложились на карту Ташкента, которую притащил Ширяевец, и я жалел, что современные технологии еще не позволяют сфотографировать эту красоту. Приблудного еще не было, так что мы с Женькой ужинали пирожками с капустой и составляли план поисков сбежавшего брата, отмечая маршрут прямо на карте.

А еще Петров – я так отвык от него! – заинтересовался ситуацией с моим братом, предложил увековечить эту сцену в каком-нибудь очерке, и мы подбирали название:

– «Ташкентский вурдалак», как вам?

Мне не нравилось. Хотя сама идея с фельетоном про Мишу казалась не такой уж плохой. В самом деле, почему бы и не написать?

Это, конечно, не означало, что мы с Женей готовы вернуться к совместной работе. Мы конечно, еще ничего не решили. Это было обычное баловство.

– Слишком тяжеловесно.

– «Ташкенский вампир»? «Ташкенский упырь»? – Женя оторвался от карты и кровожадно улыбнулся. – «Ташкентский мертвец»?..

Название отдавало Эдгаром По. Я безнадежно вздохнул:

– Нет, Женя, точно не мертвец. Давайте оставим «Ташкентский упырь».

Я сунул Петрову фонарик, занес в записную книжку «упыря» и бросил последний взгляд на карту:

– Женя, мы с вами, кажется, оптимисты. Нарисовали план на неделю поисков. Надеюсь, за эту неделю нас не заметут в милицию и побьют местные за то, что мы всюду суем свой нос.

Петров улыбнулся: не воспринимал угрозу как реальную.

Мы закончили с картой, но ложиться спать было рано. Банка со свечкой и два фонарика давали достаточно света, чтобы можно было читать, валяясь на настиле и завернувшись в одеяла. У Петрова были «Братья Карамазовы», купленные еще в Ростове на каком-то книжном развале – а мне он привез совершенно чудесное сочинение по истории черноморского флота. Подумал обо мне, надо же.

В полумраке сарая Женька казался чуть моложе, чем есть. Но все равно не таким, как пять лет назад.

Видеть соавтора сорокалетним было непривычно. Да и вообще, мне требовалось время, чтобы снова к нему привыкнуть. Я слишком долго был один, или в компании Ваньки Приблудного, которого, при всей его жизнерадостности, сравнивать с Женькой было бесполезно. Нам было, что обсудить – наши смерти, некрологи, родных, будущее, письмо Маруси, да хотя бы просьбу Ганса Гросса – но я не хотел начинать этот разговор сейчас. Боялся обнаружить, что мы с соавтором стали далекими и чужими? Возможно.

А каково было самому Жене? А после войны? Я хотел согреть его, утешить и пожалеть. Но получилось так, что он сам поддерживал и успокаивал меня после ситуации с братом.

Ванька Приблудный, наверно, был прав, и я слишком сильно переживал из-за этого. Стоило ли расстраиваться, когда я прекрасно знал, что от Миши можно ждать все, что угодно? Лучше радоваться, что он вообще жив.

История Черноморского флота не шла мне в голову. Я достал чистый лист, положил его на закрытую книгу и принялся рисовать брата. Петров прикрыл «Карамазовых» и вопросительно посмотрел на меня.

– Не беспокойтесь, я не ушел в художники. Вы знаете, сколько раз я сегодня сказал «рыжий лысый еврей»? И сколько раз у меня спросили, как это выглядит вместе?

Петров, разумеется, захотел посмотреть на рисунок и остался недоволен:

– Мне кажется, вам нужно добавить морщин. Вот здесь, – он ткнул брату в глаз, – и вот здесь. Так… уберите тут щеки. И борода… откуда у него борода? Он что, Дед Мороз?

– Сегодня у него была борода, – сообщил я. – Отрастил, пока бегал по городу. Не верите, дождитесь Приблудного и спросите.

И что, Петров на этом угомонился? Конечно, нет!

– Рисуйте морщины тут, тут и тут, – он сунулся мне под локоть и принялся показывать.

– Тьфу, Женя! Чего вы!.. Ему же не шестьдесят!

– И лысина была больше, – не отставал мой друг. – Сотрите волосы, ну!

– Черт с вами!..

– Еще стирайте! Чего вы жалеете?.. Знаете, как он полысел за пять лет? А я знаю!

Я стер. Потом стер еще. Потом дорисовал морщин. Потом мы с Женей задались проблемой мешков под глазами у дорогого брата, и наконец скептически осмотрели результат.

– Писать в соавторстве лучше, чем рисовать, – фыркнул я, и Женя добавил, что удивлен, как наши друзья Кукрыниксы еще не поубивали друг друга.

В сарае к тому времени совсем стемнело, и надо было спать. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и Петров пошел устраиваться на настиле: улегся на бок, подложив под голову сумку, и накрылся одеялом. Было тепло, к тому же мы не планировали раздеваться, поэтому одеяло, наверно, предназначалось для создания необходимого уюта. И все же, несмотря на усталость и перелет, Петров не спал – лежал и читал с фонариком «Карамазовых».

У меня тоже не получалось заснуть. Лежа с закрытыми глазами, я все равно возвращался мыслями к портрету моего брата. Как хорошо его помнил Женя! Впрочем, у него всегда была отличная память на лица – сказывалась работа в одесской милиции. Как там писал Козачинский в «Зеленом Фургоне»? «Ваша фотокарточка мне знакома».

И эта мысль была и приятной, и страшной.

– Женя?.. Вы не собираетесь спать?

– А что? Вам мешает свет? Я выключу фонарик.

– Что вы! Я просто знаю, что вы устали.

– Нет, – буркнул Женя.

Мне снова стало неловко его тревожить. Ну, не спит, и пускай не спит, чего я лезу? В самом деле, он же никуда не денется до утра.

– Ильюша, вы сейчас можете подумать, что я кто-то вроде вашего брата, – неохотно сказал Петров. – Но это не так. Я воспринимаю реальность такой, какая она есть, без этой придури. Правда. Я не считаю, что вы упырь, или что вы мне мерещитесь. Это чушь. Я просто… просто так ужасно соскучился, что мне хочется еще немного побыть рядом с вами. Я знаю, что вы никуда не исчезните, если я лягу спать. Просто хочется, чтобы этот день подольше не заканчивался.

– Спасибо, Женя.

Разве на это можно было сказать что-то еще?

Я наконец решился. Зажег все три свечки, взял лист бумаги, выбрал удобное место среди досок, подозвал Петрова:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.