Сесили Вероника Веджвуд
Война короля Карла I. Великий мятеж: переход от монархии к республике. 1641—1647

C.V. Wedgwood

THE KING’S WAR

1641—164

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Британские острова с указанием городов и портов, имевших стратегическое значение

Предисловие

Книга «Война короля Карла I» охватывает пять лет царствования короля Карла I, начиная с попытки ареста «пяти членов» в январе 1642 г. до выдачи короля шотландцами англичанам в январе 1647-го. Я сделала попытку по справедливости оценить многие интересные события и проблемы тех лет: столкновение шотландских ковенантеров и роялистов, национальное и религиозное восстание в Ирландии, а также войну в Англии и новое мощное народное движение, порожденное религиозными размышлениями и социальными волнениями.

Эта книга, как и предшествовавшая ей «Мир короля Карла I», представляет собой историческое повествование, описание того, что происходило, как происходило, и часто дающее ответ на вопрос, почему это происходило. Так из опыта войны естественным путем рождалась потребность в большей религиозной свободе, более широком распределении политической власти, большей справедливости и больших прав для всего народа. Доктрины и теории чаще являются объяснением уже намеченных или совершенных действий, чем их изначальным источником.

Не все изменения, произошедшие в эту эпоху, так же очевидны наблюдателю, как социальная революция. История войны чрезвычайно сложна, и, как и в «Мире короля Карла I», я попыталась рассказать ее так, чтобы стало понятно, в каком непрерывном напряжении и смятении жили люди того времени. Это не самый простой способ изложения, но сведение истории гражданской войны к яркому описанию наиболее значимых событий, на мой взгляд, ничего не добавило бы к нашему пониманию. Кроме того, это было бы искажением фактов, поскольку в том, что происходило в те тревожные годы, было очень мало простого и понятного, и события, важные по мнению историков, часто отличаются от тех, которые считали важными их современники. Например, осада Глостера рассматривается историками как поворотный момент, что совпадает с ощущениями современников. С другой стороны, создание Армии нового образца[1] и Акт о самоотречении[2] – нововведения, которые могли быть успешными, а могли и не быть. Они шли параллельно с реорганизацией королевской армии, не привлекая большого внимания современников, и в полной мере их важность стала очевидна лишь спустя многие годы.

В ходе гражданской войны политические, военные и экономические события постоянно влияли друг на друга, поэтому упрощать или разделять их означало бы, по сути, искажать ситуацию. Из-за проблем с коммуникациями и несовпадения интересов командующих и их солдат часто имело место отсутствие координации и взаимосвязи военных действий. События в одной части страны раз за разом влияли на события в другой, так что невозможно представить себе ход войны без учета этого постоянного территориального взаимовлияния. Поэтому я намеренно включила в книгу многие более мелкие локальные инциденты. Но это намерение заключалось не в том, чтобы обременять читателя сотнями деталей, которые он, вероятно, не запомнит, большая часть из них (как и в случае с «Миром короля Карла I») на это и не рассчитана. Художник, пишущий огромное полотно, не ждет, что зритель отметит и распознает все второстепенные фигуры и детали фона, но они тем не менее усиливают общее впечатление, которое он стремится создать. Таким образом, в эту книгу, как и в предыдущую, я включила множество событий и людей, чтобы воссоздать разнообразие ушедшей эпохи и, прежде всего, отразить столкновение противоположных идей, потребностей и личностей, а также тревогу, неожиданности, переменчивые надежды и постоянное смятение войны. Я намеренно отложила подведение экономических и социальных итогов войны до начала следующей книги, которая будет посвящена борьбе между армией и парламентом и внутри самой армии.

Несколько крупных исследователей уже рассказывали эту историю, и ни один из тех, кто серьезно занимался XVII в., не может отказать в уважении пониманию времени Леопольда фон Ранке, невероятному трудолюбию Гардинера и проницательности доктора Г.М. Тревелиана, чьей поддержке я обязана. Однако пересказывать то, что было изложено моими великими предшественниками, не имело бы смысла. Мой рассказ – в основном мой собственный. Он создан на основании многочисленных публичных и частных собраний документов, которыми так богат XVII в., а также живой и объемистой литературы о войне. По ходу написания этой книги стало очевидно, что я описываю войну больше как поражение короля, чем как победу парламента. Я не стала бороться с этой тенденцией. Военная история чаще рассказывалась с точки зрения сторонников парламента, поэтому есть определенная новизна в том, чтобы более полно рассмотреть ее с другой точки зрения. Более того, такой способ изложения, как мне казалось, более ясно показывает напряженность и ожидание в конфликте, исход которого так долго оставался неопределенным. Следовать Кромвелю означает просить читателя сделать ставку на предопределенность. И автору, и читателю не просто забыть, чего он достиг в итоге, или поставить себя в положение сомневающегося в победе сил парламента. Следовать Руперту означает испытать восторг и отчаяние от близкой победы и окончательного поражения. Я считаю, что даже в конце первой гражданской войны Кромвель не был в глазах современников такой крупной фигурой, которой стал для нас благодаря нашему знанию ex post facto. Я сознаю, что к концу этой книги его личность покажется намного менее впечатляющей, чем можно ожидать, но во время кризиса 1647 г. между армией и парламентом его огромная сила стала совершенно очевидна, и об этом – в следующей книге.

Выражаю благодарность Институту перспективных исследований в Принстоне, где была написана значительная часть этой книги.

Часть первая
От мира к войне
Ноябрь 1641 – апрель 1643

Глава 1
Потеря лондона
Ноябрь 1641 – январь 1642

I

Когда осенью 1641 г. король Карл приехал из Шотландии, Лондон пестрел флагами и транспарантами, а из фонтанов било вино. Ноябрьский день выдался пасмурным. Большая дорога перед воротами Мургейт по колено тонула в грязи, но предусмотрительно проложенные на ней доски не позволяли королевской карете застрять и защищали башмаки знатных горожан, вышедших встретить своего суверена, возвращавшегося из Шотландии. Во дворце Теобальдов к нему присоединилась королева с детьми, и к десяти утра 25 ноября карета Карла с женой, тремя старшими детьми, племянником и герцогиней Ричмонд добралась до границ города.

Лондонский регистратор[3] произнес приветственную речь, на которую последовал сердечный ответ короля, который подтвердил свою решимость сохранить свободы и истинную протестантскую веру своего народа и заверил лондонцев, что ограничит привилегии, защищавшие его придворных от ареста за долги торговцам, и вернет Сити конфискованные у него поместья в Ольстере, как только нынешнее восстание в Ирландии будет подавлено. В заключение Карл посвятил лорд-мэра и регистратора в рыцари, после чего, сев на лошадь, въехал верхом в Сити в сопровождении своего старшего сына. Королева, а за ней вся свита, проследовала за ним в карете.

По обеим сторонам улиц стоял почетный караул, предоставленный компаниями Сити. Горожане, возбужденные кларетом, бившим из фонтанов, висели на турникетах, установленных для «удобства проведения торжества», и встречали короля долгими громкими криками. После застолья в Гилдхолле король и его семейство продолжили путь мимо южного входа в собор Святого Павла, хор которого приветствовал их гимном, и дальше по Стренду к Уайтхоллу. На всем пути горожане освещали им дорогу горящими факелами.

Все проблемы, с которыми столкнулся лорд-мэр со стороны тех, кто был возмущен тратами и не одобрял праздничных пиршеств – например, со стороны одного из членов парламента от Сити Джона Венна, – остались скрытыми от глаз публики. Теплый прием утвердил короля в уверенности, что, когда ему придется мериться силами с парламентом, Сити его поддержит. Убежденный, что победил шотландцев, и столь же уверенный, что сможет командовать Лондоном, он не сомневался, что настало время перехитрить и низвергнуть врагов – эту «жонглирующую словами хунту» из Вестминстера во главе с Джоном Пимом.

Король был прав, по меньшей мере, в одном: в его правлении наступил кризис. Суть этого кризиса была очень проста и означала открытую схватку за власть между ним и его оппонентами в парламенте. Семнадцать лет царствования Карла логично подвели его к этому моменту. Он всегда правил в твердой уверенности, что Бог избрал его для этой высокой и священной роли. Он считал, что его долг – обеспечивать своему королевству справедливость, мир, общественный порядок и истинную религию, и искренне верил, что он один поставлен Богом судить деяния и определять политику, которая сможет обеспечить все эти преимущества. В этом Карл был не оригинален, он лишь хранил нерушимую веру в доктрины, разработанные теоретиками политики того времени. «Король – глава государства, следующий после Бога, и значит, отмеченный Божественной печатью и знаком среди людей, и, можно сказать, является Богом на земле, как Бог является Царем небесным».

Когда выяснилось, что три первых созыва парламента настроены критически и обструкционистски, Карл решил больше его не созывать. Он обманулся – он всегда с легкостью обманывался, – полагая, что все хорошо, поскольку в течение нескольких лет в его королевстве царил покой. Однако его попытка насильственно унифицировать религиозные отправления возмутила одних подданных, а вмешательство в регулирование торговли столкнулось с интересами других. Он увеличил свои доходы, заключив соглашение с Испанией о транспортировке драгоценных слитков на английских судах в счет оплаты их войск, и, таким образом, связал свою страну с происпанской имперской партией в Европе, которая в более ранние годы его царствования весьма преуспела в восстановлении римско-католической веры в значительной части Германии, свергла его собственного шурина-короля и отправила его умирать в изгнании. Такая внешняя политика вызывала неудовольствие протестантских подданных короля Карла и мешала их колониальной экспансии в регионах, где доминировали испанцы. У себя дома правительство короля тоже терпело неудачу в реализации идеалов, которыми вдохновлялось. Карлу не хватило способностей и усердия, чтобы на практике привести свою политику в соответствие с теорией. Даже от своих самых способных министров – архиепископа Кентерберийского и графа Страффорда – он не добился большой пользы, и его Совет из центра управления превратился в центр интриг и соперничества за положение и деньги.

В 1638 г. взбунтовались шотландцы, не желавшие принимать новый порядок церковного богослужения, предложенный королем. Это восстание застало Карла врасплох. Английский парламент, спешно созванный им, чтобы проголосовать за выделение денег на войну в Шотландии, отказался это сделать, что тоже стало для него сюрпризом. Шотландцы полностью разгромили его, и королю нужно было заплатить, чтобы они ушли к себе. Чтобы раздобыть денег, ему пришлось в ноябре 1640 г. снова созвать парламент. Этот новый парламент возглавил Джон Пим, человек за пятьдесят, который родился и вырос в Елизаветинскую эпоху, строго придерживался протестантской веры и был убежден, что Англия может и должна бросить вызов могуществу Испании, вторгнувшись в ее колониальную империю. Пим и его сторонники в палате общин нападали на короля, нанося удары по всем чувствительным пунктам. Поначалу Карлу пришлось отступить под их яростным натиском. Он отрекся от своих двух самых способных и самых непопулярных министров – архиепископ Лауд отправился в Тауэр, Страффорда приговорили к смерти. Он согласился больше никогда не распускать этот опасный парламент, за исключением тех случаев, когда тот сам на это согласится. Он ввел законы, уничтожившие прерогативные суды[4] – главный инструмент короны в проведении силовой политики.

В первые месяцы того, что позже получило название Долгого парламента, король был повсеместно непопулярен. Но поскольку еще шел на уступки, а палата общин продолжала выдвигать требования, чувства многих подданных сменились на противоположные. Они видели, что короля изводят как ни одного другого короля, сколько они себя помнили, и сомневались в мудрости и доброй воле его оппонентов. Прежде всего слишком многие из тех, кто служил королю в дни его могущества, подверглись преследованиям – как утверждали слухи – по не вполне ясным мотивам. Так, сэр Роджер Твисден, когда-то критиковавший политику короля, теперь сетовал, что парламент «не столько стремится исправлять ошибки, сколько тратит время, разглагольствуя о страданиях, которым мы подвергаемся, или устраивает склоку со своими обидчиками, или просто с любым человеком, получившим в то время поместье».

Если в прошлом король злоупотреблял властью, то в настоящем ею злоупотреблял парламент. Палата общин отправила приказы мировым судьям, наделяя их властью сажать в тюрьму тех, кто отказывался предоставлять информацию, которую требовал парламент. Такие нововведения беспокоили консерваторов, между тем как напускная мягкость короля убедила даже самых яростных противников его взглядов, что он признал свои прошлые ошибки и в дальнейшем станет справедливым и великодушным правителем. Пуританский богослов Калибут Даунинг, добросовестно сравнив преследования, которым в недавнем прошлом подвергались пуритане, с теми, которые стали причиной восстания нидерландских протестантов против Филиппа II, предсказал, что все закончится миром и дружбой, благодаря «всеобщей любви к его величеству королевской особе, уверенности в его абсолютной справедливости» и желанию выполнять для него «новые приятные обязанности».

К концу лета 1641 г. король снова обрел определенную популярность, тогда как его оппоненты столкнулись с растущим недоверием. Для Карла настало время нанести ответный удар. Он верил в священный характер своего королевского сана и не мог допустить, чтобы ограничение его власти со стороны парламента продолжалось вечно. Он не сделал никаких уступок (за исключением невосполнимой жертвы в лице Страффорда), которые не собирался бы отыграть. Карл разработал свою будущую стратегию, чтобы не только предотвратить новые ограничения своих прав, но и обыграть парламент и вернуть все, что утратил. С этой целью (а он не мог хотеть меньшего, так требовали вера и честь) он предпринял шаги по созданию в парламенте своей партии и заручился, вернее, снова вернул себе поддержку шотландцев и лондонского Сити.

В конце лета и начале осени 1641 г. король был в Эдинбурге, где, ошибочно считая, что всех людей можно завоевать королевскими милостями, создал правительство, состоявшее из его бывших врагов, которых щедро осыпал благодеяниями и титулами, чтобы в дальнейшем они – Карл верил в это – блюли его интересы, как свои собственные.

Две жизненно важные части английской власти оставались незатронутыми. Король имел право выбирать и назначать своих советников и высших государственных чиновников и осуществлял верховный контроль над вооруженными силами своего королевства. В мирное время они состояли только из отрядов милиции, но в случае возникновения в стране чрезвычайного положения ему полагалось набирать и организовывать армию.

В октябре 1641 г., когда он еще был в Шотландии, такая необходимость возникла. Его ирландские римско-католические подданные подняли восстание. Они боялись – и имели для этого все основания, – что победа пуританского парламента в Англии приведет к применению репрессивных мер в отношении их религии и к дальнейшему захвату их земель шотландскими и английскими поселенцами. Восставшие носились по стране, выгоняя поселенцев из их домов. Они заявляли, что намерены вернуть королю его права, и уверяли, что имеют королевский ордер на свои действия.

Ирландское восстание ускорило кризис. Нужно было создать армию, чтобы его подавить, но в парламенте Англии многие сомневались, можно ли давать королю (за которого, по их утверждению, сражались ирландцы) контроль над армией. Король, со своей стороны, был уверен, что никто, кроме него, не должен иметь власть над войсками, официально созданными в его владениях. Таким образом, для Пима ирландское восстание стало сигналом к атаке на то, что осталось от королевской власти. В направленном королю английским парламентом послании о мерах, которые нужно принять против ирландских бунтовщиков, содержалось требование в будущем не назначать советников, не получивших одобрение парламента. Почти в то же самое время один из самых верных сторонников Пима в палате общин Оливер Кромвель сделал открытую попытку диктовать королю военные назначения, настаивая, чтобы милиция на юге Англии была передана под командование пуританина графа Эссекса.

18 ноября 1641 г. Карл выехал из Эдинбурга. За неделю, которую он потратил на дорогу до Лондона, Джон Пим и его сторонники в палате общин незначительным большинством голосов утвердили Великую ремонстрацию – подробный список злоупотреблений Карла в сфере политики и религии в Англии и за ее пределами за все время его царствования. Их целью было неопровержимо доказать, что король не годится для того, чтобы выбирать своих собственных советников и контролировать свою собственную армию. Ремонстрация была принята с перевесом в 11 голосов в час утра 23 ноября 1641 г. Сторонники короля попытались выразить протест, но их голоса заглушили раздраженные крики оппонентов. Свидетели утверждали, будто Оливер Кромвель, выходя из палаты, сказал, что, если бы Ремонстрацию не утвердили, он продал бы все, что имел, и уплыл в Америку. Таким образом, сторонники Джона Пима совершенно четко сознавали значимость политической битвы, в которой Ремонстрация стала первым залпом.

II

Когда двумя днями позже король въехал в Лондон, громогласные приветственные крики жителей города, казалось, заглушили полуночный рык палаты общин в Вестминстере. Карл с жизнерадостной уверенностью принял собственную тактику в этой политической баталии и проигнорировал Ремонстрацию, которая должна была вызвать его огонь на себя. Он не стал наносить официального визита в парламент и под предлогом простуды удалился в тишину и покой Хэмптон-Корта. Поначалу протесты лондонцев, лишенных традиционного участия двора в зимнем сезоне, не доходили до его ушей. Король занимался другими делами и много времени проводил в обществе графа Бристоля и его сына лорда Дигби.

С самого открытия сессии парламента эти двое умело направляли сторонников короля в верхней палате против ближайшего среди пэров – союзника Пима лорда Мэндвилла. Благодаря их влиянию ряд пэров выразили свое возмущение Пимом и его сторонниками, и верхняя палата отказалась удовлетворить требование палаты общин, чтобы в будущем, дабы избежать назначения «вредоносных советников», король был обязан согласовывать свой выбор с парламентом.

В течение следующих недель король продолжал полагаться на Бристоля и Дигби в вопросе защиты своих интересов в палате лордов. Бристоль был всего лишь покорным слугой, которого Карл не особенно любил, но Джордж Дигби в скором времени стал его другом и фаворитом. В то время это был светлокожий, светловолосый, голубоглазый, красивый и элегантный молодой человек чуть моложе 30 лет. Его остроумие, хорошо подвешенный язык, приятные манеры, развитый ум, веселость и уверенность в себе расположили к нему короля. Жизнерадостный и хитрый от природы, он не был закоренелым лжецом, но в своих интересах мог утаить или приукрасить правду. Короля поражала изобретательность его планов и воодушевлял бодрый оптимизм, с которым он преодолевал препятствия.

У Дигби были друзья и почитатели в палате общин во главе с Эдвардом Хайдом и Джоном Калпепером, которые поначалу поддерживали Пима, но с некоторых пор стали сомневаться в его мудрости и еще больше в его честности. Оба были против Ремонстрации. С этими двумя был связан скромный лорд Фолкленд, особенно тесно друживший с Хайдом. Этот прямой интеллигентный человек, «с таким острым умом и такой искренней натурой, что лучше не бывает», слишком любил правду, чтобы ему могли нравиться уловки Дигби, но его неодобрение не помешало Дигби убедить короля, что всех троих можно успешно использовать для продвижения его интересов в палате общин. Такое поведение было не ново. Более века двор использовал советников и других верных государевых слуг, чтобы инициировать и ускорять принятие парламентом мер, желательных для короны, и для устранения любой оппозиции, которая могла возникнуть. При Елизавете эта система получила быстрое и эффективное развитие, но короли из династии Стюартов пренебрегали ею или, как минимум, использовали ее крайне нерационально. Ни в одном из парламентов короля Карла у него не было достойного представительства и поддержки в лице его служащих, а на первой сессии нынешнего парламента некоторые из них оставили или предали его. Государственный секретарь Вейн оказался попросту инструментом в руках Пима, а не своего господина короля. В палате лордов его главные советники: графы Нортумберленд, Холланд и Пемброк – активно или пассивно отступились от него. Пим на том или ином основании добился исключения из палаты общин нескольких придворных и иждивенцев короля, которые могли бы послужить ему. На протяжении почти всей первой сессии этого Долгого парламента Карл не имел в парламенте организованной поддержки. Эта ситуация была бы опасна даже для более сильного и менее уязвимого монарха, а для него стала катастрофической.

Теперь он обдумывал меры, которые могли бы это исправить. Самый преданный и самый опытный из его секретарей, Эдвард Николас, поддерживал связь с Хайдом и его друзьями. Назначая на государственные должности таких же умеренно настроенных уважаемых людей, король мог со временем воссоздать инструмент, который нынче пришел в упадок, и снова получить в парламенте организованную группу для проведения политики короны.

Такая точка зрения имела под собой основания. Бурные споры по поводу Великой ремонстрации привели к глубокому расколу в палате общин между теми, кто был готов бросить королю судьбоносный вызов, и теми, кто опасался дальнейших ограничений его власти и сомневался в мотивах Джона Пима. Если бы Карл смог углубить раскол в палате общин, если бы он смог усилить противоречия между ней и палатой лордов, если бы затем смог с помощью своих друзей и представителей завладеть инициативой, которую захватил и удерживал Пим, то смог бы наконец ударить по своим врагам в парламенте с позиции силы.

Джон Пим ясно видел эту опасность. До сих пор он успешно нападал на политику короля и ослаблял его позицию, предвидя все, что мог сделать Карл, и действуя на опережение. Пим не только перехватил инициативу из рук короля, но и с необычайным мастерством и предусмотрительностью разработал свою парламентскую тактику, которая оказалась более изобретательной, более ловкой, более беспринципной и на деле более успешной, чем все, что использовалось когда-либо прежде. Друзья короля и все, кто обхаживал его в последние месяцы, не могли сравниться с Пимом и его приверженцами в ловкости и проворстве и были склонны скорее осуждать, чем подражать им. Позднее Хайд с отвращением писал о тактике Пима. Это «тщательно продуманное формирование своих планов» до того, как они их начнут выполнять, казалось ему немногим менее порочным, чем их политика намеренной дискредитации друзей короля или подкупа и запугивания более робких коллег по палате. «Честные люди, – как считал Хайд, – едва ли позволят себе использовать такое оружие для защиты трех королевств».

Задача Джона Пима, в его собственном представлении, заключалась именно в защите трех королевств. С его точки зрения, как и с точки зрения его главных сторонников, манипулирование парламентом, распространение слухов об ирландских и папистских заговорах, а также о причастности к ним короля было оправдано чрезвычайной опасностью сложившейся ситуации. Возможно, было вероломством намекать на тайные договоренности Карла с ирландскими бунтовщиками, но опасаться этого было в любом случае оправданно. Когда в 1638 г. взбунтовались шотландские протестанты, Карл в первую же неделю объявил их предателями, но через месяц с небольшим после этого восстали ирландцы, а он до сих пор не сказал о них ничего плохого. Их главари – Фелим О’Нил и Рори МТуайр на севере и лорд Маскерри на юге – настойчиво заявляли, что у них есть королевский ордер на то, что они делают. В последние месяцы перед восстанием влиятельные ирландские католики граф Антрим и лорд Диллон в разное время входили в число приближенных Карла. Двумя годами раньше он хотел использовать членов клана Антрима против шотландских повстанцев. С того времени до прошлого апреля он всеми возможными способами пытался создать или получить под свой контроль армию, которая служила бы его целям. Возможно, он подумывал использовать в качестве такой армии самих ирландских повстанцев. Еще более вероятно, что в конечном счете он повернул бы любую армию, набранную, чтобы подчинить ирландцев, против непокорных подданных у себя дома.

Такова была опасность, какой она виделась глазами Пима, и она не была вымышленной. Король мог сделать примирительные заявления, чтобы заручиться необходимой ему поддержкой честных членов парламента, и этот тактический ход усилил бы его позицию. У себя при дворе он поощрял бахвальство молодых военных, окружавших его жену. И ни он, ни королева не давали иностранным послам повода сомневаться, что они при первой же возможности намерены силой вернуть себе власть.

Эдвард Хайд и его друзья в палате общин были обмануты уловками короля. Они воспринимали его заигрывание с ними как знак, что Карл готов уладить дело миром, и осуждали непримиримость Пима, поскольку считали, что он подвергает риску заключение разумного умеренного соглашения между королем и парламентом, опирающегося на уже проведенные реформы законодательства. В то время они не понимали, что король не хотел заключать соглашение на этой основе. Им не приходило в голову, что, привлекая их на свою сторону, он просто использует их в приближающейся схватке с целью не только уничтожить Пима, но и отменить все ограничивающие королевскую власть законы, с которыми его вынудили согласиться на последней сессии парламента. Умный Хайд и его друзья, пребывая во власти своих политических теорий, не улавливали природы сложившейся ситуации, в которой действовали. В идеале умеренность и компромисс всегда лучше, чем насилие, но это предполагает условия, которые осенью 1641 г. не существовали. Те, кто выступал за достижение договоренности между королем и парламентом, на деле оказались обмануты королем и оклеветаны Пимом. Хайда и Фолкленда можно уважать за верность их идеалам и пожалеть за их неудачи, но их нельзя похвалить за их политическую проницательность. Король Карл и Джон Пим видели ситуацию более ясно и понимали, что из нее нет никакого выхода, кроме применения силы или обмана. Невозможно достичь никакого равновесия между королем и парламентом.

Король был слишком самоуверен. Джон Пим такой ошибки не допустил. Он разгадал замыслы Карла и понял его слабые места. При дворе у него имелись свои информаторы, хотя король и его друзья вели себя так неосторожно, что едва ли в них была необходимость. Кроме того, парламентские уполномоченные, которых отправили, чтобы собрать сведения о действиях короля в Шотландии, по возвращении заверили Пима, что любые надежды Карла на помощь шотландцев в его борьбе против парламента иллюзорны.

Пим знал слабые места короля, но знал и свои собственные. Он больше не мог рассчитывать на большинство в палате общин и понимал, что многие из тех, кто год назад поддержал его атаку на королевскую власть, на Страффорда, на прерогативные суды, на «корабельные деньги» и монополии, теперь пребывали во власти сомнений и подозрений. К тому времени Пим и его главные сторонники, несомненно, стали для короля «настолько отвратительными и виновными», что, если бы ему удалось вернуть свою прежнюю власть, они уже никогда не смогли бы чувствовать себя в безопасности от его мести. Это обстоятельство морально ослабляло их, поскольку позволяло интерпретировать все их дальнейшие действия как следствие страха из-за своей вины и желание получить политическую выгоду.

Более того, летом 1641 г., когда в парламенте было так много неотложных дел, испанские войска высадились на острове Провиденс в Карибском море и буквально смели находившееся там английское поселение. Джон Пим являлся секретарем «Провиденс компани», основными держателями долей которой были все главные лидеры оппозиции – графы Уорик и Холланд, лорд Сей, лорд Брук и Джон Хэмпден. Не прошло и четырех лет, как на этом предприятии они уже потеряли сотни фунтов. Связь между этими людьми в политике и в коммерции возникла не случайно. Общая протестантско-пуританская традиция бороздить просторы морей, заставившая их выступать против короля за гонения на пуритан у себя дома и потворство испанцам за рубежом, побудила их создать частное предприятие для противодействия испанцам в Карибском бассейне. В течение долгих лет единоличного правления короля Карла они использовали свои деловые встречи в этой компании, чтобы обсудить способы обуздать политику короля, которую считали фатальной как для материального, так и для духовного благосостояния их страны. Однако в настоящий момент значение потерпевшей крах «Провиденс компани» было менее важным, чем положение и перспективы ее владельцев. У них не было времени полностью оценить масштаб катастрофы, но долги компании были большими, а активы незначительными. Пока продолжались заседания парламента, его члены не подлежали аресту за долги. Злопыхатели определенно сочли бы, что у Пима и Хэмптона есть веские личные мотивы желать, чтобы парламент заседал бесконечно. Инсинуации подобного рода могли навредить репутации Джона Пима и его главных сторонников и ослабить их влияние на сомневающихся членов палаты общин.

Великая ремонстрация была принята 159 голосами против 148. На предложение Джеффри Палмера, что меньшинство должно вынести протест, большинство ответило таким яростным сопротивлением, что оно едва не переросло в бунт. В тот день, когда король въехал в Лондон, палата общин 169 голосами против 128 проголосовала за то, чтобы отправить Джеффри Палмера в Тауэр за его неосмотрительное поведение. Однако последовавшее за этим предложение о его исключении из палаты общин было отклонено 163 голосами против 131.

Те 128 человек, которые все время голосовали за Палмера, представляли собой прочный блок сторонников короля, те 139, которые все время голосовали против Палмера, были не менее прочным блоком приверженцев Пима. Но решить дело в палате, которая в то время насчитывала всего около 300 депутатов, могли переменчивые страхи и симпатии оставшихся 40. Среди отсутствующих депутатов, которым король дал приказ вернуться в палату в течение ближайших недель, большинство не были друзьями Пима. Как показывало их длительное отсутствие, они были нерадивы и не знали, что делать, но склонялись к консервативной линии. Пим хорошо понимал, что должен форсировать события до возвращения отсутствующих.

III

Раскол парламента на сторонников и противников двора был давно свершившимся фактом, но политические представления той эпохи не поддерживали формального деления на партии. В теории парламент, как и Большой совет королевства, являлся единым и неделимым органом, сравнимым, согласно одному из тогдашних авторов, с бесшовным одеянием Христа.

Джеффри Палмера отправили в Тауэр за попытку разделить палату общин, как будто это разделение уже не существовало без всяких провокаций с его стороны. Через несколько дней доктор Чиллингворт, чья книга «Религия протестантов» несколькими годами ранее снискала благосклонность короля, сидя в трактире, сказал своему другу-юристу, что, хотя сейчас у Палмера проблемы, пройдет немного времени, и в предательстве будет обвинен «кто-нибудь с другой стороны». Из-за этих слов Чиллингворта вызвали в палату общин. Он отрицал, что говорил о предательстве, но это не снимало обвинения в том, что, упомянув «другую сторону», он имел в виду, что парламент разделен на две партии. На основании этого невинного указания на реальное положение вещей в государстве Чиллингворт отправился в Тауэр вслед за Палмером.

Пока никто не признавал, что в рамках одного политического органа могли бы благополучно сосуществовать две стороны, для Пима было вполне естественно утверждать, что его группа – это «истинно государственная партия», а его оппоненты – всего лишь фракция, ведущая к расколу единства общенациональных органов власти. Роялисты в парламенте, со своей стороны, думали то же самое о нем. В том же веке, но гораздо позднее государственный деятель все еще мог говорить, что политическая партия – это «просто своего рода заговор против остальной части нации». В 1641 г. наиболее вдумчивые лидеры каждой из сторон, естественно, полагали, что их политика преследует интересы всей нации, тогда как их оппоненты – заговорщики, преследующие собственные интересы.

Пим в палате общин оказался перед лицом сложной проблемы, связанной с уменьшением числа сторонников, что угрожало ему потерей большинства. Проблемы в палате лордов были не менее сложными, поскольку теперь пуританской группе, главным организатором которой в последние месяцы стал лорд Мэндвилл, противостояла группа пэров-роялистов во главе с Бристолем. Правда, способный и влиятельный Нортумберленд теперь, похоже, полностью отказался от своей приверженности двору. Будучи лордом-адмиралом Англии, он мог оказать ценную помощь Пиму и его партии, но оставался непредсказуемым союзником, который мог помочь, а мог и не сделать этого в зависимости от того, куда повернет его надменный дух. Король со своей стороны мог всегда рассчитывать на поддержку епископов, чьи ряды в последнее время выкосила смерть, и считалось, что Карл вскоре усилит свою позицию, назначив на место выбывших тщательно отобранных молодых людей. Чтобы справиться с этой опасностью, Пим на открытии сессии внес билль об отмене голосов епископов в парламенте, но этот билль, как и некоторые другие меры по дальнейшему ограничению власти короны, мог быть отклонен верхней палатой.

В конечном счете соотношение власти парламента и власти короны могло – и должно было – решиться силой. До конца ноября спикеры Пима дважды вносили предложение, чтобы взять в свои руки армейские назначения. Всего через два дня после того, как Оливер Кромвель предложил назначить графа Эссекса командующим всеми силами к югу от Трента, Уильям Строд внес предложение о необходимости подготовки билля о защите королевства. Такой билль, если был бы принят проект партии Пима, лишил бы короля контроля над вооруженными силами, и по поводу этого билля – если не раньше – должно было произойти ожидаемое столкновение.

В стремительно приближавшемся кризисе между партией короля и партией Пима лишение епископов политической власти сыграло бы центральную роль, поскольку их голоса, пока они их сохраняли, могли заблокировать инициативы Пима в палате лордов. Пим, благодаря помощи пуританских депутатов от лондонского Сити, неизбежно использовал бы против епископов тех же крикунов-подмастерьев и моряков, которые прошлым летом отправили на смерть Страффорда. Но король, твердо веривший, что почтенные лондонцы теперь на его стороне, принял меры, чтобы перехитрить подстрекателей. В последние месяцы подходы к зданиям парламента охранялись отрядами лондонской милиции под командованием графа Эссекса. Их солдаты водили дружбу с лондонскими парнями, а командир дружил с Джоном Пимом. Теперь Карл заменил эту охрану ротой, набранной из милиции Вестминстера под командованием графа Дорсета. На бумаге это было представлено как любезность, сделанная во имя безопасности парламента. На самом деле он поставил на подступах к парламенту солдат, не любивших и презиравших лондонцев, и офицеров, которые, будучи людьми из Вестминстера, имели друзей при дворе или зависели от него. Так король исподволь завладел ключевой позицией.

Слухи о том, что к палате общин собираются применить силу, начали распространяться еще до смены охраны. В радостный день прибытия короля члены оппозиционной фракции в Сити посчитали, что роялисты могут напасть на парламент, и приготовились не допустить этого. Миссис Венн, муж которой – капитан милиции, один из представителей Сити в парламенте и ярый противник приветственных демонстраций в честь короля, сидела в магазинчике своего соседа и в слезах заламывала руки. Она не сомневалась, что палата общин окружена и ее мужу угрожает опасность быть убитым, но отважный бакалейщик, попеременно размахивая пистолетом и постукивая по рукояти меча, успокаивал ее обещаниями отомстить.

В следующие дни подмастерья, подстрекаемые своими пуританскими мастерами и обрадованные возможностью прогуляться до Вестминстера, собрались перед зданием парламента и начали выкрикивать «Нет епископам!» так же громко, как за два дня до этого кричали: «Боже, храни короля!» 29 ноября они увидели не курящего свою неизменную трубку пуританина графа Эссекса и своих добрых соседей из лондонской милиции, а высокомерного графа Дорсета и красавцев из Вестминстера, готовых к схватке. В ходе последовавшей за этим драки лондонские парни были отброшены от ограды, причем основной урон был нанесен не столько их телам, сколько их гордости.

Получив известие о потасовке, роялисты из палаты общин во главе с Эдвардом Хайдом потребовали, чтобы было проведено расследование причин проблемы. Подмастерья, утверждали они, своим агрессивным поведением нарушили привилегии парламента. Атака роялистов была хорошо продуманной, но друзья Пима обошли их с фланга. Конечно, пусть будет расследование, заявил сэр Симондс д’Ивс. Пусть уже существующий комитет по расследованию предполагаемых заговоров папистов расследует действия подмастерьев. Он знал, что этот комитет, который контролировал Пим и его союзники, положит под сукно любые неудобные свидетельства, представленные друзьями короля, чтобы показать, что инициаторами столкновения были Пим, Венн или какой-то другой депутат палаты от Лондона. Тем временем подмастерья в еще большем количестве продолжали являться к Вестминстеру «с криками и воплями „Нет епископам! Нет епископам!⁴⁶». На тот момент им позволяли кричать. Для Карла время испытать свою силу еще не пришло.

Король методично укреплял свою позицию. Он снял сэра Гарри Вейна с поста государственного секретаря и лишил графа Холланда места в своем Тайном совете, таким образом убрав из своего ближайшего окружения два инструмента влияния своих парламентских оппонентов. Но ни он, ни королева не делали ничего, чтобы скрыть свои тайны от красивой и беспринципной графини Карлайл, которая имела тесные связи с Пимом и чей брат, граф Нортумберленд, жестко противостоял королю в палате лордов. Вместо Вейна король назначил государственным секретарем преданного ему Эдварда Николаса, хотя тот факт, что он не был членом парламента, снижал эффективность его работы. Ходили слухи, что в скором времени он намерен предоставить важные посты при дворе и в Совете графу Бристолю и лорду Дигби. В то же время он вернул юному сыну Страффорда титул, отобранный у его отца. Тем самым Карл ясно дал понять, что чтит память и ценит заслуги своего великого министра, которого Пим весной вынудил его отправить на смерть. «Партия добра пошатнулась», – писал встревоженный сторонник парламента.

За диспозицией короля с тревогой наблюдали два иностранных дипломата: маркиз де ла Ферте Имбо, которого Ришелье отправил следить за складывающейся ситуацией, и барон ван Хеенвлит, посланец принца Оранского. Хеенвлит был искренне обеспокоен благополучием короля и королевы, на чьей старшей дочери принц Оранский опрометчиво женил своего единственного сына. Ради них самих и ради Оранского дома Хеенвлит желал, чтобы они преодолели свои нынешние трудности и снова установили стабильное и популярное правление. Но сомневался в разумности контратаки, которую они так активно готовили, и еще больше в их способности провести ее успешно. Однако его осторожная реакция на их частые откровения не встречала никакого понимания.

Позиция ла Ферте Имбо была иной. Его первейший долг заключался в том, чтобы блюсти интересы Франции, которые совсем не обязательно совпадали с интересами королевы. Франция вела войну с Испанией на море и на суше, такова была политика кардинала Ришелье и короля Людовика XIII. Но король Карл в дни своей силы постоянно поддерживал Испанию в этом европейском конфликте, а все симпатии королевы были на стороне той фракции при французском дворе, которая выступала против Ришелье и замышляла его свержение, часто при помощи Испании. При таких обстоятельствах было весьма сомнительно, чтобы французское правительство желало видеть полное восстановление власти короля Карла и его жены. Ни Ришелье, ни Людовик XIII, ни ла Ферте Имбо, естественно, не хотели бы видеть, что французская принцесса унижена и оскорблена английским народом, но их готовность мстить за причиненные ей неприятности заметно сдерживалась недовольством внешней политикой, которую в годы своего полновластия проводили король его супруга. Как следствие, намерением ла Ферте Имбо было удержать короля и королеву от опрометчивых попыток вернуть себе всю полноту власти, склонить их к примирению с парламентом, а тем временем заручиться дружбой Пима, чтобы использовать его партию во благо Франции.

Многие из пуританских сторонников Джона Пима не видели разницы между французскими и испанскими папистами. Их подозрительность и враждебность разделяла лондонская чернь и жители прибрежных городов. Наконец, французы гораздо дольше были соперниками и врагами англичан, чем испанцы. Ложные слухи о возможном французском вторжении возникали с не меньшей частотой, чем слухи о вторжении испанцев, и Пим с готовностью использовал их наряду с другими страшными россказнями для дискредитации короля и королевы. Но сам он и более информированные члены его группы достаточно хорошо разбирались в европейской политике, чтобы понимать, что Франция является главной силой, противостоящей Испании, что французская дипломатия больше заинтересована в том, чтобы обыграть испанца, чем в том, чтобы соблюсти интересы королевы Генриетты Марии, и, следовательно, инициативы ла Ферте Имбо следует поощрять. Он был полезен, поскольку много времени проводил при дворе и ради налаживания отношений с оппонентами короля был готов передавать им все представляющие интерес сведения, которые становились ему известны.

IV

Оскорбительная Великая ремонстрация не достигла того эффекта, которого добивался Пим. Он ждал, что Карл ответит сразу же по возвращении из Шотландии и, сделав это, даст новый повод для атаки на своих советников и свою политику. Но Карл обманул его ожидания. Шли дни, а он не обращал на Ремонстрацию никакого внимания. Через неделю палате общин пришлось форсировать события, попросив позволения передать ее королю вместе с петицией, обличавшей его «вредоносных советников». Вечером 1 декабря после охоты король принял их делегацию в Хэмптон-Корте, выслушал петицию, периодически вставляя полушутливые замечания, и сказал, что ответит на Ремонстрацию, но пока просит не публиковать ее. На следующий день он нанес визит в парламент, чтобы подписать билль о тоннаже и фунтах[5]. Карл ни словом не обмолвился о Ремонстрации, но с упреком упомянул беспорядки в Лондоне и в заключение сказал: «Я желаю счастья для моего народа, потому что его процветание – моя высшая слава, а его любовь – моя главная сила».

Какими бы великодушными ни были слова короля, он не до конца сознавал, насколько тесная связь существует между процветанием его народа и любовью народа к нему. Экономический упадок, независимо от его причины, делает правительство непопулярным, а народ склонным к бунту. Зимой 1641 г. Лондон пребывал в упадке. Критики короля имели возможность приписать это его политике. Монополии, прожекты и патенты придворных препятствовали торговле. Моря были недостаточно хорошо защищены от вторжения пиратов и других чужаков. Во время войны с Шотландией король пытался захватить драгоценные слитки, хранившиеся на монетном дворе, и присвоил огромный груз перца, принадлежавшего Вест-Индской компании, что не способствовало укреплению доверия. Откупиться от победивших шотландцев обошлось дорого, а теперь ирландское восстание поглотило все английские инвестиции в Ирландии. Лондонцев достаточно легко – хотя и несправедливо – можно было убедить списать их проблемы на счет короля. Энтузиазм, с которым они приветствовали его возвращение домой – праздничные процессии всегда популярны, – был приглушен его бестактным отъездом в Хэмптон-Корт. Несмотря на то что присутствие короля на рождественских праздниках едва ли вернуло бы в Сити процветание, его отсутствие стало бы причиной беспокойства несоизмеримо большего, чем реальный вред от него. Вскоре в Хэмптон-Корт явился лояльный короне лорд-мэр, сэр Ричард Герни, в сопровождении делегации старейшин. Они умоляли Карла вернуться в Лондон. Тот согласился и милостиво посвятил всю делегацию в рыцари.

Применить какое-то более эффективное лекарство, чтобы излечить столицу от упадка, было не в его силах. Причины лежали глубже. Соперничество голландцев в сфере рыболовства, их конкуренция в Индии и экспансия в транзитной торговле сильно ударили по английской морской коммерции. Продолжавшаяся война в Европе разрушала зарубежные рынки, где продавалась английская шерсть. А откровенно неустойчивая ситуация в английской политике стала причиной ухода из Лондона иностранного капитала. Наиболее видные лондонские купцы не были единодушны в своих политических пристрастиях. Лишь меньшинство являлись убежденными сторонниками Джона Пима. Другим было все равно, или они не разбирались в политических дрязгах, хотя готовы были поддержать короля, если бы это вернуло им мир и покой. Остальные были искренне преданы королю. Выбор роялиста Ричарда Герни в качестве лорд-мэра отражал снижение популярности парламента летом и ранней осенью. Но в условиях общего упадка купцы-роялисты оказались не в силах обуздать выступления возбужденных подмастерьев и мерзнувшей голодной бедноты. Ущерб, который шотландцы нанесли шахтам Ньюкасла, привел к нехватке и дороговизне угля. На пристанях большой реки[6] замерли без движения корабли, и моряков из небольших деревушек в устье ждала голодная зима. Подмастерья были в лучшем положении, поскольку жили в домах своих хозяев, но упадок торговли означал безработицу. На полях южнее реки собирались люди, которые перешептывались о религии, о политике и о том, в какие плохие времена им довелось жить. Один констебль, сделавший попытку разогнать одну из таких толп, был сильно избит. Люди озлобились, и в течение следующих недель Пиму и его друзьям было бы легче поднять лондонцев на бунт, чем лорд-мэру поддерживать порядок.

Ближе к концу ноября в ситуацию вмешался еще один элемент. В свет вышла маленькая брошюра-памфлет под громоздким заголовком «Инициаторы некоторых разбирательств в нынешнем парламенте». В ней содержался краткий обзор прошедших парламентских недель, сопровождавшийся сводками по каждому интервалу в семь дней. Для немногих информированных это не было чем-то новым. Краткие отчеты о дебатах, написанные вручную опытными писцами, делались и в ходе прежних парламентских сессий для тех, кто готов был за них платить. Но когда после упразднения Звездной палаты печатники перестали бояться преследований за публикацию опрометчивых политических заявлений, некоторые из них начали удовлетворять новостной голод людей и тщеславие депутатов парламента, публикуя все речи, которые попадали к ним в руки в аутентичном или пиратском виде. Отсюда было легко перейти к публикации еженедельных бюллетеней о том, что происходило в Вестминстере. Официально парламент не одобрял этого, и такое нарушение его прав подверглось осуждению в ходе дебатов и в комитете. Однако на практике, если бы публику информировали о происходящем, но при этом нельзя было осуществить никакие действия, не соответствующие политике доминирующей партии, это было бы скорее в интересах парламента. Эпизодическая конфискация и сожжение новостных листков публичным палачом составляли тот риск, на который печатники шли ради бойкой торговли и быстрого получения прибыли.

Одно еженедельное издание не удовлетворяло спрос, и в течение нескольких недель у него появились конкуренты. Издания настраивали читателей друг против друга, объявляя только себя правдивым источником, а остальные – гнусными клеветниками. Однако вскоре они перестали пугать публику и вместо этого начали ее обхаживать, со временем предлагая все больше новостей, более красивые заголовки и гравюры, более короткие и привлекательные названия: «Ежедневные происшествия», «Истинные дневные события», а со временем весь набор «Меркуриев». Не прошло и двух месяцев с момента этого стремительного рождения английской прессы, как один предприимчивый печатник уже выпускал эдинбургское издание всего через несколько дней после его выхода в Лондоне.

Листки, покрытые убористым печатным текстом, переходили из рук в руки, зачитывались вслух в пивных, использовались для иллюстрации аргументов, подкладывались в повозки перевозчиков, чтобы провинциальные читатели могли узнать, что происходит в столице. Вскоре они стали использоваться обеими партиями в качестве оружия. Поначалу они помогали только пуританской стороне парламента, поскольку печатали только ее новости. Король несколько месяцев не признавал ценность этого нового оружия, и его дальнейшие действия по восстановлению своей власти велись без помощи прессы.

После того как он убрал графа Эссекса и его отряды с улиц, прилегающих к Вестминстеру, и очистил свой Совет от Холланда и Вейна, то почувствовал достаточную силу, чтобы бросить вызов Пиму в палате общин и подмастерьям на улице в виде назначения новых епископов. В нескольких епархиях уже долгое время сохранялись вакансии, в числе которых было место архиепископа Йоркского. Закрывая эти вакансии, Карл старался ублажить своих друзей из числа умеренных. Назначение новых епископов ясно давало понять, что он не одобряет никаких реформ церкви, которые их упразднили бы. Однако характер людей, которых он назначал, предполагал, что он готов отказаться от ненавистных нововведений архиепископа Лауда. Джозеф Холл, являвшийся епископом Эксетера и во многом защитивший свое пуританское духовенство, был переведен в более сложную епархию Норвич на востоке Англии. Все другие назначения и переводы подразумевали политику примирения. Самым примечательным из них стало назначение долгое время пребывавшего в опале епископа Линкольнского Джона Уильямса на место архиепископа Йоркского.

Теперь этого хитрого говорливого валлийца фортуна просто осыпала своими милостями. Он, человек, исключенный из Королевского совета за злоупотребление доверием, осужденный за лжесвидетельство, отстраненный архиепископом Лаудом от своих епископских обязанностей и заключенный в Тауэр, оказался примасом Англии и на какое-то краткое бурное время главным архитектором и хранителем пошатнувшейся англиканской церкви. Он обладал неуместным огромным самомнением и, вероятно, столь же большой, сколь и ложной уверенностью, что друзья готовы ему помогать. Он приходился родственником Джону Хэмпдену и был в хороших отношениях с Уориком, Мэндвиллом и Сеем. Прошлым летом он являлся членом комитета, назначенного для реформирования церкви, и активно участвовал в подготовке билля, призванного ограничить права церковных судов. Теперь он верил, что его вражда с архиепископом Лауд ом и сдержанное отношение к нововведениям последнего станут залогом обретения благосклонности толпы, которая действительно громко приветствовала его, когда пришел конец политике Лауда и его выпустили из Тауэра.

Но у толпы короткая память, а для тех, у кого она хорошая, у критиков англиканской церкви имелись полемисты, готовые разрушить репутацию Джона Уильямса. Внезапно невесть откуда появился ядовитый памфлет под названием «Два взгляда на Линкольн», чтобы напомнить вдумчивым протестантам о книге, которую Уильямс написал за несколько лет до этого о восточном расположении стола причастия. Книга «Святой стол: имя и предмет» на момент своего выхода выглядела довольно умеренной и вызвала крайнее раздражение у архиепископа Лауда. Но при прочтении каким-нибудь злобным пуританином ее осторожный текст содержал слишком много такого, что выглядело папистским, а его вкрадчивая умеренность портила все еще больше.

Злополучный Джозеф Холл, несмотря на свою мягкость по отношению к пуританскому духовенству, тоже стал объектом полемики в памфлете. Он по команде короля опубликовал в защиту епископства весьма сдержанную, умеренную книгу, на которую за несколько месяцев до этого набросилась группа пуританских богословов под коллективным псевдонимом Смектимнус. Бумажная война вокруг и по поводу взглядов Смектимнуса не была забыта, поскольку в нее был втянут Джон Милтон. Но были полностью забыты, что самое важное, произошедшее в декабре 1641 г., мягкость епископа Холла и его добрые дела в отношении пуританского духовенства.

Распространение памфлетов только ускорило процесс развития болезни, не поддающейся лечению. Новые церковные назначения могли быть лучше (хотя трудно понять как) или намного хуже, но сторонники Пима в парламенте возражали против любых новых назначений, пока не будет урегулировано противоречие по поводу управления церковью, а подмастерья были готовы кричать «Нет епископам!», даже если бы речь шла о двенадцати апостолах.

В течение нескольких дней после назначения Джона Уильямса в епархию Йорка толпы возле Вестминстера стали еще многолюднее. К подмастерьям присоединились моряки и докеры с опустевших набережных, разносчики и поденщики, у которых стало мало работы.

Торговки устрицами заперли свой улов
И потащились кричать «Нет епископам!».

Напрасно лорд-мэр пытался успокоить демонстрантов, напрасно опубликовал королевское воззвание, призывавшее ремесленников держать своих подмастерьев дома. Он добился только того, что противников короля стало больше. К ежедневным сборищам у Вестминстера присоединились видные горожане, которые, сидя в своих каретах, выражали поддержку топтавшемуся вокруг сброду. Готовилась чудовищного размера петиция об исключении из палаты лордов всех епископов и пэров-папистов. Говорили, что она будет длиной 24 ярда и под ней будет стоять 15 тысяч, а по некоторым подсчетам, 20 тысяч подписей. Подмастерья шутливо угрожали перерезать горло каждому, кто откажется поставить свою подпись.

В это время в своем доме в Блекфеарсе, куда приезжали немногочисленные обеспокоенные представители двора, умирал придворный художник сэр Антонис Ван Дейк. Он помнил блестящие спокойные годы, которые Уайтхоллу больше не суждено увидеть. Его звезда закатывалась, он страдал от лихорадки, настигшей его в середине жизни на вершине творческих сил. Тревожные лица наступающего десятилетия запечатлели люди с более мрачным взглядом и не столь искусной кистью.

Под этот шум и гам король Карл вернулся в Уайтхолл. Он не был напуган, но понимал, что следующая неделя станет решающей. Уже очень скоро насилие должно было столкнуться с насилием на улицах у Вестминстера, но он не верил, что сбитый с толку сброд и горстка мятежников из палаты общин смогут создать вооруженные силы, превосходящие организованные войска, за которыми стоит королевская власть. Для короля самым главным было выбрать для удара такой момент, когда его враги, допустив ошибку, поставят себя в неловкое положение, чтобы быстрые действия его гвардии совпали с изменением настроения толпы в его пользу.

Пим и его друзья предвидели и опасались именно такого развития событий, что было особенно очевидно, учитывая предложения о передаче парламенту контроля над вооруженными силами, которые они продолжали продвигать в палате общин. 7 декабря, вслед за предложениями, уже внесенными Кромвелем и Стродом, сэр Артур Хаслериг представил на рассмотрение билль о милиции. Его смысл сводился к тому, чтобы поставить все военные и военно-морские назначения под контроль парламента. После дебатов, в ходе которых друзья короля во главе с сэром Джоном Калпепером яростно настаивали на отклонении этого билля, он прошел первое чтение большинством в 158 голосов против 125.

Теперь большинство, поддерживавшее Пима, немного выросло по сравнению с прежними критическими цифрами. Но в палате по-прежнему оставалось много пустых кресел, и через несколько дней король отправил новую прокламацию, приказывая всем отсутствующим депутатам вернуться в Вестминстер ко второй неделе января. Очевидно, он рассчитывал получить большинство, как только его требование будет выполнено. Также было ясно, что он намерен, если сможет, отложить принятие критически важного решения, пока не обеспечит себе большинство. Следовательно, Пиму было жизненно необходимо ускорить решающее столкновение, чтобы оно произошло до середины января.

9 декабря три депутата-роялиста – Уилмот, Эшбернем и Поллард – были исключены из палаты за участие в армейских заговорах прошлым летом. На следующий день некто из сторонников Пима сообщил какие-то бессвязные слухи из Уайтхолла: «Один знакомый при дворе в прошлую субботу сказал, что вскоре в королевстве произойдут большие перемены; что теперь у короля есть более сильная партия в лондонском Сити и скоро состоится смена высших офицеров…» Наиболее несдержанные сторонники короля отличались такой болтливостью, что это сообщение вполне могло оказаться правдой. Не успела палата общин переварить его, как еще один активный сторонник Пима сэр Филип Степлтон объявил, что в Вестминстер-Холл без какого-либо приказа от палаты общин появились 200 алебардщиков. В ходе разбирательства выяснилось, что их прислал мировой судья Мидлсекса, который был уверен, что выполняет королевские указания по принятию мер предосторожности на случай возможного бунта. Он слышал, что десятитысячная толпа несет петицию против присутствия епископов в Вестминстере. Палата общин обвинила его в том, что он вмешивается не в свое дело, и отправила в Тауэр. Лондонская петиция была впоследствии представлена спокойной маленькой делегацией, что было со стороны организаторов хорошо просчитанным ходом, заставившим 200 алебардщиков и тех, кто их послал, выглядеть по меньшей мере глупо.

Король продолжал смело двигаться в сторону схватки, уверенный, что она покажет слабость его врагов. Для него Лондонская петиция с ее подписями, поставленными под давлением, не являлась истинным отражением взглядов его народа. Верные ему англиканцы, следуя тактике своих оппонентов, могли собирать подписи с таким же успехом, если не лучше. Петиции в защиту епископов уже поступили в парламент из Хантингтона и Сомерсета. Под последней стояло 15 тысяч подписей. Другие петиции готовились в Ноттингемшире, Чешире, Глостершире и Дорсете.

Оценив ситуацию, король приказал, чтобы общая молитва, которой уже пренебрегали, а во многих приходах и вовсе отказывались от нее, снова читалась по всей Англии без изъятий и изменений. Он считал, что неграмотные самоназначенные проповедники, наводнившие страну, к тому времени уже успели доказать его подданным опасность отсутствия религиозной лицензии. Нельзя сказать, что Карл был полностью не прав. Добропорядочных граждан возмущали попытки сапожников и изготовителей корзин указывать им дорогу в рай. Их раздражало, когда они взбирались на кафедру собора Святого Георгия и их не выгоняли оттуда. Людям, окончившим грамматическую школу, смешно было слышать, что латынь – это «язык Зверя», они устали выслушивать оскорбления уважаемых служителей церкви, которых называли «служителями Ваала». Экзальтированные личности, заявлявшие, что, согласно пророчеству Даниила, настало «последнее время» и скоро воцарится «правление святых» – имелось в виду их правление, – вызывали все меньше интереса. Непочтительный беспорядок во время службы и намеренная порча церковного убранства оскорбляли благонравных людей, которые начали сомневаться в предлагаемых реформах. Некоторые из тех, кто несколько месяцев назад пренебрежительно относился к общей молитве, как к чечевичной похлебке, теперь могли согласиться с англиканским богословом, который в своей проповеди стремился показать, что та самая презираемая чечевичная похлебка – это «хорошо приправленный хлеб насущный».

За пределами Лондона приказ короля восприняли спокойно и даже с облегчением. «Боже, благослови его величество. Теперь мы снова вернемся к нашей прежней религии», – сказали добрые люди в Дувре, а некоторые из них незадолго до этого собирались послушать каменотеса, разъясняющего Священное Писание. Даже лондонские подмастерья, всю неделю кричавшие «Нет епископам!», в воскресенье принялись травить сектантов. Они вломились в дом наиболее видного из них, торговца кожами Прейзгода Бербоуна, прервали его красноречивую проповедь и избили собравшихся. Затем напали на безумного фанатика, который в это время на свой лад вел службу в церкви Гроба Господня, и притащили его – при этом он продолжал проповедовать – к лорд-мэру.

Эти нападения ни в коем случае не означали ослабления антипапистских настроений, вспыхнувших в тех кварталах, где их меньше всего можно было ожидать. Французский посол, чьи услуги, оказываемые Пиму и его партии, зависели от поддержания определенного уровня доверия с двором, убедил палату общин воздержаться от протеста, когда король помиловал семерых священников, приговоренных к смерти. Однако другие приговоренные из Ньюгейтской тюрьмы взбунтовались. Они заперлись и отказались идти на казнь, если святые отцы не будут повешены вместе с ними, что вызвало горячее одобрение узнавшей об этом черни.

Ситуация так и не разрешилась к тому моменту, когда 14 декабря король торжественно прибыл в палату лордов, но не для того, чтобы – как все давно ждали – ответить на Ремонстрацию, а чтобы с некоторой резкостью просить положить конец ненужным дебатам и ускорить поставки в Ирландию. Карл сказал, что слышал о билле о милиции, предполагавшем урезание его прерогатив. Нужды Ирландии не могут больше ждать, продолжил король. Он подпишет билль, только если туда будет добавлено salvo jure[7] для защиты его собственных прав и прав его народа, а споры следует отложить до тех пор, пока не будут освобождены его подданные в Ирландии.

V

Король сказал чистую правду. Со всеми попутными ветрами в Вестминстер поступали призывы от Совета в Дублине, и с каждым разом указанная в них численность войск и количество денег, которые нужно было немедленно прислать, увеличивались. Последняя депеша гласила, что к восстанию примкнуло католическое население Английского Пейла и минимальный размер необходимой помощи составляет 2000 всадников, 20 тысяч пехотинцев и 200 тысяч фунтов деньгами и оружием.

До сих пор злополучное правительство в Дублине только терпело поражения. Войска в количестве 600 человек – в основном беженцев из Ольстера – были наспех вооружены и отправлены освободить Дрогеду. Но когда они карабкались по крутому склону и скользкому берегу маленькой речушки Нэнни у Джулианстауне, из тумана на них с леденящими душу криками налетели ирландцы. Солдаты, как один, кинулись бежать, побросав оружие, которое досталось врагу. В 10 милях от Дублина глава клана Бирнов, прежде служивший в испанской армии, организовал укрепленный лагерь, откуда совершал рейды по окружающей местности, угонял скот и сжигал дома англичан. Город Килкенни был беззащитен перед этими грабительскими ордами. Ирландцы увели весь скот графа Ормонда; все комнаты, конюшни и лестницы его большого замка заполонили беженцы, а графиня с достойным восхищения спокойствием организовала женщин, заняв их шитьем, давала уроки детям и кормила всех.

В Голуэе самый видный человек в округе, лорд Кланрикард, остался верен дублинской администрации, но она отказалась послать ему оружие, поскольку он был католик. В результате он вынужден был беспомощно смотреть, как молодые мужчины, которых он наверняка мог бы записать в правительственную армию, уходили искать приключений в банды мятежников. «Безработные мужчины уходят, и ни у кого нет власти удержать их, – писал он. – Многие, кто иначе остались бы верны, вынуждены идти, чтобы спасти свою жизнь. И все недовольны, потому что никому не верят и не имеют работы».

Сэр Уильям Сент-Леджер из Манстера, возглавлявший правительственные войска, оставил вспыхнувшую надежду усмирить восставших к началу охотничьего сезона. «Банда голодранцев», – презрительно фыркал он. Но это на словах. А на деле он 14 ночей не ложился в постель и «не имел возможности сменить рубашку». Ирландские всадники носились по сельской местности, и никто не мог их остановить. Корк, Уотерфорд, Вексфорд и Лимерик вскоре стали бы такими же безлюдными, как Килкенни, если не придет помощь. Несмотря на все погони и патрули, несмотря на виселицы и костры, предназначенные для мятежников Сент-Леджером и его лейтенантами, тремя грозными братьями Бойл, безжалостными сыновьями безжалостного старого лорда Корка, восставшие продвигались вперед. В Кинсейле 1000 ирландских рекрутов, набранных испанцами, отказались садиться на корабль и, повернувшись кругом, пополнили ряды восставших. Англичане с часу на час со страхом ждали следующей «помощи» от испанцев. Оуэн Рё О’Нил, наследник имени и славы великого графа Тайрона, находился в Испанских Нидерландах. Если бы он приехал в Ирландию и возглавил восставших, заручившись благословением Испании и престижем своего великого имени, это стало бы поистине черным днем для Англии.

Когда из Ирландии ежедневно приходили вести о катастрофе, король мог справедливо отвергнуть билль о милиции и просить парламент прекратить споры и поторопиться с поставками. Пим чувствовал, что столь же справедливо может задерживать их, пока не будет урегулирован вопрос с командованием военными силами. В последней депеше, направленной дублинским Советом парламенту, содержалась важная информация: нормано-ирландский лорд Диллон был на пути к королю, имея при себе, как предполагалось, предложение подавить восстание силами лоялистской католической армии, которую он возглавит. Это предложение было расценено как способное лишь усилить недоверие протестантских подданных короля. Имелись сильные подозрения, уже обсуждавшиеся в палате общин, что Диллон связан с восставшими. Прошлой осенью накануне восстания он уже побывал у короля – обстоятельство, которое можно было трактовать по-разному. Его нынешний приезд и желание спешно присоединиться к королю в момент нарастания кризиса в Лондоне выглядело не вполне невинно.

VI

И для короля, и для Пима война в Ирландии была прежде всего оружием, применимым для борьбы дома. Для них центр этой борьбы располагался не в горящих деревнях Манстера, не в подвергавшемся опасности Дублине или обездоленном Килкенни. Он был в Вестминстере. Пим уже использовал ирландское восстание, чтобы дискредитировать двор и королевскую семью. Несмотря на то что он опасался втягивать в это самого короля, он снова и снова намекал, что королева, ее священники и ее друзья знают больше, чем следует. Поэтому теперь Карл в своей речи перед парламентом использовал ужасы, творившиеся в Ирландии, чтобы обвинить своих оппонентов в палате общин в нежелании помогать английским поселенцам. Некоторые выражения в его речи, особенно предложение включить в билль о милиции пункт salvo jure для защиты прав короля, уничтожив таким образом весь его смысл, похоже, были подготовлены генеральным солиситером Оливером Сент-Джоном. Сент-Джон принадлежал к партии Пима, и его назначение в этом году было задумано отчасти чтобы умиротворить оппонентов короля, отчасти чтобы подкупить самого Сент-Джона и заручиться его дружбой. Возможно, он внес свое предложение с самыми добрыми намерениями, но Эдвард Хайд позднее считал, что это была ловушка, чтобы дать Джону Пиму возможность обвинить короля в нарушении прав парламента. Пим уверял, что упоминание троном билля, по которому еще шли дебаты в парламенте, означало грубое вмешательство в свободу обсуждения.

Но его явно беспокоило благоприятное впечатление, которое могли произвести хорошо продуманные слова короля об Ирландии. Великой ремонстрации, появившейся уже три недели назад, так и не удалось дискредитировать Карла, поскольку он практически не обращал на нее внимания. К вечеру 15 декабря, когда многие роялисты уже удалились (они по-прежнему не могли смириться с необходимостью приходить в палату и сидеть там допоздна), один из твердокаменных сторонников Пима, сэр Уильям Пьюрфой, депутат от округа Уорик, внезапно предложил опубликовать Ремонстрацию. Застигнутые врасплох роялисты предприняли попытку отложить рассмотрение этого предложения, но потерпели поражение, и оно было принято с перевесом в почти 100 человек. Тогда они постарались отсрочить публикацию, но, хотя в перерыве им удалось привлечь на свою сторону еще нескольких сомневающихся, их оппоненты снова выиграли с большим перевесом. Пожалуй, более приятным для Пима, чем сам результат голосования, был тот очевидный факт, что друзья короля по-прежнему уступали его сторонникам в умении управлять работой парламента.

Его следующий шаг заключался в том, чтобы убедить членов палаты лордов, что высказывание короля относительно билля о милиции является нарушением прав парламента. Это оказалось несложно, и лорды вместе с палатой общин выразили протест, в котором содержалось требование, что они желают знать имена «вредоносных советников», побудивших Карла выступить с этой речью. При этом умеренные, как всегда обманутые верой в добрые помыслы обеих сторон, тоже сыграли свою роль. Архиепископ Уильямс взялся возглавить делегацию из 36 членов палаты общин и 18 лордов, которые вручили протест королю. Несмотря на то что теперь «несогласные с несогласными» с каждой из сторон были близки к объединению друг с другом, те, кто возлагал свою надежду и делал ставку на компромисс, по-прежнему стремились «сгладить острые углы» и не сознавали, что, делая это, они способствуют еще большему ожесточению сторон.

В тот день, когда Карл получил протест от парламента, ко двору прибыл лорд Диллон с посланием от лордов Английского Пейла. Очень быстро всем стало известно, что Диллон настоятельно советовал умиротворить Ирландию, предоставив большую свободу совести адептам Римско-католической церкви. Это только усилило в парламенте подозрение, что король симпатизирует восставшим, и свело на нет положительный эффект от его призыва оказать немедленную помощь английским поселенцам.

Тем не менее Карл был уверен, что его сила растет, и продемонстрировал это, дав через три дня ответ на протест парламента. Пригласив делегацию во дворец, он с достоинством объявил депутатам, что не станет называть имен своих советников, поскольку предъявление подобных требований благородному человеку недопустимо. Что же касается нарушения парламентских привилегий, то билль уже опубликован, и он не понимает, каким образом его высказывание может расцениваться как нарушение привилегий. Он намерен всегда соблюдать законные права парламента и надеется, что тот, со своей стороны, будет столь же внимателен в отношении его законных прерогатив. Сказав это, Карл поднялся и вышел с видом «уверенным и серьезным», оставив делегацию переваривать его слова.

Члены парламента от Лондона упорно трудились, стараясь подорвать власть роялиста лорд-мэра, сэра Ричарда Герни. Теперь до парламента дошли жалобы, что он препятствовал подписанию Лондонской петиции против епископов. Однако этого было недостаточно, чтобы обеспечить его снятие, и предпринимались попытки использовать другие средства для получения контроля над расколотым Сити. Муниципальный совет Лондона в теории являлся выборным органом, но на практике в его состав из года в год входили одни и те же состоятельные горожане. В ходе искусно проведенной кампании по выдвижению новых членов Венн и его друзья организовали реальные выборы, и 21 декабря им удалось вытеснить из муниципального совета многих друзей короля, заменив их рядом пуритански настроенных горожан, причем некоторые из них занимали скромное общественное положение. По словам, презрительно сказанным проигравшими оппонентами, среди них были портной, закройщик, красильщик и даже некий «Райли – писклявый изготовитель корсетов».

Пока Пим и его друзья старались завоевать контроль над Сити, Карл занялся Тауэром. За неделю до Рождества палата общин узнала, что сэр Уильям Балфур, шотландский солдат удачи и оголтелый протестант, долгое время занимавший пост лейтенанта лондонского Тауэра, был снят королем и уступил место полковнику Томасу Лансфорду. Лансфорд, которого сторонники Пима открыто называли «совершенно ужасным» человеком, был еще одним отчаянным дерзким хвастуном из тех, кто прошлым летом появлялся в кругу короля в ходе каждой реальной или предполагаемой интриги или заговора. Его назначение никак не могло понравиться умеренным сторонникам короля, и один из них, сэр Ральф Хоптон, явился в палату лордов с просьбой подготовить адресованную Карлу петицию о немедленном снятии Ланде-форда.

В тот день, когда поднялся шум по поводу назначения Ландсфорда, Карл отправил свой аргументированный ответ на Великую ремонстрацию. Он, очевидно, был подготовлен Эдвардом Хайдом не для официального представления, но Дигби, увидев текст, сразу же забрал его и в нужный момент представил как официальный ответ на выдвинутые против короля обвинения. Этот хорошо составленный документ имел цель рассеять подозрения и склонить колеблющихся на сторону короля. В нем были перечислены все уступки, сделанные Карлом в течение прошлого года, и изложены контуры политики на будущее. Король заявлял, что готов сделать определенные допущения в вопросе религии для тех, кто особенно чувствителен к свободе совести, но что англиканская церковь нисколько не уступает «в своей чистоте и соответствии Священному Писанию ни одной другой религии, существующей в христианском мире», и, если потребуется, он засвидетельствует это собственной кровью. В остальном он ничего так не желает, как добиться понимания с парламентом, чтобы он мог быть «великим и славным королем свободного и счастливого народа». Документ отражал необоснованные надежды группы друзей короля в палате общин. Только они одни оказывались застигнутыми врасплох на каждом повороте крутого спуска к катастрофе, происходившего следующие две недели.

Канун Рождества был тревожным временем для Пима. Его главная задача состояла в том, чтобы убедить лордов выступить вместе с ним против Лансфорда. Несмотря на то что фактически Лансфорду нечего было предъявить, за исключением того, что он редко ходил в церковь чаще, чем по воскресеньям, Пим заявлял, будто его назначение показало, что теперь «заговор жестоких и кровавых папистов» созрел, и призывал, чтобы «их светлости поняли – как это сделали мы – угрозу обществу» и сделали «то, что положено людям чести для общественной безопасности». Пэры-роялисты попытались отложить вопрос и вернуться к нему после Рождества, но Нортумберленд зарегистрировал протест против такой отсрочки, который подписали 24 лорда, не входившие в обычную оппозиционную группу, чем выявил размер оппозиции в палате лордов. Тем временем Генри Мартен от лица партии Пима в палате общин встретился с решительным противником короля лордом Ньюпортом, который, будучи констеблем Тауэра, являлся непосредственным начальником Лансфорда. Ньюпорт хмуро сказал ему, что король отстранил его от исполнения обязанностей за угрозы в адрес королевы, которые он опрометчиво произнес прошлым летом.

Учитывая, что Тауэр находился в руках короля, а палата лордов разделилась, палата общин неохотно прервала свою сессию, назначив следующее заседание через два дня после рождественских праздников. Они сократили себе каникулы по сравнению с тем, что было общепринято. Двенадцать дней, с 25 декабря по 6 января, являлись обычным промежутком, отведенным на праздничное веселье по случаю Рождества, против чего до сих пор тщетно протестовали пуритане. В этом году праздничный разгул должен был стать для них благословением. Подмастерья, на законном основании пребывавшие на каникулах, толпились вокруг Уайтхолла и в праведном возбуждении кричали: «Нет епископам!», «Нет лордам-папистам!» и «Долой мясника Лансфорда!» – до тех пор, пока Герни, все еще пытавшийся удержать Сити в руках короля, не предложил ему убрать Лансфорда из Тауэра. 26 декабря Карл заменил его на сэра Джона Байрона, человека не менее преданного ему, но имевшего приемлемую репутацию. При этом Лансфорд по-прежнему остался в большой милости у двора.

В понедельник 27 декабря парламент собрался снова, и сэр Уильям Джефсон, манстерский землевладелец и сторонник Пима, представил из Ирландии очередные свидетельства, что бунтовщики получили от королевы санкцию на восстание в защиту католической веры. Вслед за этим Пим зачитал вслух письмо лордов из Ирландского Пейла с просьбой проявить терпимость к католицизму. Он намеренно укрепил посеянные Джефсоном подозрения, поскольку хотел усилить противоречия между парламентом и королем. Он намеревался угрожать или сделать вид, что угрожает, выдвинуть обвинения против королевы. Перед лицом такого публичного оскорбления Карлу пришлось бы атаковать независимо от того, готов он или нет. Он был не совсем готов.

Пим едва успел закончить говорить, как какой-то встревоженный депутат – на этот раз роялист – предупредил его коллег, что на улице у Вестминстер-Холл идет драка. Лансфорд и несколько его товарищей, которых оттолкнули подмастерья, не сдержались и обнажили мечи. На этот раз обошлось без жертв, но за три последующих дня волнения стали более серьезными. Толпа заблокировала подступы к Вестминстеру со стороны реки, чтобы не дать епископам причалить и занять свои места в парламенте. С криками: «Нет епископам!», «Нет лордам-папистам!» – люди останавливали кареты на примыкавших к нему улицах и в сером зимнем свете протискивали в окна факелы, чтобы посмотреть, кто находится внутри. Архиепископ Уильямс, самым неподобающим для служителя церкви образом отбиваясь от каких-то неосмотрительных мерзавцев, боксерским ударом угодил одному в ухо, а другого сбил с ног, но подмастерьев было слишком много, и двоим пэрам-протестантам пришлось его спасать. Когда они помогли ему войти в палату лордов, его палантин оказался разорван. К вечеру толпа стала такой плотной, что маркиз Херфорд посоветовал епископам, которым удалось пробраться в палату, не выходить, а лорд Мэндвилл ради своей старой дружбы с Уильямсом тайком провел нескольких из них в свой дом, расположенный по соседству, чтобы они могли провести там ночь. На следующий день толпа, найдя себе лидера в лице безумного сэра Ричарда Уайзмена, за несколько лет до этого ставшего жертвой Звездной палаты, попыталась ворваться в Вестминстерское аббатство, но была отброшена королевской стражей. Упавшая черепица убила Уайзмена и на время отрезвила людей. Король осудил бунтовщиков и велел лорд-мэру, если потребуется, направить против них милицию Сити. Всем своим придворным он приказал иметь при себе мечи, чтобы защитить себя и его.

При поддержке Дигби, уверенного, что все будет хорошо, Карл упорно следовал своему плану. 29 декабря он дал для Лансфорда и высших офицеров рождественский обед в Уайтхолле. Когда они, возбужденные вином и хорошей компанией, вышли на улицу, подмастерья, толпившиеся у дворцовых ворот, встретили их своим обычным криком: «Нет епископам!» Лансфорд, второй раз выхватив меч, пошел на них, и на этот раз случилась серьезная драка, прежде чем эти парни были вынуждены отступить, оставив позади нескольких раненых и арестованных. Слух о происшествии разнесся по всему Сити, и обозленные подмастерья собрались в темноте при свете факелов. Даже Джон Венн, похоже, испугался, что они могут натворить, и призвал их воздержаться от штурма дома лорд-мэра. Вместо этого они ворвались в одну из расположенных в Сити тюрем и лишь потом, усталые, разошлись по домам. В этот день оскорбительные эпитеты «круглоголовые» и «кавалеры» впервые приобрели свободное хождение. «Круглоголовый» было просто презрительным наименованием твердолобых, коротко стриженных подмастерьев, но слово «кавалер», которое так быстро стало ассоциироваться с весельем и галантностью, в то время, когда оно впервые было применено к людям короля, звучало как нечто отвратительное, поскольку походило на испанское «кабальеро», означавшее испанского солдата – жестокого гонителя протестантов и врага нации.

На следующий день, 30 декабря, архиепископ Уильямс сделал неразумный шаг. Дигби уже пытался внести в палату лордов предложение об исключении низов, потому что угрозы с ее стороны лишают текущую парламентскую сессию законной силы, поскольку нарушают свободу депутатов. Лорды отклонили это предложение, поскольку, будучи однажды принятым, такой принцип мог быть распространен на многие законодательные акты, принятые прошлой весной, и сделал бы их недействительными. Теперь идею Дигби высказал – возможно, по его совету – архиепископ Уильямс. В ходе торопливых консультаций со своими товарищами-епископами он составил протест против их насильственного исключения из палаты лордов, упирая на то, что при их отсутствии палата будет неполной и ее решения будут иметь сомнительную законность.

Этот документ вручили королю, который передал его лорду-хранителю, даже не удосужившись прочитать, – упущение, которое можно считать безответственным, хотя не менее вероятно, что от Дигби он уже знал содержание документа. Когда лорд-хранитель, в свою очередь, представил его в палате лордов, он был очень плохо принят не только партией Пима, но и всей палатой, которая уже высказала свое отношение к этому вопросу, когда его поднимал Дигби, и теперь испытывала раздражение, что его поднимали снова. Друзья Пима позаботились, чтобы он немедленно узнал о происходящем в палате лордов. С помощью, которую быстро оказал ему юрист Джон Глинн, он в течение получаса провел в палате общин голосование по обвинению всех епископов, подписавших протест. Лорды, оскорбленные и возмущенные этой неуклюжей второй попыткой признать их сессии не имеющими законной силы, согласились с обвинением, и дюжину почтенных священнослужителей без промедления затолкали в тюрьму, «невзирая на страшный холод, стоявший в восемь часов того темного вечера». В ту ночь подмастерья звонили во все колокола и жгли костры на улицах Сити, но королева говорила послу принца Оранского Хеенвлиту, что ее супруг будет твердо стоять на своем. Момент настал.

Каждая сторона уверяла, что другая собирается применить силу. Пим, прежде чем наброситься на епископов, проинформировал несколько озадаченную палату общин, что против них разрабатывается некий коварный план. Король на следующий день повелел, чтобы милиция Сити была готова выступить против «подлых и неуправляемых людей», нарушающих мир и покой. Но палата общин отправила Дензила Холлеса к королю с призывом послать ту же милицию на защиту парламента от «зловредной партии».

1 января, чтобы показать, что их страхи искренни, члены палаты общин отправились в Судебный комитет в Гилдхолле, чтобы, как они утверждали, быть в безопасности. К тому времени – как и рассчитывал Пим – до короля дошли слухи, что обвинение против королевы неизбежно. Карл посчитал, что не может терять время. Промозглая дождливая зима затрудняла передвижение по дорогам, и отсутствовавшие члены парламента, с помощью которых он рассчитывал устранить доминирование Пима в палате общин, до сих пор не добрались до Вестминстера. Однако Карл думал, что достаточно силен, чтобы действовать без них, и считал, что промедление представляет большую опасность. Первым делом он выпустил прокламацию, в которой осудил ирландцев как предателей, – действие, предназначенное, чтобы опровергнуть клевету о связях его и королевы с восстанием. Затем отправил к Пиму Фолкленда с оливковой ветвью – король прекрасно знал, что она будет отвергнута, – предлагая ему пост канцлера казначейства. Этот демонстративный жест был задуман, чтобы ублажить умеренных и рассеять подозрения. Получив от Пима отказ, Карл назначил канцлером казначейства Калпепера, а Фолкленда сделал государственным секретарем.

VII

В воскресенье 2 января они принесли присягу. В понедельник 3 января 1642 г. король расчехлил свои орудия и открыл огонь по Пиму и его хунте. Генеральный прокурор сэр Эдвард Херберт выступил в палате лордов с обвинением в государственной измене шести ведущих членов партии Пима – лорда Мэндвилла, Джона Пима, Джона Хэмпдена, Артура Хеслерига, Дензила Холлеса и Уильяма Строда. Дигби, который был вдохновителем этого проекта и выбирал момент для атаки, испортил все дело. Пока Херберт говорил, он так старательно нашептывал лорду Мэндвиллу, как он удивлен, и недоумевал, кто мог посоветовать такое королю, что пропустил свой выход. Он должен был встать, когда Херберт закончит, и сразу же предложить отправить обвиняемых за решетку, как сделали с епископами, которых неделей раньше после предъявления обвинения немедленно посадили в тюрьму. Но он упустил момент, а потом то ли у него сдали нервы, то ли он передумал, во всяком случае, он поспешно покинул палату, оставив лордов, потрясенных и озадаченных новым ходом короля, и даже не намекнул сторонникам Карла, что им следует делать дальше.

Палата общин, которую проинформировали о происходящем еще до того, как Херберт закончил свою речь, незамедлительно направила запрос о проведении совещания с палатой лордов, заявляя, что обвинение является нарушением привилегий парламента. Таким же нарушением, утверждали они, являются действия королевских офицеров, которые в то утро ворвались и обыскали дома Пима и Холлеса. Тем временем ни одна из палат не хотела выдавать обвиняемых.

Король, следуя примеру палаты общин в случае со Страффордом, обнародовал пункты обвинения в предательстве в отношении обвиняемых. Им вменялось, что они нарушали фундаментальные законы, сеяли семена раскола в сердцах подданных короля, терроризировали парламент, устраивая беспорядки, и подстрекали иностранные державы к вторжению в страну – здесь, вероятно, имелись в виду шотландцы. Как и год назад опять же в случае со Страффордом, эти пункты, по меньшей мере частично, являлись пропагандистскими. Это было королевское контробвинение в ответ на Великую ремонстрацию.

Пока Карл организовывал атаки на своих врагов в парламенте, королева послала за Хеенвлитом, чтобы сказать, что теперь они с супругом решили весной отправить свою дочь, принцессу Мэри, назад к ее супругу. Король, присоединившийся к ним во время разговора, намекнул, что принцу Оранскому следует сделать формальный запрос по поводу принцессы, жены его младшего сына, чтобы ее отъезд не выглядел так, словно он имеет какое-то отношение к проблемам в Англии. Хеенвлит сразу же увидел, что это предложение не что иное, как предвестник требования поддержки на случай, если в дальнейшем у короля возникнут трудности.

Все это происходило 3 января от заката до темноты. С наступлением ночи два депутата от Сити, Джон Венн и Исаак Пеннингтон, настоятельно просили у лорд-мэра направить лондонскую милицию для защиты парламента, чтобы солдаты короля не могли напасть. Герни ничего не ответил, но около полуночи его поднял с постели посланец короля, запретивший ему отправлять милицию на помощь палате общин. К этому Карл добавил более зловещие слова: если возникнут новые беспорядки, он уполномочивает милицию Сити открыть огонь по толпе.

Помимо этого король отправил Судебным иннам[8] посланцев, чтобы передать им текст всех пунктов обвинения, выдвинутого им против своих врагов, и просьбу к юристам и студентам, изучающим право, в этот тревожный час встать на защиту короля и королевства в качестве добровольцев. Карл чувствовал себя очень уверенно. За Тауэр отвечал сэр Джон Байрон; гвардией и королевской ротой, окружавшей Уайтхолл, командовали блистательный Лансфорд и молодой лорд Роксборо, который за несколько месяцев до этого так отважно проявил себя в эдинбургском «инциденте»; Дигби был на пути в Суррей, где намеревался набрать волонтеров, в твердой уверенности, что сможет пойти с ними на Лондон. Король не сомневался, что подмастерья Пима дрогнут перед организованной атакой, и верил, что верный ему лорд-мэр не допустит, чтобы милиция Сити встала не на ту сторону.

Пиму наверняка без дополнительных предупреждений было очевидно, что король намеревается силой захватить его и других обвиняемых. Что касается конкретных деталей этого плана, то он зависел от информации от двора, которая поступала к нему иногда через леди Карлайл, а иногда через Уилла Мюррея. Однако они, похоже, не знали ничего, кроме того, что и без того было очевидно, а именно что король нанесет удар. Но когда точно и каким способом, они не знали, поскольку он сам еще не был до конца уверен. Таким образом, Пим планировал свою стратегию в атмосфере неопределенности. Он и его друзья-обвиняемые могли покинуть палату общин и избежать опасности насильственного захвата, но им было очень важно, чтобы намерения короля применить насилие в отношении парламента не вызывали никаких сомнений, а король мог попытаться применить силу, только если бы Пим и его коллеги оставались в Вестминстере. Наживка должна была оставаться в ловушке, и этой наживкой были пять членов палаты.

Итак, 4 января палата заседала в Вестминстере, а не в Гилдхолле, и все обвиняемые находились на своих местах. Они должны были оставаться там до тех пор, пока гвардейцы короля не будут на пути в парламент, но, когда они туда явятся, обвиняемых там быть не должно. Если их удастся схватить, король достигнет своей главной цели, какие бы беспорядки ни последовали за этим. Если они исчезнут, их партия развалится, а вместе с ней исчезнет и та движущая сила, которая делала эти беспорядки опасными. Но если им удастся ускользнуть, попытка короля применить силу станет очевидна, но он ничего не добьется.

Все зависело от правильного расчета времени. Это тревожное утро палата общин провела, отправляя гонцов к лорд-мэру и в Судебные инны, чтобы противодействовать тем, кого до этого отправил к ним король. В полдень они нервно собрались на обед, и во время еды от своего доброго друга графа Эссекса Пим услышал, что король наверняка предпримет свою попытку сегодня вечером. В половине второго палата снова собралась на заседание. Пим рассчитывал, что французский посол даст ему знать, что происходит в Уайтхолле, и около трех запыхавшийся молодой француз Эркюль де Лангре торопливо прошел через внешние дворы Вестминстера. Он принес новости. Король сам едет за ними со своими гвардейцами.

Если бы затея Карла увенчалась успехом, этот акт безрассудной дерзости стал бы наглядным примером могущества и власти государя над своими мятежными подданными. Но если существовал хотя бы малейший риск провала, вся идея была бы глупостью. Попытаться, но не сделать – это спутало бы все его планы. Король не должен был сам принимать участие в аресте, если не был абсолютно уверен в успехе, поскольку, делая это, отрезал себе путь к отступлению и уже никогда не смог бы переложить вину на других.

Пока Карл ехал из Уайтхолла, Пим попросил у спикера разрешения вместе со своими друзьями покинуть здание парламента. Свирепый Уильям Строд, который уже провел десять лет в тюрьме за неповиновение королю в предыдущем парламенте, остановил их несвоевременным проявлением храбрости. Не понимая более хитрых намерений Пима, он хотел встретиться с королем лицом к лицу. Но сейчас было не до объяснений, и друзья силком вытащили Строда из здания. На причале их ждала баржа, и, когда Карл проходил через холл Вестминстера, пятеро депутатов уже направлялись по реке в Сити.

Оставив своих спутников в холле, король в сопровождении одного лишь племянника, курфюрста Палатина, вошел в палату. Роксборо, небрежно опираясь о дверной косяк, держал двери открытыми, чтобы депутаты могли видеть солдат, а некоторые из них уже достали пистолеты и в шутку целились в тех, кто сидел внутри. Карл, как всегда педантичный в мелочах, входя в палату, снял шляпу и с непокрытой головой пошел к креслу спикера, по ходу здороваясь с некоторыми депутатами. Депутаты, тоже снявшие шляпы, молча встали. Они видели, как Карл бросил быстрый взгляд вправо, где обычно сидел Пим. «Господин спикер, – обратился к нему король, – извините мою дерзость, но я должен на время занять ваше кресло». Лентхолл дал ему пройти. Карл коротко объяснил цель своего прихода, а затем стал вызывать членов палаты поименно. «Мистер Пим здесь?» Ответом была мертвая тишина. Он нетерпеливо спросил у спикера, на месте ли те самые пять членов палаты. Лентхолл, повинуясь невольному побуждению, упал на колени и сказал, что он не вправе ни смотреть, ни говорить, если на то нет желания палаты. «Не важно, – ответил король. – Думаю, мои глаза видят все не хуже любых других». В повисшей в зале зловещей тишине он еще некоторое время скользил взглядом по скамьям, прежде чем признать поражение. «Все мои пташки упорхнули», – сиротливо произнес он и, сойдя с места спикера, пошел прочь «в гораздо более недовольном и злобном настроении, чем входил». Что ж, было отчего.

Предполагаемый акт насилия провалился. Тем же вечером Дигби предложил, что пойдет в Сити с Лансфордом и арестует обвиняемых. Карл ответил отказом, но с отчаянным упорством сделал еще одну попытку. Он заставил Эдварда Николаса написать прокламацию, призывавшую верных ему лондонцев выдать обвиняемых. Лорд-хранитель Литтлтон отказался поставить на ней свою печать. Карл был непреклонен. Он поехал в Сити. Лавки были закрыты, но на улицах толпилось множество людей. Какой-то фанатик бросил в королевскую карету листовку озаглавленную «По шатрам своим, Израиль!»[9]. Это был открытый призыв к восстанию. Лорд-мэр созвал Городской совет, но туда явились только что избранные члены-пуритане, хотя, по обычаю, днем вступления в должность новых членов совета считался первый понедельник после 12-й ночи. Тем не менее лорд-мэр не решился их выгнать, опасаясь еще больших неприятностей. Король пообещал им неприкосновенность их веры, свободный парламент и быстрые действия против ирландских бунтовщиков, но вместе с тем потребовал, чтобы ему выдали пятерых предателей, которые, как он считал, прятались в Сити. Одни члены совета стали кричать: «Привилегии!», другие, но не многие, начали было кричать: «Боже, храни короля!»

«Никакие привилегии не могут защищать предателя от законного суда», – сказал Карл и пошел обедать с лорд-мэром и шерифами. Но теперь он знал, что Герни, каким бы лояльным он ни был, не мог отвечать за Сити. Он не мог отвечать даже за себя, и в тот же вечер озлобленная толпа напала на него. Когда Карл в зимних сумерках ехал домой, люди, которые меньше чем за шесть недель до этого приветствовали его возвращение радостными криками и факелами, обступили его карету с криками: «Привилегии! Привилегии!» Те, кто ехал с королем, первый – и, возможно, единственный – раз заметили, что он расстроен.

И у него была причина. Он потерял Лондон.

На следующий день палата общин собралась в Гилдхолле и выпустила прокламацию, осуждая как врага народа любого, кто помогал королю в его попытке задержать членов палаты. (Сами обвиняемые вполне комфортно отсиживались в доме на Коулман-стрит.) Городской совет, не обращая внимания на лорд-мэра, составил петицию против католиков при дворе и сэра Джона Байрона, командовавшего Тауэром. С часу на час ожидалось, что яростные королевские «кавалеры» – по слухам, их количество доходило до 1000 – нападут на Сити. Подмастерья складывали штабелями скамьи, сооружая на улицах баррикады, женщины готовили котлы с кипятком, чтобы лить его из окон, милиция была приведена в боевую готовность.

В Уайтхолле двенадцатый день Рождества прошел в атмосфере уныния и смятения. Актеры представили «Презрительную леди» маленькому принцу Уэльскому и немногочисленной опечаленной публике. Никакие солдаты в сторону Сити не выступали. Никто не знал, что делать.

Городской совет Лондона протянул руку дружбы частично разбежавшемуся парламенту. Вместе они создали Комитет общественной безопасности и в субботу 8 января поручили охранять свободу Сити Филипу Скиппону, благочестивому профессиональному солдату, ветерану голландских войн, под начало которого парламент в следующий понедельник передал милицию, пренебрегая правами короля и игнорируя протесты лорд-мэра.

Король совершенно не рассматривал возможность провала своего главного удара, на который так рассчитывал и который планировал с того момента, как уехал из Шотландии. Он был уверен в поддержке лорд-мэра, в доблести своих солдат, в компетентности своих советников. Провал лишил его и политики, и цели. Его настроение ежеминутно менялось от возмущения и упрямства до попытки обратиться за поддержкой к своим друзьям из умеренных. Но эти бедняги сами не знали, что делать. Их надежды рухнули еще окончательней надежды Карла. Не ради таких действий они защищали его политику и горячо поддерживали его авторитет в парламенте. Теперь им едва хватало смелости приходить в Сити на заседания палаты общин, не говоря уже о том, чтобы набраться мужества и организовать своих товарищей для поддержки короля. Скорее ошарашенные, чем довольные, Калпепер и Фолкленд приступили к исполнению своих обязанностей на тех должностях, которые он недавно им доверил.

Никогда еще подмастерья и милиция не кричали так громко о привилегиях парламента. В понедельник 10 января восстал порт и береговая линия. Моряки и речники стекались в Сити и заявляли, что готовы отдать жизнь за парламент. Казалось, в любой момент весь Лондон хлынет на Уайтхолл, чтобы потребовать справедливости или крови. И это было не просто неконтролируемое скопление всякого сброда со всей вытекающей из этого опасностью. Милиция под командованием Филипа Скиппона была приведена в состояние боевой готовности и с оружием в руках осуществляла патрулирование Сити. На улицах виднелись заграждения из цепей и пушки. Морской волк граф Уорвик и казначей военного флота молодой Вейн организовали работу моряков, и река кишела застывшими в ожидании лодками.

Карл колебался, понимая, что показать страх означало бы ослабить своих оставшихся сторонников в Лондоне. Графы Эссекс и Холланд в два голоса убеждали его любой ценой оставаться в Уайтхолле, но он не доверял им, зная об их симпатиях к его врагам. Королева сказала Хеенвлиту, что началось восстание. Возможно, она была виновата в том, что король принял участие в опрометчивом налете на палату общин, и теперь довела себя до истерики, уверившись, что это именно из-за ее неосмотрительности о его планах стало известно Пиму. Ночью 10 января королевская чета внезапно бежала из столицы, забрав с собой троих детей. Поздней ночью, усталые, они прибыли в Хэмптон-Корт, где ничего не было готово к их приезду, и все вместе – король, королева и трое детей – легли спать в одной постели.

На следующий день в Лондоне на причале Трех Журавлей Джон Пим, Джон Хэмпден, Дензил Холлес, Артур Хаслериг и Уильям Строд сели на баржу под одобрительные возгласы толпы. Остальные депутаты отплыли после них. На пути в Вестминстер по Темзе парламентариев сопровождала регата украшенных судов, приветственные крики горожан и моряков. Под стук барабанов с развевающимися знаменами Скиппон и его милиция, в рядах которой шагал лорд Мэнд-вилл, прошли маршем по Стренду, чтобы встретиться с ними в Вестминстере. Проходя мимо опустевшего дворца Уайтхолл, они выкрикнули: «Где же король и его кавалеры?!» Победители, возвращающиеся домой, не могли бы ожидать более впечатляющей встречи. Да они и были победителями. Они захватили лондонский Сити и отправили короля в ссылку из его собственной столицы. Когда Карл оказался в Вестминстере в следующий раз, он был пленником, доставленным на суд, где шла речь о его жизни.

Глава 2
Подготовка к войне
Январь-июль 1642

I

Во всем Лондоне царила атмосфера героического возбуждения. Из Бэкингемшира, родины Джона Хэмпдена, прискакала тысяча всадников, заявивших, что они готовы отдать жизнь за парламент. Моряки предлагали захватить Тауэр и выгнать оттуда лорда Байрона и его кавалеров. Дензил Холлес сообщил, что из Кингстона дошел слух, будто полковник Лансфорд и лорд Дигби набирают войска и что на Темзе задержали шедший к ним корабль, груженный седлами и оружием. Казалось, битва за Лондон может начаться в любой момент.

Волнения быстро распространялись по стране. «Каждый сельский житель только и говорил о нарушении привилегий парламента», – писал наблюдатель. В Херефордшире утверждали, что паписты поднимают мятеж, в Южном Уэльсе опасались ирландского вторжения, один из солдат короля, капитан Ледже, спешно направился в Халл с секретной миссией, говорили, будто французская армия сосредотачивается в Пикардии, чтобы высадиться на южном побережье, а флот в составе 23 больших кораблей направляется в Ирландию. Палата общин направила гонцов к губернатору Халла сэру Хотэму и губернатору Портсмута полковнику Горингу, чтобы они не соглашались на предложения короля. В качестве гонца в Халл они выбрали старшего сына Хотэма, которому вручили 2000 фунтов, чтобы он передал их своему отцу на нужды гарнизона. «Господин спикер! – воскликнул молодой человек, вскакивая на ноги. – Что бы ни случилось, я выполню ваш приказ!» В его возбужденном воображении свирепые кавалеры притаились в засаде с мечами наготове, чтобы сокрушить палату общин и «партию всеобщего благоденствия».

Девять дней король колебался, не решаясь начать войну. Он переехал из Хэмптон-Корта в стратегически более удобный Виндзорский замок. Он тоже посылал гонцов в Халл и Портсмут, чтобы заручиться их поддержкой, однако безуспешно. Он думал о том, чтобы отправить королеву, ее старшую дочь и с ними кое-что из королевских драгоценностей из Портсмута в Нидерланды, чтобы получить деньги на покупку оружия за рубежом. Сам он поедет на север, где, как он считал, люди с радостью встанут за него. Потом, получив из-за границы оружие и деньги, он высадится в Халле и пойдет на Лондон. Королева сказала голландскому послу Хеенвлиту, с которым она встретилась в Виндзоре 17 января 1642 г., что ее супруг любим народом во всех своих владениях, кроме Лондона. Хеенвлит раскритиковал план Карла, и справедливо, поскольку было очевидно, что на Юге его не любили. Сэр Ричард Онслоу, лорд-лейтенант[10] Суррея, поднял милицию графства, обратил в бегство людей Дигби в Кингстоне и взял в свои руки местный парламентский журнал. Кроме того, он оставил своих людей в Фарнхеме, чтобы они наблюдали за дорогой на Портсмут.

Стремительные действия в Суррее и восстание арендаторов Джона Хэмпдена в Бэкингемшире показали королю, что если дело пойдет о немедленной пробе сил, его противники поднимут страну быстрее, чем он. Карл выжидал. Чтобы успокоить подозрения Лондона, он отправил туда маркиза Гамильтона, открыто предложив Сити восемь пушек и снаряды, хранившиеся в Воксхолле. Он написал из Виндзора парламентариям, заявляя, что «превосходит самых уступчивых принцев» в своем желании достичь с ними договоренности, и призывает небеса в свидетели, что никогда ничего не затевал против них. Позднее ему пришлось цитировать это сообщение от 20 января 1642 г. как доказательство, что он тщетно пытался помириться с палатой общин. Но Дигби тайком ускользнул и отплыл в Голландию, где спустя неделю снова объявился, спокойный, уверенный и полный новых идей.

Провал попытки захватить Пима заставил короля колебаться, но радикально не изменил его намерений избавиться от этого парламента. Он по-прежнему намеревался отправить королеву с дочерью в Нидерланды, там получить деньги и оружие и добиться заключения альянса с европейскими монархами. Сам он тем временем направится в Йорк и, когда будет готов, выступит из свой северной столицы на мятежный Лондон и на этих негодяев из Вестминстера. Шотландцы, которым он сделал так много великодушных уступок, непременно, как он считал, поддержат его в этом предприятии. Еще до конца января он написал Совету в Эдинбурге и отдельно обратился к Аргайлу и канцлеру Лоудуну с просьбой о помощи. О какого рода помощи пойдет речь, он обещал сообщить устно в личной беседе. Несмотря на то что в целом Карл доверял ковенантерам, которых намеренно поставил у власти, он предпринял дополнительные предосторожности, одновременно написав потерпевшему поражение роялисту Монтрозу и заверив его в своем неизменном расположении. Кроме того, он отправил графу Ормонду, своему самому надежному слуге в Совете в Ирландии, устное сообщение, слишком секретное, чтобы доверять его бумаге.

Тем временем воодушевление, охватившее Лондон, не спадало. Ни один человек не мог произнести публично ни слова против парламента, не подвергая себя опасности. Самые активные сторонники Пима организовывали демонстрации и петиции против папистов и епископов в защиту палаты общин. Хеенвлит, наряду с другими иностранными послами, разделял искреннее желание предотвратить серьезные неприятности и вместе с молодым Вейном негодовал, что толпы злых голодных безработных болтаются возле Вестминстера.

И даже некоторые парламентские лидеры чувствовали, как их охватывает холодная дрожь при мысли о будущем. Время от времени лондонцы демонстрировали свои христианские принципы, нападая на дома иностранных купцов-католиков, а 21 января они в большом количестве собрались, чтобы стать свидетелями казни еще двух священников. «Да тут собралась веселая компания», – сказал отец Албан Роэ, с доброжелательной улыбкой святого глядя с повозки палача в их лица, искаженные мстительной злобой. Его прощальная проповедь и спокойствие, с которым он и его товарищ по несчастью Томас Грин встретили свой конец, тронули всех, кого еще можно было тронуть.

Казалось, столкновения начнутся вокруг лондонского Тауэра. Палата общин проголосовала за отстранение сэра Джона Байрона от его обязанностей, на что холеричный Байрон с презрением наплевал, заявив, что они ему не указ. За это он выслушал нотации от лондонских шерифов, от торговцев получил отказ в поставке съестного, был взят в осаду Скиппоном и его милицией со стороны суши и заблокирован лодочниками со стороны реки. Одновременно с этим лондонцы подали прошение о его снятии, поскольку они, по их словам, не решаются отправлять слитки на монетный двор из опасений, что он их захватит. Друзья короля, поморщившись, заявили, что ни у кого из просителей нет достаточных средств иметь даже один какой-нибудь слиток. Однако, когда парламент послал за Байроном, тот рассудил, что разумней будет подчиниться. По возвращении он обнаружил, что в его отсутствие Скиппон сделал попытку захватить Тауэр.

Друзья короля в Вестминстере жаловались, что вести беспристрастные дебаты больше нет возможности. И все же время от времени их мелкие придирки по поводу закона и привилегий по-прежнему воспринимались с уважением. Когда палата общин голосовала по вопросу о снятии сторонника короля Эндимиона Портера с поста командующего милицией Вестминстера, сомневавшийся сэр Симондс Девес в этот раз проголосовал как роялистское меньшинство, поскольку считал нарушением привилегии парламента голосование о лишении Портера капитанства, пока он являлся членом палаты. Не считая подобных мелочей, позиция Пима с каждым днем укреплялась. Со всех концов страны стекались петиции, осуждавшие милости, дарованные королем папистам, его медлительность в освобождении Ирландии, его зависимость от «вредоносных советников» и его нежелание реформировать церковь. 26 января Пим на совещании с лордами назвал эти петиции «гласом или скорее воплем всей Англии». Его речь, которая была напечатана и получила широкое хождение, вызвала повсеместное восхищение нетитулованного протестантского дворянства.

Если отбросить политическую риторику, то Пим был достаточно справедлив, считая, что эти петиции, хотя они появлялись с подачи немногих активистов, весьма правдиво отражали мнение многих. Ирландское восстание резко усилило страхи и ненависть в отношении католического меньшинства в Англии. Следствием событий последних недель стало то, что епископы, а значит, и церковь в целом оказались на переднем крае агрессивной политики короля. Возвращение короля из Шотландии стало сигналом для серии волнений и беспорядков, которые отразились на торговле и заставили каждого человека сомневаться в своем будущем. В течение спокойного лета и ранней осени 1641 г. король становился все более популярен, а Пим – менее. Но события последних восьми недель резко развернули этот процесс в противоположном направлении. Теперь король и его политика были столь же непопулярны, как год назад, перед тем как был казнен Страффорд.

Как известно, общественное мнение переменчиво. Время работало бы на короля, если бы оно у него было, и герцог Ричмонд выразил пожелание, чтобы парламент приостановил свою работу на шесть месяцев, пока ситуация не станет ближе к нормальной. За это предложение палата общин определила его как опасного и зловредного человека. Решение было принято большинством голосов, количество которых ясно показывало, что король лишился поддержки колеблющихся. В пользу герцога проголосовало 123 депутата, против него – 223. Это голосование, помимо того, что оно показало самый большой разрыв из когда-либо зафиксированных, опровергло утверждение роялистов, что депутаты боялись ходить в палату общин из-за угрожающих толп на улицах. Нет сомнений, что иногда депутатов-роялистов отталкивали и оскорбляли. Джервез Холлес, кузен Дензила, жаловался на то, как с ним разговаривали, когда он проходил по Вестминстер-Холл. Но грубые слова не ломают кости, и большая часть убежденных роялистов присутствовала в палате в те страшные дни, чтобы вести заранее проигранную битву за своего короля. Не насилие со стороны низов, не позволив сторонникам короля присутствовать в парламенте, восстановило поредевшее большинство Пима. Это было насилие со стороны короля, которое оттолкнуло от него колеблющихся членов палаты общин.

Враждебно настроенное большинство с подозрением встретило, казалось бы, любезные послания, с помощью которых король пытался успокоить своих оппонентов в парламенте. Их ответом стали лишь требования об упразднении епископства и передаче под контроль парламента вооруженных сил и лондонского Тауэра. Тон этих требований явно указывал, что они придерживались мнения о связях короля с ирландскими бунтовщиками, и Пим смело намекал на это. Карл, который хотел выиграть время, попытался отложить прямой ответ на эти требования. Он сказал, что не может им уступить, но хотел бы продолжить дискуссию. Палата общин, возмущенная отсрочкой, заявила, что те люди в окружении короля, которые посоветовали ему дать такой ответ, являются врагами общественного мира. Когда на голосование поставили «Ордонанс о введении в королевстве состояния обороны», из всех роялистов в палате один лишь сэр Ральф Хоптон пытался выступить против, но тщетно.

Позиция Карла стала более жесткой. 7 февраля он объявил парламенту о своем намерении отправить жену и дочь в Нидерланды, подтвердил свой отказ передать парламентариям силовые структуры королевства и любезно согласился простить Джона Пима и тех парламентариев, которых обвинял в измене, однако не предложил никаких объяснений относительно предыдущих обвинений, выдвинутых против них. Он отверг советы смягчить свою политику, которые давал ему его племянник курфюрст Палатин и Хеенвлит. Хеенвлиту он перечислил все злодеяния парламента: сначала они захотели смерти Страффорда, потом трехгодичного парламента, затем продления работы существующего парламента, а теперь контроля над милицией и фортами. «Вы же видите, чего они хотят». Королева поддерживала мужа в его решимости любой ценой сокрушить оппозицию. Она откровенно сказала венецианскому послу, что ситуация должна ухудшиться, прежде чем она сможет стать лучше.

К середине февраля королевская чета, проехав через Кентербери, прибыла в Дувр. Офицером, который должен был сопровождать королеву и принцессу в Голландию, был Джон Меннес – суровый морской капитан, преданный королю и презиравший парламентариев. Пять королевских военных кораблей стояли на якоре, готовые принять на борт королевских особ с их свитой. Сама королева должна была подняться на борт «Лиона». Карл, судивший о лояльности своих моряков по тому, что он знал о Меннесе и его команде, был уверен в своих военно-морских силах. И еще он был уверен, что супруга сумеет обеспечить ему финансовую помощь принца Оранского и широкомасштабную военную помощь воинственного короля Дании.

Племянник короля курфюрст Палатин, который в последнее время сопровождал двор, временно отсутствовал. Поиздержавшись в своих многочисленных путешествиях, он вынужден был заложить свой орден Подвязки. Его искреннее стремление, чтобы в Англии установилось мирное и стабильное протестантское правительство, усугублялось естественным беспокойством о собственном доходе в будущем. Большую часть своей жизни он жил на субсидии, предоставленные его семье парламентом, и позаботился о том, чтобы дать знать своим друзьям в Вестминстере, что не участвовал в насильственных действиях, предпринимаемых или задуманных людьми из окружения Карла.

Во время его отсутствия при дворе внезапно появился его младший брат принц Руперт. После трехлетнего пребывания в австрийской крепости как военнопленный, он был освобожден прошлой осенью при содействии английского посла и при первой же возможности приехал в Англию поблагодарить своего дядю. Его мать, не желавшая, чтобы он оказался втянут в опасные планы двора ее брата, тщетно пыталась его удержать. Пылкий юноша, которого король и королева всегда предпочитали его осторожному старшему брату, превратился в мужчину, наделенного невероятной энергией и жаждавшего действия. Он с готовностью вызвался помочь королеве купить оружие и набрать солдат в Голландии.

Другие, от кого король ожидал благодарности, подвели его. Его Совет в Шотландии на призыв Карла о помощи прислал прохладный уклончивый ответ, сообщив лишь, что маркиз Аргайл будет ждать его с неким предложением. Стараясь выиграть время и следуя советам Калпепера, считавшего, что король сможет ослабить влияние Пима в палате общин, если сделает ряд демонстративных уступок, он выполнил некоторые требования парламентариев. Он убрал из лондонского Тауэра Байрона, который все равно не смог бы долго продержаться, лишившись продовольственных поставок. Он, что было более неожиданно, подписал билль об отстранении епископов от светской власти, мягко добавив, что «ничего так не желает, как удовлетворения пожеланий своего королевства». Сообщение об этом потупило в палату общин 14 февраля, но эта демонстрация доброй воли короля не успокоила депутатов. Пим и его соратники прекрасно понимали, что, пока король сохраняет контроль над вооруженными силами, в его власти все вернуть, и, как только у него появятся силы, он сможет отменить все акты, которые его вынудили принять, когда он был слаб. Палата общин снова надавила на него, чтобы он передал ей контроль над вооруженными силами. Они начали кампанию против генерального прокурора за то, что он выдвинул обвинение против пятерых депутатов, и вскрыли несколько перехваченных писем, посланных лордом Дигби из Голландии. Дигби прямо советовал королю применить силу против своих оппонентов. На этом основании его обвинили в развязывании войны с нацией.

23 февраля королева отплыла из Дувра. Король очень тяжело переживал расставание. Несмотря на то что их прощание было публичным и официальным, у обоих на глазах стояли слезы, и, когда «Лион» с попутным ветром тронулся в море, король скакал вдоль обрыва, стараясь не потерять жену из вида, пока парус не скрылся за горизонтом.

В Лондоне был объявлен постный день, и, пока королева плыла по морю со своей воинственной миссией, Стивен Маршалл, проповедуя с кафедры церкви Святой Маргариты в Вестминстере, читал текст из Книги Судей: «Будь проклят Мероз! – сказал ангел Господень. – Горько проклинайте его жителей, потому что они не пришли на помощь Господу, на помощь Господу среди воинов». Он громогласно осуждал всех «безучастных» к борьбе, которая вот-вот начнется. Искать примирения с партией «зловредных» означало предавать не дело парламента, а дело Господа. Не какой-нибудь оголтелый фанатик, а милый душевный проповедник Маршалл страстно призвал колеблющихся встать в строй.

Палата общин провела консультации с Сити о сборе денег для подавления ирландского восстания. Их проекты проходили обсуждение в течение нескольких дней, прежде чем были опубликованы, и король закономерно сетовал, что его следовало бы проинформировать. Тем не менее он дал свое согласие на этот крайне жесткий план относительно будущего Ирландии, который после его смерти был реализован Кромвелем. Это был практически последний совместный акт короля и парламента. По оценкам, требовалось собрать миллион фунтов, чтобы подавить восстание ирландцев и восстановить утраченную собственность поселенцев. Предполагалось конфисковать у восставших 10 миллионов акров ирландской земли, четвертая часть которой, а именно вся доходная земля – исключая болота, леса и бесплодные пустоши – будет передана тем, кто даст деньги на войну. Таким образом, со стороны англичан подавление ирландского восстания превратилось в гигантскую спекуляцию ирландской землей, в ходе которой на кону стояла почти вся Ирландия. План позволил собрать необходимые деньги, но он полностью оправдал восстание в глазах ирландцев и дал им все основания драться с удвоенной силой. Теперь для англичан являлось неприемлемым любое урегулирование, кроме полного разгрома мятежников, поскольку никакой другой конец не гарантировал возврата денег инвесторам. Ирландцы, остававшиеся лояльными, узнав, что «их королевство выставлено в Англии на продажу», отвернулись от вероломного правительства и, взяв в руки оружие, присоединились к своим землякам.

Дав свое согласие на такой способ финансирования войны, король по-прежнему тянул с ответом на предложенный парламентом билль о милиции, согласно которому контроль за вооруженными силами переходил в руки парламентариев. В воскресенье 27 февраля в Гринвичском дворце, где в прежние более счастливые времена он мирно проводил так много дней со своей королевой, Карл с помощью Эдварда Хайда подготовил ответ. В следующие месяцы ему пришлось во многом полагаться на дипломатичное и убедительное перо Хайда, чтобы готовить ответы, которые могли бы снова консолидировать его сторонников среди более умеренных и верных традициям подданных. В решительном и убедительном заявлении он подтвердил свое намерение соблюдать законы и защищать права своего народа. Он отрицал, что собирался применить силу в отношении парламента, когда попытался арестовать пятерых депутатов, но сказал, что не станет «соглашаться с тем, чтобы его лишили праведной власти, которую Бог и законы этого королевства вручили ему для защиты его народа». Каким бы ни было впечатление, произведенное ответом короля на людей умеренных взглядов, палата общин встретила его потоком гневных резолюций, осуждавших его ответ и тех советников, которые его готовили, и требовавших от короля вернуться в Лондон, поскольку его отсутствие представляло угрозу миру в королевстве.

Упрямый лорд-мэр при содействии столь же настойчивого роялиста, богатого торговца шелком Джорджа Бинниона, пытался придать большую обоснованность ответа короля, организовав петицию в палату общин против назначения парламентом командующего милицией Сити – имелся в виду Филип Скиппон – без согласия лорд-мэра. Но на тот момент все петиции друзей короля регулярно отклонялись, как нарушающие привилегии парламента, и Пим ловко использовал эту, чтобы усилить негодование, с которым парламент отнесся к отказу короля подписать билль о милиции. Палата лордов, в заседаниях которой теперь не участвовали многие депутаты-роялисты, присоединилась к заявлению палаты общин о том, что те, кто посоветовал королю дать такой ответ, являются врагами государства.

Чтобы соблюсти формальности, палаты еще раз потребовали от короля, чтобы он подписал билль о милиции. Их посланцы встретились с ним 1 марта в Теобальд се, куда Карл переехал, взяв с собой принца Уэльского. На этот раз он говорил с нетерпением и горечью. Они жалуются на страхи и подозрительность, вызванные его действиями, сказал он, но пусть, «положа руку на сердце, спросят себя, не тревожат ли его такие же страхи и подозрительность?».

Откровенная враждебность короля не осталась без последствий. В процессе дебатов в палате общин, проходивших в атмосфере «печали и дурных предчувствий», депутаты решили больше не ждать его согласия на билль о милиции, самостоятельно выпустить соответствующий ордонанс и без дальнейших церемоний взять защиту королевства в свои руки. Они сознавали важность того, что делают, поскольку это означало заявить, что парламент имеет право действовать на благо страны независимо от короля. «Высокий суд парламента – это не только суд, который по закону может выносить приговор и определять права и свободы королевства… Он является также советом, призванным обеспечивать то, что необходимо, предотвращать возникающие угрозы и сберегать гражданский мир и безопасность королевства…» – гласила преамбула к «Ордонансу о милиции». Этим актом парламент присвоил себе суверенную власть, указав, таким образом, что королевская власть не то же самое, что личная власть короля, данная ему по праву рождения. Карл Стюарт, как человек, мог попасть в руки вредоносных советников и удалиться из Вестминстера. Но королевская власть оставалась с парламентом. В остальном ордонанс предусматривал защиту страны от тех «папистов и других недоброжелателей, которые уже подняли восстание в королевстве Ирландия». Лорды-лейтенанты графств, контролировавшие набор рекрутов, должны были назначаться парламентом, а все назначения, сделанные королем, отменялись. Кроме того, палата общин постановила подготовить в ответ королю декларацию, в которой будут ясно изложены все причины их действий против его власти. Сэр Ральф Хоптон, до последнего защищавший своего короля, с жаром сказал им, что они выносят приговор своему государю, «имея меньше доказательств, чем нужно, чтобы повесить конокрада». За возражение, выраженное в такой форме, его приговорили к заключению в Тауэр.

Начиная с этого момента, последняя видимость примирения исчезла. Слабый рокот угроз и эпизодические карательные действия, которыми Пим до этого запугивал роялистов, уступили место систематической политике выдворения и преследования. Биннион, который организовал петицию против Скиппона, был арестован за нарушение привилегии, а Томас Гардинер, роялист-регистратор Лондона, отправлен в Тауэр за то, что поддерживал сбор «корабельных денег». Сторонники парламента в Сити подумывали о дальнейшей чистке в Городском совете при помощи создания комитета по расследованию правомерности присутствия в нем тех членов, которые были с ними не согласны. Священнослужитель доктор Хоуэл нажил себе неприятности, поскольку назвал почтенную палату общин «компанией головорезов». Один расхрабрившийся от вина кавалер, который в таверне «Распростертый орел» грозился порубить «короля Пима» на куски, очень быстро оказался в палате общин, где его подвергли суровому допросу. Депутат от Плимута Роберт Трелани был исключен из палаты общин за то, что в частной беседе критиковал поведение палаты в отношении короля. А несчастный сэр Эдвард Дериг, понукаемый криками низов, за свои заблуждения отправился прямиком в Тауэр, поскольку имел неосторожность опубликовать свои речи, где в некоторых из них присутствовала критика действия Пима. Вдали от столицы, в Оксфордшире, лорд Сей посадил в тюрьму нескольких дворян, узнав, что они готовят роялистскую петицию. По всей стране соседи и родственники ссорились из-за политики, скандалили на улицах, спорили дома и постепенно начинали вооружаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Армия нового образца – вооруженные силы, созданные в 1644 г. по инициативе Кромвеля. (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Акт о самоотречении 1645 г. – закон 1645 г., запрещавший членам парламента занимать командные посты в армии.

Вернуться

3

Лондонский регистратор – лицо, назначавшееся короной для исполнения в основном судейских функций, впоследствии главный судья лондонского Сити.

Вернуться

4

Прерогативный суд – суд, через который осуществлялись дискреционные полномочия, привилегии и юридические иммунитеты, закрепленные за сувереном.

Вернуться

5

Тоннаж и фунты – английские импортные и экспортные пошлины.

Вернуться

6

Имеется в виду Темза.

Вернуться

7

С сохранением прав (ит.).

Вернуться

8

Судебные инны – традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе.

Вернуться

9

«Когда весь Израиль увидел, что не слушает его царь, то отвечал народ царю, говоря: какая нам часть в Давиде? Нет нам доли в сыне Иессеевом; по шатрам своим, Израиль! Теперь знай свой дом, Давид. И разошлись все Израильтяне по шатрам своим» (Вторая книга Паралипоменон, 10).

Вернуться

10

Лорд-лейтенант – персональный представитель монарха Великобритании в крупной административной единице; исторически сложилось так, что каждый лейтенант отвечал за организацию ополчения своего округа.

Вернуться