Наталья Александрова
Хранитель солнца

© Н. Александрова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Надежда снова достала телефон и отстучала сообщение: «Ну, ты где вообще?»

На предыдущие два ответа не было, а сейчас телефон тут же пискнул, слава богу, Машка написала: «Надя, извини, я опаздываю!»

– А то я не знаю, – проворчала Надежда, – уже полчаса тебя жду.

Она тут же усмехнулась про себя: на самом деле не полчаса, а пятнадцать минут, да и Машка вечно опаздывает, так что волноваться-то она, Надежда, еще по-настоящему не начинала.

Надежда поглядела на небо, удивительно чистое сегодня, так что она выложила зонтик, который жители славного города Петербурга не носят с собой, только если на улице свирепствует двадцатиградусный мороз.

Сейчас мороза нет, и не будет еще месяцев шесть, а может и больше, потому что не только по календарю, но и на самом деле в городе наступила весна.

Конец апреля, на небе ни облачка, и хоть дует холодный ветер с залива, на деревьях прорезались крошечные листочки, и воробьи, обсевшие голый еще куст сирени в скверике, где стояла Надежда, расчирикались уж очень радостно.

Надежда глубоко вдохнула свежий весенний воздух и решила не расстраиваться по пустякам. Ее подруга в своем репертуаре, ее не переделаешь. Она и правда ужасно занята – преподает в Университете и пишет детективы, и критики считают, что довольно неплохие. На все это нужно время, которого у Машки катастрофически не хватает. Потому она вечно торопится и опаздывает всюду.

Надежда взглянула на часы.

Так, уже двадцать пять минут прошло. Она едва удержалась, чтобы не схватить телефон. Что толку?

Ветер подул с новой силой, она плотнее укуталась шарфом и повернулась лицом к остановке автобуса. Вот он как раз вывернул из-за поворота. Ну, наконец-то!

Однако среди людей, вышедших из автобуса, подруги не оказалось.

Надежда давно уже дала себе слово не ругаться вслух и тщательно следить за своим лицом, когда такие слова невольно возникают в голове. Но сейчас лицо у нее совершенно перекосилось от злости. А что делать, если уже не хватает терпения на эту тетеху! Ведь это Машка уговорила ее пойти на эту выставку.

– Открылся новый музей, и там выставка какая-то особенная, просто класс! – кричала Машка по телефону. – Надя, я просто обязана туда пойти как можно быстрее!

И Надежда придержала вопрос, а зачем ей-то нужна эта выставка, потому что Машка тотчас разразилась бы негодующей тирадой, что, живя в таком большом культурном городе, Надежда мало куда ходит, хоть и имеет кучу свободного времени.

Ага, как же… Надежда Николаевна Лебедева уже несколько лет не работала, но не сказать, чтобы сидела дома, потому что по своему характеру это ей было скучно. Она, конечно, вела домашнее хозяйство и заботилась о муже, а также воспитывала кота (кот, в свою очередь, считал, что это он ее воспитывает, хотя, если честно, то оба они в этом деле не слишком преуспевали).

Но все друзья и знакомые решили почему-то, что у Надежды образовалась куча свободного времени, и начали поручать ей какие-то задания и просить об одолжении. Причем просить так, как говорится в одном старом фильме: «Ему сделали такое предложение, от которого никак нельзя отказаться».

Точно так и с Надеждой: вроде просят, а на самом деле требуют, буквально за горло берут, говорят, что если не Надежда – то больше никто не выручит.

И она выручала первое время, а потом поняла, что если не научится говорить слово «нет», то так и проведет все время в ожидании сантехника в чужой квартире, или в очереди к педиатру участковой поликлиники, или будет возить чужих хомяков к ветеринару, или коротать вечера с чьими-то престарелыми тетушками, пока их племянники прожигают жизнь на курортах.

Нет, на такое Надежда точно не подписывалась, поэтому слово «нет» стало выговариваться легче, и потихоньку все пришло в норму, мало кто из знакомых обиделся на нее сильно.

Бывали, конечно, случаи, когда Надежда бросала все и неслась сломя голову спасать, помогать, навещать и дежурить. Но это случалось гораздо реже.

Так что Машка – это не с ножом к горлу, она просто не любит никуда ходить одна, ей обязательно нужно с кем-то увиденное обсудить, немедленно поделиться впечатлениями. И Надежда согласилась, потому что выставка и правда обещала быть интересной, какие-то там удивительные восточные древности.

А Машке обязательно нужны свежие впечатления. Иначе она писать свои детективы не сможет, сама говорит, что с воображением у нее туговато.

Сейчас Надежда снова вздохнула и потопталась на месте. Надо же, вроде весна, а холодно, ноги в легких ботиночках замерзли. Она снова достала телефон и – о, чудо! – он пискнул.

«Надя, прости ради бога, – прочитала Надежда, – никак не смогу сегодня, в издательство вызвали, какой-то у них там аврал. Давай уж отложим, ладно?»

Нет, ну как вам это нравится, а?

Надежда едва не бросила телефон на асфальт. «Отложим», ну конечно! А что Надежда тащилась сюда в душном метро, а потом еще в набитом автобусе – это как? И еще стояла, как полная дура, на холодном ветру! А эта тетеха не могла заранее сообщить!

«Нет, Машка неисправима, ее не переделаешь, надо принимать ее такой, какая она есть», – обреченно подумала Надежда.

Ну ладно, а ей-то что теперь делать? Ехать домой, а по дороге зайти в магазин и купить коту вкусненького? Он всегда скучает, когда хозяин в командировке, ему требуется повышенное внимание.

Вот именно, муж в очередной командировке, и Надежде сегодня не нужно торопиться домой, оттого она и согласилась пойти с Машкой на выставку.

Надежда взглянула на двери нового музея и решила туда все же зайти. Хоть согреется немного перед обратной дорогой. А Машка пускай потом сама идет впечатлений набираться.

Новый культурный центр впечатлял. Большое здание, шесть этажей, нужная Надежде выставка располагалась на третьем. А на пятом было кафе, о чем Надежда с большой радостью прочитала на табличке. Была у нее мысль подняться в кафе сразу, чтобы выпить кофе и согреться, но она отогнала эту мысль подальше. Сначала – духовная пища, а потом – телесная. А то и на выставку идти не захочется.

Выставка была не так чтобы большая, очевидно много ценных древностей не смогли привезти, а с ерундой какой-нибудь не стали заморачиваться.

И то сказать: в Петербурге музеев много, один Эрмитаж с его коллекцией чего стоит.

Народу днем в будний день было немного, так что Надежда беспрепятственно продвигалась по залу, рассматривая разложенные в витринах мелкие экспонаты и поставленные в углах большие статуи. Было там еще развешено старинное оружие – копья, ятаганы, кинжалы и так далее, Надежда по причине женской своей природы не слишком оружием интересовалась.

Зато понравилась ей терракотовая статуя средневекового воина, в подписи под ним говорилось, что таких статуй там, в Китае, найдено было множество. Надежда представила целую толпу таких воинов… Что ж, впечатляет.

Но главное место занимала большая статуя ассирийской богини Ламашту.

Бронзовая женщина раза в полтора выше человеческого роста, со львиной головой и когтистыми ногами, как у орла. В каждой руке она держала по извивающейся змее, и на поясе разместились фигуры диких зверей – был там леопард, кабан и еще какое-то страшное создание, отдаленно похожее на огромного волка.

Надежда долго любовалась зловещей богиней, пока ее не подвинула энергичная бабушка с двумя внуками. Внуки были близнецы – мальчик и девочка лет восьми. Мальчик, естественно, прилип к оружию, девочка внимательно рассматривала старинные украшения. На лице у нее было самое скептическое выражение – дескать, как-то все скромно, никакого блеска и гламура.

Бабушка наконец подвела внуков к статуе богини. Мальчишка покрутился вокруг и щелкнул по носу одного из трех зверей, отдаленно похожего на волка или собаку.

– Ой! – завопил он. – Этот урод меня укусил!

– Будет врать-то! – неожиданно басом заметила его сестра.

– Да нет же, вот кровь идет! – С пальца действительно свисала капелька крови.

– Сам поцарапался, потому что суешь пальцы, куда не следует, – сказала бабушка, но, видно, поняла, что пора уходить во избежание последствий.

Умудренная опытом, она пообещала внукам мороженое, и дети тотчас согласились. На прощание мальчишка погрозил ассирийской статуе кулаком, и Надежде показалось, что богиня Ламашту злобно ухмыльнулась в ответ.

В зале стало совсем тихо и пустынно, считая Надежду, осталось всего трое посетителей. Одна девушка бормотала что-то в телефон тихонько, не иначе – журналистка или блогерша, и еще одна женщина бродила между экспонатами. Надежда взглянула пристальнее, потому что увидела на минуту в этой женщине что-то знакомое – не то жест, не то поворот головы. Но нет, показалось…

Надежда остановилась перед витриной, где выставлена была только одна монета.

Монета была очень необычная.

Она была, судя по внешнему виду, золотая, и очень хорошо сохранилась. Монета лежала на черной бархатной подушечке, и кроме нее в этой витрине больше ничего не было – значит, эта монета была какая-то особенно редкая и ценная.

Ну да, рядом с ней лежала карточка, на которой было напечатано, что эта монета найдена при раскопках на месте поселения древней минойской цивилизации на Крите. Однако, судя по многим особенностям, в частности, по надписи, которая сделана не критским линейным письмом, а каким-то другим алфавитом, и на другом, неизвестном и не поддающемся расшифровке языке, эта монета принадлежит какой-то другой, еще более древней культуре, и датируется ориентировочно третьим или даже четвертым тысячелетием до нашей эры.

Таким образом, если эта датировка верна, это – самая древняя из когда-либо найденных монет.

«Третье тысячелетие… – уважительно подумала Надежда. – Или даже четвертое… выходит, этой монете примерно пять тысяч лет, а то и больше… а выглядит как новая».

В центре монеты была очень красиво изображена львиная голова с грозно оскаленной пастью, от которой, как от солнца, исходили во все стороны лучи. По самому краю монеты была выгравирована какая-то надпись – там змеились странные буквы непривычной формы, не похожие ни на один язык, надписи на котором Надежда когда-нибудь видела – не то что на кириллицу или латиницу, но на греческие буквы, на арабскую вязь или даже на ассирийскую клинопись.

«Ну да, – подумала снова Надежда, – здесь же написано, что это – неизвестный науке язык, не поддающийся расшифровке…»

Но этим особенности монеты не исчерпывались.

В верхней ее части, над львиной головой, был выгравирован узор.

Золотая спираль шла от края этого узора к его центру, становясь все тоньше и как бы уходя в глубину.

И вдруг Надежду посетило какое-то странное чувство.

Ей показалось, что золотая спираль затягивает ее внутрь, в свой центр, и там, в самом сердце золотой спирали, Надежду ждет что-то очень важное… что-то, к чему она безуспешно стремилась всю жизнь…

Она ощутила то пугающее и одновременно манящее чувство, которое иногда возникает на краю пропасти – когда страшно до тошноты и в то же время хочется шагнуть вперед, в неизведанное, пусть даже это будет последний шаг в жизни…

В следующее мгновение Надежде показалось, что она скользит в глубину этой загадочной спирали, все глубже и глубже, и не может остановиться… еще немного, и она окажется в другом, непостижимом мире, в другой жизни…

Тут какой-то посторонний звук отвлек ее внимание, Надежда вздрогнула – и словно очнулась.

Она осознала, что стоит в музейном зале, перед витриной, в которой лежит на черном бархате удивительная древняя монета…

Надежда испытала странное чувство – она подумала, что какой-то случайный звук спас ее, иначе она без возврата покинула бы привычный мир и провалилась в неведомое.

И в то же время ее охватило сожаление – как будто она утратила какую-то удивительную возможность. Возможность, которая больше никогда не повторится.

Надежда снова опасливо взглянула на древнюю монету – но удивительное состояние к ней больше не вернулось. Хотя от монеты по-прежнему исходило какое-то странное тепло.

В это время открылась дверь, на которой была табличка, что ведет она в служебное помещение и что посторонним, естественно, вход туда запрещен. Из двери вышла группа людей. Впереди выступал вальяжный мужчина средних лет. Он был всем хорош: чисто выбрит, подстрижен явно в высококлассном салоне, костюм на нем был дорогой и отлично сидел. Еще был галстук из натурального шелка ручной работы и шикарные итальянские ботинки.

Надежда Николаевна, как замужняя женщина, кое-что понимала в хорошей мужской одежде. Разумеется, такого костюма у ее мужа не было и быть не могло, но глаз-то у нее наметан.

Итак, мужчина держался по-хозяйски, из чего Надежда сделала вывод, что он – какое-то здешнее начальство, а, учитывая костюм и внешний вид, начальство высокое.

Мужчина галантно придержал дверь, откуда вышла следом за ним молодая женщина. Насчет нее Надежда задержалась с определением.

Женщина была, несомненно, хороша собой, однако делала все, чтобы не бросаться в глаза. Никакого яркого макияжа и вызывающей одежды. Коротенькое модное пальто цвета топленого молока, шелковый шарф, повязанный сложным узлом, волосы каштановые с рыжиной были собраны скромным узлом на затылке, в руках – большая сумка-портфель. И еще очки в дорогой оправе.

В этом Надежда тоже понимала, совсем недавно заказывала себе очки, и муж настоял, чтобы она не жалела денег. Правда, когда увидел цены на оправы, то только головой покачал.

За женщиной проскользнула в дверь сухонькая старушка в темном платье с кружевным воротничком и с аккуратными седыми кудряшками.

– Значит, Алена, мы обо всем договорились, будем на связи! – говорил мужчина хорошо поставленным бархатным голосом, интимно придерживая собеседницу за локоток, затем наклонился и прошептал что-то совсем тихо.

Надо сказать, она не выразила в ответ никакой радости, просто сделала вид, что не слышала его любезностей, и это, несомненно, говорило в ее пользу. Зато старушка, которую едва не стукнуло дверью, поскольку начальник и не подумал ее придержать, не выдержала и фыркнула тихонько. Вряд ли он услышал, потому что как раз в этот момент пытался подхватить спутницу под руку, она же мягко, но настойчиво пыталась ему этого не позволить.

– Розалия Семеновна, – сказал мужчина, едва повернувшись к старушке, – вы можете быть свободны.

– Всего вам доброго, – приветливо сказала старушке молодая женщина, – очень рада была познакомиться. Теперь мы будем встречаться часто.

– Надеюсь, – осторожно ответила старушка, – вы ведь у нас консультант.

Продолжения разговора Надежда не слышала, потому что та женщина, которая показалась ей знакомой, почему-то оказалась вдруг рядом со статуей Ламашту, оттолкнула Надежду и попыталась протиснуться в нишу за богиню.

Женщина была довольно стройная, точнее сказать, худая, поэтому ей почти удалось протиснуться, если бы не длинный шарф, который зацепился кистями за пасть того самого непонятного животного. Женщина упорно дергала шарф, не понимая, что ее держит, обернуться она боялась, Надежда видела у нее на лице самую настоящую панику.

Надежда Николаевна Лебедева всегда соображала быстро, это признавали все ее друзья и знакомые. Сейчас она мигом отцепила злополучный шарф, и встала так, чтобы загородить женщину от проходящей мимо пары.

Точнее, парой этих двоих никак нельзя было назвать, поскольку видно было, что начальственный тип просто провожает молодую женщину до выхода, а дальше она поедет по своим делам, а он займется своими. И шестым чувством, которое у Надежды было сильно развито, она поняла, что ее соседка опасается вовсе не этого лощеного типа, а ту, другую женщину.

Все прошло гладко, эти двое ушли, за ними прошаркала Розалия Семеновна, оглянувшись на Надежду, но та улыбнулась так широко и открыто, что старушенция не спросила, отчего это посетительница жмется к богине Ламашту, как будто они лучшие подруги.

Наконец комната опустела, девица с телефоном тоже куда-то делась еще раньше.

– Можно вылезать… – вполголоса предложила Надежда, переглянувшись с богиней Ламашту, ей показалось даже, что та несколько недовольна, что ее потревожили.

Женщина вылезла, и, когда она оказалась так близко, Надежда ее наконец узнала.

– Лида? Лида Звонарева, да?

– Здравствуй, Надя, – вздохнула та, – извини, что такое представление устроила.

– Да что ты…

Надежда Лебедева была женщиной любопытной. Но любопытство ее было совсем иного свойства. Ей, например, никогда не хотелось подглядывать за соседями в замочную скважину (в переносном смысле, конечно) или собирать сплетни о коллегах по работе. И по двору она всегда торопилась пройти, чтобы досужие старушки, сидевшие на лавочке, не стали вводить ее в курс дела по поводу поведения соседей и их собак. Надежде все это было неинтересно.

Любопытство она испытывала совершенно по иному поводу.

У Надежды Николаевны Лебедевой, интеллигентной женщины с высшим техническим образованием, жены, матери и бабушки внучки Светланки, а также владелицы кота замечательной рыжей разбойничьей породы, было необычное хобби.

Надежда обожала разгадывать всевозможные криминальные загадки, расследовать преступления, поэтому часто попадала в разные опасные истории. Казалось, что сама судьба подсовывает ей такие приключения. Хотя, другой человек просто прошел бы мимо, занятый своими мыслями, Надежда же тотчас обращала внимание на подозрительные события, на первый взгляд вовсе не связанные с криминалом. Уж такое было свойство у ее организма.

Сейчас Надежда посмотрела еще раз на Лиду и поняла, что все непросто. Однако не следовало сразу же лезть человеку в душу, тем более что с Лидой они не виделись… дай бог памяти…

– Лет двадцать мы с тобой не виделись, да?

– Больше… – Лида присела на скамейку тут же в зале, видно ноги ее не держали.

Паника ее прошла, однако она была бледна, и руки тряслись.

С Лидой Звонаревой учились они вместе в институте, причем не в одной группе, и даже не на одном потоке, а всего лишь на одном факультете. Так что вполне могли бы и не общаться – факультет большой, совместных лекций у них не было. Но вот познакомились еще на первом курсе, а потом встречались то в технической библиотеке, то нормы по плаванью вместе сдавали, то к празднику какому-нибудь готовились. Близко не дружили, пока не случилось одно событие. То есть несколько происшествий сразу.

А началось с того, что стали у девчонок в физкультурной раздевалке пропадать деньги и вещи. Не одежда – какая уж тогда была ценная одежда, барахло одно, хоть и не купить было ничего, – но часы, деньги из кошелька, колечки.

Занималась Надежда волейболом, и тренер отчего-то очень строго на тренировках велел снимать часы и кольца. Понятное дело, что денег много девчонки с собой не носили, и колечки старались в этот день не надевать, но часы-то нужны. Потому что мобильных телефонов тогда еще не было. И вот, вроде бы и мало денег пропадет, а все равно жалко, тем более что многие иногородние на стипендию жили.

И вот как-то случилась и правда беда. Пропали деньги у старосты потока, которая получила стипендию за троих отсутствующих и не нашла ничего лучше, чем оставить сумку в раздевалке. Такие все были тогда наивные, чтобы не сказать глупые.

А когда закончилась тренировка, девчонка хватилась денег и устроила скандал с плачем. И то сказать, сумма была для нее немалая, как отдавать-то…

Позвали тренера, стали вспоминать, кто последний из раздевалки уходил, и получилось, что Лида, она как раз опоздала, за что от тренера нагоняй получила.

Тут Ленка Самойлова заорала, что давно Лидку подозревает и что надо ее вещи обыскать. И, пока все находились в растерянности, вытряхнула все из Лидиной сумки. И там оказалось то самое портмоне, в котором была тройная стипендия. Вот только портмоне было пустое, деньги исчезли. Но Ленку это не остановило. Театральным жестом она протянула руку и обозвала Лиду воровкой.

Опять-таки все растерялись, и Лида тоже.

Все, кроме Надежды, потому что уж больно противная была эта Ленка Самойлова. Папаша у нее был какой-то высокопоставленный, Ленка вечно задирала нос и смотрела на других свысока и презрительно. Шмотки у нее были фирменные, но дело было совершенно не в этом.

Так что Надежда одна задалась вопросом: а где собственно деньги? Купюры в количестве трех стипендий? Значит, Лида деньги спрятала, а портмоне специально оставила, чтобы все узнали? Да ты за кого нас держишь, Лена?

После этих слов Надежда увидела в Ленкиных глазах самую настоящую ненависть, но только уверилась в своих подозрениях и спросила ту самую старосту потока, кто мог знать, что у нее в сумке деньги? Хоть и была та глуповата, но все же хватило осторожности не трепать об этом направо и налево.

Оказалось, что Ленка Самойлова вертелась поблизости и могла видеть. Или догадалась. После этого Ленка заорала, чтобы все шли куда подальше, и ринулась к выходу. Но наткнулась на тренера, который встал в дверях, как гранитный памятник. Он вырвал у Ленки сумку и ловким пасом перебросил ее Надежде, та в свою очередь перебросила ее старосте. И – вот они, денежки, все тут, в кармашке лежат аккуратной пачечкой.

Девчонки хотели тут же устроить Ленке темную, но тренер не разрешил. И полицию не стали вызывать.

Все собрались и ушли, только Лида плакала в уголке, а Надежда ее успокаивала.

Через неделю Ленка без лишнего шума перевелась на другой факультет, а Лида с Надеждой не то чтобы стали близкими подругами, но общались чаще.

Пока Лида не вышла замуж.

Парень у нее был, из ее же группы, они раньше вместе учились в школе, потом вместе поступили в институт, и так и продолжали встречаться. Все знали, что они – пара. И на третьем курсе поженились, едва ли не самые первые. А потом родился у них сын, Лида пыталась совмещать учебу и уход за ребенком, потом ушла в академический отпуск, и они с Надеждой потеряли связь. И встречались пару раз на официальных праздниках – столетие института и еще что-то там…

– Как ты? – спросила сейчас Надежда только чтобы что-то сказать.

– Как видишь, – вздохнула Лида, потом у нее пискнул мобильник, она долго искала его в сумке, а когда посмотрела на экран, то тихонько чертыхнулась и убрала телефон обратно.

– Ну вот, – сказала она, – еще и клиент сорвался. Жду-жду его, а он все время переносил, а потом вообще написал, что в моих услугах не нуждается.

– А ты где работаешь?

– Я риелтор, – ответила Лида, – только не надо делать большие глаза. Квартиры в элитных домах и особняки загородные я не продаю. Работаю в основном по старым дачам и участкам. Сейчас весна, рынок вроде бы должен оживиться, но вот, договорились с клиентом, что я его здесь подберу, жду-жду, он все тянет, а теперь вот… Решила пока сюда зайти, чтобы время скоротать… черт меня дернул!

– Пойдем, может, кофе выпьем? – предложила Надежда, ожидая, что Лида сейчас откажется, простится и уйдет.

Но Лида неожиданно согласилась.

Дамы поднялись на лифте на пятый этаж. Кафе было небольшое, и вполне современное, однако цены впечатляли. Но Надежда решила не обращать внимания на такие мелочи.

Официантка подошла не сразу. Меню по внешнему виду напоминало какой-нибудь средневековый фолиант – обложка твердая с тиснением, страницы с золотым обрезом. Одних только видов кофе было там несметное количество.

У Надежды шевельнулось подозрение, что кофе тут заваривать не умеют. Подозрение это перешло в твердую уверенность, когда она взглянула на дежурно-приветливое лицо официантки. Она заказала капучино, но оказалось, что в этом кафе не подают обычного молока, только соевое, миндальное, кокосовое и еще какое-то, которое Надежда не смогла даже прочесть.

– Тогда черный, – буркнула Надежда, потому что на лице официантки промелькнуло легкое презрение. – И вот этот десерт. – Она ткнула пальцем в меню.

Лида заказала тоже черный кофе и большой бутерброд с ветчиной и сыром, сказав, что не успела утром позавтракать.

– Как живешь, Лида? – спросила Надежда, чтобы не сидеть просто так в ожидании заказа.

И тут же об этом пожалела. Видно же, что у Лиды не все в порядке, так зачем усугублять, в душу лезть?

– Нормально все, – ответила Лида и улыбнулась.

Улыбка у нее получилась ненастоящая, как будто губы раздвинула, и то с трудом.

«Что я здесь делаю? – рассердилась на себя Надежда. – Зачем позвала ее в кафе? Распрощались бы и пошли каждая своей дорогой, а теперь нужно мучиться, темы для разговора придумывать!»

Принесли заказ. Кофе, как и предполагала Надежда, был заварен плохо, а десерт оказался мороженым с соленой карамелью. Надежда к соленой карамели относилась резко отрицательно, но уверила себя, что нет худа без добра – хоть сахара меньше съест.

– Вижу, Надя, что у тебя все хорошо, – теперь Лида улыбнулась своей знакомой улыбкой, – выглядишь отлично.

– Спасибо, – откликнулась Надежда тоже улыбкой, – все хорошо, не работаю вот, муж настоял, чтобы дома сидела.

– Слышала, что ты второй раз замуж вышла…

– Так это давно уже было! Внучка у меня растет, муж много работает, а у тебя как дела? Как… – Она помедлила, мучительно вспоминая имя, но Лида перебила:

– Хочешь спросить, как Михаил?

– Ну да…

– Да никак, – вздохнула Лида, – мы развелись.

– Извини. – Надежда примерно такого ответа и ожидала, так что не очень растерялась.

– Да что там, я думала, ты знаешь… все уже давно знают… Дело прошлое…

– Если не хочешь об этом говорить, то… – начала Надежда, но было уже поздно.

– Понимаешь, мы поженились в двадцать лет. И не из-за ребенка, Пашка у нас через год родился. А до этого десять лет в школе вместе учились. Как пришли в первый класс, так и не расставались. Все нас так и звали: попугаи-неразлучники. У нас вообще класс был дружный очень, всего нас три пары потом поженились. Помню, учительница Зоя Ивановна все шутила, что мы из нее сваху сделали. – Лида отпила кофе и поморщилась. Надежда попробовала только десерт и убедилась, что вся ее неприязнь к соленой карамели вполне справедлива.

– Ну, закончили мы школу, поступили в институт вместе, попали в одну группу, а я и довольна. За столько лет привязалась к нему, казалось, что мы – одно целое. Знаешь, как нас учили – нужно обязательно свою вторую половинку найти, тогда и будет счастье. А мне и искать не надо было, вот она – моя половинка. – Лида снова вздохнула, но Надежда была начеку и старательно сохраняла на лице внимательное выражение.

– Переспали мы еще в школе, я девочка была домашняя, бабушкой воспитанная, у меня в голове и отпечаталось: раз такое дело – то нужно обязательно замуж за него выйти.

Надежда только кивнула, вспомнив наставления своей бабушки. Точно, их так воспитывали.

Очень незаметно она посмотрела на часы, что висели над стойкой. Ого, время-то как летит.

Снова мелькнула мысль, что она здесь делает. Теперь Лида будет долго и нудно рассказывать о своих отношениях с бывшим мужем, перечислять все мелкие размолвки и обиды, а она будет слушать, кивать головой и выражать сочувствие. Скучно-то как.

Сама Надежда, как уже говорилось, была замужем второй раз, и про первого мужа вспоминать не любила.

Ну, развелись и развелись, гадостей особых он ей не делал, просто характерами не сошлись.

Там еще свекровь бывшая руку основательно приложила, но она давно умерла, так что уж теперь об этом говорить. Во всяком случае, кому-то рассказывать про свою неудавшуюся семейную жизнь Надежда не собиралась.

– Ну, поженились мы, на свадьбе, ясное дело, полкласса нашего гуляло, я с институтскими-то ребятами не очень-то и дружила.

На вечер какой пойти – так что там делать, когда Мишка всегда рядом. Танцевать с ним я и дома могу. С девчонками тоже он меня не то что не отпускал, а все время мы вместе, так что вся институтская жизнь вроде как мимо прошла.

Но это потом я поняла, а тогда мне все нравилось.

А уж когда Пашка родился, то вообще ни до чего стало. Бабушка болела, никак не могла помочь, мама работала… в общем, пришлось в академку уйти, а потом в новой группе тоже друзей не завела, потому что вечно домой неслась. То ребенок болеет, то еще что…

– Трудное время было… – согласилась Надежда, – няню тогда никто для детей не нанимал.

– Да уж… Михаил, конечно, мне помогал, но он все время подрабатывал, денег-то не хватало. Но выправились как-то, сын подрос, второго я не то чтобы не хотела, но… так просто не получалось, а что-то специально делать Миша не хотел. Есть, говорит, один – и ладно, закроем эту тему. Ну и закрыли.

Годы идут, сын уже в институт поступил, мы живем вроде бы неплохо. Сорок лет Михаилу отметили, и друзья школьные на первом месте. Были конечно, родственники, коллеги его по работе, но одноклассники, с кем дружили, все тут.

А дружили мы все парами, как поженились, да еще при нас был Ленька Голиков, который три раза развелся, да Светка Ломакина, которая вообще замуж не вышла.

Вот так восемь человек больше двадцати лет и дружили. Поначалу еще кто-то был, но потом отсеялся. Одна одноклассница замуж вышла и уехала далеко, из парней – один умер, другой спился и тоже умер, осталось нас восемь. Все праздники вместе, и дни рождения опять же, в выходные летом на дачах у всех по очереди… ну, ты знаешь, рассказ такой был, «Свой круг» называется… так это про нас.

И привыкли друг к другу, все свои, как будто родные братья-сестры. Семья, в общем. Дети дружат, общаются, вот они уж точно как родственники.

Надежда еле заметно вздохнула. Ой, конца-краю этой прелюдии не будет, а еще ведь и до развода Лида не дошла.

– Ты не бойся, Надя, вот уже конец близко, – сказала Лида, и Надежде стало стыдно.

В конце концов, может она и послушать, раз у человека наболело. Ей не трудно. Все-таки не посторонний Лида человек, общались они в институте.

– После сорокалетия прошло года два, может чуть больше, я как раз вернулась с очередного показа. Далеко в области дом продавали, пришлось туда с ночевкой ехать. Хозяин умер, я покупателей с трудом нашла, поехали на их машине… по дороге она сломалась…

В общем, все выходные я там проторчала, приезжаю, смотрю – Михаил чемодан собирает. Ты, спрашиваю, куда это намылился? В командировку, что ли? Так зачем такой чемодан большой берешь?

Затем, он отвечает, что уходит от меня.

Я так и села в коридоре на пуфик. Что еще за новости? А никаких новостей, он говорит, я все решил, так что и обсуждать ничего не намерен. Давай, говорит, разойдемся по-хорошему, без взаимных упреков, квартиру снял, мне все оставляет.

А Пашка у нас к тому времени уже отдельно жил, ему моя мама квартиру оставила, она рано умерла.

Как это, спрашиваю, не обсуждать? Ты, говорю, это серьезно? Мы больше двадцати лет вместе прожили, и ты вот так вдруг ни с того ни с сего уходишь?

– Ну и ну! – не выдержала Надежда.

– Ага, а главное, я и приехала-то уже на взводе. Покупатель – форменный козел, жена его – стерва, всю дорогу шипела, машина у них – развалюха, спали у бабки какой-то на сеновале, ни помыться там, туалет во дворе, я грязная, как чушка, голодная, да еще такие пенки муж мне выдает! Нашел время!

Разоралась я, конечно, дала себе волю. Потом опомнилась, взяла себя в руки – ну, не могу понять, что с ним случилось. Хорошо ведь жили, друзья все старые, хорошие, все время вместе…

Как сказала это – тут его и прорвало. Сказал, что друзья эти все ему осточертели хуже горькой редьки, что он уже смотреть ни на кого из них не может, что каждую встречу ждет с зубовным скрежетом, потому что заранее точно знает, что там будет. Ленька Голиков будет со вкусом рассказывать, как все бабы от него падают, Митька Шишкин обязательно напьется, Светка Ломакина втянет всех в какой-нибудь спор вроде бы серьезный, а сама дура-дурой, Ивановы обязательно поругаются, в общем, все как всегда будет.

И раньше так было, он заранее знает, что каждый скажет и сделает. Сказал, что его уже тошнит от этих встреч, что достало его все, причем давно. И что он в кругу друзей этих чувствует себя так, будто все еще в школе учится, как будто жизни у него не было с тех пор, как он школу закончил.

– Все ясно, – вставила Надежда, – это у него кризис среднего возраста наступил.

– Ага, только мне-то тогда не до кризиса было! Послушала я его речь страстную и поняла, что меня он тоже относит к тем самым друзьям, что я тоже ему надоела хуже той самой редьки.

Сопоставила кое-что в голове, и дошло до меня, что все это из-за того, что он другую бабу нашел. Я и говорю ему: что если уходишь к другой, то так и скажи, нечего тут разглагольствовать. Друзья ему школьные надоели, а я-то при чем? Это и его друзья тоже, не нравятся – не ходил бы!

– А он что? – спросила Надежда в лучших традициях дамской задушевной беседы.

– А он глаза не отвел и отчеканил: да, говорит, встретил другую женщину, молодую, с ней новую жизнь хочу начать с чистого листа. Поэтому ничего из этой квартиры и не возьму, вот только вещи носильные. Ясно, говорю, все с тобой ясно теперь. Значит, нашел молодую красотку, которая будет тебя в постели ублажать, а потом, когда у тебя деньги кончатся и здоровье пошатнется, ты опять ко мне приползешь. Так вот учти: этого не будет. Раз ушел к… в общем, неприличным словом ее обозвала, так сам потом с ней и разбирайся.

Лида помолчала, потом отпила глоток остывшего кофе и снова поморщилась.

– Зря, конечно, так ее назвала… – сказала она, – очень уж тогда разозлилась. А Михаил ничего не сказал, взял чемодан и ушел, дверью даже не хлопнул.

– Это плохо, – сказала Надежда, – значит, все уже для себя решил.

– Ну да… а я стопку тарелок в сердцах расколотила, потом Пашке позвонила. Он к тому времени от нас отдалился, девушка у него, собаку они завели, он мне прямо сказал: разбирайтесь сами, меня не впутывайте.

Ну, что дальше было? Работа у меня есть, квартиру он мне оставил, пока, думаю, не пропаду.

Трудно, конечно, было первое время к этой мысли привыкать, что я теперь одна, что мужа нету… ну, у людей еще хуже бывает.

– А как же друзья ваши, как они это восприняли?

– Друзья… – Лида помолчала, – друзья, конечно, узнали как-то, хотя я никому не говорила, только звонит Светка Ломакина и квохчет как курица, которая снеслась. Как, орет, да что, да почему это? Ну, послала я ее подальше, вежливо, но твердо.

Потом еще кто-то звонил – не то на дачу приглашали, не то на новоселье, я уж не помню. Говорят, что Михаил от них откололся, а я-то своя, родная. Так что всегда рады меня видеть.

А я как представила, что весь вечер придется обсуждать мои проблемы… нет, говорю, спасибо, конечно, за приглашение, но не могу я. Не то настроение.

Но все-таки прорвались ко мне девчонки, хорошо хоть без мужей. Долго говорили, оказалось, все они про Михаила вызнали, Петербург – город маленький, все про всех все знают. Девица – моложе его на двадцать лет, представляешь?

– Не представляю… – поежилась Надежда, волей-неволей набежали мысли, что вот если бы ее муж… хотя они познакомились, когда ей самой было сорок… И никого он не бросал ради нее, его жена умерла.

– Вот уж не думала, что мой муж такой идиот! – с сердцем говорила Лида. – Ну, подружки твердят, что это ненадолго, дескать, страсти хватит на год максимум, а потом что? И ей он надоест, потому что денег с него взять много не получится. То есть он работает, фирма на хорошем счету, деньги какие-то есть, но не для ее аппетитов.

А ему, конечно, лестно, что такая молодая красотка на него внимание обратила, но ведь еще и разговаривать о чем-то с ней нужно… А у них, молодых, с этим сложно. В общем, утешали они меня, как могли, выпили мы конечно, а потом я решила, что с меня хватит. Поговорили – и будет, у меня своя жизнь, и если Михаил опомнится, то я еще подумаю, принять ли его обратно. Во всяком случае, с друзьями школьными советоваться не стану.

– Это правильно, – поддержала Надежда.

– Ну да… время идет, приходится как-то все же с Михаилом общаться. То письмо ему важное пришлют на наш адрес, то еще что…

Потом приходит мне бумага по поводу развода. Я звоню – ты что, не мог предупредить раньше? Он говорит, думал, что ты против будешь. Да нет, говорю, я не против. Спокойно так говорю, потому что ночь целую над этой бумагой просидела и поняла, что неправы подружки мои были, все у него с этой девицей серьезно.

Ну, что делать, ребеночка, что ли, ждете, спрашиваю.

Да нет, говорит, это тут ни при чем, просто решили официально судьбу свою соединить. Он детей не очень хочет, а она, его жена будущая, сейчас как раз диссертацию пишет, ей не до детей.

– Так и сказал про судьбу? – полюбопытствовала Надежда.

– Ага. Но, говорит, ты не думай, квартиру я у тебя отнимать не собираюсь, от своей доли отказываюсь. А тут у меня как-то выгодная продажа случилась, потом еще одна, и он как раз звонит, хочет квартиру на меня переписать официально. Ну, я и говорю, что деньги ему отдам, хоть сколько-то. Он заблажил, конечно: не надо, да не надо! Надо, говорю, Миша, раз такое дело, не хочу у тебя в долгу быть.

– Тоже правильно! – сказала Надежда.

– Ну да. Значит, развели нас быстро, не тянули нисколько, помириться не предлагали. Бумаги все на квартиру я оформила, тут ко мне сын переехал с девушкой своей и собакой, у них в квартире ремонт.

Ну, конечно, не привыкла я, когда гвалт такой в доме, музыка орет, гости у них каждый день, да еще зима была, а зимой у меня работы немного, сама понимаешь.

И звонит как-то Ленька Голиков, у меня, говорит, день рождения, если не придешь – обижусь насмерть. Ну, я и пошла. Прихожу к нему, а там никого нету. Стол накрыт на нас двоих.

Это, спрашиваю, как понимать?

А так, отвечает, что выходи за меня замуж. Он, говорит, с девятого класса меня любит, но я как к Мишке прилепилась, так ни на кого больше и не смотрела. И когда я замужем была, то он и думать себе обо мне запретил. Оттого и женился три раза, что все ему было не то, все жен своих со мной сравнивал и не в их пользу получалось. А теперь, уж два года почти прошло, мол, не вернется Михаил, так что нам с ним, говорит, прямая дорога в ЗАГС.

– Ничего себе! – ахнула Надежда. – Прямо как в сериале!

– Ну да. И кольцо достает из коробочки, и шампанское рвется открыть.

– Как-то он быстро…

– Вот-вот. А ты меня, говорю, спросил, хочу ли я за тебя замуж? Ты, говорю, в уме вообще? Ты меня за полную дуру держишь? Думаешь, вот я сейчас все брошу и побегу за тебя замуж? Нет уж, милый, мне эти школьные любови уже вот где! Может быть, я когда-нибудь и выйду замуж, но второй раз на эти школьные грабли наступать не стану!

– Строго ты с ним!

– Да, но понимаешь, с Ленькой иначе нельзя, сразу нужно было все отрезать, а то он бы таскался ко мне, уговаривал, ныл… нет, все к лучшему. Но пришлось, конечно, с друзьями школьными распрощаться навсегда, чтобы с Ленькой там не встречаться.

Сын с девушкой и собакой съехали, и осталась я одна. То есть работа, конечно, но… доходили кое-какие слухи про Михаила. Жили они счастливо, жена его молодая диссертацию защитила, работает, статьи пишет, преподает в Университете. Так что насчет того, что разговаривать с ней Михаилу не о чем, это еще как посмотреть, он-то у меня книжки еще с юности не больно читал.

– Это она была там, в музее? – догадалась Надежда.

– Ну да, она, Алена ее зовут, она в Университете преподает, статьи пишет, теперь вот еще консультант тут… Оттого я так и запаниковала. Еще подумает, что я нарочно за ней слежу. Надя, вот честное слово, случайно я на эту выставку пришла!

– Да верю я, верю… сама же говорила, что Петербург – город маленький… И давай уж пойдем отсюда, времени много, у меня кот дома голодный.

Вечером, вспоминая эту встречу, Надежда отметила, что положительный момент все же был: Лида довезла ее на своей машине до метро.

На следующий день в новом музее все шло своим чередом. Розалия Семеновна проводила очередную экскурсию. Народу было не так чтобы много, группа едва набралась, директор будет недоволен. Но все же Розалия Семеновна была рада, что сможет рассказать людям много интересного.

– В этой витрине вы можете увидеть уникальные ювелирные изделия минойской цивилизации, существовавшей на Крите более двух тысяч лет до нашей эры – бусы, перстни с печатями и золотые фигурки, которые пришивали к одежде. Посмотрите, как разнообразны эти фигурки – здесь есть изображения животных, птиц, растений…

Розалия Семеновна говорила хорошо поставленным голосом, при этом она не смотрела на содержимое витрины, которое помнила наизусть, она повернулась лицом к экскурсантам и плавно жестикулировала руками, подчеркивая каждое слово.

– Также вы видите здесь хорошо сохранившийся золотой лабрис, то есть двусторонний топор…

– Что, правда он золотой? – недоверчиво осведомился один из посетителей, плотный лысоватый мужчина, которого против его воли привела на выставку жена, три дня его пилила не хуже бензопилы – пойдем да пойдем, совсем ты у меня серый, в компанию приличную стыдно с тобой прийти. – Им же ничего не разрубишь! Золото, оно же мягкое!

– Это очень хороший вопрос! – оживилась Розалия Семеновна. – Лабрисы, двусторонние топоры, использовались исключительно в ритуальных целях…

– На похоронах, что ли? Это ведь похороны называют ритуальными услугами…

– Ну, в частности, и на похоронах… – сухо проговорила Розалия Семеновна, и тщательно уложенные ее седые кудряшки закрутились еще туже.

– А он правда золотой? – не унимался экскурсант. – Это же кучу денег стоит!

– Разумеется, это очень ценный экспонат, – проговорила Розалия Семеновна, неодобрительно поджав губы. – Но ценность его заключается не в количестве использованного золота, а в его исключительной исторической и художественной составляющих. Начать с того, что ему больше четырех тысяч лет…

– Старье какое… – вполголоса прокомментировал экскурсант.

Жена толкнула любопытного мужчину локтем и прошипела:

– Как ты себя ведешь?

– А что я сказал? – отмахнулся тот. – Само собой, старье… когда ты тот диван выкинула… – Тут жена хорошо тренированным движением ткнула его кулаком в живот, да так ловко, что никто из окружающих ничего не заметил.

Одна только Розалия Семеновна посмотрела на семейную пару крайне неодобрительно и перешла к соседней витрине.

– Самый ценный экспонат нашей выставки вы можете увидеть здесь. Эта монета совершенно уникальна. Как и остальные экспонаты, она найдена во время раскопок в сакральной пещере Аркалохори, но она несомненно принадлежит к другой культуре, значительно более древней, чем минойская. Возможно, она на тысячу лет старше всех находок на Крите.

Несомненно, это самая древняя из всех когда-либо найденных монет, и при этом удивительно хорошо сохранившаяся. Ученые всех стран безуспешно бьются над загадкой этой монеты, но до сих пор никому не удалось точно датировать ее и определить, в каком государстве она была изготовлена…

– А чего тут гадать-то? – снова заговорил неугомонный мужчина. – На ней же все ясно написано: две тысячи тринадцатый год, девяносто лет со дня основания футбольного клуба «Динамо»… у меня такая тоже есть! А что, она правда такая дорогая? И сколько же она стоит?

– Что вы такое говорите?! – возмущенно проговорила Розалия Семеновна, покрываясь красными пятнами, и кудряшки ее встали дыбом. – Какой тринадцатый год? Какой футбольный клуб?

Жена снова ткнула своего разговорчивого супруга локтем. Тот запыхтел, как закипающий чайник.

– Что ты пихаешься! Если там правда написано… можешь сама посмотреть…

Розалия Семеновна наконец повернулась к витрине, надела очки, которые висели на цепочке, и уставилась на монету…

И тут же беззвучно сползла на пол, да так быстро, что никто не успел ее подхватить.

В музее поднялась суета.

В зал вбежала старшая хранительница Мария Сергеевна, затем вызвали директора музея…

Вначале все хлопотали вокруг бесчувственной Розалии Семеновны, но затем директор увидел, что в витрине вместо бесценного экспоната лежит юбилейная монета десятилетней давности.

Ему тут же захотелось упасть в обморок, как эта старая кошелка Розалия, но он не мог этого себе позволить. Требовалось встретить грядущие неприятности лицом к лицу. А что неприятности будут, это он знал точно. Они уже есть.

Он с ненавистью посмотрел на лежащую Розалию Семеновну, препоручил экскурсантов старшей хранительнице и ушел к себе в кабинет.

Там для начала он взял себя в руки и позвонил в полицию.

Он представился и сообщил, что в его музее украден ценнейший экспонат.

– К вам сейчас выедут наши сотрудники. А пока скажите, были ли в вашем музее посторонние?

– Посторонние? Нет, посторонних у нас не было… То есть посетители, конечно, мы же музей…

Однако он кое-что вспомнил и, закончив разговор с полицией, устремился к главному входу в музей.

Там, напротив входа, дремал с открытыми глазами Николай Степанович, отставник пенсионного возраста, который работал в музее охранником.

Работа эта была суточная, и Николай Степанович дежурил на своем посту со вчерашнего вечера.

Директор остановился перед охранником и возмущенно прошипел:

– Спиш-шь?

– Кто спишь? Я спишь? – Отставник вылупил глаза. – Я никогда не спишь на рабочем месте, я правила знаю и неукоснительно соблюдаю трудовую дисциплину!

– Соблюдает он! – рявкнул директор. – Ты вчера вечером кого-нибудь в музей пускал?

– Кого вы велели – того и пускал, – ответил охранник, хлопая глазами. – Вы мне лично по телефону сказали, чтобы я эту профурсетку впустил, я ее и впустил…

– Не профурсетку, а научного консультанта… – машинально поправил директор охранника.

– Вы мне по телефону сказали, чтобы я впустил эту научную профурсетку… – повторил охранник, четко давая понять директору, что не позволит перевести на себя стрелки.

Охранник он был опытный, много лет уже на этой работе. И в банке работал, и в торговом центре, и в антикварном магазине… А в музей этот перешел, потому как работа непыльная, сиди себе при входе, а ночью и поспать можно. Только вот не ошибся ли он? Теперь главное – от этого козла директора отбиться.

– Сказал… – тоскливо повторил директор, и Николай Степанович тут же понял, что директор – не боец.

Директор и правда скис, потому что накануне вечером ему позвонила Алена Птицына, консультант из Университета, и сказала, что ей срочно нужно взглянуть на некоторые экспонаты выставки.

– А до утра это не потерпит? – уточнил директор.

– Нет, Альберт Иванович! – жалобным голосом ответила Алена. – Не потерпит! Мне завтра утром уже нужно сдать статью в печать, а для этого нужно непременно уточнить кое-какие датировки… Мы же с вами хотим, чтобы статья как можно раньше появилась в печати, это будет хорошей рекламой музею, не так ли?

Альберт Иванович тяжело вздохнул.

По музейным правилам, если он разрешал постороннему человеку прийти в музей в неурочное время, он сам должен был этого человека сопровождать. А ехать вечером в музей ему не хотелось…

– Ну, Альберт Иванович, я вас очень, очень прошу! – мурлыкала Алена. – Я вам буду очень, очень признательна!

Она добавила в свой голос сексуальную хрипотцу и повторила:

– Я буду очень признательна! Моя признательность не будет иметь никаких границ!

В этом голосе Альберту Ивановичу послышалось обещание. Альберт снова вздохнул – на этот раз мечтательно.

Алена Птицына, научный консультант, присланный из Университета перед открытием в музее эпохальной выставки искусства Древнего Востока, поразила его в самое сердце.

Он ожидал увидеть засушенную научную мымру, а к ним в музей приехала яркая молодая красотка, которой место было не на научной кафедре, а на конкурсе красоты или на подиуме модного дефиле.

Тем не менее эта красотка была кандидатом наук и старшим научным сотрудником. И на ее счету числились десятки серьезных статей и научных работ.

Альберт Иванович, интересный ухоженный господин средних лет, любил женщин. Но на работе его окружали или интеллигентные старушенции, всю жизнь проведшие среди допотопных экспонатов, или бледные, бесцветные, худосочные мымры, у которых впереди были такие же безрадостные перспективы.

На их фоне Алена Птицына выглядела особенно привлекательной… Правда вела она себя сдержанно, держалась с ним строго, а что еще было делать, когда эта старая галоша Розалия тащилась за ними по пятам, вперивши свои очки им в спину и ни на минуту не отвлекаясь.

Но теперь все будет по-другому…

Альберт Иванович представил, что окажется с Аленой один на один в залах своего музея, в их романтической полутьме, и сердце его взволнованно забилось…

– Я вас очень, очень прошу! – повторила Птицына, еще добавив в свой голос сексуальности.

– Хорошо… – сдался Альберт Иванович, – я сейчас приеду.

И он отправился в музей.

Однако на полпути с ним произошел неприятный инцидент.

Он ехал по Загородному проспекту, когда его машину неожиданно подрезал какой-то неказистый «Опель».

Альберт Иванович резко затормозил, но было слишком поздно, и он врезался в эту чужую машину.

Раздался отвратительный скрежет.

«Опель» остановился, из него выскочил лохматый тип и с ходу накинулся на Альберта Ивановича:

– Ты что, первый день за рулем? Права купил? Глаза залил? Смотреть надо, куда едешь!

– Слушай, ты сам виноват! – попытался отбиться Альберт. – Это ты меня подрезал!

– Ты сзади ехал и дистанцию не держал, значит, по-любому ты виноват! – возражал хозяин «Опеля».

Альберт Иванович вышел, осмотрел повреждения и предложил обменяться телефонами и разойтись по-хорошему.

– Нет, так не пойдет, будем ждать ГИБДД! – настаивал лохматый. – Пускай они все своими глазами увидят! – Он достал телефон и начал набирать номер.

Тут в кармане у Альберта Ивановича зазвонил его собственный телефон.

Альберт Иванович поднес телефон к уху и услышал сексуальный голос очаровательной Алены:

– Альберт Иванович, вы скоро? Я уже у входа в музей! Только меня этот ваш противный охранник не пропускает, говорит, без вас не имеет права…

– Алена, извините, но я тут попал в аварию…

– Ох… что же делать? Вы там надолго застряли?

– Боюсь, что надолго…

– Как же быть?

– Дайте мне охранника…

Алена тут же передала телефон отставнику, и Альберт Иванович сказал тому:

– Николай Степанович, пропустите ее!

– Под вашу ответственность! – отвечал бдительный охранник.

– Под мою, под мою…

На этом разговор прекратился.

Гаишники все не ехали, и вдруг водитель «Опеля» резко изменил настроение.

– Ладно, – сказал он Альберту. – Обменяемся телефонами, потом разберемся…

– Давно бы так!

Альберт Иванович тут же позвонил на вахту музея, но охранник сказал ему, что консультантка уже ушла.

Так что ехать в музей не имело смысла, и разочарованный Альберт Иванович вернулся домой.

И вот сейчас охранник в упор смотрел на него и повторял:

– Вы мне лично по телефону сказали, ее пропустить!

– Сказал… – с тяжелым вздохом согласился Альберт Иванович. А что ему оставалось?

Оставалось ему, конечно, найти эту самую Алену и выяснить ее версию событий.

Он набрал тот номер, с которого она звонила накануне, но равнодушный механический голос ответил ему, что данный номер не обслуживается.

У Альберта засосало под ложечкой.

Однако он снова взял себя в руки и позвонил на кафедру Университета, где работала Алена Птицына, и спросил, может ли он с ней поговорить.

– А Алена Викторовна сегодня не пришла на работу, – ответила ему секретарша.

– Не пришла… – как эхо, повторил Альберт, и неприятные ощущения под ложечкой многократно усилились.

И тут охранник сообщил ему, что прибыли люди из полиции.

Это были два человека – один средних лет, лысоватый и плотный, другой – молодой, курносый, с оттопыренными розовыми ушами.

Этот лопоухий носился по залам музея, как молоденький фокстерьер, и заглядывал во все углы.

Старший же сразу прошел в кабинет Альберта Ивановича и молча уставился на него строгим пристальным взглядом.

Наконец, когда молчание стало невыносимым, он произнес:

– Что именно у вас пропало?

– Монета.

– Всего одна монета? – в голосе полицейского прозвучало удивление – мол, из-за такой мелочи нас вызвали!

– Она очень редкая… да что я говорю – она уникальная. Другой такой не существует.

– И дорогая?

– Очень дорогая!

Полицейский достал старомодный блокнот, что-то в нем записал и произнес единственное слово:

– Нехорошо.

– Что именно нехорошо? – переспросил директор.

– Вы лично допустили к ценному музейному экспонату постороннего человека.

«Вот гад! – директор недобрым словом вспомнил охранника. – Уже настучал!»

– Она не посторонний человек, – поспешил он возразить. – Она официальное лицо… научный консультант…

– Все равно, она в вашем коллективе не числится, значит, без сопровождения ее нельзя было допускать. Кстати, где она? Вы с ней уже связались?

– Нет… я ей звонил, и по личному телефону, и по месту работы… по личному она не отвечает, и на работу не вышла…

– По личному, значит… – повторил полицейский с непередаваемым выражением.

– По личному – это ничего не значит… – поспешил оправдаться директор. – Это просто ее мобильный…

– Все понятно! – перебил полицейский. – Можете не оправдываться! А мы ее сами найдем! Сообщите нам все ее личные данные…

Альберт Иванович поспешно продиктовал все данные Алены Птицыной, которые знал.

В это время в кабинет директора заглянул второй полицейский – молодой и шустрый. Он что-то вполголоса сказал напарнику. Тот послушал его и что-то так же тихо ответил.

Альберт Иванович не жаловался на слух, но тут не расслышал ни слова.

Молодой полицейский исчез.

Два часа спустя старший из двух полицейских, тот самый плотный и лысоватый капитан по фамилии Севрюгин, который проводил первичный опрос Альберта Ивановича, сидел в своем кабинете и задумчиво разглядывал листок, на котором были нарисованы непонятные стрелки, кружки и зигзаги. В этих каракулях не было глубокого смысла, они просто помогали капитану сосредоточиться. Кроме того, придавали ему умный и целеустремленный вид.

Капитан выводил очередной зигзаг, когда дверь кабинета с шумом распахнулась, и в него ворвался молодой сотрудник – тот самый, курносый и лопоухий, похожий на жизнерадостного фокстерьера. По званию он был старший лейтенант, а по фамилии Сидоров.

Эта обыкновенная и распространенная фамилия, в сочетании с юношеской подвижностью и любознательностью Сидорова, отчего-то вызывала у всех его сослуживцев неуместную улыбку, а некоторые любители популярной оперной музыки даже напевали вполголоса, на мотив известной арии Фигаро:

«По-олицейский я Си-идоров!

Сидоров! Я тут… Сидоров! Я там…

Сидоров тут, Сидоров там, Сидоров здесь, Сидоров вышел…»

Итак, растрепанный и запыхавшийся старлей Сидоров появился на пороге кабинета.

Его старший товарищ выразительно взглянул на часы и проговорил неодобрительно:

– Где ты ходишь, Сидоров? Я тут, понимаешь, над делом напряженно думаю, можно сказать, всю голову сломал, а тебя черти неизвестно где носят!

– Я извиняюсь, известно где. Я, товарищ капитан, собирал информацию о подозреваемой.

– Ну и как – много собрал? – В голосе старшего товарища звучала легкая насмешка.

– Много! – Сидоров насмешки не уловил, он вообще к своей работе относился очень серьезно. – Только можно, я отдышусь?

– Ладно, не возражаю!

Сидоров сел за свой стол, перевел дыхание, затем достал из внутреннего кармана пиджака телефон.

– Ты кому это звонить собрался?

– Я никому… у меня в телефоне информация записана.

– Ах, в телефоне… ну, давай свою информацию!

– Значит, так… Птицына Алена Викторовна, старший научный сотрудник кафедры… тут какое-то сложное название… Восточного факультета Университета.

– Ишь ты, старший научный!

– Так точно, к тому же кандидат наук. Год рождения такой-то…

– Надо же, немногим старше тебя, а уже кандидат и старший сотрудник! А что у нее с семейным положением?

– Муж у нее имеется, Звонарев Михаил Петрович, такого-то года рождения…

– Вот как! Все-то она успела – и карьеру сделать, и замуж выйти… а дети у нее есть?

– Вот чего нет, того нет.

– Значит, все же не все успела!

Капитан Севрюгин нарисовал на своем листке еще один аккуратный кружок и осведомился:

– Ты ее нашел?

– А это как сказать…

– Что-то я тебя, Сидоров, не понимаю. Ты ее или нашел, или нет. С этим все должно быть однозначно.

– Я извиняюсь, не совсем.

– Поясни.

– Ее собственный телефон не отвечает. Домашний тоже не отвечает. На работе Птицына сегодня не появлялась.

– Так и говори – не нашел!

– Подождите… Дело в том, что на имя ее мужа, этого самого Михаила Звонарева, зарегистрирована автомашина «Тойота», регистрационный номер такой-то… – Сидоров сделал эффектную паузу.

– Ну и что? Мало ли, на кого что зарегистрировано!

– Но вот что интересно. Я просмотрел вчерашние записи с камеры видеонаблюдения около музея, и на этих записях появилась та самая автомашина.

– Ну, все ясно. Значит, она приезжала в музей на машине мужа. Что не удивительно.

– Но это не все! Сегодня на двадцатом километре Мурманского шоссе обнаружена сильно обгоревшая машина. И это – та самая «Тойота», зарегистрированная на Михаила Звонарева…

– Ну, ясно – провернули дело и избавились от машины, которая засветилась на камерах…

– Не только! – и Сидоров снова сделал паузу.

– Не тяни, Сидоров! – прикрикнул на него старший товарищ. – Ты не в школьном драмкружке!

– Есть не тянуть! В этой самой сгоревшей машине обнаружен женский труп. Тоже сильно обгоревший. Но на первый взгляд это труп Алены Птицыной.

– На первый взгляд? – переспросил капитан. – Ты уже и взглянуть успел?

– Никак нет! Взглянуть я не успел, но поговорил по телефону с сотрудником ДПС, который нашел эту машину. Он – мой старый знакомый…

– Везде-то у тебя, Сидоров, знакомые! И что твой старый знакомый сообщил?

– Описал труп, и прислал мне фотографию. И по описанию, и по фото получается, что это Алена Птицына. Можете взглянуть…

Он протянул старшему товарищу телефон, на экране которого было нечто отдаленно похожее на огромный сильно пережаренный кусок мяса, завернутый в обгорелые лохмотья.

– Гадость какая! – поморщился капитан, возвращая телефон. – И почему ты, или этот твой знакомый, считаете, что эта головешка похожа на Алену Птицыну?

– Ну, во‐первых, совпадает рост – сто шестьдесят восемь сантиметров, и телосложение – примерно «М»…

– Что еще за «М»? Это туалет бывает «М» и «Ж»! Слыхал старый анекдот: «М» – для мадам, а «Ж» – для жентельменов?

– Не слыхал! – отмахнулся Сидоров. – А «М» – это средний размер женской одежды.

– А, так бы и говорил! И это все?

– Нет, не все. На погибшей женщине надето пальто, так вот…

– Да от этого пальто ничего не осталось!

– Кое-где уцелели отдельные фрагменты. Так вот, это пальто – кашемир цвета топленого молока… то есть было до того, как обгорело. А Алена Птицына, по показаниям свидетеля, вчера приезжала в музей именно в таком пальто… Дорогое пальто, красивое… было…

– Вот как! – Севрюгин нарисовал еще один кружок, особенно аккуратный, поставил рядом с ним жирную точку и припечатал:

– Значит, Сидоров, мы с тобой это дело раскрыли! Причем удивительно быстро. Возможно, нас с тобой ожидает премия в размере месячного оклада.

– Как – уже раскрыли? – удивился Сидоров.

– Раскрыли! – повторил его старший товарищ и продолжил тоном умудренного жизнью человека:

– Начать с того, что в случае убийства женщины в девяти случаях из десяти убийца – ее муж или, если мужа нет, любовник. У Птицыной муж есть… то есть был, значит, он и виноват.

– Но есть же десятый случай!

– Десятый – он и есть десятый. А кроме того, тут имеются дополнительные обстоятельства. В лице машины…

– В лице? – переспросил Сидоров. – У машины же нет лица!

– Ну, или не в лице, а скажем, в моторе… вообще, Сидоров, не придирайся к словам! Я чувствую, что поторопился насчет премии лично для тебя!

– Я не придираюсь. Я уточняю.

– И уточнять не надо. Потерпевшая найдена в машине мужа, каких тебе еще доказательств нужно? Собираемся немедленно и едем задерживать этого самого Звонарева! По месту жительства или работы…

В это время телефон Сидорова зазвонил.

Капитан наморщил лоб и рявкнул:

– Сколько раз тебе говорил, чтобы никаких личных звонков в рабочее время!

– Это не личный, это по делу… это мой знакомый звонит из двадцатого отделения!

– Везде у тебя, Сидоров, знакомые! И чего этому твоему знакомому надо?

– Одну минутку… сейчас узнаю…

Сидоров поднес трубку, послушал и что-то вполголоса проговорил, потом повернулся к старшему товарищу:

– Не нужно ехать по месту жительства или работы. Михаил Звонарев сейчас находится у них, в двадцатом отделении.

– Как – у них? – всполошился Севрюгин. – Они что – его задержали? Это же наше дело и наш подозреваемый!

– Они его не задержали. Он к ним сам пришел.

– С повинной?

– Никак нет. Он пришел, чтобы подать заявление о пропаже своей жены гражданки Птицыной. Алены Викторовны. А я попросил своего знакомого задержать его до нашего приезда.

– Заявление подал? – изумился Севрюгин. – Вот ведь гад! Сам ее убил – и подал заявление, чтобы отвести от себя подозрения! Но у меня этот номер не пройдет! Едем туда немедленно!

Часом раньше в двадцатое отделение полиции пришел взволнованный мужчина средних лет. Он подошел к дежурному и проговорил, задыхаясь:

– К кому мне можно обратиться по поводу исчезновения человека?

– Какого человека? – устало осведомился дежурный.

– Моей жены!

– Ну, пойдите к капитану Сычеву… это двадцать шестой кабинет на втором этаже.

Капитан Сычев работал в двадцатом отделении совсем недавно, и на него сваливали всякую бесполезную и муторную работу.

Взволнованный мужчина взбежал на второй этаж, нашел нужный кабинет, постучался в него и вошел, не дожидаясь ответа.

За столом сидел молодой человек со следами хронического недосыпа на лице.

– Помогите мне! – выпалил посетитель, бросившись к столу.

– Вы кто? – спросил его Сычев.

– Я муж… у меня пропала жена…

– Давно пропала?

– Вчера не пришла ночевать, и сегодня не появилась…

– Значит, еще нет трех суток. Слишком рано… может, она просто, извиняюсь, загуляла…

– Как вы можете?! – взвился посетитель. – Моя жена – исключительно порядочная женщина!

– Со всякими случается…

– Так вы примете у меня заявление, или мне обратиться к вашему начальству?

– Не надо к начальству… – Сычев вздохнул и придвинул к себе бланк. – Так, кто вы?

– Я же сказал – муж! Что тут непонятно?

– Постойте! Я вас спросил, кто вы. Назовите, пожалуйста, вашу фамилию, имя и отчество…

– Звонарев Михаил Петрович.

– Звонарев… – Сычев записал, и вдруг поднял глаза на посетителя. – Как вы сказали?

– Звонарев Михаил Петрович.

– Ага… – Сычев покосился на свой телефон.

Его старый приятель, старший лейтенант Сидоров, просил узнать все, что можно, про Михаила Петровича Звонарева. Просил именно его, потому как Звонарев этот прописан был по адресу, который относился к двадцатому отделению полиции.

Как уже говорилось, Сидоров был очень шустрый. Чего не скажешь про капитана Сычева, у его шестимесячного ребенка резались зубки, и он укачивал младенца по ночам, давая поспать измученной жене хоть сколько-то. Поэтому он тут же забыл о просьбе приятеля, а тут – вон он, Звонарев, собственной персоной, сидит перед ним…

– Подождите минутку!

Сычев вышел в соседнюю комнату и оттуда позвонил Сидорову, чтобы сообщить, что подозреваемый сидит у него в кабинете.

В двадцатом отделении полиции недавно делали ремонт.

При этом кто-то явно схалтурил, и между некоторыми комнатами была очень плохая звукоизоляция.

Кроме того, имелся еще один нюанс. Дело в том, что Михаил Звонарев от природы обладал очень хорошим слухом. В детстве его мама заметила это качество и захотела отдать ребенка в музыкальную школу, но там после прослушивания ей доходчиво объяснили, что хороший слух и музыкальный слух – это совершенно разные вещи и что в музыкальном отношении ее сыну, как говорится, медведь на ухо наступил.

Мамина мечта не осуществилась, что очень порадовало Мишу: он боялся, что мать усадит его за пианино.

Так или иначе, хороший слух у него сохранился.

И теперь он услышал, как в соседней комнате капитан Сычев разговаривает по телефону.

– Привет, Сидор! – проговорил он, слегка приглушив голос, что ничуть не мешало Звонареву. – Да, это я… Ты ведь мне про Звонарева говорил? Про Михаила? Ага… так вот, он сейчас ко мне пришел. Заявление хочет подать. Жена у него якобы пропала. Да, Михаил Петрович… точно… ничего не путаю… приедешь? Задержать? А на каком основании? А, не в том смысле… ладно, я его придержу малость… пока заявление напишет, пока то да се… хорошо, не выпущу!

Михаил Звонарев напрягся.

Почему его хотят задержать? Что-то случилось с Аленой? Они что-то уже знают? То есть, несомненно, с ней что-то случилось, она не пришла домой вечером и не позвонила. А на его звонки не отвечала, а потом вообще женский противный голос твердил, что телефон выключен или находится вне действия сети. Он волновался, но не стал звонить ее подругам из гордости, он знал, что она бы обязательно сообщила ему, если бы что-то случилось – авария или еще что. Он промаялся всю ночь, позвонил в несколько больниц, но там ему ничего толком не сказали, и тогда он пошел в отделение полиции.

Сейчас Михаил Петрович разрывался между двумя противоположными желаниями.

С одной стороны, ему хотелось узнать, что произошло, а с другой – хотелось сбежать от грядущих неприятностей…

Рассуждая логически, если бы этот малахольный капитан что-то знал про Алену, то обязательно бы сказал. А он что-то темнит… нет, явно не ждет Михаила здесь ничего хорошего.

В соседней комнате разговор продолжался, то есть теперь капитан Сычев слушал, изредка вставляя слова.

– Нашли? Машину, говоришь, его нашли? А в ней труп женский… похоже, что жена и есть? Ну, это надо же, а он пришел заявление писать, что жена пропала, а она, оказывается… ладно, все сделаю, только вы побыстрее уж приезжайте, а то у нас начальник сегодня не с той ноги встал, как бы чего не вышло…

Услышав такое, другой человек бы если не упал в обморок, то точно потерял бы волю к сопротивлению. Однако судьба в данный момент была благосклонна к Звонареву, потому что от шока он просто перестал воспринимать ужасную информацию.

Его мозг ее заблокировал и сосредоточился на, так сказать, сиюминутном. А именно: нужно ему немедленно уходить, ничего хорошего его здесь не ждет.

Однако он не успел ничего предпринять, потому что Сычев уже вернулся в кабинет.

– Значит, так, Михаил Петрович! – проговорил он, суетливо потирая руки. – Сейчас мы с вами напишем по всем правилам заявление о пропаже человека…

– Но вы же говорили, что еще рано? Что пока не прошло трое суток, нельзя…

– Не будем придираться к формальностям. Наш священный долг – помогать людям в трудные минуты. Итак… как зовут вашу жену? – С этими словами Сычев неспешно придвинул к себе бланк заявления и приготовил ручку.

– Алена Викторовна Птицына.

– Птицына? – переспросил Сычев, почесав переносицу. – А я думал, у нее такая же фамилия, как у вас – Звонарева.

– Нет, она не взяла мою фамилию. Осталась на своей… так, видите ли, часто бывает.

– Ей что – ваша фамилия не нравилась?

– Почему не нравилась? – Михаил невольно обиделся. – Нравилась ей моя фамилия! Просто она научный работник, и под своей фамилией опубликовала много статей. Так вот, чтобы не было путаницы, она сохранила свою фамилию…

– А, чтобы не было путаницы! – глубокомысленно повторил Сычев, и снова склонился над бланком. – Тогда конечно… Когда вы видели ее последний раз?

– Вчера утром, когда она уходила на работу…

Сычев начал писать, но в это время его телефон зазвонил.

Он взглянул на экран, невольно подтянулся, пригладил ладонью волосы и даже, кажется, сел по стойке смирно.

Поднеся трубку к уху, проговорил:

– Капитан Сычев… слушаю вас, товарищ подполковник… так точно, товарищ подполковник… сию минуту, товарищ подполковник… одна нога здесь, другая тоже там…

Положив трубку, он взглянул на Звонарева и сообщил взволнованным голосом:

– Начальство вызывает! А вы, гражданин Звонарев, никуда не выходите, непременно дождитесь меня. Я вернусь, и мы все с вами оформим. По всем правилам!

Он встал, направился к двери, но прежде чем выйти, повернулся к Звонареву и строго повторил:

– Значит, ждите меня, никуда не выходите! Никуда, понятно? Мы с вами все быстренько оформим, а потом я вам пропуск выпишу, иначе вас не выпустят.

Дверь за Сычевым захлопнулась.

Звонарев вскочил со стула, огляделся и снова сел.

Ему было тревожно.

Его беспокоил подслушанный разговор.

Сычева попросили задержать его. Именно его, Михаила Петровича Звонарева. Он слышал этот разговор собственными ушами.

Зачем задержать?

Он этого не знал, но не ждал ничего хорошего… а потому решил уйти, пока Сычев не вернулся. От греха, как говорится…

Правда, Сычев сказал, что без пропуска его не выпустят из отделения, но это еще как поглядеть. Сейчас нужно ускользнуть из кабинета, пока Сычев не вернулся…

Михаил подошел к двери, взялся за ручку…

Дверь не открывалась.

Сычев не понадеялся на словесное внушение и, уходя, запер кабинет на ключ.

Тут Звонарев на самом деле испугался.

Если его заперли в кабинете, значит…

Значит, не хотят выпускать. И собираются арестовать…

За что?

У него засосало под ложечкой от самых скверных предчувствий.

Самым неприятным в его положении было то, что он пришел в отделение полиции сам, своими ногами. Сам загнал себя в ловушку… вот идиот-то…

И тут из дальнего конца кабинета донесся хриплый голос:

– Слышь, мужик, линяй отсюда, пока не поздно!

Звонарев вздрогнул от неожиданности и повернулся на голос.

До сих пор он думал, что в кабинете никого нет, кроме него.

Но тут зашевелилась груда папок в углу, и из-под них выглянул низенький плешивый человечек с небритой физиономией и длинными обезьяньими руками.

– Ты кто? – испуганно спросил Звонарев.

– Лось в пальто! – ответил плешивый, и тут же добавил: – Леха я. Леха Сургуч.

– А что ты здесь делаешь?

– Жду, когда на меня дело оформят. У них там какой-то бумажки не хватает. Так вот, я точно говорю, мужик – тебе однозначно нужно отсюда линять. У них на тебя что-то есть, только не в этом отделении. Ты у кого-то в розыске. Сейчас они приедут, оформят задержание – и все, пиши пропало. Обратного хода отсюда нет. Уж ты мне поверь: ежели они тебя оформят по всем правилам, то – дело твое будет труба, не отпустят. Так что линяй, пока не поздно.

– Легко сказать – линять… – вздохнул Звонарев. – Я уже попробовал. Он… Сычев этот… когда уходил, кабинет запер. Чтобы я, значит, не ушел.

– Запер? – Леха визгливо рассмеялся. – Тут такой замок, что его можно не то что скрепкой – вареной макарониной открыть!

– Ну уж! – недоверчиво протянул Звонарев. – Скажешь тоже… макарониной!

– Что – не веришь?! – обиженно воскликнул Леха. – Думаешь, Сургуч брешет? В жизни за мной такого не было! Я такие замки открывал – высший класс! А этот – тьфу…

Он взял со стола Сычева канцелярскую скрепку, разогнул ее, сунул в замочную скважину и немного там покрутил.

Раздался щелчок…

– Ну вот, что я говорил? Дело сделано, зрители могут бурно аплодировать!

Звонарев недоверчиво нажал на дверную ручку, и дверь действительно открылась.

– Ой, правда…

– Само собой, правда! Я же говорил – Сургуч любой замок на раз откроет, а этот – вообще не вопрос! Так что драпай отсюда, мужик, и можешь меня не благодарить!

– А что же ты сам не сбежишь? – удивился Звонарев.

– А зачем мне бежать? У меня дела на зоне, они меня оформят – и никаких забот…

Звонарев уже шагнул в коридор, но в последний момент остановился и снова обратился к Лехе:

– А как же мне отсюда выйти? Мне ведь Сычев пропуск не выписал, а без пропуска никак…

– Тю! – хмыкнул Леха. – Ну прямо как дите малое! Без пропуска ему не выйти! Это же кому рассказать! Ну ладно, если ты такой беспомощный – найди Зухру-уборщицу, скажи, что тебя Леха послал. Ничего не перепутаешь? Она тебя без проблем выведет!

Звонарев поблагодарил нового знакомого и припустил по коридору в сторону выхода.

Однако, когда он уже был на полпути к лестнице, в дальнем конце коридора появился капитан Сычев в сопровождении каких-то двоих незнакомцев.

– У меня он, – говорил Сычев своим спутникам. – Я его на всякий случай запер, чтобы не сбежал. Что, в розыске он? По серьезному делу разыскиваете?

Ответа Звонарев не услышал, потому что юркнул в первую попавшуюся не запертую дверь.

За этой дверью было просторное помещение, видимо, зал для собраний или переговоров. Стулья были составлены к стене, а посреди комнаты возила шваброй приземистая тетка в темном, туго повязанном платке.

– Ты куда прешься? – рявкнула она, увидев Звонарева. – Не видишь – я здесь убираюсь! А ну, проваливай…

Уборщица уже замахнулась на Звонарева шваброй, но он поспешно выпалил:

– Ты ведь Зухра?

– Ну, допустим, я Зухра. – Уборщица опустила швабру и подозрительно уставилась на Звонарева.

– А если ты Зухра, так тебе привет от Лехи Сургуча!

– От Лехи? – переспросила Зухра, и взгляд ее потеплел. – Леха… это такой мужчина…

– Так вот, Леха тебя просил кое-что сделать.

– Для Лехи – что угодно! А что надо?

– Надо меня отсюда вывести.

– Из отделения, что ли?

– Именно.

– Ну, если Леха просил…

Зухра внимательно оглядела Звонарева, как будто мысленно обмеряя его, и наконец кивнула.

– Может, и поместишься…

– Куда помещусь? – опасливо переспросил Звонарев.

– Известно, куда!

Не закончив фразу, Зухра выкатила из угла металлическую тележку с внутренней полкой, на которой были составлены всевозможные моющие средства, выставила их на пол и приказала:

– Залазь!

– Куда?

– Известно, куда! – повторила Зухра свою загадочную фразу, и показала внутрь тележки.

– Но я сюда никак не помещусь… я же все-таки не цирковой акробат…

– Захочешь выбраться – поместишься! Леха сюда запросто помещался, а ты вроде ненамного его крупнее.

Звонарев согнулся в три погибели, влез головой вперед внутрь тележки, туда, где прежде стояли разноцветные коробки и флаконы из арсенала уборщицы.

– Ну вот, почти влез! – ободрила его Зухра. – Давай еще руки-ноги прибери…

Действительно, руки и ноги Михаила торчали из тележки, как клешни рака-отшельника из слишком тесной раковины.

Звонарев попытался втянуть их внутрь, но ничего не получалось.

– Сейчас, я помогу…

Зухра с неожиданной силой нажала на руки Звонарева, и они, едва не сломавшись, влезли в злополучную тележку. Затем то же самое проделала она с его ногами.

Звонареву показалось, что жестокая уборщица переломала все его конечности, но он молчал.

А Зухра завесила тележку каким-то белым полотнищем и выкатила ее в коридор.

В коридоре царила суета.

Взад и вперед сновали какие-то озабоченные люди, которых Звонарев не мог видеть из своего укрытия, и обменивались озабоченными репликами:

– Да не мог он далеко уйти! Мимо дежурного он не проходил, так что должен быть где-то здесь…

У Михаила сердце замерло и покатилось в левую пятку.

Зухра невозмутимо проследовала мимо озабоченных полицейских, катя перед собой тележку.

Таким манером она прошла по коридору, спустилась на лифте на первый этаж и подкатила тележку к выходу. Сердце у Михаила опомнилось и вернулось к своему прямому делу: перекачивать кровь.

На выходе в этот день дежурил немолодой полицейский, старший сержант Кукушкин. На посту ему было скучно, и по этой причине он охотно шутил с проходящими мимо сослуживцами, особенно если это были женщины. Правда, шутки у него были однообразные и, как правило, не очень смешные.

Так вот, увидев уборщицу Зухру, которая катила перед собой тележку с моющими средствами, он сурово наморщил лоб и проговорил с наигранной строгостью:

– Ты куда это везешь государственную собственность? Небось, домой к себе, для личного потребления? Или вообще, на Кузнечный рынок, на продажу?

– Ты зачем так говоришь, дяденька? – обиженным тоном ответила Зухра. – Меня начальник, сам товарищ подполковник, попросил свою машину помыть.

– Ах, товарищ подполковник… ну, тогда вези, у меня возражений не имеется. Да и вообще, я шучу, меня это не касается… вези свои причиндалы куда хочешь…

Зухра с видом оскорбленного достоинства прокатила тележку мимо дежурного, выкатила на улицу и свернула за угол.

Убедившись, что вокруг никого нет, она проговорила:

– Ну, вылезай! Конечная остановка, поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны!

Звонарев попытался выбраться из тележки, но быстро понял, что без посторонней помощи у него ничего не выйдет. Он был утрамбован, как мороженая курица в коробке. Хуже того – как варено-мороженая креветка.

Зухра услышала его жалобный стон и пришла на помощь. Она по очереди извлекла из тележки его конечности, расправила их и поставила несчастного Звонарева на ноги.

– Ну, идти-то можешь?

Звонарев по-прежнему чувствовал себя беспомощным, как мороженая полупотрошеная курица. Однако нужно было куда-то идти. Он растер онемевшие ноги и руки и медленно, неуверенно двинулся в сторону тихого переулка, подальше от отделения полиции.

– Дальше уж ты сам! – напутствовала его Зухра.

Звонарев плелся на подгибающихся ногах и думал – куда теперь податься.

Мимо проехала полицейская машина, и от испуга он едва не бросился бежать. Но вовремя опомнился – еще не хватало так глупо попасться. Вроде бы сбежал оттуда, спасибо Лехе Сургучу, так теперь не нужно делать глупостей.

Надо же, еще утром он был нормальным человеком, а теперь… теперь жалкая личность в розыске. Но неужели Алена… что же случилось, в его машине нашли ее… он даже в мыслях не мог представить это слово… «труп». Боже!

Когда он утром выходил из дома, то даже не вспомнил про машину, поскольку двадцатое отделение полиции было близко, пешком десять минут дойти. Но с другой стороны, уж это-то они точно определят, что машина – это его «Тойота»!

Но как машина оказалась там… он даже не знает, где ее нашли. В конце концов, у него же алиби, он как вернулся вчера с работы, так весь вечер и ночь был дома!

Ага, тут же зазвучал у него в голове ехидный голос, а кто это твое алиби подтвердит? Дома-то ты был один!

Этот голос, точнее манера, отчего-то была очень похожа на манеру его жены. Бывшей жены Лидии, когда она выговаривала ему за что-то. А выговаривала она ему часто, то есть ему тогда так казалось. У них в компании все было с шуточками да с усмешечками.

И как же он устал от этих незамысловатых подначек! Эти дешевые розыгрыши, эти простые развлечения… ну просто дети малые!

Какими были, такими и остались. Называют друг друга не именами, а дурацкими кличками, которые в пятом классе придумали. Одноклассницы стареют, а все себя такими, как в школе, чувствуют. Смотреть противно на них было.

А жена бывшая, Лида, у нее другая фишка была. Как поставила себя с самой школы с ним на равных, так всю семейную жизнь этому принципу и следовала. Все пополам – и учебу, и семью, и хозяйство. Хорошо хоть работа у каждого своя.

И все старалась доказать ему, что сама справится, не пропадет без него. Вслух такого не говорила, но он же чувствовал. Он работу поменял – и она тоже. Он машину новую купил – и ей тоже надо.

Другое дело, что ей, конечно, без машины нельзя по области мотаться… И даже когда он предложил квартиру ей отдать в единоличное пользование – и то не согласилась, его долю денег ему отдала. Вот такая она, самостоятельная, независимая.

Он когда Алену встретил, другим человеком себя почувствовал – умным, опытным, не то что мальчишкой с порванными штанами, как его друзья звали.

Вот была в пятом классе такая история, когда он на гвоздь сел и штаны порвал, так эти олухи до сих пор ее вспоминали. Митька Шишкин как напьется – так и вспомнит, как он бежал по двору, задницу прикрывая, а эти друзья-подружки все ржать начинают, и Лидка с ними. Тьфу!

То есть это раньше было, восемь лет он уже с ними не знается. Первое время звонили, спрашивали, как дела, а потом он все их номера в черный список занес.

Михаил опомнился, когда осознал себя входящим в собственный двор. Что он делает?

Дома его уже наверняка караулят… на работе, разумеется, тоже… куда же податься?

Соседи, небось, в курсе, найдутся доброхоты, которые в полицию позвонят, если его увидят. Сотрудники опять же… ой, что делать, что делать? Где спрятаться, где пересидеть, пока вся эта история не разъяснится? Хотя, что это он, теперь полиция и расследовать ничего не станет. Раз он сбежал – значит, признался, значит, виноват.

И совершенно не к кому обратиться. Родственников у него нету, друзей… ага, друзей он сам вычеркнул из своей жизни. А новых близких друзей так и не завел, у Алены был свой круг общения, а так им вместе не скучно было. Алена… неужели все правда? Неужели ее нашли в его машине?

Так куда ему пойти, чтобы хотя бы подумать обо всем в спокойной обстановке? Нет у него такого места, никто ему не предоставит безопасное убежище.

Правда, есть еще один вариант… Последний…

Лидия Звонарева вышла из дома и направилась к своей машине.

Ей нужно было ехать за город, чтобы осмотреть очередной объект недвижимости, выставленный на продажу. Ехать не то чтобы далеко, но коллега из агентства, знавший тот район, предупредил, дорогу по весне развезло, так что тот еще денек предстоит. Хорошо хоть два дня уже погода сухая стоит, там, наверно, все подсохло немного.

Она подошла к машине, отключила сигнализацию, открыла дверцу и хотела уже сесть за руль, когда откуда-то сзади до нее донесся приглушенный голос:

– Лида! Лидуся!

Лидия оглянулась.

Позади нее стояли мусорные баки. Больше ничего и никого там не было.

Такое уж ей досталось неудачное парковочное место – прямо возле помойки.

Она пыталась поменять это место на другое, более удобное – но все соседи держались насмерть и не уступали…

– Лидуся! – снова донесся до нее едва слышный голос.

Лида снова оглянулась.

Из-за баков вышел красивый черный кот с белым пятнышком на хвосте.

Лида подумала, что переработала, нужно бы немного отдохнуть, а то вот уже мерещатся говорящие коты. И слышатся непонятные, подозрительные голоса.

Причем этот голос показался ей знакомым… похожим на голос бывшего мужа, а это уже никуда не годится.

Она встряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения…

Кот исчез в неизвестном направлении, но голос за мусорными баками снова отчетливо прозвучал:

– Лида! Ледышка!

На этот раз Лидия насторожилась.

Ледышкой называл ее только он, Михаил, бывший муж. Никто другой не знал этого тайного имени. Это было ее интимное прозвище, их с мужем маленький секрет…

Лида застыла, уставившись на баки, и вполголоса проговорила:

– Михаил, это ты?

– Я! – донеслось из-за баков, и тут же оттуда выскользнул скрюченный, как мороженая креветка, человек, и так, не распрямляясь, почти на четвереньках, подбежал к ее машине, запрыгнул на заднее сиденье и устроился там, согнувшись в три погибели.

– Ты что?! – растерянно проговорила Лидия. – Ты почему?! Ты зачем?! Ты откуда?!

– Не спрашивай! – прошипел Михаил. – Садись в машину! Скорее садись!

– Ну, знаешь… – выдохнула Лидия возмущенно, но невольно подчинилась, села в машину и захлопнула дверцу. – Так в чем дело?! – спросила она, взглянув в зеркало заднего вида.

В нем, впрочем, никого не было – бывший муж распластался на заднем сиденье.

– Поезжай! – прошипел он откуда-то снизу.

– Куда?!

– Куда угодно, только поезжай! Скорее!

И в голосе мужа прозвучала такая искренняя мольба, что Лида опять невольно подчинилась, повернула ключ в замке зажигания, выжала сцепление и выехала со стоянки.

Однако, проехав пару кварталов, она притормозила и проговорила решительно:

– Немедленно объясни, в чем дело! Или я сейчас же тебя высажу!

– Но Лидуся, мне очень нужна твоя помощь… – проныл невидимый муж. – Помоги мне… ведь ты… ведь мы… ведь у нас… ведь ты, конечно, не забыла…

– Ведь у нас! Ведь мы! – передразнила его Лида. – Если ты, мой дорогой, сам не забыл, мы с тобой развелись. И уже очень давно. Ты от меня ушел… к другой. Теперь у тебя другая жена. Вот пускай она тебе и помогает!

Последние слова она выдохнула с удивившей ее саму яростью.

– Она не может… она погибла…

– Она, видите ли, не может! – раздраженно повторила Лида. – Как жить с тобой, так она может, а как помогать…

Тут до нее с запозданием дошла вторая половина его фразы.

Лида поперхнулась и переспросила:

– Что с ней? Что ты сказал?

– Алена погибла, – отчетливо повторил Михаил. – Ее, скорее всего, убили.

– Кто? – переспросила Лидия. – Как? Почему?

– Почему – не знаю, а вот кто… вообще-то, полиция считает, что я. Поэтому и скрываюсь. Меня объявили… как это говорится… объявили в розыск.

Лидия резко остановила машину и всем телом повернулась к бывшему мужу.

Он лежал, распластавшись на сиденье, и смотрел на нее умоляющим взглядом.

– Я не ослышалась? Ты в розыске?

– Ну да.

– И ты прибежал ко мне?

– А что мне еще оставалось?

– Ты вообще соображаешь? Выходит, ты хочешь, чтобы я… чтобы я занималась укрывательством преступника в розыске? Чтобы я стала… как это… соучастником?

– Не преступника. Я ее не убивал.

– Это ты так говоришь. Полиция считает иначе, раз тебя в розыск объявили, – заметила Лидия более спокойным голосом.

– Но я ее правда не убивал! – воскликнул Михаил с трагической интонацией. – Ты мне не веришь? Ведь ты меня знаешь! Ведь мы с тобой прожили… прожили очень много лет! Я не мог убить человека! Не мог убить… ее!

– Вообще-то верю… – неохотно призналась Лидия. – Убить ты, пожалуй, не мог.

Она имела в виду, что для убийства у Михаила не хватило бы решимости, но не стала уточнять. Видно же, что он совсем раскис, а она никогда не стремилась добивать слабого.

– Ну, вот видишь?!

– Да ничего я не вижу! – она снова повысила голос.

Вот что он к ней привязался?

Ну, казалось бы, восемь лет прошло, она давно уже пережила все эти события – развод, раздел квартиры, разлад с друзьями, она, как могла, упорядочила свою жизнь, от одиночества спасалась работой, и только-только начала подумывать о том, что надо бы и личной жизнью заняться или хотя бы на курорт съездить, себя в порядок привести, перышки, что называется, почистить – так на тебе! Снова здорово! Он опять появился в ее жизни! Да еще с каким шумом!

Лидия стиснула зубы, чтобы не заорать. Научилась сдерживать себя, при ее работе иначе нельзя.

– Лида, ты же веришь мне! Не можешь не верить! Я это чувствую! А если ты мне веришь, помоги! Я тебя умоляю… мне больше не к кому обратиться…

Это точно, подумала Лидия, обратиться ему не к кому. Родных у него нет, а с друзьями он сам расплевался. Она, кстати, тоже, но не по своей вине, из-за него все случилось.

Хотя… она в общем нисколько не жалеет, что теперь нет их частых встреч. Потому что, если честно, ей и самой бывшие одноклассники не то чтобы надоели, а как-то действительно утомило каждый раз все одно и то же, те же шутки, те же воспоминания школьные, те же морды, если прямо сказать…

Так выходит, что Михаил восемь лет назад был не так уж и не прав, когда утверждал, что ему все осточертело? Но она-то тут при чем? Ее-то как он посмел с ними на одну доску поставить? Одно дело – друзья школьные, а другое – жена. Жена, значит, тоже ему наскучила? Люди по пятьдесят лет вместе живут, и то ничего…

– Да чем же я могу тебе помочь? – спросила она, с трудом взяв себя в руки.

– Спрячь меня. Мне нужно где-нибудь спрятаться. Ведь домой я не могу пойти, там меня уже наверняка ждут.

– Где, интересно, я могу тебя спрятать?

– Ну, у себя в квартире…

– Ты долго думал? Ко мне они придут в первую очередь. Ведь я – твоя бывшая жена… если тебя подозревают в убийстве жены, прежняя жена тоже на подозрении…

– Да? А я как-то об этом не думал… – Михаил посмотрел на нее странным взглядом. – Ты ведь ее терпеть не могла!

– И что? – очень тихо спросила она. – Продолжай дальше развивать эту мысль!

И отвернулась, потому что вспомнила, что буквально вчера она видела эту его Алену в музее Восточного искусства, куда черт ее понес непонятно с какого перепуга.

Некуда было два часа девать! Вот и нарвалась на эту… ой, она же умерла, а про мертвых или хорошее, или ничего. Так она, Лидия, лучше ничего не скажет. Вот именно, пока не выяснит, в чем там дело, лучше Михаилу не говорить о вчерашней встрече.

Михаил, со своей стороны, услышав такой ее тихий голос, понял, что скользкую тему лучше обойти стороной, иначе Лида просто выгонит его из машины. И уедет. Она может, уж характера у нее хватит. А он останется на улице совершенно один. Машины даже нету, хотя машина все равно не поможет, ее бы в первую очередь в розыск объявили.

– Ну, еще где-нибудь спрячь… – пробормотал он.

– Легко сказать – где-нибудь! И как долго ты собираешься скрываться? До конца жизни?

– Ну, зачем же так мрачно? Ведь рано или поздно, непременно найдут настоящего убийцу, и меня перестанут искать…

– Ты так думаешь? Я бы на твоем месте не была в этом так уверена…

– Ну, мне бы хоть ненадолго где-то спрятаться. Хоть отдохнуть, привести себя в порядок, спокойно подумать… может быть, в тихой обстановке я найду какой-то выход. Ну, Лидуся, прошу, спрячь меня хоть ненадолго!

– Да где же я тебя спрячу? – проговорила Лидия, и поняла, что пошла уже по второму кругу.

Михаил молчал, глядя на нее умоляющими глазами преданного лабрадора. Или ретривера.

– Где же мне тебя спрятать? – повторила Лидия задумчиво, и затем добавила: – Мне, вообще-то, еще работать нужно… очередной загородный дом осмотреть… я, между прочим, деньги на жизнь должна зарабатывать…

И тут у нее мелькнула неожиданная идея.

Она как раз сейчас собиралась ехать за город, чтобы осмотреть очередной объект недвижимости, выставленный владельцами на продажу. Скорее всего, под красивыми словами «объект недвижимости» скрывалась запущенная дача недавно умершей бабушки, но Лида, как опытный риелтор, называла это сокровище «загородным домом». Под таким названием его было гораздо легче продать. Ведь известно – как вы яхту назовете, так она и поплывет…

Непосредственные владельцы этого загородного сокровища в настоящее время жили где-то в Сибири, где работали на нефтяном месторождении, и весь процесс продажи доверили агентству, где работала Лида. Так что у нее сейчас были все полномочия, а также, разумеется, ключи…

Так что, если…

Что, если поселить Михаила на этой даче?

Дача наверняка не в самом лучшем состоянии, да и расположена в непрестижном районе, так что на нее не набросится толпа восхищенных покупателей.

Короче, дача довольно долго простоит без дела, уж Лида за этим проследит.

А тем временем Михаил, возможно, действительно найдет какой-то выход из своего ужасного положения… И хоть она, Лидия, узнает, в чем там дело.

И только было она собралась тронуться с места, как мобильник запел голосом Владимира Высоцкого: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…»

Эта мелодия использовалась у Лидии в мобильнике для звонков близких знакомых. Для звонков по работе пользовалась она другой песней, где женский грудной голос пел с выражением: «Гляжу в озера синие, в полях ромашки рву…»

Эта мелодия почему-то ассоциировалась у нее с загородной недвижимостью.

Лидия взглянула на экран мобильника и едва не подпрыгнула на месте. Звонила Надежда.

Ну да, та самая, с кем она столкнулась вчера в музее. И Лидия сдуру наболтала ей про себя много лишнего. Надя, конечно, и раньше была девкой хорошей, не болтливой, но сейчас-то, когда ситуация, прямо скажем, нестандартная…

Машинально она нажала на кнопку.

– Алло?

– Лида, ты новости слышала? – тараторила Надежда.

– Нет… то есть…

– В том музее монету уникальную сперли, древняя такая монета, а эту девицу, ну, которая… которую мы там видели, ее вроде убили… в машине тело нашли…

– Что-о? – Лидия очень удачно изобразила удивление.

– Что такое, что там? – Надежда говорила так громко, что Михаил кое-что расслышал.

– Извини, Надя, у меня показ, говорить никак не могу, я тебе позже перезвоню! – бросила Лидия и отключилась.

– Ты что – с ума сошел? – накинулась она на бывшего мужа. – Сам прячешься, а сам орешь мужским голосом!

– А у тебя что, мужчин в машине никогда не бывает? – Он слишком поздно понял, что вопрос явно лишний.

Но Лидия только прошипела что-то нелицеприятное, ее терзал другой вопрос: многое ли он успел услышать…

Она молча включила зажигание и выехала на проспект.

– Ты что-то придумала? – с надеждой осведомился Михаил, увидев выражение ее лица.

– Может быть…

– Я всегда знал, что могу на тебя положиться! – с глубоким чувством произнес он.

– Хорошо бы, если бы я могла сказать то же самое! – недовольно буркнула Лидия.

Михаил сделал вид, что не расслышал последнюю реплику.

А Лидия взглянула в зеркало заднего вида и проговорила:

– Сядь ты нормально!

– Но как же… я же в розыске…

– Ты что, думаешь, у каждого полицейского твоя фотография? Если ты будешь сидеть нормально, на нас и внимания не обратят, а как раз так ты выглядишь очень подозрительно!

Михаил тяжело вздохнул и сел. Затем устроился поудобнее, откинулся на сиденье, и когда Лидия оглянулась на него на следующем перекрестке, он уже крепко спал.

Это утро началось у Надежды Николаевны со звонка ее собственного мужа, который сообщил, что к выходным он, как обещал, не вернется, а вернется только на следующей неделе. И то в лучшем случае.

Муж нарочно позвонил рано утром, зная, что Надежда не будет долго на него ругаться, он всегда сможет отговориться тем, что очень спешит на объект.

Надежда мужа знала прекрасно, всегда ему доверяла, поэтому спросила только, какая там погода, и надевает ли он теплые вещи, если холодно вечерами.

Нет, ответил муж, погода прекрасная, днем просто жарко, а вечерами тоже теплынь, так как тут гораздо южнее Петербурга, то весна уже вошла в полную силу, все цветет, и воздух чудесный.

Понятно, подумала Надежда, стало быть, коллеги пригласили его провести выходные на свежем воздухе. Шашлыки, рыбалка и все такое. Ну что ж, пускай отдохнет, он так много работает.

Муж спрашивал еще о самочувствии кота, которого обожал безмерно, но Надежда сделала вид, что не услышала, и повесила трубку.

– Вот так вот, – сказала она рыжему котяре, удобно устроившемуся на диване, – твой хозяин загулял там, хорошо проводит время, о нас и не вспоминает.

«Не верю!» – просемафорил кот желто-зелеными глазами.

Надежда и сама не верила.

Позавтракав и накормив кота, она включила телевизор, чтобы послушать городские новости.

– Криминальные новости! – объявил голос за кадром. – Происшествие в новом музее Восточной культуры!

Надежда тотчас навострила уши. Ведь это тот самый музей, где она была буквально позавчера!

– Вчера сотрудниками было обнаружено, что из музея пропала ценнейшая монета. Монета экспонировалась на выставке древностей Востока, которая открылась в музее на прошлой неделе. Возбуждено уголовное дело.

Далее показали музей – ясное дело, тот самый, и какого-то мрачного типа, который раздраженно бросил в микрофон «Без комментариев!» и ушел из кадра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.