Татьяна Млынчик
Необитаемая

Всем,

кто продолжает пытаться.

© Млынчик Т.

© ООО «Издательство АСТ»

Глава 1
Ногти

Мутный от кондиционированного пара воздух салона разре́зал младенческий вой. Я подняла взгляд от книги. Началось.

Я пришла пять минут назад, и уже с порога поняла: сегодняшний визит не задался. У стойки ресепшен стояла похожая на пустую улиточную скорлупу коляска, а подоконник, куда я всегда бросала рюкзак, был занят: там валялась тряпичная сумка, из которой ирокезом торчали подгузники и розовая пеленка. За стойкой было пусто, и пока я вешала плащ, из-за угла показалась пожилая женщина с другой коляской, маленькой – из тех, что трансформируются в автокресло. Она сосредоточенно качала люльку, откуда высовывалась большая лысая голова. Вскоре за стойкой появилась администратор и подтвердила визит: мастер скоро пригласит меня за столик.

Я села на диван, достала из рюкзака книгу и стала притворно водить глазами по строчкам. На самом деле я исподтишка косилась на коляску. Мокрое бордовое лицо младенца исказилось в гримасе. Женщина засюсюкала. Меня взбесила эта экспозиция. Я хотела читать роман, потягивать бесплатную воду, которую незаметно поставит рядом кто-то из сотрудниц салона, не замечать фоновую музыку, а потом пойти к маникюрному столику, усесться в лиловое бархатное кресло и подставить ладони спиртовому спрею. Свободной рукой взять пульт от телека, включить что-нибудь вроде «Бриджит Джонс», чтобы избавить себя от зрелища, как похожий на сверло инструмент будет стирать с поверхности моих ногтей зеленый шеллак. Цвет, который я робко подбирала здесь же три недели назад, думая, что вот-вот забеременею, и гадая, какой оттенок из палитры придется по душе моему будущему ребенку.

Но теперь, когда выяснилось, что моя матка снова подкачала: неделю назад из нее со спазмической болью вышла тонна крови, нарощенного гормонами эндометрия и погибший трехдневный эмбрион, – этот зеленый обжигал. Надо было избавиться от него, словно слой лака впитал происходившее на протяжении последних недель, как радужка жертвы – портрет убийцы в детективах.

У меня уже возникало схожее чувство насчет лака. После неудачного секса или какого-то пьяного приключения нужно было не только отмыться в душе, выстирать всю одежду и белье, но и избавиться от химического покрытия, ставшего свидетелем моего позора. Сегодня хотелось того же, и чтобы всё прошло как можно скорее. Пролетело мимо сознания на автомате.

Жужжание инструмента не заглушало младенечий визг. Я принялась щелкать пультом. Наверное, мать ребенка сидит в соседнем зале на педикюре, а бабка сторожит чадо. Но почему бы им не пойти гулять по улицам?

Крик усиливался. Я поморщилась и оглянулась на других посетительниц. Они сидели с невозмутимыми физиономиями, словно ничего из ряда вон не происходило. Мне хотелось выразить негодование, но сказать вслух что-нибудь вроде «уймите его», как это делают некоторые люди в самолетах, я не решалась. А злоба – я ведь пришла, чтобы поскорее избавиться от всех напоминаний о произошедшем, а попала прямиком в шоурум бренда «у всех вокруг есть долбаные младенцы, а у тебя нет», – клубилась внутри. Я обшаривала глазами тетку, уродливые пластиковые погремушки, прикрепленные к коляске, самого ребенка, похожего на резиновую маску Ельцина из передачи «Куклы», и мне хотелось выделить их пунктиром, как в графическом редакторе, и нажать на «Delete».

Руки были в плену у маникюрши, которая проворно снимала лак с моих ногтевых пластин. Пыль летела во все стороны в свете настольной лампы, а я ощущала себя героем «Заводного апельсина» в тот момент, когда его, привязанного, заставили смотреть видеозапись сцен изнасилования под девятую симфонию Бетховена. С завязанными руками я подвергалась такому же бесчеловечному эксперименту – только меня заставляли смотреть на самое естественное, что может быть на этой планете, самое желанное и одновременно ненавидимое мной – на сочащегося слюной и молочным ароматом человеческого детеныша.

* * *

За три недели до этого я сидела в просторном холле клиники репродуктивной медицины. Мягкий свет, окна на Малую Невку, деревянные панели и лампы, по форме напоминающие молекулу ДНК. Это место больше походило на лобби пятизвездочного отеля, чем на медицинское учреждение.

Посетители ожидали своей очереди на длинных диванах, разделенных продолговатыми перегородками. Каждый отрезок между перегородками был рассчитан на двух человек. Очевидно, эргономический прием: чтобы пары могли спокойно шептаться, скрытые от сидящих в других отсеках. Как в Михайловском театре. При свете публика старается не глазеть на обитателей других лож. А как только гигантская хрустальная люстра меркнет, многие бинокли направляются не на сцену, а на незнакомцев напротив. Но если встретить знакомых в театре – приятно, то визит в такую клинику – сродни спиритическому сеансу. Лиц других участников видно быть не должно. Некоторые приходили сюда в темных очках, я не шучу!

Я устроилась на краешке дивана и крутила в руках одну из фирменных ручек, что стояли в стаканчике на столе. Ручка была превосходная: лиловая, с прорезиненным корпусом – такую хватай и кидай в сумку, чтобы с удовольствием писать в блокноте! Тут это, похоже, даже приветствовалось: ручки можно было забирать в качестве сувениров. Я полюбовалась и осторожно опустила ее обратно в стаканчик. На корпусе красовался логотип и вдобавок было напечатано: «Клиника репродуктивной медицины». Достань я такую ручку на совещании, кто-нибудь обязательно обратит внимание. Или коллега схватит ее с моего стола и поинтересуется. И если не вслух, то подумает что-нибудь про себя. Встревоженно глянет, слегка нахмурив брови, словно я больна чем-то вроде рака и должна проходить курс химиотерапии.

Однажды я присутствовала на собеседовании с женщиной тридцати восьми лет. В финале мой коллега, мужчина, спросил, есть ли у нее дети.

– Нет, – без промедления отрезала она.

В ее глазах на миг возникла ледяная стена – и мне всё стало ясно. Это было не «нет, но точно будут потом» или «нет, хочу пока заниматься карьерой». Это было то самое «нет». Мне захотелось пожать ей руку, но я не пошевелилась. …Потом, когда мы уже долго работали вместе, я поняла, что не ошиблась во время встречи с тайной сестрой, а она поняла то же самое про меня. Но мы никогда не говорили об этом. Всё и так ясно.

Тем более всё было ясно с теми, кто сидел на этом диване меж матерчатых перегородок. Говорят, в советское время, когда люди встречали знакомых в церкви, оправдывались: случайно зашел! Никто здесь не совершал лишних телодвижений, не шлялся по холлу, не брал у всех на виду глянцевые, напечатанные на финской бумаге буклеты.

Я была в клинике уже не один десяток раз – и мало того, что позволяла себе вглядываться в людей, в этот раз решила взять со стола буклет и показательно начала его листать. Текст рассказывал о донорах спермы. Перед заключением договора можно не только узнать всё о здоровье и истории жизни донора, но даже прослушать запись его голоса и прочитать мотивационное эссе, которое тот написал специально для банка клиники. Хотела бы я заполучить доступ к библиотеке этих текстов…

Мне представился гладко причесанный мужчина в очках и расстегнутом бархатном пиджаке, который усаживается за стол в квартире с видом на Матисов остров, берет со стола лиловую ручку и принимается сочинять эссе для людей, которые станут официальными родителями его будущего ребенка. Ребенка, которого он никогда в жизни не увидит. Он даже не будет знать, существует этот ребенок или нет. Один он или их пятеро. Каков мотив этого дядьки? Не говорите, что деньги, – слишком скучно.

Через двадцать пять лет его сын, рожденный в чужой семье, живущий в Риге, студент программы MBA, найдет в комоде у мамаши пожелтевшие листки бумаги – и узна́ет, что его биологический отец был музыкантом оркестра Мариинского театра, играл на ударных. Ходил с круглым чехлом за спиной и жил рядом с музеем Блока…

Из размышлений меня вырвал голос медсестры, приглашающей на прием. Я вскочила, сунула буклет в рюкзак.

Пора поговорить об очередной попытке зачатия. Моем четвертом ЭКО.́́

* * *

Впервые о бездетности я услышала лет в десять.

Мы с братом проводили каникулы у бабушки в Белоруссии. Дядя, папин младший брат, тогда начал заниматься бизнесом – середина девяностых, у него уже был свой офис… Что они там делали: продавали, покупали или же мутили что-то на только что возникшем фондовом рынке, – теперь можно только догадываться. Нас с братом привели в офис на экскурсию, включили комп, дали поиграть в «Поле чудес» или «Вульф» – уже не помню.

Зато очень хорошо помню дядиного партнера по бизнесу – Володю, или, как его звали все вокруг, Вольдемара. Это был долговязый тип с костлявым лицом, в огромном пиджаке и темных очках. Он громко смеялся, подшучивал надо мной и братом и показал мне фак, спросив, знаю ли я, что это такое. У Вольдемара была невеста, тощая блондинка в красном платье. Она подходила к нему и садилась прямо на колени. Меня напугала их развязность.

Год спустя, когда мы снова приехали в Белоруссию, выяснилось, что дядя рассорился с Вольдемаром, что-то они не поделили, и бабушка обругивала горе-партнера и бывшего друга. Под конец она заключила: «Ничего. Бог их наказал. Страшным несчастьем. Он не дает им зачать детей». Я вспомнила эту блондинку, копию мультяшной жены кролика Роджера, сверкающие темные очки Вольдемара, – и представила, как они садятся в свой «Мерс» под повторяющееся эхо бабушкиных слов: «Бог наказал их. Он не дает им зачать детей».

Он

Не

Дает

Им

Зачать

Детей

В универсуме бабушки зачать должен был разрешить Бог. Дать зачать. Значит, это Он не дает мне сделать это уже пять лет?

За эти годы я настолько привыкла использовать слово «зачать», что совсем забыла о временах, когда в моем лексиконе имелся другой глагол. Замужество вывернуло все смыслы – и ввело термин «зачать». Как политики вводят новые понятия, переименовывают привычные вещи на свой лад. Распад Советского Союза стал Перестройкой. Изменение климата – климатическим кризисом. Война – специальной операцией. Так, со штампом в паспорте, на смену старому доброму, знакомому каждой русской девушке лихому и злобному «залететь» пришло блаженное слово «зачать».

Залететь было нельзя ни при каких обстоятельствах. И наказанием божьим в моей личной атрибуции на протяжении десятка с лишним лет считался именно залет. Страх прилагался к сексу, начиная с самого первого раза. «А вдруг я уже залетела? – писала я в своем подростковом дневнике. – Не знаю, где был презерватив в конце…» Выяснить наверняка можно было только с помощью одноразовых тестов на беременность. Иногда мы с подружками делали их вместе, по очереди, в школьном туалете. Прогнозировать сценарий, при котором я бы оказалась беременной в пятнадцать лет, не хотелось совершенно. Секс был опасным занятием, сродни экстремальному спорту.

Однажды после школы в квартире одноклассника проходила вечеринка, и мы с моим тогдашним парнем улизнули в пустую комнату. Когда всё кончилось, мы увидели, что презерватив порвался. Меня охватила паника. Я закрылась в ванной с двумя подружками и рыдала, уверенная, что чертов ребенок уже растет внутри меня. Парни столпились у двери и совещались взволнованными голосами. В итоге один из них, подлиза, учившийся на класс младше, кинулся в аптеку и накупил там всевозможных противозачаточных таблеток. Потом мы стояли у метро «Лиговский проспект» под дождем, он совал мне в руки и карманы белые коробочки, а я считала это чем-то вроде подвига. Мой парень обнимал меня, прижимался лбом к моему лбу и шептал, что мы всё решим. Но я знала, что он ничего тут не решает.

Дома я раскрыла инструкцию к таблеткам, тупо уставилась в ряды маленьких кружочков и силилась понять, что с ними делать – упаковка была рассчитана на длительный прием, на месяц или два. Тогда никто из нас еще не подозревал о существовании «Постинора».

Серьезные противозачаточные, оральные контрацептивы, как шепотом, нервно хихикая, мы говорили друг другу на ухо, как оказалось, надо было принимать непрерывно, курсами; ходили слухи, что от них можно потолстеть или повредиться умом. Кроме того, их должен был подобрать и выписать гинеколог, – чтобы получить рецепт, надо было выдержать осмотр, признаться, что уже не девственница, что занимаешься сексом. Это было немыслимо для пятнадцатилетних школьниц.

А потом нам кто-то рассказал о существовании «Постинора». Волшебная пара таблеток: глотаешь одну, если не уверена в том, что контакт был защищенным, ждешь сутки и пьешь вторую, дней через пять получаешь месячные.

Мы с девочками жрали «Постинор» чуть ли не каждый месяц. Как это влияло на цикл и на здоровье – нас не волновало. Главным было – не допустить худшего. Путь до аптеки, смущенное тихое: «Постинор», мысленная заготовка на случай вопросов, что это для мамы, пара сотен рублей в окошечко – и розовая коробочка, которую быстро суешь в карман. Можно дальше спокойно ходить в школу, на кружки и не ждать заветную кровь на трусах по две или три недели.

Возня с тестами, «Постинор» и мытарства в ожидании месячных добавляли в жизнь флер тайны и настоящих взрослых дел. Только что проглотившая в туалете и запившая водой из-под крана очередной «Постинор», я снисходительно смотрела на одноклассниц, которые, наверное, и не целовались-то еще ни разу. Возвращалась за парту и подмигивала своему парню, голубоглазому, самому красивому в параллели, сладостно промотав в голове всё, что он делал со мной накануне. Решила вопрос. Вот это – жизнь. Не то, что эти ваши косички, ДЗ и другая скучища.

Тесты с одной полоской я складывала в конвертики, приклеенные к задней обложке дневников. Они и сейчас там. О том, чтобы выбросить тест, упаковку от него или от «Постинора» в мусорное ведро дома, не могло быть и речи. Всё это уносилось в заднем кармане рюкзака, на молнии, и выбрасывалось в урны на улице.

Рожать ребенка можно было только в далекой будущей жизни. Обязательно от мужа, а не от какого-то там бойфренда, одноклассника или знакомого скейтера с БКЗ.

В иерархии треша, который может случиться в жизни меня-десятиклассницы, залет был вершиной пирамиды. Поймали с сигаретами, поймали с алкоголем, спалили неделю прогулов, учительница алгебры наговорила гадостей на родительском собрании, – всё это было прелюдией, ерундой, которую можно было без труда разрулить, перетерпев ссору с мамой и выдержав месяц без гулянок после школы. А вот что грозило в случае залета, даже представить было страшно. Химерами метались в воздухе вокруг легенды о том, как кто-то из одиннадцатиклассниц делал аборт. Мне представлялись мрачный разговор, давление, слёзы, разочарованный взгляд папы, наконец, необходимость, глядя в глаза родителям и бабушке, признать, что занимаешься сексом.

О сексе со мной никогда и ни при каких обстоятельствах не говорили. В раннем детстве мама объяснила, откуда берутся дети, на каких-то абстрактных примерах вроде семечек. О том, что нужно предохраняться, и о существовании, например, СПИДа я узнала из статей в журнале «YES» и фильма «Детки».

«Детки» появились в школе на кассете, которую передавали из рук в руки. Мы собирались, чтобы посмотреть фильм вместе у кого-нибудь дома, непременно без родителей. «Детки» в каком-то смысле зеркалили нас самих. Там показаны одни сутки из жизни подростков с Манхэттена. Они болтаются по улицам, пьют, и в финале героиня, у которой секс был только однажды в жизни, выясняет, что подхватила ВИЧ.

Мы тоже были подростками из центровых школ, которые прогуливали уроки, болтались по улицам Петербурга, а зимой прятались в кофейнях, барах или залах Эрмитажа, куда школьников пускали бесплатно, на карманные деньги покупали сигареты, пиво, коктейли и мешочки травы, жили, в основном, в расселенных коммуналках, которые пустовали днем, пока наши родители зарабатывали деньги в офисах. Информацию о презервативах и СПИДе мы усваивали не от застенчивых мам и пап, прятавших разноцветные пачки презервативов между смокингами и платьями в своих шкафах и гардеробных, а из фильмов или глянцевых журналов для девочек-подростков.

«YES» стоил довольно дорого, иногда мне покупала его мама, но существовал и более бюджетный вариант, «Cool Girl». Там был занятного формата разворот, посвященный сексу, – фотокомикс. Например, с таким сюжетом: парень и девушка начинают встречаться, дело доходит до постели. Девушка еще не готова к близости, но парень настаивает. Комикс подталкивал маленьких читательниц к размышлению: кто прав в этой истории? Девушка, которая еще не хочет лишиться девственности, – или парень, который давит на нее и грозит бросить, если она не согласится? Что она выберет: потерять парня – или сохранить, но при этом предать себя и лишиться девственности? А как поступила бы ты? А как поступила бы я?

«Не готова. Не готова. Не готова», – писала я в дневниках. Потом – уже почти готова, но хотела бы сделать это со своим парнем. Потом: хочу поскорее сделать это, преодолеть барьер, избавиться от девственности. Надо поспорить с подругой, что сделаем это до конца учебного года. Зарубиться. Говорят, это жутко больно. Надо поскорее с этим разобраться.

Мы с подружками покупали «Cool Girl» – и первым делом с жадностью отыскивали разворот с фотокомиксом. Родители не смотрели, что я там читаю. Журналы валялись на столе среди моих тетрадей и стояли на полках рядом с учебниками. Но так было не у всех.

В деревне, в трех часах езды от города, у нас была половина старинного деревенского дома. Моя «дачная» подруга Любка жила с мамой и бабушкой в Кронштадте, а летом они снимали веранду в нашей деревне. Любкина бабушка была на редкость консервативной, а еще страдала чем-то вроде деменции, так что можно было переводить время на пару часов назад – и гулять до полуночи, а не до десяти, чем Любка с удовольствием и занималась. Сама бабушка походила на распухшего домовенка Кузю: седые волосы, торчавшие в разные стороны, темные расфокусированные глаза, меховая жилетка поверх исполинской ночной рубашки. Бо́льшую часть дня она проводила за разгадыванием кроссвордов, лежа на тахте, но иногда со скрипом и пыхтением поднималась и шаркала к столу посмотреть, что мы там рисуем. И проверяла всё, что читала Любка. Поэтому та вырывала из журналов развороты с фотокомиксами про секс и прятала их в своей тумбочке, под клубком разноцветных ниток мулине, из которых мы плели фенечки. Однажды, пока мы были на озере, бабушка залезла в тумбочку и обнаружила архив. Когда Любка явилась домой, бабушка обозвала ее проституткой, а изодранные развороты, которые швырнула ей в лицо, – коллекцией порнографии.

– А ты что? – спросила я Любку, когда вечером того же дня мы сидели на своих великах посреди пыльной деревенской дороги.

– Ржала, как дурочка, и говорила, что под дождик из обрывков попала, – Любка хитро сощурила глаза.

Мнение бабушки ее, судя по всему, не волновало: поорет и забудет. Такая реакция поразила меня больше самого факта постыдной находки. Любка была себе на уме, не то, что я. Я бы умерла от стыда, не знала бы, как смотреть в глаза своей бабушке, отношения с которой надо было бы восстанавливать всё последующее лето, случись такое в нашем доме. Я ежилась от страха при одной мысли об этом. Любка же откуда-то знала, что журналы – это нормально, ничего стыдного в них нет, а всё эти крики про проституцию и порнографию – часть идиотской вселенной, в которой жила давно выжившая из ума старуха, и проникать туда Любке было вовсе не обязательно.

Я же обитала во вселенной собственной бабушки – поэтому страшилась ее осуждения, нового мнения о себе. Раз взрослые об этом не говорят – значит, это что-то запретное. Как курение. Значит, всё, связанное с этим, стоит держать в секрете. Ведь их реакция – непредсказуема. Реакцию Любкиной бабушки я уже узнала, и, хотя и подозревала, что моя бабушка – другая: она носила спортивный костюм, короткую стрижку, целыми днями работала в саду и читала, – тем не менее, рисковать мне не хотелось. Легче было притворяться, что соблюдаю все правила (которых, кстати, никто никогда мне не обозначал), – и я тоже стала выдирать развороты с фотокомиксами и убирать их с видных мест, прятать в книжном шкафу вместе со старыми, давно прочитанными компьютерными журналами младшего брата.

* * *

В вестибюль вышла медсестра в фиолетовом костюме и пригласила меня на прием. Мой врач, высокая дама с копной темных кудрявых волос и длинными ресницами, сидела за столом, деловито уткнувшись в монитор. На стеллаже справа стояли многочисленные рамки с фото детей разных возрастов. Ее это дети, или дети, выведенные в результате ее трудов, спросить я никогда не решалась.

– Итак… – начала она.

– Пришла на осмотр после неудавшегося… – протараторила я, чтобы сразу перейти к сути.

После очередного безрезультатного ЭКО, которое мы сделали накануне Нового года, она позвала меня на прием. Но я была не в состоянии явиться в клинику и обсуждать всё произошедшее с моим телом. Собралась с духом – только сейчас, в середине весны.

– Пожалуйста, – она указала рукой на дверь в соседнюю комнату, где в тени за ширмой притаилось гинекологическое кресло.

Мне не надо было объяснять, что делать, ведь я проходила это уже сотни раз. Зайти за ширму, снять джинсы, носки и трусы, натянуть хлопковые бахилы-тапочки и залезть в кресло. Бёдра улеглись в подставки, и, хотя колени норовили машинально свестись, я уже давно не испытывала стыда или смущения. Она подошла к креслу сбоку и начала делать УЗИ. Уставилась в экран.

– Задержка была последний раз?

– Да, дня на три, – ответила я.

Эти три дня я провела в тайной надежде, что забеременела сама.

– Тут киста, – она ткнула пальцем в черно-белые блики на экране. – Это бывает. Уйдет сама через цикл или прямо в этом, – она пару раз щелкнула пальцами по клавиатуре, потом вынула из меня палочку. – Пойдемте.

С шлепком стянула резиновые перчатки и удалилась обратно за свой стол. Я спрыгнула с кресла, оделась и уселась перед ней.

– Готовы к подсадке в следующем цикле? – она шарила глазами по экрану. – Что у нас там осталось?

– Один, – ответила я. – Он один.

– Теперь вижу.

– Он как по качеству? – я не сразу набралась смелости, чтобы задать вопрос.

– Хороший, – она кивнула. – Можно делать.

– А киста?

– Предлагаю встретиться через две недели, убедиться, что она рассосалась, и тогда… Вы же готовы начать в следующем цикле?

– А чего тянуть? – встрепенулась я, словно всё было заранее решено.

На самом деле, я еще не обсуждала этот вопрос ни с собой, ни с мужем. В голове лишь мелькнуло циничное осознание, что перенос во много раз дешевле полного цикла ЭКО, и поэтому можно провернуть дело, не откладывая. Здесь, в кабинете этой уверенной, лет на пять старше меня женщины с цепким взглядом всё казалось простым и логичным. Вот таблицы на экране ее компьютера, вот фотки изнеженных младенцев, вот деликатная медсестра, вот зеленая книжица, что полагалась каждой, кто проходит тут процедуру экстракорпорального оплодотворения, в которой врач уже пишет план действий…

Все часы, проведенные в рефлексии, улетели куда-то в форточку и растворились в стылом воздухе над Малой Невкой. Все вопросы, которые я хотела, но боялась задать, утонули в глотке. Например, почему мне было невыносимо психологически после очередной неудачи? Почему, просыпаясь по утрам, я часами не могла встать с кровати? Не из-за того ли, что уже погибший, но ещё не исторгнутый наружу эмбрион отравлял мое нутро? Это его сизые несуществующие губы нашептывали мне, что прекратить всё это можно – только одним способом? Связано ли это с гормональными препаратами, которые мне пришлось принимать горстями, или еще с чем-то?

Но, разумеется, ни о чем из этого я не спросила. Ее деловой тон, проворность, взгляд, скупость на слова – не располагали к нытью и туманным формулировкам вроде «было скверно на душе». И я запихнула их подальше, как развороты с фотокомиксами в деревенский книжный шкаф. Так, бессознательно, я в четвертый раз угодила в протокол ЭКО. Будто не сама управляла событиями, а они несли меня по реке могучей воли внешнего мира. И чем дольше это продолжалось, тем меньше я понимала, что́ со мной происходит.

Зимой я случайно узнала, что с одной из соосновательниц клиники дружит моя знакомая. Вооружившись рекомендацией, я отправилась поговорить с ней. Мне хотелось обсудить происходящее в доверительной обстановке, без холодного делового взгляда врача на приеме, а заодно избавиться от ощущения, что, поскольку я плачу за эти ЭКО гору денег, то не могу до конца доверять кудрявой врачихе и вежливым медсестрам. Ведь продажа услуг всегда окружена химерами маркетинговых технологий. Откуда я знаю: может, у меня в последний раз не получилось вообще ни одного эмбриона? А в клинике, чтобы не останавливать цикл, каждый этап которого стоит очередного транша с моей карточки, просто играют спектакль? Или они уже давно нашли и знают причину моей бездетности, но не говорят, чтобы я по-прежнему отваливала круглые суммы раз за разом? Поэтому возможность поговорить с кем-то «типа своим» нельзя было упускать.

Соосновательница клиники оказалась коренастой грузинкой в очках-кошечках. Она сразу перешла на «ты» и принялась громогласно меня опрашивать. Когда я сообщила, что уже пятый год пытаюсь забеременеть и три года вожусь с ЭКО, она одернула меня и, загибая пальцы, стала считать – сколько это в неделях, после чего заключила, что эти мои патетические три года на самом деле – всего лишь пара десятков недель в пересчете на голую сумму временных затрат.

– Пойми, ты уже внутри этого процесса! Ничего не поменять, ты не отмотаешь время, это твоя жизнь, – с этими словами она обвела рукой стены вокруг.

Я в ответ рассказала ей о черной тоске на фоне последней неудачи.

– У тебя же всё устроено в жизни, так? – она посмотрела на меня поверх очков. – Всё есть, это видно. А тут, – она хлопнула в ладоши, – не задалось! А тебе надо теперь и это тоже… – Ее речь звучала так, что казалось, это не настоящий врач, а актриса, которую только что загримировали и нарядили в белый халат прямо тут, за ширмой. – Хочешь всего сразу, да?

– Хочу, – эхом отозвалась я.

– Так вот те, кто хотят, моя хорошая, – она поправила очки. – Реально хотят. Бросают на это все силы. Вообще всё. Готова ты на такое?

Я сглотнула и промямлила, что не могу подчинить всю свою жизнь одному лишь ЭКО.

– Вот! – крикнула она и ткнула пальцем в воздух около моего лица. – Вот, куда смотреть надо! А те, кто реально хочет, они…Знаешь, какие они у меня упорные? Они полностью освобождают свое время и мысли, чтобы получить беременность! По полгода отсюда не вылезают. Они живут тут!

Я не знала, что на это ответить. Она наконец угомонилась – и посмотрела в монитор.

– А еще знаешь, что? Вот у тебя, смотрю, никаких проблем, у мужа тоже. Это однозначно клеточный фактор. Может, и поблагодарить надо свой организм, что он не дает ходу нежильцам? Ведь как бывает? Прижиться-то он прижился, а потом – оп! На третьем месяце видим, что плод без рук! Без рук! И что ты будешь с ним делать? Я тебе так скажу – вот этот вот этап, ступень, на которую ты залезть не можешь, это только самое начало.… И стоит как следует обдумать, нужны ли тебе вообще эти проблемы…

По дороге с той встречи я рулила по Адмиралтейской набережной, пялилась на памятник царю-плотнику, на котором Петр похож на пузатую рыбину, и размышляла о том, каким образом забеременевшие жертвы насильников успевают «освободить голову» от других дел, чтобы ребенок незамедлительно пришел в их жизнь.

Вспомнилась повесть Веллера «Самовар». Самовар – это инвалид без конечностей. Герои Веллера – как раз такие инвалиды, они живут в засекреченном госпитале в СССР, и у них особенно мощно работает мозг. Люди Икс жутковатого советского разлива.

Как-то на просторах интернета я встретила историю девушки, которая всем сердцем хотела детей. Из-за проблем со здоровьем мужа им пришлось обратиться к ЭКО. В результате гормональных уколов у нее случилась гиперстимуляция яичников – это когда яйцеклеток образуется слишком много, двадцать, а то и тридцать. После соединения со спермой многие из них успешно оплодотворились – и в криобанк поехало более десяти эмбрионов. Девушка не знала, что так бывает, она не разбиралась в нюансах ЭКО до того, как прибегла к его помощи. Ей подсадили один эмбрион, она родила дочь. Но она не могла перестать думать о десяти других замороженных детях. Она не знала, что́ с ними делать, но не хотела их убивать. Она писала, что, если начнет рожать их по одному, то весь процесс займет больше пятнадцати лет. Но о том, чтобы оставить их в ледяном холоде или отправить в отходы, она не может даже помыслить. Она не могла спать, есть и нормально жить, раздираемая жутким внутренним конфликтом. Она никогда не пошла бы на ЭКО, если бы знала, чем это обернется.

В отличие от этой девушки, я к четвертому разу хорошо представляла всю механику происходящего. И уже ничего не боялась. Меня ждал мой единственный замороженный эмбрион, «снежинка», как их называют женщины на сетевых форумах.

К этому разу я очерствела настолько, что решила вести себя так, будто вообще ничего не происходит. Даже не бросать курить. Позволять себе бокальчик игристого. Делать всё ровно наоборот, чем в первые разы, когда мне казалось, что даже ароматизированный крем, намазанный на кожу живота, может помешать прикреплению эмбриона. А если не думать об этом, не психовать и не рефлексировать, – тогда, может, прокатит?

Сколько эмбрионов, сколько будущих «самоваров» я еще должна убить, чтобы наконец прокатило, Бог отвлекся на более важные дела и, может, случайно дал мне залететь?

* * *

На краю маникюрного стола стоял хрустальный стакан. Крошечной скрепкой к его краю был прикреплен квадратик картона, на котором было напечатано:

Ты потрясающая.

Я поднялась из-за стола, неловкое движение – и стакан полетел вниз.

Стекло брызнуло во все стороны. Бабуля покачнулась и, как солдат на поле боя, попыталась накрыть собой люльку.

Переступив бумажку «Ты потрясающая», которая теперь плавала в луже воды и осколков, я вышла из зала.

Меня интересовал только новый цвет моих ногтей.

Глава 2
Аборт

Первый раз без презерватива был у нас за пару месяцев до свадьбы. Мы с Костей приехали на соревнования в Петрозаводск – он привез на турнир по боксу дюжину учеников. Ехали в Карелию на машине, всю дорогу слушали «Защиту Лужина» Набокова.

В маленькой Петрозаводской гостинице в перерыве между парами он впервые кончил в меня, и всё завершилось естественным образом. Без вскакиваний, резких перемещений, этого шокирующего возвращения к действительности, которое переживаешь всякий раз, когда парень кончает. И ровно в тот момент, когда жидкость вырывается из его члена, в твоем мозгу включается спрятанный до того радар: где сейчас, черт возьми, его сперма?

Впервые я по-настоящему впустила ее. Туда, куда надо, куда задумано природой, а не, например, в рот. Во рту она всегда оказывала на мою слизистую легкий анестезирующий эффект, а как оно там – внизу?

Я лежала на пестром покрывале и кликала кнопками пульта, направив его на круглый гостиничный телек. Впервые в жизни не надо было бежать в душ, стараться всё из себя вымыть.

Это было странное ощущение – после того, как я много лет делала всё, чтобы не залететь. И вдруг стало можно. Не залететь, но зачать. Вот оно, кольцо из белого золота с камнем на моем пальце. Вот улыбчивый лопоухий чувак в белой футболке, который с уверенным видом секундирует у ринга своему ученику, твой будущий муж. Вот планы, как назвать первенца, споры. Вот «Защита Лужина» в колонках и мысли о том, что, услышав Набокова и звон медалек на шеях усаживающихся в машину боксеров, малец точно захочет появиться на свет – ведь с нами так здорово! Кстати, почему малец? Возможно, девчонка!

Рождение первого, а потом и второго ребенка представлялось чем-то вроде очередного приключения. Это будет что-то новенькое, это явно будет интересно. Сама собой разумеющаяся пристань в безопасной гавани брака, куда я собиралась отправиться.

Мама и бабушка промывали мне мозги замужеством, начиная с моего первого длинного романа, который продлился четыре года. Мы с тем парнем постоянно ссорились, слали друг друга нахер, дрались – сейчас у меня в голове не укладывается, как люди, до такой степени ненавидящие друг друга, могут провести вместе столько времени.

Когда он бросил меня впервые, я стояла у окна своей комнаты и думала, что мой мир разрушен. Опустошен. Откуда в моей голове взялась мысль, что именно наличие партнера, возлюбленного делает жизнь полной, а меня саму цельной, я понятия не имею.

Тяга к мальчикам, парням, мужчинам одолевала меня с самого раннего детства. Я влюблялась почти каждый месяц, и частенько мерила поездки или периоды жизни наличием в них очередного объекта привязанности. Смазливого или брутального, высокого или не очень, тихого и серьезного или драчливого… Ума не приложу, как работал этот локатор у меня внутри.

Пиком отношений, кульминацией и хэппи-эндом казалось предложение. И я получала его много раз. То серебряное кольцо «спаси и сохрани», надетое на мой палец одноклассником, пока мы валялись в траве на деревенской пьянке, то вопрос, как я смотрю на то, чтобы расписаться, на веранде старой дачи… Всё это было ерундой. Можно получить множество предложений и даже согласиться на некоторые из них, но до загса в конечном итоге дойти только однажды.

Вопросами «а зачем мне замуж?», «а надо ли вообще замуж?», «а не хочу ли я пожить какое-то время одна?» я никогда не задавалась. Идея замужества постоянно маячит впереди, пока ты встречаешься со всеми этими мальчиками, парнями, мужчинами, как некое логическое завершение, до которого никогда не доходишь, как не доходишь до конца компьютерной игры. Вы когда-нибудь проходили «Супер Марио» до конца? Вряд ли, но играли в него годами с не меньшим удовольствием. Так и тут.

Ты слабо себе представляешь, что будет на следующее утро после свадьбы, тебе в общем-то на это наплевать. Знаешь только, что там будет хорошо и спокойно. Покойно, как писали в девятнадцатом веке, – и это слово отдает чем-то землистым, могильным. Из идей – что́ тебя ждет, помимо клише вроде двоих детей, да материальных зарубок вроде общего дома, – там мало что содержится. Ты не занимаешься проектированием будущей жизни, будущей любви, будущих этапов отношений – ведь будущего не существует. Есть только бесконечное настоящее.

Поэтому что там такое, за свадебным путевым столбом, кроме призрачных «детей», я особо не размышляла. И воображала, что дети обязательно появятся сразу. Вот с первого же раза без презика. Думаю, тогда, до свадьбы, я не знала даже слова «овуляция». У моего жениха в роду были двойняшки, и я полагала, что могу забеременеть сразу двумя. Сорвать джек-пот. А что? Помучаюсь с годик, зато больше не надо будет париться. Семья укомплектована.

Мы обсуждали возможное строительство дачи, и Костя говорил, что я смогу жить там с детьми, а он будет приезжать из города по вечерам. Мне представлялся домик с окнами в пол среди сосен в Комарово. Ветки скребут стекло, а на первом этаже слышны детские голоса. Гуляю с коляской среди могил и высматриваю портрет Курехина.

Что ж, всего этого, очевидно, можно было скоро ожидать. Я поняла, что хочу бросить курить. Точнее, это было нужно для успешного зачатия. Забавно: в школе мы обсуждали, как бы не дать ребенку поселиться в себе, и для этого, как мы думали, надо было как можно больше бухать и курить, – а теперь всё нужно делать наоборот. Хотя на самом деле я знала, что ни сиги, ни даже много коктейлей подряд не выгонят из тела маленького пришельца.

Ведь я через это уже проходила.

* * *

Когда я увидела на тесте еле-еле проглядывающую вторую полоску – сразу кинулась звонить подруге, которая тогда была на пятом месяце. Спросить, может ли это быть ошибкой. Четко ли полоску было видно у нее? Я отрывисто задавала вопросы по телефону, а сама неслась по Московскому проспекту в аптеку – купить еще три теста.

Это было на первом курсе университета. Я подрабатывала репетитором по английскому, учила каких-то третьеклассников. В тот день мамаша одного из них позвонила, когда я была уже на полпути к ним, в маршрутке, и отменила урок. Я вылезла из газели и пошла обратно домой пешком. Был теплый весенний вечер, который неожиданно освободился, и я решила на всякий случай зацепить в аптеке тест. Как-то странно болел живот по вечерам. Как-то странно хотелось есть – и в то же время воротило от еды. За своим циклом я особо не следила, приложений тогда еще не было.

Когда в школе нас впервые, всем классом, привели к гинекологу в поликлинику в бывшем доходном доме на Загородном, бабушка-врач подарила мне и моим одноклассницам календарики, посоветовав обводить ручкой дни месячных. Но календарики я так и вела в уме.

В этот раз я не помнила, когда начались последние месячные. Взяла на кухне стакан и закрылась в ванной. Дома никого не было, и я не торопилась. Сидела на унитазе и вглядывалась в тест. Сначала я решила, что у меня рябит в глазах. Я потерла их – и увидела, как на белом фоне проступает не одна, как обычно, а две сукиных полоски! Я скребла тест, моргала, вышла с ним на балкон, чтобы посмотреть на свет, – точно так же годы спустя я буду вглядываться в белую пустоту десятков нулевых тестов. Потом пихнула его в карман джинсов и кинулась в прихожую, натянула кеды, схватила телефон, ключи, и пока бежала, ссыпаясь с лестницы, набирала номер подруги.

Хотя мы обе заканчивали первый курс, ее беременность была торжественной и желанной. Ее не беспокоила перспектива брать академ, спешно расписываться со своим парнем, ведь с ней случилось чудо. А со мной – самый страшный кошмар.

Сбивающимся голосом я тараторила вопросы и слушала, как она говорит: «Да, они сначала такие и были, бледные, но с каждой неделей – всё ярче». Бросив трубку, я ворвалась в аптеку.

Еще три теста медленно проявлялась на краешке ванны идентичными вторыми полосками.

В тот вечер у нас с парнем были билеты в кино на новые «Звездные войны». Кстати, звали его Вася. Мы встретились у «Колизея» на Невском. В «KFC» взяли ведро бесплатной курицы (он работал админом в таком же кафе в другом районе и мог получать еду просто так), поднялись на второй этаж и уселись за стол посреди зала. Мой парень взял меня за руку. Это был тот самый скандалист, с которым мы всё время ругались. Сегодня он вел себя на редкость учтиво. Тихо сказал, что примет любое мое решение. И у его мамы есть знакомый врач. Я растерянно теребила в руке салфетку. Он уже перешел ко второму варианту. Мы можем родить, и тогда у нас будет малыш. Но для этого мне надо взять академ в универе, куда я поступила с таким трудом. Придется съехаться… Когда я воображала жизнь с ребенком в своей комнате в квартире родителей, мне становилось тепло. Комната представлялась залитой солнечным светом… Мы решили, что думать будем неделю. Взвесим все «за» и «против».

Но решить должна была все-таки я.

Я должна была решить.

«Звездные войны» я смотрела невнимательно. Огромный зал «Колизея» представлялся мне космическим кораблем, который уносил меня из привычной, задуманной для меня жизни в какие-то неведомые дали.

Когда я вернулась домой, в квартире было темно, родители уже лежали в постели. В их комнате работал телек, и мама не спала – я увидела это, когда шла мимо по коридору. Я зашла к ним, подсела к ней на кровать и сказала, шаря глазами по подушке у нее за спиной:

– Мам, я сегодня узнала, что беременна.

Ждала крика. Мы никогда не говорили о сексе и его возможных последствиях. Я была готова даже к пощечине.

Я отправилась к ней с признанием – только по одной причине: я не хотела ничего решать сама. Я должна была решить, но не могла. Я боялась.

Я жалкое существо, которое живет под их крышей и следует их парадигме. Когда они отворачиваются, я делаю, что хочу, и иногда это выходит из-под контроля. Но на этот раз – настолько, что мне нужна их помощь, даже чтобы просто уложить всё это в голове.

Нет-нет, внешне, перед парнем, перед подружками я как бы знала: это будет только мое решение, это мое тело, и я должна понять, готова ли разрешить жизни, которая в нем зародилась, пустить корни. Но принять такое решение я была не в состоянии.

Я вошла в спальню родителей – как на борт спасательной шлюпки. Мне полгода назад исполнилось восемнадцать. Сейчас она скажет – и я подчинюсь. Может быть, мне нужна была поддержка. Мне нужно было разрешение даже на то, чтобы решать дело самой.

Мама переменила положение лежа на положение сидя и спросила, что мы собираемся делать. Я ответила, что не знаю, никакого решения у нас нет. Она сказала, что они с папой поддержат любой вариант, и, если мы решим рожать, – значит, будем рожать.

Будем. Она сказала «будем». В этот момент я ощутила свободу и тепло. А еще спокойствие. Что решать можно будет в комфортной обстановке. Я ощутила, что они разрешают мне родить.

На неделе я продолжила сдавать зачеты в универе, а в пятницу мы с девочками пошли отмечать день рождения подруги в бар «Держись» на улице Маяковского. Мама сказала, что подвезет меня. Пока ехали, я заикнулась о том, что будет, если мы решим оставить ребенка. Она нахмурилась.

– Ты ведь понимаешь, что тогда вам надо будет пожениться, придумать, где жить…

– Зачем?

– Ну как это? Рожать же надо в браке. Это надо думать о свадьбе, о том, куда жить пойдете. У него что-то есть свое? И из универа придется уходить. А после академа – это уже фигня, а не учеба…

В тот момент, обозревая город из окна ее машины, я поняла, что рожать мне уже не разрешают. Пока – мягко, но, если я буду настаивать, – разговор может ужесточиться. Тогда придется ссориться, возможно, уйти из родительской квартиры и думать о том, как и на что жить вне семьи. Что там за жизнь, за ее пределами, я не представляла.

Мама высадила меня около бара. Там я, как ни в чем не бывало, тут же заказала Лонг-Айленд. Девчонки удивились – а как же малыш? Я ответила, что его судьба пока не решена, можно и прибухнуть. А заодно покурить. В то время в барах еще можно было курить.

Подруги высказывали разные мнения. Кто-то настаивал на необходимости сохранить ребенка – ведь это так мило, и мы такая классная пара. Мило, правда? Кто-то считал, что я профукаю универ, и рожать сейчас ни в коем случае нельзя. Мы говорили об этом, заказывали коктейли с шоу-подачей, в ходе которой имениннице надо было лечь на барную стойку и пить текилу с задранной майкой или надеть шлем и пить шоты, пока бармен колотит по шлему палкой. Я веселилась. И продолжала собирать мнения. О том, чего хочу я сама, я у себя так и не спросила.

Как можно хотеть то, чего у тебя никогда не было? Наверное, это похоже на то, как тебя первый раз тянет влюбиться: ты читаешь сказки, смотришь мультики, впитываешь эстетику и негу происходящего – и тебе хочется так же, ты ждешь, когда у тебя внутри что-то екнет. И оно обязательно екает. Тогда ты прикладываешь то, что ощутила, к увиденным картинкам – и силишься сделать так, чтобы они сошлись. Словно обводишь трафарет. Потом, уже с этим оттиском внутри, снова глядишь на реального человека, снова сличаешь… Со временем ты учишься отделять реальность от картинки и задавать себе конкретные вопросы. Иногда ты будешь путать – нечто, показавшееся искрой любви, обернется тягой дружбы. Но с парнем ты уже переспала, и он думает, что ты его девушка…

С детьми похожая история. Подруга, что была на пятом месяце, просто обожала детей. Мы с ней сидели на детской площадке – и она показывала на играющих детей: смотри, какие пупсики, смотри, какие хорошенькие, как же я хочу своего!

– Что тут хорошего? – недоумевала я.

– Когда у тебя есть ребенок, ты расширяешься, – объясняла она. – Это как бы ты, но уже другой человек. Ты расширяешь свое присутствие в пространстве. У тебя появляется лучший друг!

Меня кольнуло это замечание, ведь ее лучшим другом я считала себя.

Мне нравилось возиться с детьми, когда их приводили в гости. Но также я видела их недоразвитость – ребенок пускает слюни, ему надо менять подгузники, терпеть вопли, успокаивать… Что же такое дает женщинам оптику, в которой все эти вещи – приятные хлопоты, а не тяжкое бремя? Где эту оптику раздают?

Однажды я пришла в гости к школьной подруге, и нас неожиданно попросили присмотреть за младенцем, дочерью ее сестры. Девочка сидела в качелях, подвешенных на дверь, и истошно вопила. Ее мордочка стала похожа на смятый помидор. У нас никак не получалось ее утихомирить, сколько мы ни старались, отвлекая ее погремушками, качая и сюсюкая. Два или три часа мы провели наедине с вопящим младенцем – и это повергло меня в ужас. Подруга сказала, что ее сестре, матери девочки, приходится терпеть это неделями…

Итак, с одной стороны – пасторальные картинки с матерями и младенцами, элегические рекламные ролики, с другой – мой собственный утлый опыт, который доказывал мне, что дети – это чертовски сложно. Я и сама пока ощущала себя ребенком.

…На выходных мы с Васей поехали на дачу к друзьям. Там, на карьере поселка Сосново, почти на том же месте, где мы когда-то впервые поцеловались, я сказала ему, что склоняюсь к аборту. Жизнь длинная. Сейчас ребенок нам ни к чему. Да еще и там, на участке, веселятся все наши друзья – и мне тоже хочется выпить! Мы крепко обнялись, покурили, глядя на кромки сосен, а потом зашагали к даче в свете вечернего солнца.

В понедельник меня ждал визит к гинекологу. Мама отправилась со мной. Мы приехали в платную клинику на Литейном. После нескольких минут ожидания меня пригласили войти. Мама сунула голову в дверь, когда я уже была внутри, и выпалила:

– У нас беременность, и мы хотим сделать аборт.

– Понятно, – улыбнулась врач, женщина лет тридцати пяти с хвостом светлых волос. – Давайте сначала проведем осмотр, а затем обсудим детали.

Я была благодарна маме, ведь мне не пришлось произносить эти слова самой. Она всё сделала за меня. Как в детском саду. Несколько суток я ломала голову над тем, как сказать всё врачу, и что вообще будет происходить на осмотре, ведь после школьных осмотров я ни разу не ходила к гинекологу. Записываться черт знает куда, в бесплатную поликлинику, раздеваться, забираться в холодное кресло, признаваться в том, что занимаешься сексом… Бр-р-р… Секс по-прежнему был втиснут в пыльный шкаф между компьютерными журналами брата, и обсуждался только с подружками, с которыми мы для начала хорошенько набирались баночных коктейлей. Чуть позже я именно так и сделала, рассказывая, что было на приеме, и как проходит процедура УЗИ. Чтобы показать палочку для УЗИ, я вытащила из кухонного шкафчика ручку от блендера, и мы все вместе заржали. Никто из них, кроме меня, еще ни разу не был у гинеколога, за исключением того школьного осмотра, хотя нам всем было по восемнадцать и сексом мы занимались уже года по три.

Блондинка-врач показала на монитор, в центре которого мигал и переливался зиккурат черно-белых прогалин УЗИ.

– Где-то пять недель, – тихо сказала она.

До этого я робко и последовательно, словно отвечая билет по теории литературы, поведала ей о своих мытарствах. Не считала цикл. Всё случилось больше месяца назад, на даче. Странно себя почувствовала. Сделала тесты…

С тревогой ждала, что она станет меня отговаривать. Девчонки предупреждали об этом. В бесплатных поликлиниках врач вроде как обязан прочитать тебе лекцию и попробовать отговорить от аборта. «У них же установка на повышение рождаемости, – сказал кто-то. – Слышала, что президент говорил об этом? Я бы на твоем месте подготовилась. Решение всё равно только твое».

Я спрыгнула с кресла, оделась за белоснежной ширмой и подошла к столу. Врач предложила мне присесть. Мои щеки пылали, я ждала морализаторского разговора – отговора, ждала лекции по гинекологии, ждала завуалированных угроз и готовилась парировать: у меня сессия, вот даже сейчас я пришла с зачета, у меня впереди четыре года учебы. Я готовилась к поступлению чуть ли не с девятого класса…

Но она ничего не сказала. Она долго печатала, иногда задавала вопросы про цикл, про мое здоровье, а потом назначила дату и время процедуры, вручила мне направление и попрощалась с великодушной улыбкой, от которой мне вдруг сделалось стыдно. Когда я вышла из кабинета, мама выхватила у меня из рук направление и принялась расспрашивать, как всё прошло. Она явно нервничала не меньше моего.

В назначенный день в университете был зачет по логике, и мы стали судорожно соображать, как мне оказаться в двух местах одновременно. По слухам, зачет ставили просто так. Курс был коротким, только на один семестр, дядька-препод – добрым дедом с кустистыми бровями. Мы решили, что в универ с моей зачеткой пойдет мама, скажет, что у меня что-то вроде аппендицита.

Явиться на аборт надо было натощак. Клиника находилась по соседству с Фонтанным домом, я приехала раньше и решила подождать в сквере, под Ахматовскими окнами. Уселась на скамейку, курила и пыталась заставить себя думать, что Ахматова поступила бы так же. С чего я это взяла? Видимо, ее нос на фото, ее грозный голос, слышанный в записи, подсказывали, что сильные женщины сами управляют своей жизнью и не трусят принимать подобные решения. Не перекладывают все заботы на матерей. Ведь, по сути, после признания маме – всё пошло как по маслу. Платная клиника с блестящими полами и деликатной врачихой, мама, ожидающая в машине на Литейном после, поездка на дачу, горячий суп, папа в облачке дыма на террасе. Будто ничего не случилось. Даже не так: случилась небольшая медицинская манипуляция, и меня надо пожалеть. Мне было плохо, но теперь меня вылечили. Я здорова и нам снова можно сидеть на терассе, ни о чем таком не говоря.

В клинике меня пригласили в кабинет для заполнения документов. Я неловко уселась за небольшой столик, не зная, куда девать сумку. Все мои вещи, мои кеды, кисти моих рук, выбивающиеся из хвоста пряди казались мне донельзя жалкими.

– Всё произойдет вакуумным способом, – сказала медсестра. – Вы будете под общим наркозом.

Я спросила, будут ли у меня дети после этого.

– Это неизвестно, – ответила медсестра.

Я помедлила и зависла с ручкой над договором.

– Ни одна клиника в мире не сможет гарантировать этого, – сказала медсестра.

Когда я размышляла над словом «аборт» на страницах своих дневников, то писала – мол, если не будет гарантий, что я снова смогу иметь детей, я ни за что на это не пойду. Тогда у меня будет малыш, и хер с ним. Но вот, это случилось – и я как миленькая поставила подпись в договоре на прерывание беременности.

Теперь, когда я сидела в клинике, когда значительная сумма за «процедуру» была уплачена в кассу из кошелька моей мамы, а мой парень спокойно отрабатывал свою смену в курином ресторане, пребывая в уверенности, что проблема решена, – переиграть всё не было уже никакой возможности.

Я собирала мнения, спрашивала однокурсниц, подруг, тех, у кого были дети, кто их ждал, кто не хотел детей, кто хотел, – собирала, чтобы понять, что мне делать. Когда я говорила с теми, кто был «за», мне казалось, что я тоже склоняюсь к тому, чтобы оставить ребенка; когда говорила с теми, кто «против», – это звучало еще более логично. Мне хотелось выбрать сразу оба варианта. Я одновременно хотела и не хотела ребенка. Я одновременно хотела и не хотела делать аборт.

Но в итоге оказалась слишком ссыкливой, чтобы пойти против всех. Заявить родителям, что замуж я не собираюсь и съезжаться со своим парнем не хотела бы, а хочу остаться дома и жить с ребенком в своей комнате или на даче, а им предстоит нас обеспечивать, потому что сама я работать буду не в состоянии. А Вася будет помогать, приезжать к нам, потом оставаться с ребенком на выходные, и так, постепенно, мы станем его растить. Поженимся при этом или нет – решим потом. Пока слишком рано. Через год вернусь в универ, буду учиться на заочном или вечернем, постепенно начну работать, оставляя ребенка с мамой или бабушкой. Да что уж там, неужели папа не раскошелится на няню?

Но этот сценарий видно только спустя много лет. Тогда, в восемнадцать, мне было важнее выбрать тот вариант, который встретит больше одобрения. А сама с собой я разберусь потом, не зря же пишу километры дневников…

В палате я переоделась в одноразовую ночнушку в цветочек. В дверь постучали – пришел анестезиолог. Это был молодой парень, он задал необходимые вопросы – и от его ободряющей улыбки у меня возникло ощущение, что все эти люди мне помогают, поддерживают меня. Будто я и правда пришла на лечение. Еще немножечко – и всё закончится. Усну, проснусь, и проблема будет решена.

Вскоре меня пригласила медсестра. Я сунула ноги в резиновые тапочки, и мы пошли по длинному коридору в операционную. Там меня попросили забраться на стол и уложить ноги в подколенники, как у гинекологического кресла. За огромным окном колыхалась зелень. Интересно, а рожают здесь в той же операционной, в которой проводят аборты? Я увидела своего врача, блондинку; нижняя часть ее лица была спрятана под маской, а глаза улыбались. Анестезиолог аккуратно установил катетер в мое правое предплечье, а потом предложил начать считать вслух от десяти до одного. Десять, девять, вос… и я отрубилась.

Открыла глаза уже в палате. Я лежала на кровати. Как я в ней оказалась, не помнила. На тумбочке жужжал мобильник. Звонила однокурсница, одна из тех, кому я сбивчиво рассказывала свою историю в курилке журфака. Она хотела узнать о моем самочувствии. Я пробормотала что-то невнятное – и поняла, что безумно хочу писать.

Между ног лежала толстая пеленка, на которой я разглядела несколько капелек крови. Я села. Голова кружилась. Я поднялась с кровати и вышла в коридор. Там возилась с ведрами уборщица, и я спросила, где туалет. Мне указали на дверь дальше по коридору. Я шла, меня качало, словно я выпила пару баночных коктейлей. Волокнулась об стену плечом. Можно мне сейчас писать или нет, я не знала. А вдруг у меня там, внизу, – всё разворочено? Но боли не было. Крови в моче – тоже.

Я вернулась в палату, позвонила своему парню и сказала, что всё позади. Он сообщил, что завтра приедет ко мне на дачу.

Он жил в крошечной хрущевке с мамой, отчимом и младшим братом, ему приходилось работать, чтобы оплачивать учебу в транспортном колледже. Он вкалывал, ходил на пары, идей о том, когда он съедет от родителей, у него не было. Мне же не надо было работать, родители обеспечивали меня всем необходимым, и уроки английского с третьеклашками были блажью, экспериментом – почему бы не попробовать себя в роли репетитора? Родителям хотелось, чтобы я училась. А мой парень был сыном от первого брака безработной женщины, которая во второй раз вышла за водителя грузовика. С ним они завели другого ребенка, а маргинального пасынка ее новый муж не выносил. Вася показывал кровоподтеки на шее: так отчим его воспитывал. Эти люди наверняка ждали, когда он съедет и освободит для младшего брата комнату.

Готов ли был мой парень к созданию семьи вместе со мной? Конечно, нет! С другой стороны, завести ребенка с девочкой из более благополучной семьи, и подождать, когда ее родители раскошелятся на квартиру для внука, было бы выгодно. Это могло бы решить массу его проблем.

Считается, что это девушки ищут себе богатых парней. Богатый парень будет водить тебя по ресторанам, оплачивать каникулы за границей, ты будешь зависать в его огромной квартире и загородном доме родителей. У него будет тачка, на которой он будет тебя катать. Он будет дарить подарки. А выйди за такого замуж – и он (или его родители) будут обеспечивать тебя и спиногрызов до скончания веков. Но рассказывает ли кто-нибудь об обратном?

Благополучие притягивает людей. Гипнотизирует их. У тебя дома два туалета? У твоих родителей больше одной тачки? У тебя есть приставка, мощный комп, гостиная с огромным диваном и плоским телеком, где можно часами валяться с чипсами, выкурив на балконе косячок, и рубиться в GTA? На всё это ты можешь подцепить гораздо больше парней, чем девочка, у которой за душой комната в коммуналке с больной матерью за шкафом, и которой еле хватает на жетоны метро. Я множество раз наблюдала подобное, ведь среди моих подруг было достаточно обеспеченных. Был бы с ней этот смазливый чувачок, если бы не квартира с видом на Казанский собор, золотая сережка в носу, последняя модель мобильника и машина, купленная папой?

Гордость не позволяла задумываться об этом, ведь я – это я, мои идеи, мои глаза с каемкой, моя улыбка. А остальное – неважно, это всего-навсего приложение. Да, я живу вот в такой квартире. Да, ремонт в парадной тоже сделал мой папа. Но это вторично. Первична – я. Остальное – за скобками, ведь это девяностые привели наши семьи к подобному неравенству. В этом нет чьих-то особых достижений, это данность.

И, конечно, я никогда не позволяла себе думать о том, что мой парень имеет в виду и всё это, когда он снова и снова возвращается ко мне после очередного расставания с оскорблениями, швырянием в меня вещей или словом «шлюха», повторенным в смс пятьдесят раз подряд.

Тогда у меня еще не было прав, но я колесила на маминой машине по нашему дачному поселку, избегая выезда на шоссе. Встречать Васю с маршрутки я поехала одна. Он шел к машине с букетом белых хризантем. В своей кепке. Подарил цветы, поцеловал меня и спросил, как я себя чувствую. Забавно, что аборт сопровождается не меньшим количеством ритуалов, чем роды.

Вечером родители уехали в город, а им на смену приехал мой младший брат с друзьями. Тем летом у него гостили немцы, которые приехали в школу по обмену, и они собирались попить пива и погулять на озере. Один из немцев, длинноволосый Мозес, привез с собой гитару и принялся на ней бренчать. Я сидела в кресле на террасе, пить мне было нельзя, я потягивала яблочный сок и пела вместе с Мозесом. Мне было немного грустно, и я рассказала Мозесу о том, что сделала. Он помолчал, а потом заиграл «Knockin on heaven’s door».

Через неделю я сдала последний экзамен. Думать о произошедшем в клинике не хотелось. Эти недели потребовали сильной концентрации, а когда всё кончилось, захотелось просто насладиться петербургским летом.

После закрытия зачеток мы с подругами гуляли по городу – и оказались около БКЗ Октябрьского, где часто тусовались еще со школы. Тут зависали скейтеры, и один из них, парень по кличке Швед, уже давно оказывал мне знаки внимания.

Высокий, со слегка азиатским лицом, копной кудрявых волос и черными выразительными бровями, Швед был из тусовки постарше, и мне льстило, что он мной интересуется. Вася тоже пытался кататься на скейте, но был полным и неуклюжим. Когда я наблюдала его потуги на доске, мне становилось неловко. Швед же катался на скейте как профик. Он прыгал через шесть ступенек, щелкал доской о мрамор покрытия перед БКЗ, раз – и нос доски оказывался у него в ладони.

В тот вечер мы тусовались в одной компании, болтали, сидя на ступеньках, пили пиво, а потом Швед пригласил всех к себе – он жил в двух кварталах от БКЗ. У него оказалась небольшая квартира с огромными окнами, выходящими на Суворовский проспект. Все толпились на кухне и балконе, а я ушла вглубь квартиры, и в одной из комнат принялась рассматривать вереницу компакт-дисков с рэпом на полке, а потом приоткрыла дверцу шкафа, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Швед зашел в комнату и захлопнул дверцу – так, что вместо себя я увидела его, – а потом взял меня за подбородок, так же ловко, как нос скейта, и поцеловал – нежно, мастерски. Мое тело ослабло; я еле устояла на ногах.

Потом все стали расходиться, мои подруги тоже засобирались. «Уверена, что хочешь остаться?» – прошептала мне на ухо одна из них. О да, я была уверена. Мы с ним вышли на балкон посмотреть, как ребята идут в разные стороны по Суворовскому и Советским улицам, и он снова меня поцеловал. Потом мы вернулись в комнату – и занялись сексом.

В моей голове мелькали мысли о том, что с аборта еще не прошло двух недель, в течение которых половая близость была противопоказана. Но реальность – грохочущий RNB, свет белой ночи, заливавший комнату через два огромных окна и облизывавший листья комнатных растений, улыбка Шведа, родинка над его губой, – накрыла меня волной, и это было гораздо сильнее, чем какие-то там показания.

Утром я умылась, оделась, попрощалась со Шведом и отправилась домой. По дороге купила ландыши. На эскалаторе вдыхала их аромат – и читала смски, которые уже начал писать мне Швед.

Мне не хотелось решать, что делать с Васей. Решать больше ничего было не нужно. Впереди было всё лето, прогулки, Швед со своим прищуром из-под кепки, поездка в Италию.

Иногда я писала в дневнике что-то про аборт, но рефлексия эта была искусственной. Сочинение на тему «Как я провела свой первый аборт».

Аборт – это плохо.

Аборт – это страшно.

Аборт – это убийство?

В пять недель у него уже есть душа?

Как я решилась на аборт?

Это встает со мной по утрам и ложится со мной в постель по вечерам.

Как там полагается думать об этом? Как о страшном секрете? В реальности ничего такого я не испытывала. Я пыталась нацепить на себя маску этих переживаний, показать окружающим, что пережила нечто жуткое. В то время как на самом деле мне тогда было по большей части наплевать. Всё было позади.

Позже я пыталась отыскать внутри себя ответ на вопрос: может, на самом деле, я хотела тогда родить, а мне не дали? Может, я сделала это, чтобы быть удобной родителям, от которых зависела, боясь потерять блага, которыми они одаривали меня с рождения? При желании можно было бы подверстать события того лета под такую версию, но только всё это было бы фарсом.

Ни грамма сожаления тем летом я так и не испытала. А испытывала я – радость, чистую радость от того, как на меня смотрел самый красивый парень на БКЗ, радость от купания в озере на даче, радость от поездки в Италию и походов по клубам, где мы с подругой танцевали до утра, от поездки на машине в Венецию с парнями из Амстердама, с которыми подружились…

А потом, когда я вернулась и встретилась с Васей, мы случайно оказались в одной компании со Шведом. Я глазами показала на своего парня. Швед улыбнулся, я тоже.

Через несколько месяцев я наблюдала за их дракой. Вася узнал о Шведе, но сообщил, что, несмотря на измену, останется со мной. Я тоже не спешила уходить – мы встречались несколько лет. На каком-то из сборищ, во дворах около Невского, он отвел Шведа «на разговор». Сначала повысились тона, потом один толкнул другого. Швед был высоким, а Вася – тяжелым. Их никто не разнимал, потому что все знали о предмете драки. Я наблюдала, как они катаются по земле, – и ни о чем не жалела. Зрелище было что надо. Если из-за вас никто никогда по-настоящему не дрался – яростно, кроваво, – спровоцируйте это; не пожалеете, обещаю.

Променяла бы я это на ту залитую светом комнату, что представлялась мне, оставь я ребенка?

Да ни за что. Ни за что.

Глава 3
Злые духи

Пожалуй, увидь ту драку мой муж, профессиональный боксер, – он бы снисходительно посмеялся. Пьяная возня, да и только.

Через десять лет я вышла замуж за человека, который коренным образом отличался от парней моей юности. Он не признавал алкоголь и был спортивным наставником сотен человек. Куда бы мы ни шли, всюду встречали его учеников. Я словно оказывалась в романе Паланика, когда официант в ресторане отказывался приносить нам счет под предлогом того, что касса сломалась, а сам тайком давал пять моему спутнику, на поклоне после спектакля актер приветствовал его, потрясая кулаком в воздухе, а батюшка на воскресной службе вставлял в проповедь историю своего первого выхода в ринг и лукаво поглядывал на моего Костю.

Мой муж не стал бы подкатывать к чужой девушке, целовать ее около полок с дисками, не стал бы избивать кого-то посреди двора. Если такие, как он, ввязываются в драку на улице, и на них пишут заявление, – к сроку автоматом прибавляется пять лет: их умения приравниваются к использованию оружия. Когда мы начали встречаться и я узнала об этом – мне снились кошмары: вот мы выходим из бара, завязывается драка, и он бросается в нее, я кричу, ведь его непременно посадят!

Только вот всамделишным оружием были не его быстрые кулаки или боевое мастерство, а на редкость добрая душа, которая преобладала над физикой. Поэтому я никогда не видела, чтобы он кого-то бил. Разве что – объяснял ударную технику своим воспитанникам, большим и маленьким, высоким и низким, разных полов, национальностей, профессий. Все эти люди благоговели перед ним, его открытой улыбкой, уверенным голосом. Он похлопывал их по плечам и нашептывал что-то на ухо в углу ринга.

Когда я в первый раз пришла на соревнования, Костя попросил меня помочь секундировать: в то время, как он залез в ринг, чтобы проинструктировать ученика, мне внизу надо было быстро промыть в ведре с водой слюнявую, секунду назад вынутую изо рта боксера капу.

Меня поразила ярость, с которой они орудовали в ринге. Пока смотрела бой, ощущала, как по телу гуляет адреналин. Ловкость, злоба, эмоции невероятного накала, кровь, которая брызнула мне на юбку. А потом они все вместе смеялись, ели тортики в «Сладкоежке» и беззлобно шутили.

Меня покорил этот мир – и Костя, глядящий на меня поверх всех. И хотя я никогда профессионально не занимались спортом, сразу ощутила себя как дома. Захотелось остаться, следовать за этим уверенным, великодушным человеком, которому, казалось, была неведома грязь, знакомая мне. Поэтому, когда через год отношений он предложил выйти за него, я тут же согласилась.

Замуж выходишь за хорошего, когда возьмешь всё, что можно, от плохих.

У моего мужа была группа учеников-детей, которые обожали его. Как-то у меня мучительно болел живот – и он прислал мне видео, на котором маленькие боксеры в ответ на призыв «поддержать Машу» с воинственным кличем стучали перчатками. Ребята били изо всех сил, чтобы унять мою боль. В придачу к нему я получила два десятка детей. Но мечтал он – о собственных.

Через пару дней после сделанного предложения он стоял у окна гостиницы, смотрел на море – и вдруг затушил сигарету о подоконник со словами: «Надо бросать. Я детей хочу, Маш». Я тоже хотела детей. Базовые моменты жизненных устремлений мы обсудили, пока встречались.

Тогда я наивно полагала, что стоит нам перестать предохраняться, как один, а потом и второй ребенок тут же обрадуют нас своим явлением. Ведь я видела, как легко это дается окружающим. До свадьбы мы продолжали заниматься сексом, не предохраняясь. Мы не относились к тем парам, которые решают пожить пару лет в браке без детей, насладиться друг другом, а потом, чуть привыкнув к новому статусу, планировать первенца. Мы пустили всё на самотек.

Когда мы с мамой, тетей и бабушкой отправились в свадебный салон мерить платья, я перебрала целую кучу моделей. Женщины моей семьи уселись на розовые канапе, им принесли шампанское и кофе, а я крутилась перед ними в платьях – то с пышной юбкой, то со строгим корсетом, то волокла за собой длиннющий кучерявый шлейф. Было среди них и то, которое приглянулось мне еще на сайте, изученном накануне: пышная голубоватая пачка, которую можно было надеть с конверсами, чтобы сделать образ слегка панковским. Я натянула его – и, посмотрев в зеркало, поняла, что похожа на бабу на чайнике. Когда принялась снимать, тетя сказала маме:

– Знаешь, с таким платьем можно подумать, что она скрывает под юбкой живот. Все будут спрашивать…

Выходило, что черту, за которой уже можно было быть беременной, я пока не пересекла. Ведь я сама не раз потешалась над знакомыми парнями, спешно женившимися на малознакомых девушках, которые от них залетели. Этот настрой женской части семьи, этот тезис, гласивший, что гости на свадьбе не должны подумать, что я выхожу замуж беременная, въелся мне в память. Хотя что, собственно, случилось бы, если бы кто-то подошел к маме и сказал ей что-нибудь про мой живот? Она ответила бы:

– Да, они уже ждут ребенка.

Или:

– Нет, вам показалось.

Или:

– Я понятия не имею.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.