Владимир Малыгин
Небо в кармане

© Владимир Малыгин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Не вернувшимся из полета посвящается

Пролог

Крепкий парень остановился на лестничной площадке между первым и вторым этажом загородной усадьбы, потянулся и довольно улыбнулся. Как хорошо, когда ничего не болит, а молодое здоровое тело просто-напросто требует движения. Как хорошо жить!

Лестница внизу оканчивалась погруженным в полумрак длинным холлом с чистыми мраморными полами. По обе стороны от двустворчатой входной двери солнечный свет пробивался через узкие высокие окошки, безуспешно пытаясь осветить просторное помещение. С трудом дотягиваясь до первых ступенек, свет отраженными от пола солнечными пятнами бликовал на закрытых дверях нескольких подсобных помещений.

Скользкий полированный мрамор прикрывала роскошная ковровая дорожка. Высокий арочный потолок легко удерживал тяжелую хрустальную люстру, по причине светлого времени суток отключенную от электрического питания.

Левое крыло огромного княжеского дома занимали большая кухня с кладовой для продуктов и просторная столовая. Еще есть гладильная с отдельным входом.

Николай прислушался – тихо в усадьбе, пока никого из прислуги поблизости нет, можно и юность бесшабашную припомнить, немного похулиганить. Из кухни доносится, правда, какое-то звяканье, но двери-то в холл закрыты. Кухарка делом занимается. А вот что там старый дядька делает, очень интересно. Его же голос доносится? Ишь, сказочник! А ведь до сей поры вроде никаких особых отношений с пышногрудой властительницей кухонной посуды и плиты замечено не было. Или он заблуждается на этот счет? Может, завтракают? Пустой желудок предательски забурчал, заставил поморщиться. Предатель, потерпи!

Все правое крыло усадьбы занимал огромный зал для проведения торжественных встреч и балов. Там сейчас безраздельно властвует тишина, а пустые пюпитры и тяжелые стулья с гнутыми спинками спрятались за закрытыми дверями и терпеливо дожидаются оркестрантов. Десятка два точно таких же стульев, на которых так любят отдыхать после танцев дамы, сиротливо прижались к стене. Утреннее солнце легко заглядывает в помещение через большие окна, нежится на натертых паркетных полах, вихрит малочисленные частички пыли в золотистом круговороте вальсов и мазурок, чувствует себя легко и вольготно в этом пустом зале.

Хищно и предвкушающе усмехнулся, в три длинных прыжка преодолел широкий лестничный пролет, при каждом прыжке постепенно сдвигаясь к правой его стороне. Попадая таким образом на боковой обрез дорожки, где ничего не сможет помешать задуманному. Ага! Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… Как это обычно и бывает, весьма некстати в холле распахнулась одна из дверей. Закон подлости в действии!

Да ладно бы только распахнулась, но оттуда вышла горничная со стопкой выглаженного белья в руках. И повернула к лестнице…

Стопка была большой, и бедняжка просто не могла видеть стремительно спускающегося по лестнице господина.

Но услышала! Правда, когда уже поздно было отступать.

– Ой! – девушка резко притормозила и все-таки постаралась избежать столкновения, отшатнулась назад. Мягкие туфли скользнули, горничная взмахнула руками, еще раз испуганно ойкнула…

И, не удержав стопку белья на вытянутых руках, упала.

Княжич останавливаться не стал. Да и не смог бы никоим образом. Слишком большую набрал скорость. Но не растерялся, с налета ловко перепрыгнул через ворох рассыпавшегося на мраморе белья и заскользил со свистом на полусогнутых ногах по полированному камню. Искоса глянул на распластанную на полу девицу – смотрит широко распахнутыми глазищами испуганной серны и уже пытается подняться. Значит, все хорошо, не ушиблась.

Успел еще мельком полюбоваться стройными ножками и улыбнуться девахе. Извернулся в скольжении, подмигнул и… упустил время. Оттого и не успел вовремя перепрыгнуть на ковровую дорожку, притормозить и остановиться. Хорошо хоть руки успел перед собой выставить! Так и впечатался вытянутыми вперед руками во входную дверь, с силой толкая ее от себя.

Ба-бах!

Тяжелая наборная дверь лихо распахнулась, ударила ручкой по оштукатуренной каменной стене, отскочила от нее и собралась было снова закрыться, да княжич не дал, придержал рукой, оттолкнул бедром. Потирая ушибленную о дубовые доски ладонь, выскочил на крыльцо и зажмурился после сумрака холла. Солнце уже успело подняться над дальним лесом…

* * *

– Куда, оглашенный! А позавтракать? – где-то за спиной привычно беззлобно ругался Степан, мой дядька, и поспешал следом, стараясь не отстать. И когда только успел из кухни выскочить?

Потому и дверь пришлось придержать, чтобы его тяжелой створкой на выходе не прибило. Все-таки возраст у него уже того, к рубежу жизни подходит. Беречь искренне заботящегося обо мне человека нужно. Столько сил в меня вложил. И здоровья, что уж говорить…

Дядька протрусил мимо поднимающейся с пола и торопливо поправляющей платье горничной, укоризненно покачал головой. Ей или мне, я так и не понял. Да и не до того мне было.

– Ну? Чего ты так долго? – наконец-то отпустил дверь. Та с грохотом за ним захлопнулась. Заработал в свою сторону еще один укоризненный взгляд и не обратил на него никакого внимания. Пустое! Сколько раз отцу предлагал поменять пружину на более слабую, а? Уже и не упомню, сколько. Так ведь нет, князь не желает, чтобы по дому гуляли сквозняки, а тепло в зимнюю пору свободно уходило из дома.

Замер на месте, стараясь унять нервную дрожь. Хорошо быть молодым и здоровым! Тело просто требовало двигательной активности.

Набрал прохладного утреннего воздуха в грудь, от души набрал, так что даже тесно и больно легким стало. Плавно выдохнул, степенно и неторопливо шагнул на первую ступеньку, счастливо рассмеялся и все-таки не удержался, лихо сбежал с крыльца на утоптанный двор, крепкие дубовые плахи даже не скрипнули под ногами. С предпоследней ступени просто спрыгнул, звучно притопнув подошвами мягких сапожек по утрамбованной земле. Земле, которая даже в затяжные дожди не раскисала. Лишь становилась скользкой, словно лед зимой. Впрочем, с этим давно научились бороться – были везде прокопаны небольшие дренажные канавки. Маленькие, неглубокие, в пядь где-то. По ним лишняя влага и уходила со двора. За зиму эти канавки, само собой, замывало, поэтому каждую весну их прокапывали вновь и потом весь год тщательно следили за их состоянием. Еще бы! Кому охота по грязи плавать? Да, а чтобы ноги не разъезжались, двор засыпали соломенной трухой. Так было не скользко.

Шагнул вперед, остановился на мгновение, жадным взглядом пожирая стоящий передо мною аппарат. Наконец-то я сделал это! Сколько бессонных ночей потратил, сколько нервов пережег, сколько денег… Денег, да-а… Много их ушло на эту мою причуду, спасибо мачехе с папенькой, поверившим в меня и поддержавших мои начинания. «Причудой» не я ее называю, так по всей округе соседи шушукаются. Кто-то вполголоса за спиной, чтобы я не услышал, а кто-то и в полный голос. Но все равно так, чтобы я не услышал. А то ведь можно и огрести! Были уже прецеденты…

Здесь уже можно унюхать запахи лака, резины, металла и бензина. Да не запахи, а для увлеченного творческим и любимым делом человека правильнее будет сказать – ароматы. Понимающий человек в этом утверждении меня полностью поддержит.

Втянул в себя эти ароматы, красота! Даже зажмурился от удовольствия.

Чуть в стороне толпилась любопытная прислуга. Стоят как раз под кухонными окнами. А над ними в открытом окне та самая повариха, как картинка, нарисовалась. Лицо круглое, от жаркой плиты щеки красные, брови темные вразлет, русые волосы под платок убраны, глаза голубые, как небо чистое. Повезло нам с искусницей! Готовит просто великолепно. Все хорошо, а женщину жалко. Вдова она уже второй год. Муж как раз на японской погиб. Так что, может, и ничего, что дядька на кухне стал чаще пропадать? Да и не такой уж он и старый. Это мне по молодости лет так кажется. Молодости свойственно ошибаться и преувеличивать…

Изредка из толпы доносились обрывки разговоров мужиков, охи и ахи баб, осторожные вопросы ребятни. Всем было любопытно. Еще бы, последние полгода я каждый день пропадал в огромном каретном сарае, специально отстроенном ударными темпами именно для этой цели. Прежний, что до сей поры исправно служил семье, оказался слишком мал размерами для новой барской причуды.

И не только новый каретный сарай был построен; из города то и дело везли какие-то замысловатые железки, рулоны тканей, вонючую, как барин говорил, резину. Один из хозяйских автомобилей, страшно сказать, разобрали на детали!

А еще во-о-он там, за садом, чуть раньше каретного сарая, барин повелел поставить лабораторию. Чудное слово! С первого раза никто из нанятой прислуги не смог правильно выговорить. И со второго тоже. А вот с двадцатого, да. Так и научились новым словам и при случае козыряли перед деревенскими неучами своей грамотностью, новыми знаниями и кичились приобщенностью к хозяйским странностям.

Из-за дома вальяжно вырулил петух, огляделся на предмет опасности. Наклонил набок голову, тряхнул роскошным малиновым гребнем, захлопал крыльями и закукарекал, подзывая к себе гарем. В который уже раз умудрился выбраться из птичьего дворика, разбойник.

Пестрой толпой вынеслись куры, забегали вокруг своего хозяина, закудахтали восторженно, не обращая никакого внимания на собравшуюся перед парадным входом толпу. Петух же захлопал крыльями, забормотал что-то на своем курином языке, собирая кур в кучу вокруг себя. Опасался, похоже, за свой гарем, чертяка! Важно загреб когтистой лапой сухой грунт и отошел в сторону. Куры тотчас же принялись рыть землю в этом месте. Зря, конечно. Здесь не то, что червяков, зернышек давно нет. Это вокруг кормушки рыть нужно.

Тут же кто-то из мужиков-подсобников метнул в злостных нарушителей торжественного момента метлу, отгоняя куриное семейство прочь. Само собой, метла далеко не полетела, но куриную стайку все-таки прогнала прочь. Куры как прибежали скопом, так скопом и умчались за угол дома. Лишь петух удалился не спеша, постоянно оборачиваясь и вроде бы как запоминая обидчиков. Напоследок еще раз кукарекнул, взмахнул крыльями и скрылся за углом.

Ох, как заругались на кинувшего женщины, загомонили и тут же разом замолкли. Застыли. Как обрезало. Шикнул кто-то. Управляющий, похоже, к порядку привел.

Тишина на дворе хозяйской усадьбы наступила такая, какая бывает именно что ранним летним утром в деревне. Когда стадо уже ушло на выпас, когда гусей выгнали на озеро, а мужики уехали на сенокос. И наступила редкая по летней горячей поре минута затишья. Сейчас бабы выйдут из своих домишек, и закипит работа. А пока тишь да гладь, да божья благодать.

Здесь же и сейчас без дела осталась лишь нанятая для обеспечения хозяйства прислуга и бестолковое куриное племя где-то за домом. А что куры? Говорю же, бестолковая птица. За нее даже в той моей жизни никого не штрафовали, если мало ли где на дороге под колеса попадет.

Но вку-у-сная, этого не отнять. А уж какой из нее суп с лапшой наша повариха готовит, не рассказать! Прозрачный бульон с желтенькими кружочками жирка на поверхности, белая лапшичка, картошечка и морковка кубиками… Сверху укропчик для аромата… Да с белым хлебом с хрустящей корочкой… Вспомнил и слюной захлебнулся. В который уж раз скандалист-желудок забурчал, забормотал, явно снова уговаривает на кухню вернуться. Ни за что! Все потом.

Ах да, сверху и чуть в стороне, как раз над полем, жаворонок поет. Значит, все хорошо будет.

Приглушенный петушиный крик за домом (никак не уймется, зараза) заставил прийти в себя и зашагать вперед, к стоящим у аппарата плотнику с кузнецом. Мои первейшие помощники во всех моих начинаниях. Повезло, что сумел найти таких толковых и из города сманить. Заинтересовал новшествами. Что бы я без них делал?

Оба принарядились ради такого случая в новые косоворотки. Синенькие такие, сатиновые, простенькие. Поверх жилетки. На головы парадные картузы напялили, ноги в сапоги, сразу видно, что необмятые обули. Встречают торжественно!

– Вот, твое сиятельство, выкатили аппарат. С утречка пораньше, как ты и распорядился вчерась. – Плотник ласково погладил кончиками пальцев обтянутую полотном кромку крыла. – И на лугу роса уже как раз успела высохнуть.

Кивнул в ответ, на большее от избытка чувств не хватило. Улыбнулся, получил в ответ широкую от уха до уха шальную улыбку. Похоже, плотник до сей поры сам себе не верил, что у него такое чудо сотвориться может. На друга своего оглянулся, тот степенно вперед и шагнул. Встал рядком, огладил свою вечно подпаленную и оттого короткую бороду, поклонился чинно:

– Принимай аппарат, Николай Дмитриевич! – теперь уже и кузнец в свой черед улыбнулся.

– Никак успел узел за ночь доделать, Прокопыч? – пришлось ответить, а сам не удержался от соблазна, вслед за плотником по лакированной липовой законцовке крыла ладошкой провел.

Протарабанил, пробежался так же легонечко самыми кончиками пальцев по обшивке, и туго натянутая ткань, пропитанная на два слоя моим самодельным эмалитом, тут же отзывчиво благодарно загудела барабаном.

– Пришлось по новой кронштейны крепления рессоры переваривать и калить. Не за ночь, конечно, но уж до полуночи точно успел с ними закончить. Сразу собирать не стал, сам понимаешь. Утром уже собрали, с подмастерьями. А ведь хорошо получилось, сам посмотри!

Наклонился, осмотрел переделанное крепление колес, попутно попинал ногой тугую покрышку. Зачем? Положено потому что. Или, если уж совсем по-честному, захотелось так.

Удар с колеса передался на дугу рессоры, с нее перекочевал на корпус и плоскости. Крыло тут же отозвалось глухим гулом. Возмущается! Ладно, больше не буду. Пошатал рукой подкос, напрягся, толкнул, и аппарат легко стронулся с места, прокатился немного вперед, сантиметров тридцать, не больше. Но больше и не нужно. Проверил, как переделанное шасси работает, и достаточно.

– А ведь легко идет! – оглянулся на кузнеца с плотником. Собравшаяся во дворе толпа колыхнулась и подошла ближе, стараясь не упустить ни одного нашего слова. Оглянулся. Стоят, опасаются, но очень уж им интересно, что за диво такое у нас получилось. Шеи вытянули, прислушиваются к разговору. Уже к вечеру новость о сегодняшнем испытании разнесется по всей округе.

– Ну что? Убираем плетень? – от нетерпения плотник аж приплясывает на месте.

– Плетень… – задрал голову, осмотрел голубое без единого облачка небо. С погодой сегодня повезло, даже ветра нет. В этот момент еще раз проголосил свою победную песню петух. Это точно к добру! Улыбнулся и решительно махнул рукой. – Убираем! И выкатываем его вперед, на поле.

– А мотор? – не унимается гений стамески и рубанка. – Мотор тоже запустим?

– И мотор запустим. – улыбнулся в ответ. Обратил уже внимание на две явно пустые жестянки из-под бензина рядом с колесом. – Гляжу, заправили уже?

– И заправили, и масло проверили, и уровень воды в радиаторе пальцем пощупали! – с гордым видом тут же доложил Федотыч.

Плотник мало, что мужик в возрасте, но от радости и еле сдерживаемого нетерпения едва ли на месте не пританцовывает, чуть ли дитем не прыгает. Он же не только назначенную работу делал, он душу в этот аппарат вкладывал. Вот и горит в предвкушении испытания. Да они тут с кузнецом на пару оба такие, единомышленники увлеченные.

Повезло мне с этими мастерами. Ладно, квалификация у них высокая, но ума и опыта у этих двоих на добрый десяток простых работяг хватит. Один, как Левша, блоху подковать сможет (если его, само собой, грамотно озадачить и мотивировать), второй с деревом как с воском работает. Любую финтифлюшку вырежет, как вылепит. Что интересно, на глазок. А точность будет заданная! Гений, говорю же.

Ответственный момент наступает. Можно сказать, исторический. Понимаю, сам с трудом удерживаюсь, так и хочется аппарат помочь выкатывать. Но нельзя. Мое дело руководить!

Пока Федотыч передавал мой приказ управляющему, кузнец взмахом руки подозвал к себе своих двух помощников:

– Руки покажите! Отмыли, неучи? Тогда дружно за законцовки взялись, как учил. Один на эту сторону, второй на другую. Да осторожно крыло ручищами своими кривыми лапайте. Кто продавит пальцами полотно, год у меня будет бесплатно на подхвате сидеть, уголь подавать. Готовы?

Кузнец оглянулся на меня. Пришла моя пора командовать.

– Он легко катится, поэтому сильно на крыло не налегайте. Аккуратно толкайте, – перекрестился. – Ну, с Богом. Пошли!

Самолетик легко покатился вперед, перепрыгнул через невысокий валик земли и травы, оставшейся на месте убранного плетня, зашуршал шинами по скошенной стерне.

Засуетилась прислуга, колыхнулась, шагнула вперед, да притормозила, остановленная властным рыком управляющего. Вот тоже примечательная личность! Давний папашин знакомец. Сдается мне, что когда-то они воевали вместе. Потом его за собой в имение и сманил. И уговорил остаться. А что? И компаньон в дружеских посиделках длинными зимними вечерами, и никакого урона чести, сослуживец же. И за мной этак ненавязчиво присматривает, подсказывает в нужный момент важные вещи.

Запричитали бабы, закрестили меня вслед перстами, забормотали молитвы, отскочили в сторону девки. Лишь мелкая любопытная ребятня все старалась подойти ближе, прикоснуться руками к очередной княжеской причуде. Старалась, да кто бы их близко подпустил? Поэтому не нашли ничего лучше, чем просто идти следом за аппаратом, с важным видом обсуждая каждую замеченную деталь. Только и слышалось от них – крыло, фюзеляж, мотор и шасси. Соображают! И когда только успели умных слов нахвататься?

Правда, дальше за плетень на поле никого из дворовой прислуги не пустили. Вперед прошли двое, кузнец да плотник. Ну и помощнички, сейчас осторожно выкатывающие аппарат на заранее отмеченную и расчищенную от стерни площадку.

Все, мы на месте. Помощники с важным видом протерли рукавом те места на крыле, которые пальцами лапали, и отошли в сторону, периодически с гордым видом косясь на замершую у края поля толпу. Недалеко, за спину к кузнецу. Мало ли, помощь какая нам понадобится. А они уже тут!

Обошел вокруг самолетика, проверил целостность обшивки, попинал, как водится, покрышки, открыл пробку горловины бензобака и заглянул внутрь. Как смог, конечно. Но уровень топлива на глазок проверил. Дальше масло щупом и воду в радиаторе, натяжение расчалок. Вот и весь предполетный осмотр. Остальное только практика покажет.

Оглянулся на внимательно наблюдающих за каждым моим шагом мастеров, улыбнулся уверенно, кивнул головой.

– Готовимся к запуску!

Мастера разом шагнули вперед. Прокопыч за винт ухватился крепкой рукой, да так и замер. Федотыч перехватил у кузнецовых помощников небольшую стремянку и приставил к борту самолетика. Пусть и без нее можно в кабину забраться, не так тут и высоко от земли, но со стремянкой важности больше. Приставил и придерживает рукой, отходить не хочет. Сейчас еще и меня ненароком поддержит, чтобы не оступился и не свалился на землю. Все еще опасаются после того давнего случая за мое здоровье…

– Ну что? С Богом? – с улыбкой принял помощь плотника и рыбкой нырнул в кабину.

Уселся в кресло, поерзал, устраиваясь поудобнее, пристегнул ремни. Осмотрел примитивную кабину, приборы, покачал ручкой, пошевелил педалями. Тормоза? Нет пока тормозов. Все работает нормально, рулевые плоскости отклоняются соответствующе. Проконтролировал, убрал ли стремянку Федотыч, открыл топливный краник.

Показал напряженно наблюдающему за мной кузнецу понятный каждому в моем времени жест из сложенного колечком большого и указательного пальцев, скомандовал в голос:

– Давай, Прокопыч, действуй! От винта!

За спиной заголосили и тут же замолчали бабы. А кузнец, не зря столько времени тренировались, прокрутил винт и в свой черед крикнул:

– Контакт!

– Есть контакт! – и я включил зажигание…

Глава 1

Вскинулся, захлебываясь криком. Заклекотал крик в горле, ужасом сдавило сердце. Неумолимая память выдала картинку: вот же она, земля! Летит в лобовое. Последнее, что помню, – быстро надвигающийся зеленый массив леса и грязно-белые пятна снега на бурой весенней земле, заваленный на девяносто градусов горизонт и хвойный редкий лес над головой с отдельно стоящими деревьями на опушке, с дорогами и натоптанными тропами, просеками и прогалинами. И ручей, ручей еще был, это я точно помню. Во льду, конечно, по этому времени года. А почему именно ручей, а не еще одна дорога или тропинка? Так с высоты по извивам русла сразу понятно, что есть что. Опыт, его не пропьешь.

Как помню и белый, вспухший облаком клуб дыма на земле, отмечающий место старта ракеты «земля-воздух». И холодный голос речевого информатора: «Ракетная опасность!» И прерывистая сигнализация, красное мигание сигнализаторов, и последующий за всем этим маневр уклонения с отстрелом тепловых ловушек. Как учили, убрал обороты, крутнулся на ракету, не сводя глаз с белого следа быстро приближающегося дыма. Перегрузка прижала к спинке сиденья, в глазах потемнело. И вроде бы удалось ускользнуть, да только враг мне попался слишком ушлый, тут же пошла вслед еще одна ракета, уже с другой точки, и вот тут уже все, каюк! Не хватило высоты, маневра. Обороты-то на малом газу были. Ну и времени, само собой, с удачей. И покидать машину в таком глубоком крене никакого смысла не было, слишком близко земля. Летали-то всегда на предельно малых…

Вторая ракета рядом разорвалась, окатила шрапнельной россыпью, машина содрогнулась, застонала искореженным металлом фюзеляжа и неудержимо начала заваливаться на спину, опуская нос к земле. Захлебнулись, хлопнули и тут же смолкли двигатели, заполыхала красными лампочками аварийной сигнализации приборная доска, сработала пожарная система, истошно завопил речевой информатор. На ручке усилия пропали, значит, все…

Об аварийной посадке и речи не шло, так что и сесть на лес не удалось бы – управление полностью повреждено. Еще успел придавить триммера, надеясь хоть как-то через них вытянуть, выправить машину, да куда там. Говорю же, управление полностью отсутствовало. Дублирующие и резервные каналы тоже. Как шла колом к земле, так колом в нее и вошла. Сначала в деревья, которые я еще умудрился разглядеть каким-то чудом в самый последний момент. Как будто время на мгновение остановилось. А потом и в нее, родную… А дальше уже ничего и не было. Совсем ничего…

* * *

Темно, как у негра, к чертям всякую толерантность, в заднице. Негр, он и в Африке негр. А душно как! Дышать просто нечем. Словно в пекле сижу… Или… лежу? Вроде бы лежу. Ничего не понятно, ориентация в пространстве из-за этой темноты утрачена полностью. И тот гироскоп, который появляется у каждого летчика в пятой точке по мере набора профессионального опыта, тоже не помогает. Отказывается работать, паршивец.

Где голова, где ноги, понять можно, наверное, лишь на ощупь. Попробовал рукой дотянуться до груди, чтобы и впрямь понять, я это или не я, а не вышло ничего. Рука даже и не подумала меня слушаться. Пальцами еще как-то могу пошевелить, а руками нет. И ноги, ноги не шевелятся. А ведь и головой не двинуть, с боку на бок не повернуть. Бревном себя ощущаю. Замшелым и в мох вросшим. Да еще шипит что-то неподалеку… Неприятно так шипит, раздражает своей ритмичностью.

Что точно, так это никакой паники не было. Мозг четко анализировал и хладнокровно просчитывал текущую ситуацию. Деформация такая профессиональная на внезапный стресс.

Отлично помню катастрофу. А то, что это была именно катастрофа, можно не сомневаться. И момент столкновения самолета с землей тоже помню…

А дальше пусто. Дальше только вот эта неподвижность и темнота. Понятно, че…

Выходит, умер я…

Там… Или здесь?

А что тогда здесь? Или кто? И где? Вот в этом самом нечто. Где нет ни рук, ни ног. Но сердце-то стучит! Я отлично чувствую, как оно в груди бухает. Выходит, жив пока. Есть Бог на свете, это я теперь точно знаю. Выходит, я все-таки здесь, на этом свете, а туда мне, так получается, еще рано. А то, что двигаться не могу, так мало ли по какой причине такое может быть.

Например, умудрился каким-то образом уцелеть (разумом понимаю, что этого просто не могло быть, но пусть так будет), попал в больничку или госпиталь. Лучше, конечно, в больничку. Ну и в палате меня зафиксировали. Привязали к кровати после операции, чтобы не дергался лишний раз. Может такое быть? Как невероятная вероятность, вполне. А свет… Да выключили! Чтобы не мешал. Тогда нужно просто подождать. Рано или поздно все прояснится.

Так и пролежал, пялясь в темноту. Ох, как я обрадовался, когда сообразил, что у меня хотя бы моргать получается. Выходит, и впрямь живой! Предположений никаких больше решил не строить, нечего попусту мозг забивать. И заснуть не вышло.

А потом наступило утро. За окном сереть начало. А уж когда начало, так я все и разглядел. И то самое окно, единственное на всю стену, и пока еще непонятной конструкции мебелишку у той же стены, и даже нависающий надо мной балдахин кровати. Глаза-то двигаются! А вот все остальное – нет. Плохо как!

То, что там я погиб, понял и принял сразу, как только эту видимую мне обстановку в комнате усмотрел. Не соответствует она моему времени, совершенно не соответствует. Древняя она, старинная. Как в музеях. Или в старых помещичьих усадьбах, которые неоднократно довелось посещать. Уж в этом я разбираюсь. И то, что попал, то есть угодил в прошлое, тоже сразу понял. Сообразил, недаром ведь столько фантастической литературы прочитал. Ну а что? Не только же все дни напролет инструкцию по летной эксплуатации изучать? Мозгу тоже иногда отдых требуется. И как-то сомнений никаких не было. Принял это легко и сразу. Даже с облегчением каким-то в душе, что ли.

В общем, спокойно принял перенос. Ну, попал… И что? Повезло, дали еще один шанс. Будем жить дальше и постараемся его не профукать.

А дальше как будто кто-то где-то там специально дожидался моего решения и дал соответствующую отмашку, за окном закукарекал петух. Издалека ему тут же отозвался еще один, и еще, и еще. Последний уже совсем тихо зарю возвестил, я его крик еле-еле расслышал.

Под это веселое кукареканье я и очнулся окончательно. Очнулся и разозлился на самого себя. Чего это я тут разнылся! Что плохо-то? Что ничем, кроме глаз, пошевелить не могу? Чушь какая! Жив, и это самое главное. Радоваться нужно. Насколько помню из прочитанного, еще никого никогда в полного инвалида не переносило без возможности излечиться и встать на ноги. Так что лежим и не дергаемся. Скоро кто-нибудь обязательно объявится и все мне разъяснит. По-другому просто быть не может.

Унылая серость за окном плавно и неудержимо переходила в погожее утро, в торопливо разбегающемся по углам полумраке комнаты все отчетливее начинали проявляться ранее скрытые детали, подтверждающие мое предположение. Уже можно было разглядеть причудливые финтифлюшки на тяжелых шторах, витые золотого цвета шнуры с тяжелыми даже на вид кистями. Такие же золотые розетки на как бы «дутой» мебели с гнутыми ножками, да всякие резные завитушки, стул с пухлым кожаным сиденьем и спинкой, и… подсвечники с темными толстыми свечами. Восковыми, сразу понял. Потому что приходилось подобное видеть. Парафиновые, те другие совсем.

Глазами получалось водить туда-сюда, а вот головой, увы, нет. Но постепенно появился отклик в мышцах шеи, напрягать их начал. Чувствовал, еще немного терпения и настойчивости, и я головой точно буду ворочать. В плечах словно иголочками закололо, в руках защекотало. Оживаю? Восстанавливаю управление телом? Возможно. Поскорее бы! А пока продолжу осмотр.

Вот уж чего совсем не ожидал увидеть после всего этого вычурного великолепия, так это электророзетку справа от окна, люстру над головой о трех лампах и витой электрический шнур, идущий от той самой розетки куда-то к изголовью кровати. К лампе? Скорее всего. Жаль, что не вижу, было бы любопытно пощелкать выключателем. Многое понятнее стало бы об уровне технического развития этого общества. Хотя… Электричество есть, куда уж больше.

И еще само окошко. Оно у меня в комнате с деревянным переплетом. Давненько я таких не видел. Почему так удивился? Наверное, потому что подспудно после элетророзетки пластиковое окно ожидал увидеть? А тут такое разочарование. Нет, я не против деревянных рам, если они качественно сделаны из качественной же древесины. Дерево экологичнее пластика, оно дышит и все такое прочее. Но с ним и хлопот больше, это правда. Чистить нужно, красить периодически и так далее. Тут пластик вне конкуренции.

А это? Маленькое по размерам, прикольное такое. Как в мультиках их рисуют. И ладно бы размеры, так ведь и сами стекла качества неважнецкого. Видно, как искажается конфигурация утренних облаков, когда они в этом стекле, как на экране телевизора, проплывают. Вот откуда аналогия с мультиками всплыла. Прямо натуральное Королевство кривых зеркал.

М-да, не вяжутся как-то такие стекла с электричеством, недоумение вызывают. Если только окошки эти появились значительно раньше проводов и ламп.

Интересно, а я тут… кто? И еще одно, для меня сейчас самое главное – все-таки какой сейчас год и век?

Вдохнул. Полной грудью, радость-то какая. И потому от души. Шумно как-то получилось, взахлеб. В полной-то тишине. Петухи ведь уже свое откричали и умолкли. А за стенами тихо. И за дверями. И за окном ни звука. Шипение это странное, если только… Так я привык к нему и внимания почти не обращаю.

Видно, все-таки не слишком спокойно воспринял я свое перемещение, как бы ни старался показать обратное. Не каждый божий день удается в подобном чуде принять участие. Все-таки есть волнение, есть. Или шансу новой жизни настолько обрадовался, что в порыве нахлынувших чувств вдруг всхлипнул горлом?!

И то самое неприятное ритмичное шипение тут же оборвалось.

– Кха-кха, – раздавшийся сбоку старческий кашель заставил вздрогнуть от испуга.

Ох, как я этому обрадовался. Раз вздрогнул, значит, потихоньку тело в норму приходит. Отзываться начинает.

– Никак, очнулся, Николай Дмитриевич? – сбоку зашебуршало одеждами, узнаваемо-знакомо проскрежетал стул ножками по полу, зашаркали подошвы, и ко мне со стороны изголовья кровати приблизился высокий, под потолок, силуэт. Только что и смог по голосу понять, что мужской. А по характерному кашлю понял, что старый.

Встал сбоку, наклонился надо мной настолько низко, что даже щекотнул по щеке бородищей, вгляделся в лицо. Точно, дед какой-то. Присматривает за мной? Обязанности сиделки выполняет? Похоже на то. Нос отчетливо различил застарелый запах табака, характерный такой, ядреный. Даже в носу засвербело, так сильно чихнуть захотелось. Насилу удержался. Ну не в лицо же ему чихать? Почему-то еще сильный запах полыни почудился.

Значит, Николай Дмитриевич я? Очень приятно. Можно кое-какие выводы о себе сделать. Или лучше подождать пока с выводами? Да, лучше подождать.

Дед выпрямился, положил теплую сухую ладонь мне на лоб:

– Ушла горячка-то, ушла. Выходит, не обманул доктор. Сказал, что к утру очнешься, вот ты и пришел в себя. Как себя чувствуешь, Николаша? Где болит? Молчишь? Ничего, оклемаешься потихоньку. Пить, может, хочешь? Так у меня тут все приготовлено.

Старик выпрямился и пропал где-то в стороне. Там звякнуло, бренькнуло, зажурчала вода. Я непроизвольно сглотнул, пить и в самом деле очень хотелось.

Выхлебал почти всю принесенную воду. Заключительный глоток придержал во рту, покатал водичку на языке. Его же тоже разрабатывать нужно? Вот и будет ему разминка.

Старик платком размером со скатерку утер мне подбородок и шею, потому что чуть ли не половина воды пролилась мимо рта, пробормотал:

– Ох ты ж, горе мое непоседливое. И понесло же тебя на крышу сарая, будь он неладен! А все игры эти ваши аглицкие! Нет, чтобы в наши играли, исконно русские, так нет, все модное вам подавай, заграничное. Вот и доигрались, Твое сиятельство. Теперь придется долго отлеживаться. И как я просмотрел? А все гости эти. Понаехали тут…

Это что? Я – сиятельство? Князь, получается? Интересно! А последние фразы прозвучали настолько знакомо и неожиданно, что я не выдержал и фыркнул. Но во рту еще оставалось немного водицы, поэтому ожидаемо поперхнулся и закашлялся. Еще и в нос вода попала.

Старик подскочил, тем же платком вытер мне от капель воды лицо, промокнул губы:

– Сейчас доктора позову. Пусть просыпается, коли ты в себя пришел. Третий день, ирод, из-за стола не вылезает, всю наливку господскую выхлебал. Вернутся твои родители из-за границы, что скажут? Спросят, кто выпил? Кто не досмотрел? А ведь и о тебе придется рассказывать. Ох, тяжко мне…

– А ты кто таков будешь? – сомневался, спрашивать или нет? Почувствовал как-то, что после разминки и кашля язык мне подчинится. Он и подчинился. Почти. По крайней мере, различить то, что я проговорил, можно. Так что правильно, что решил спросить. Хуже вряд ли будет, а понять расклады лучше сразу. И на потерю памяти как нельзя более подходящий момент сослаться. И еще одно, на «ты» или на «вы» обращаться? Подумал да и решил «тыкнуть». Показалось так, бормотание старика к этому выводу подтолкнуло.

– Как кто? – опешил старик. – Неужто при падении память отшибло? Видать, и впрямь крепко ты о землицу головой приложился. Степан я, дядька твой. С младых лет к тебе батюшкой твоим приставлен, присматривать и наставлять. Не вспомнил? Ну? Степан я! Фролыч!

Я только глазами туда-сюда повел. Головой никак не получилось пошевелить.

– Это беда-а, – протянул дед. И тут же вскинулся, словно огорчать меня не хотел, запричитал нарочито бодрым речитативом: – Ну да ничего, все проходит, и это пройдет. Молодость, она любую хворобу преодолеет!

Ошибся ты, дед! У твоего воспитанника вот не преодолела. Так что и бодрость твоя не к месту…

– Доктору сказать про память обязательно нужно! – подытожил дед. – Прямо сейчас и скажу. Позову и скажу. Вот только сначала дровишек в печку подкину. А то, поди, замерз под утро? Мне и самому зябко стало перед рассветом. Так я тебя еще одним пледом поверх одеяла накрыл. Тебе сейчас никак нельзя стынуть.

Вот почему мне так душно было. И сейчас, кстати, тоже жарко.

– Ты плед убери, дышать и так нечем. И тяжело под ним, – с каждым новым произнесенным словом язык слушался все лучше и лучше.

– Уберу, уберу, – засуетился дед. – Только сначала все-таки печку растоплю. А пока потерпи, в спаленке твоей поутру больно уж зябко.

Возился он недолго. Взвизгнула дверка, с характерным звуком оторвался кусок бересты, стукнули друг о друга полешки, чиркнула спичка. Вкусно потянуло запахом серы, дымком.

А дед тихонько хлопнул печной дверкой и ушел куда-то. За тем самым доктором, понятно. Петли скрипнули потому что. Какие? Дверные, какие же еще. И сквозняк по комнате пролетел, щекой его почувствовал. Той, что в сторону входа обращена. Или выхода. Ну, для кого как.

Видать, плохо ты присматривал, дядька, за пацаном, раз парнишка того…

А я еще раз откашлялся, с наслаждением чихнул и улыбнулся. Как он сказал? «Понаехали тут?» Вечная фраза! Актуальная во все времена, так получается.

Воистину говорят, смех продлевает жизнь. И лечит. Рассмеялся я, пусть и поперхнулся при том, но по всему телу такой сильный жар прошел, что испарина на лбу выступила. Руки-ноги сами по себе шевельнулись, напряглись мышцы и тут же расслабились. Позвоночник вот только плохо отзывается, отказывается вслед за конечностями напрягаться… Но отзывается же? Значит, все хорошо будет.

Теперь предварительные выводы. Старик этот сам сказал, что он мне вроде пестуна или дядьки. Так вроде бы? Или как они здесь правильно называются? Да сам позже точнее обозначится, так думаю. Что еще? Родители за границей. А почему сына здесь одного оставили? Причина? Учеба или еще что? Пока неясно. Возраст тоже под вопросом. Понятно, что не малец, не подросток, но и явно не взрослый. Иначе бы на крышу какого-то сарая точно бы не полез. Или полез? Вопрос.

Кстати, а зачем я туда полез? Если в игры какие-то играли, то на эту крышу что-то закинули. Мяч, волан, кольцо, что там еще было из аглицких модных игрушек? Ладно, посмотрим. И подождем доктора, там информации точно можно будет больше получить. Вопрос туда, вопрос оттуда, глядишь, картинка и сложилась…

Глава 2

При виде доктора улыбка сама собой вылезла. Очень уж похож он был на актера Броневого из комедии «Формула любви». И лысинка точно такая же, весело отражающая дневной свет, вся в обрамлении пушистых кудрявых волос. Костюм один в один, и главное, интонации!

Но все это я потом рассмотрел, а в первый момент только голос от дверей услышал. Незнакомый и одновременно, бывает же такое, знакомый до ужаса:

– Изволили очнуться, молодой человек? Ну-с, и как вы себя чувствуете?

А я лежу, головы не повернуть и не посмотреть в его сторону. И страшно до жути. Даже холодно под одеялом и пледом стало от испуга. Ну не бывает таких совпадений. Не бывает! Или… А ну как в кино попал? Почему бы и нет, вариант ничем не хуже других. В какую только фантастику своих попаданцев писатели не помещают. Знаю, читал. И на экране даже видел. Поэтому и промолчал, не стал ничего отвечать. Да и кому отвечать? Пустоте? Я же никого перед собой не вижу…

А уж как хорошо мне стало, когда доктор ближе подошел, словами не передать. Встал у кровати, наклонился…

Тут я его и рассмотрел наконец-то! Ох, как легко на душе в этот момент стало! Точно не кино. Другое совсем лицо. У того, киношного, оно было круглое, а у этого узкое и костистое какое-то, что ли. И щеки впалые, глаза провалившиеся, нос…

А вот нос тот! Картошкой. На этом совпадения закончились.

И главное. В той комедии эпоха какая? Екатерининская. Уж это я точно знаю. И она никак с электрической розеткой не стыкуется. Ничего, разберемся, никуда не денемся.

Ответы мои доктору оказались не нужны. Да и спрашивал он больше для порядка, для дядьки, вошедшего за ним следом.

Было еще одно отличие, которое я упустил. Эта версия доктора не чуралась горячительных напитков. И оттого при каждом новом произнесенном слове от него так сильно шибало застарелым перегаром, что рука поневоле пыталась соленый огурчик нашарить. Вот когда я вспомнил недавние стенания дядьки по поводу пристрастия этого любителя к господской наливке.

А гигиена? Ладно, без халата белоснежного, это я могу допустить, мало ли. Но сюртучок, стирки давно не видевший и оттого застарелым жиром обильно лоснившийся, это явный перебор. Но не стал ничего говорить, не вник я еще в местные реалии. И когда эскулап при помощи трубки легкие мне выслушивал, это было еще ничего, стерпел. По животу и груди пальцами простучал через ладонь – тоже как-то умудрился промолчать. Зажмурился, чтобы не раздражаться, это было. А вот когда грязными пальцами полез веки вниз оттягивать, да горло с языком смотреть, вот тогда да, уже не вытерпел. Мало того, что перегаром прямо в лицо дышит, так и руки перед осмотром больного не помыл. Ну не сволочь ли!

Возмутился! Вскинулся, уже и рот открыл для отповеди, да увидел в ответ полный непонимания ясный такой взгляд белесых глаз и смирился. Пока смирился. Но в следующий раз…

И опомнился. Ох уж этот клятый следующий раз. Так всегда говорят те, в ком дух слаб. Поэтому никаких следующих разов не будет. И смиряться я тоже не стану. Дашь слабину раз, и пошло по-ехало.

– Руки убери! Пойди их вымой, прежде чем ко мне прикасаться, – приказал. Сам удивился, насколько властно у меня эта короткая фраза прозвучала. Словно привык приказывать. – Еще раз подойдешь ко мне с грязными руками, не посмотрю что доктор, прикажу выпороть!

Старик рядом довольно крякнул. И тут же подхватил доктора под локоток, проводил до двери самым насильственным образом, пока тот ошалело ртом хлопал. Еще и возмутиться пытался вроде бы как, мекал что-то. Да кто бы его слушать стал!

– Ступай, голубчик, ступай. Его сиятельство дело говорит, – выпихнул его в коридор. Напоследок строго осадил: – И гонор свой с языком придержи. Знай место!

И остался там же стоять, у прикрытой двери, дожидаться возвращения лекаря. Оттуда сдержанно меня похвалил:

– Молодца, Николай Дмитриевич. Ай, молодца! Так их и надо к порядку приводить. Сразу. Чтоб место свое знали. Ишь, аспид! Устроился тут на всем готовом. Пригрелся у нас на кухне, прижился. А ведь раньше таким приличным человеком был, университет закончил. Водка проклятущая сгубила. Лекарь, правда, хороший, этого не отнять, и хвалят его все. Как семья при пожаре погибла, так пить и начал. В губернии терпят, жалеют его по старой памяти, места не лишают. Если бы не это, да не хворь твоя, я бы его еще намедни метлой поганой прочь погнал. Да уж очень плох ты был! В себя никак не приходил, бредил о чем-то неразборчиво, а потом вообще замолчал, побледнел. Помнилось даже, что дышать перестал. Вовремя тогда доктор приехал. Откачал тебя. За то его сейчас и терплю. Но и моя терпелка уже заканчивается.

Спустя некоторое время раздался робкий стук. Скрипнула дверь.

– Покажь руки-то, любезный, – придержал доктора старик. Видать, удостоверился в их чистоте. Потому что доктора все-таки пропустил в комнату. – Ступай к его сиятельству. Да ужо смотри мне, дыши в сторону!

Показалось, что даже кулаком ему пригрозил. Я этого не видел, но уж очень интонации этому жесту соответствовали. Колоритный старик. То грамотность из каждого слова лезет, то деревенское просторечие. Почему?

Больше доктор ко мне пальцами не лез. Держался на расстоянии вытянутой руки и все старался совету следовать – дышать в сторону. Дошло, видать. Ну, хоть так. Руки и мне показал, когда принялся макушку ощупывать. Перед осмотром повязку с головы снял. Я уже приготовился к боли, напрягся в ожидании, что у меня там рана открытая и бинты присохли. Сейчас их по живому отрывать ка-а-ак станут! Вместе со скальпом. Но нет, обошлось. Снял очень аккуратно и почти не больно. Даже отмачивать повязку не пришлось.

Осмотрел мне затылок, ощупал темечко, задумался и забылся – в задумчивости немного потарабанил пальцами мне по лбу. Вот собака костлявая!

– Прекрати!

– Что? – встрепенулся доктор. Словно очнулся. Посмотрел недоуменно, сообразил, отдернул руку. – Ах, это. Простите, привычка у меня такая.

– По больной голове пациентам пальцами стучать?

– Это я диагностику таким образом провожу. Пальпирую, – выкрутился лекарь. Попытался уколоть. – Если вы имеете представление, что это такое.

– Имею, – скривился. Голова все-таки побаливает. Не от этих стуков, она с самого пробуждения как не своя.

Да что это я? Она и есть не своя. Или уже своя? Своя теперь, точно!

Моя кривая улыбка доктора, похоже, сильно напугала. Ишь, как отшатнулся! Глазки так и забегали из стороны в сторону.

Диагностика, говоришь? Ладно, допустим. Стучал же он пальцами по грудине и животу? Так что пропустим. Но запомним.

И все ждал, когда он при осмотре популярную фразу скажет: «Голова предмет темный и исследованию не подлежит».

Ну вот ждал, и все! Где-то на краю сознания все та самая первая мысль и маячила, все казалось, будто не в реальность, а на самом деле в то самое кино угодил…

Между прочим, именно голову он мне очень тщательно осматривал, в отличие от остальных частей тела. Оказывается, голова у меня в бинтах вся была. Вон какой ворох марли скрутил. А насчет остальных частей я здорово удивился. При осмотре, когда он осторожно их приподнимал да ощупывал. Оказывается, у меня не только голова в бинтах, я весь ими обмотан!

Да еще и зафиксирован был. Объяснять мне причины такой фиксации никто не собирался, а я и не спрашивал, сам догадался. Это чтобы не дергался, так понимаю.

Зачем? Они же у меня не поломаны, я это уже прочувствовал. Когда мышцы проверял. А вот про спину доктор ничего не сказал. А ведь я чувствую, что как раз с ней, а не с руками-ногами у меня главные проблемы.

Да, исходя из начитанного опыта, осторожно намекнул лекарю на проблемы с памятью после травмы головы. Мол, тут помню, а тут не помню. Понятно, что на самом-то деле я что тут, что там ничего не помню. Почему-то не досталось мне памяти прежнего хозяина. Но говорить об этом не стал, странно, да? А как было бы хорошо, заяви я сейчас о полной амнезии. Сразу все вопросы бы решились. Положили бы в какую-нибудь лечебницу, да не столичную, а сугубо провинциальную, с клопами и набитыми соломой тюфяками, и поили бы какими-нибудь порошками. Вместо завтрака с обедом и ужином в придачу.

Или, тоже когда-то читал, пытали, то есть лечили, электричеством. Модно было такое лечение – электротоком пациентов взбадривать. Мол, от этого сразу мозги на место встают. Ну да, ну да. Тех садистов бы самих на электростул посадить, привязать покрепче, чтобы наверняка не вырвались, и побольше, побольше тока к сидушке запитать! Да так, чтобы самая натуральная яичница получилась. М-да, что-то куда-то не туда у меня мысли повернули. А ведь так все хорошо начиналось. Дремучая старина, дворянство, милый доктор, прекрасный фильм и… яичница. Тьфу!

Кстати, аккуратно, полунамеками, расспросил доктора, как и откуда я упал, какие еще имею повреждения организма. Надеялся таким образом получить очередной кусок информации. И не ошибся. Получил. Что сказать. Идиот! Да не я и не доктор, а прежний хозяин этого тельца. Придурок малолетний. Кстати, годков полных мне всего пятнадцать по весне исполнилось. Гости, как водится, в усадьбу приехали из соседних имений, ну и затеяли модную сейчас игру, воланы друг другу пускать. Вот за залетевшим на крышу сарая воланчиком я и полез. И залез, и провалился, как же жить без такого счастья, и поломался. Кровля – дранка старая, она и не выдержала моего веса. Да я думаю, что и новая дранка далеко не тот материал, по которому свободно бегать можно. Даже такому недорослю, как… Как я, так нынче получается!

Да-а, не повезло пацану. Был бы внизу сеновал, обошлось бы, а там лопаты, грабли, какие-то тачки. В общем, склад сельхозинструмента. Да и само перекрытие из жердей уложено, просто внахлест друг на друга. И пересохла вся эта наборная конструкция давным-давно. Как раз собирались этой весной крышу перекрывать, да не успели.

И все это дело я своим тельцем переломал. И сам поломался. Опять же, ободрался сильно, кровищи из меня натекло, как из кабана. Или, что вернее, кабаненка, по причине юных лет и субтильного телосложения. Опасались заражения, но обошлось.

Ага, как же! Никак не обошлось, помер парнишка, душа его невинная на встречу с Создателем улетела. Наверное, как раз в этот момент я мимо и пролетал. Да не я сам, я сам тоже там отлетался. А вот душа моя куда-то неслась целенаправленно. Как бы не на это самое освободившееся место волей Создателя. Летела-летела и прилетела. Попала. Именно что попала, потому как отныне я самый что ни на есть натуральный попаданец.

Время, правда, совсем немного не совпадает. Подумаешь, что у нас там двадцать первый век, а здесь… Да какая мне по большому счету разница, какой? И совпадает оно или нет? Раз попал, значит, так Богу нужно. Кто я такой, чтобы сомневаться в его решении? Нужно эту данность принять, как она есть, и жить теперь уже новой жизнью.

Заражения удалось миновать, переломы, уверял доктор, по молодости лет быстро срастутся. Скоро все произошедшее забудется, как страшный сон, и дальше я горя знать не буду.

Вот сказочник! Фантаст, не иначе. Да любая травма в более старшем возрасте всегда о себе даст знать. Ноет, ломает ее на непогоду, а то и просто так болеть начинает. Это же известная истина, мне о ней все бабушка с дедушкой рассказывали, когда я с улицы побитым приходил.

Что еще? Очень за мою спину доктор опасается. А сам при этом ворочал слабенькое тельце с боку на бок без зазрения совести. Отвязал при этом, правда, освободил от пут. И за переломы как-то незаметно было, чтобы переживал. Вон как руки-ноги крутил! Да и на то, что мне больно, внимания почти что и не обращал, лишь приговаривал:

– Раз болит, значит, живой, а раз живой, значит, на поправку идешь. Есть, пить не хочешь?

– Хочу, – проскрипел иссохшимся горлом. Дед водичку давал, так это когда было!

– А вот мы сей же час и попросим Степана Фролыча распорядиться тебя напоить и накормить. И сами к тебе присоединимся, составим компанию, не так ли? Одному, небось, скучно будет? – доктор обернулся и с многозначительным видом посмотрел на старика. – Когда доктор сыт, тогда и пациенту легче.

Опять! Фраза в очередной раз та самая, узнаваемая, из той же замечательной комедии. Может или нет такое совпадение быть? Или у любого врача в любом времени один и тот же набор стандартных фраз? Может быть, может быть.

– Извольте к его сиятельству обращаться на «вы»! – выпрямился старик и строго посмотрел на доктора.

Ох, как смешался и испугался врач. Как просел в позвоночнике, согнулся подобострастно, сверкнув заблестевшей в лучах заглянувшего в комнату солнца, моментально вспотевшей от испуга лысиной, с каким заискивающим видом посмотрел на старика, как буквально залебезил перед ним:

– Да я что, я ничего, увлекся осмотром, бывает. Как доктор к пациенту…

– Пациенты разные бывают, – сказал, как отрезал, старик. – Настоятельно рекомендую об этом впредь не забывать! Иначе…

И повернул голову, посмотрел куда-то на боковую стену. Куда я никак не дотягивался взглядом, голову с руками мне уже заново успели зафиксировать, несмотря на мои категоричные возражения. И слушать не стали, черти окаянные! А что на той стене находится, я как-то просмотрел, когда меня ворочали с боку на бок. Не до разглядываний мне было, очень уж больно они мне делали. Надо было поныть, да я решил потерпеть. Зря, как сейчас понимаю.

– Вернется князь, все ему доложу! – ух, как грозно прозвучало…

Зато понятно стало, что на стене портрет папеньки висит. Глянуть бы, что там за папенька, да пока никак. Может быть, узнаваемое лицо? Все-таки историю родной страны более или менее знаю, вдруг да опознаю родителя этого тельца? А ведь хорошо, если это и впрямь окажется какое-нибудь значительное лицо? Или нет? Подумал да и решил, не будет в этом ничего хорошего. Слишком много постороннего внимания приковано к таким людям. И к членам их семей тоже. Это же мне даже в туалет спокойно в общественном месте нельзя будет сходить.

Представил себе, как стою у какого-нибудь писсуара, а из туалетной кабинки у меня за спиной папарацци высунулся и втихаря фотоаппаратиком со вспышкой щелкает. Пах! И вспышка! Облако вонючего едкого дыма, щелчок затвора. Извращенцы! Не-е-ет, не нужно мне никакой известной фамилии. Богатой – да!

Спохватился – ишь, размечтался! Обо всем забыл. И что это вдруг о туалете подумал? Неужели приспичило?

Прислушался к себе. А ведь и впрямь, есть такое дело. Но пока терпимо.

– Оставь доктора, – слабым голосишком обратился к старику.

Самого его не видел, он уже заступил куда-то мне за изголовье огромной кровати. Поэтому проговорил в пустоту, надеясь, что меня расслышат. И еще добавил:

– У него работа такая.

– У всех работа такая, – наклонился ко мне старик, заботливо подпихивая подушку под голову. Тем самым причиняя мне зверскую боль. Такую, что черные пятна в глазах заплясали. Прострелило от макушки до пяток! Зашипел, выругался непроизвольно по матушке, поминая старика нехорошими словами.

– Да что ж это такое делается! – всплеснул тот руками. Теперь-то я его хорошо видел, когда он ко мне наклонился. – Хорошо, что маменька этого не слышит. А все француз этот, гувернер ваш. «Во Франции это сейчас самая модная игра!» Я батюшке вашему сразу сказал, такой хлыщ доброму ничему научить не может. Вот ей-ей, прикажу ему денежное содержание придержать до приезда ваших родителей. Пусть потом сами с ним разбираются.

А я что? Я промолчал. Не нужен мне сейчас никакой француз. Мне бы с русским нынешним разобраться. Тут же и сама речь, и написание совсем другое. И как с этим быть? Что делать? Снова на амнезию ссылаться?

И еще одно я узнал. У старика здесь очень большая власть, если он может позволить приказать не выплачивать жалованье нанятым людям. Управляющий? Вряд ли, очень уж он обо мне заботится. Я же вижу, с какой любовью он к мальчишке относится. Ну а то, что в какой-то момент больно сделал, так бывает по незнанию. Доктор, вон, его даже остановить не попытался. Тоже не знал, что мне шеей больно ворочать? Может быть.

Буду пока считать старика своим пестуном. Так мне самому проще будет. А там пойму, кто он на самом деле и какие у него права и обязанности. Доктора как лихо одернул! Непрост дядька, совсем непрост!

А кстати, если родители в отъезде, то кто тут всем распоряжается? Не дядька ли?

Выяснить бы еще, где это «тут». И в какой местности находится. И год, год какой! Со временем этого года. Впрочем, если в воланы играли, и я (да, именно, что уже я) на крышу полез, то вряд ли зима. Но печку же топят? Топят, но все равно зимой не пахнет. И солнце за окном явно не по-зимнему светит. И взошло рано, с петухами. Ладно, с этим, буду считать, разобрался. А с остальным? На сарай вот полез…

Кстати, а почему полез? За воланом? Чушь какая! Не верю в подобную глупость, если подумать. Наверняка из-за девчушки какой-нибудь. Ибо возраст такой, подходящий. Когда голова отключается, перестает трезво думать, когда совершаются поступки, порой приводящие вот к таким катастрофическим последствиям.

Пока раздумывал, меня окончательно зафиксировали, привязали к кровати. Только собрался протестовать, да перебили.

– Говоришь, его сиятельство на поправку пошел? – обрадовался между тем старик. – И можно приказать обед подавать?

Развернулся к доктору и пошел на него, растопырив руки в стороны. Замахал кистями, закудахтал: – Сей же час и распоряжусь! Осмотр закончен? Тогда, любезный, попрошу вас в таком разе оставить княжича в покое. Ступайте пока в коридор. Там договорим.

– А лечение назначить? Лекарства выписать? – растерялся доктор, отступая под таким напором к дверям. И напоследок возопил жалобно: – А покушать с пациентом? Компанию кто ему составит? И присмотреть за ним нужно обязательно. А ну как поперхнется во время еды?

Старик приостановился в растерянности, приопустил руки. Доктор мигом встрепенулся, приободрился. Голос, вот что опыт делает, тут же профессиональную бархатность обрел, зазвучал обволакивающе-масляно и важно:

– Опять же, голова! – поднял указательный палец к потолку.

– Что голова? – переспросил старик, оглядываясь на меня.

– Ушибленная! – доктор посмотрел на него, как на несмышленыша. И куда вся былая растерянность делась? – Сотрясение, понимать надо. У его сиятельства после такого могут быть абсолютно непредсказуемые последствия. О головных болях, сопутствующих им кружениях не говорю, это и так понятно. Что угодно может измениться в ощущениях. К примеру, самое простое, м-м-м, возможно даже изменение вкуса! Съест чего-нибудь, а оно для него уже и не того. Нельзя! И все. Тут же смотреть нужно, рядом постоянно находиться. Или вообще глотательные рефлексы нарушены, а ну как не в то горло пища пойдет? Кто тогда его сиятельству поможет? Кто спасет? Уж не ты ли? А спросят потом с кого? С меня!

Посмотрел на дядьку с видимым превосходством, приосанился и уже ко мне обратился:

– Ваше сиятельство, я рядом с вами сейчас обязательно находиться должен. До обеда хотя бы. Поймите, просто обязан по роду деятельности.

Ай, хитрован! Как лихо ситуацию к своей пользе повернул!

– С головой у меня все хорошо. И с рефлексами тоже. Так что я вас не задерживаю. Ступайте на кухню, там вас накормят, – нахмурил брови. Ну, чтобы не вздумал противоречить, а то уже рот начал открывать. Не нравится, что на кухню? Так не в столовой или как она тут называется, тебе накрывать.

Пришлось добавить:

– И напоят! А за мной дядька присмотрит!

Последнее успокоило доктора, он кивнул и попятился к двери. Так задом и пошел. Потому, что старик снова на него попер. Правда, перед этим на меня коротко глянул, в ответ на мой смеющийся взгляд брови поднял, пожевал губами, словно удивился чему-то, и только тогда начал выпроваживать лекаря прочь из моей спальни.

– Не напирай! – пятясь, отмахивался руками доктор от дядьки.

– Слышал, что его сиятельство приказал? Ступай на кухню, голубчик, ступай. Заждались тебя там, – продолжал напирать старик. – Наливка греется, водка стынет! Пришлем за тобой, коли что.

Выдавил его в коридор, не слушая дальнейших возражений, захлопнул перед докторским носом дверь, прошел к окну, отдернул полностью шторы. Обернулся, посмотрел на меня еще раз, но уже пристально и каким-то критическим, что ли, взглядом, пожевал губами:

– Проветрить, что ли? Позволишь окошко приоткрыть, твое сиятельство?

Кивнул только. Этого, думаю, будет достаточно. А хорошо, что окошко в поле моего зрения оказалось. Удачно кровать поставили, можно на облака смотреть. Они так причудливо в стеклах искривляются, хоть какое-то развлечение.

А много, однако, усилий ему пришлось приложить, чтобы раму едва-едва приоткрыть. Даже лицо покраснело от натуги. А уж сколько скрипу при этом было, не передать. Давно не открывали, что ли?

Легонько сквозняком потянуло. А ведь дверь закрыта. Вентиляционные каналы? Кто его знает? Зато не почуял, как ожидал, запахов навоза. Почему-то уверен был, раз сельская местность, раз усадьба, то обязательно должно было и навозом пахнуть. Мол, одно от другого неотделимо. А тут ничего подобного не унюхиваю, не пахнет.

Зато явственно потянуло ароматом цветущей сирени. Выходит, все-таки весна! Вот и определился окончательно с временем года. Осталось узнать сам год. И век…

Кстати!

– Не обидится доктор-то? Что его прочь выпроводили? Да еще и на кухню?

– А чего ему обижаться, если он и так там прижился? А если и обидится, так что? Деньги увидит, враз все обидки свои позабудет.

– Ну и ладно, коли так.

Никогда не говорил в таком тоне и таких оборотов и словечек не употреблял в разговоре. А тут сами собой с языка срываются. Про поведение промолчу, тут все почти привычно. Или не совсем? Иначе, почему дед так странно на меня посмотрел? Я что-то не то или не так сказал? Да и ладно. Спросит, думаю…

– Умываться или сразу завтрак подавать?

Вздрогнул даже, настолько неожиданно вопрос прозвучал. Да еще почти что над ухом. Ишь, подкрался. А я задумался, контроль за обстановкой утратил. Нехорошо!

– Умываться! – даже не задумался, сразу вылетело.

После прикосновения липких докторских пальцев кожа просто невыносимо зудела.

– И развяжи уже меня!

– Доктор не велел, – отмахнулся дядька.

– Велел, не велел, – не согласился, – он что угодно сейчас наговорит, лишь бы подольше здесь задержаться. Да развяжи же ты! Нормально я себя чувствую, нормально! И переломов у меня никаких нет. Так, ушибы только.

– Как нет? Я же сам тебя из сарая беспамятного выносил на руках. Там любому сразу понятно было, что без переломов не обошлось.

– Любому, – скривился. – Ошибся ты. Говорю же, нет никаких переломов. Да развяжи же! Сил больше нет терпеть. И умываться прикажи!

Дядька в очередной раз пристально глянул. Замер на секунду, даже рот открыл, сказать что-то хотел. Да передумал, звучно плямкнул губами и все-таки прислушался к моим словам, принялся меня освобождать от поднадоевших пут. Свобода! Ура!

Развязал веревки и прочь пошел. Из спаленки. Наверное, чтобы распорядиться насчет помыться и позавтракать.

Что опять не так я сказал? В чем прокололся? Неужели прежний хозяин этого тельца умываться не любил?

Глава 3

Пока никого не было, попробовал еще раз пошевелиться. Потянулся, аккуратно, буквально по миллиметру растягивая мышцы. Расслабился так же медленно. Пара вдохов-выдохов и еще попытка. Осторожно напрягся, прислушиваясь к каждому суставчику, к каждой косточке – не хрустнет ли? Не прострелит ли острой болью?

Тяжко было. Словно самую тугую резину пытаюсь растянуть. Это что, настолько у меня тело к подобным упражнениям не готово? Связки не работают, мышцы не отзываются. Тяжело напрягать то, что никогда не напрягалось. Тогда пробую по-другому. Шевельнул сначала левым, а потом и правым плечом, приподнял их, вытянул руки вперед и вверх, в пояснице тут же отозвалось и стрельнуло болью, но такой придавленной, что ли, как бы уже и застарелой, тягучей. Мол, болит, но уже подживает. Оттого и тянет. Пошевелился смелее, активнее подвигал руками и ногами. Несильно, сильно бы все равно не получилось. Никто не собирался снимать с меня лубки и шины. Про повязки я уже вообще молчу.

Опять окатило жаром. На лице пот выступил. Слизнул с верхней губы мелкие капельки. Почувствовал на языке соленый привкус. Воды моему организму явно не хватает!

Уцепил правой рукой ребро кровати, подтянул себя, перевалился на бок и опустил ноги на пол. Сел, прислушиваясь к себе. Вроде бы нормально. Голова немного закружилась, но сразу же и успокоилась. Я даже испугаться не успел. Ноги? Ну-у, кровь к ним сейчас прилила, ушибы явственно заныли, заболели, но тут же почти отпустило. С руками вообще все хорошо, шкурка горит, а болей нет.

Теперь хоть головой можно покрутить. А то все, что ранее сумел разглядеть, это наружная стена спальни с окошком. Где тут портрет? Это то, что в первую очередь осмотреть нужно.

Пусть окошко и было небольшим, но света через его кривые стеклышки проходило вполне достаточно, чтобы хорошо освещать всю спаленку. М-да, невеликая у меня комнатенка! Представил, как здесь летом жарко будет, если уже сейчас дышать нечем. Да еще и печурка топится…

А вот и портрет. С кровати все видно. Ну, почти все. Мелкие детали не смог разглядеть. Пришлось вставать. Ну а как иначе? Кто-то скажет, что шибко тороплюсь? Да ничуть. Мне вживаться в эту действительность поскорее нужно. А ноги…

Ноги уже почти и не болят! А то, что раны под бинтами зудят и ноют, так это нормально. Должны они зудеть и ныть. Значит, заживают. Больше двигаться буду, быстрее все заживет. Единственное, что беспокоит, это голова. Но и она сейчас повода к тревоге не дает. Поэтому осторожно и не спеша поднимаюсь… Правда, левой рукой при этом крепко в стойку балдахина вцепился. Так, на всякий случай. Встаю…

Шатнуло в сторону. Правая рука сама собой вверх рванулась, ухватилась за свисающий над головой край балдахина. Ткань натянулась, затрещала опасно, но выдержала. Зато пылью сверху осыпало всего с головы до ног. Тьху! Апчхи три раза!

Ух, как продрало всего. И кружение с чихом вылетело.

Даже повеселел. При чихании голова себя никак не проявила. Выходит, головокружение от того, что просто залежался? А боль была да сплыла? Запросто такое может быть! Я, конечно, не доктор и соответствующего образования и тем более опыта в лечении не имею, но и кое в чем тоже неплохо соображаю. Профессия обязывает. Обязывала, то есть. К тому же это мой организм, и кому, как не мне, понимать, что он хочет и что ему нужно.

Отпустил балдахин, отряхнулся от пыли. Наклоняться не стал, так, с груди ладошкой хлопья серые смахнул и на этом остановился. Сейчас вернется дядька, он старик с виду здоровый, пусть и занимается чисткой одежды своего подопечного. И кстати, почему тут столько пыли? Кто в этом доме обязан за чистотой следить, пыль эту самую убирать? Усмехнулся – распустились без меня, окаянные.

Это я так сам себе настроение поднимаю! Но вопрос и в самом деле серьезный. В этакой грязи жить? Нет, как-то не хочется.

Подошел поближе к стене. Доковылял, если называть вещи своими именами. И левой рукой так за стойку и придерживался все время. Благо, портрет почти рядом с кроватью висел. Да что портрет! Тут все рядом. Маловата у меня комнатенка, маловата, разгуляться негде.

В общем, остановился перед фотопортретом. Вгляделся. Нет, незнакомые мне лица. Никогда их не видел в той моей жизни. Выходит, не из первых мы в государстве. И не особы, приближенные к императору. Плохо? Отнюдь! Наоборот, это очень хорошо. Ни к чему на виду у всех маячить.

Ну, кто тут кто? Попробую угадать с первого раза. Да ладно, довольно хохмить! Понятно же все. Отец и мать это, больше некому. Сидят в креслах с высокими спинками за столом. То есть отец сидит, а мать у него за спиной стоит, одну руку на плечо положила. Бумаги разложены, пепельница, трубка, из которой легкий дымок идет…

Осмотр начал почему-то с мужчины. Вглядываюсь внимательно. Чуть удлиненный овал лица, пышные усы и бакенбарды, на лбу высокие залысины. Волосы кудрявые, с начесом на макушку. Там что, тоже маловато растительности? Или это мода такая?

Так, дальше. Волосы больше светлые, чем темные. Брови вот явно черные. Губ за пышными усами не разглядеть, бороды нет. Бакенбарды… Упоминал уже. Кроме того, что усы плавно в эти самые бакенбарды переходят. Прикольно, кстати, выглядит. Глаза… Обыкновенные глаза! Фотография черно-белая, поэтому без цвета. Но выразительные такие. Строгие! И мундир. Чей он, к какому роду войск принадлежит, не знаю. Как не разбираюсь и в звании. Но раз князь, то оно наверняка немалое. Может быть. Награды на груди, ленты какие-то, крест под стоячим воротом. Георгиевский? Похож. Кстати, еще и в этом нужно будет обязательно научиться разбираться.

Дальше смотрим. Родительница. Мать этого те… Нет, уже моя мать, привыкать пора к новой действительности.

Обыкновенная, как на мой взгляд. Не красавица, но и точно не простушка. Порода чувствуется во всем, в осанке, в гордо поднятом подбородке, во властном взгляде. Даже в спокойно лежащей на плече мужа руке. Вторую за веером не видно. Прическа интересная, локоны и кудри, ей очень идет. Лицо… Простое и симпатичное. Несмотря на строгость во взгляде, сразу располагающее к себе. Да ладно! Соврал, что не красавица. Еще какая красавица! Чем дольше всматриваюсь, тем сложнее взгляд отвести в сторону.

Сразу захотелось посмотреть на себя в зеркало. А я на кого из них похож? Оглядел спальню, нет здесь ничего, что смогло бы помочь мне удовлетворить свое любопытство. Не девичья спаленка, понятно.

Вздрогнул от скрипа, оглянулся на открывшуюся дверь, развернулся лицом к входящим.

В комнату медленно-медленно просунулся большой медный тазик с кувшином. Первым делом почему-то именно этот медный таз приковал мое внимание. Чем? Необычностью, наверное. Зачем мне натертый до блеска таз? Только потом заметил явно женские, но даже на вид очень крепкие руки, что его на весу удерживали. На этом необычности не закончились. Следом за руками просунулась большая, да что там большая, просто огромная грудь. Вплыла двумя полушариями, плотно обтянутая светло-серым платьем. Вплыла и продолжает вплывать, и заканчиваться не собирается. Я уже и шею вытянул, пытаясь в дверной проем заглянуть, когда же сама хозяйка появится. Даже шажок крохотный в направлении двери сделал. Не-осознанный такой, не самостоятельный.

Потом нога появилась, туго обтянутая в бедре платьем, перешагнула через порог. Да не нога перешагнула, а сама хозяйка всего этого великолепия! Лебедем вплыла в комнатенку, и та сразу же показалась тесной и маленькой. А я, к своему стыду, ощутил свою полную никчемность.

Женщина вошла, развернулась и остановилась, просто замерла при виде пустой кровати. Отлично было видно, как забеспокоилась, как обшарила взглядом спальню перед собой. Не нашла, само собой, медленно и неудержимо развернулась, как разворачиваются корабельные башни главного калибра, поймала меня в прицел, навелась и успокоилась. Но рассердилась, это тоже было сразу понятно. Зато я получил прекрасную возможность оглядеть хозяйку, все ее прелести! Сразу Некрасов вспомнился с его одой, воспевающей женщин в русских селениях.

– Николаша, а чего это ты с кровати вскочил?

Я даже и не сообразил, что вопрос этот в мою сторону прозвучал. Настолько был зачарован открывшимся мне видом. В дополнение ко всем ранее отмеченным прелестям добавилось круглое краснощекое лицо, как говорят, кровь с молоком, русые волосы, выбивающиеся на виске с одной стороны из-под белого платка, и ласковая улыбка, осветившая это лицо при виде меня.

– Зря Степан позволил тебе вставать, ой, зря!

Понятно. Строгость напускная и ничем мне не грозит.

– Да не позволял я ничего, – откуда-то из-за дверей тут же раздался виноватый голос дядьки. – Он сам!

– Сам, сам, – передразнила женщина. – А ты куда смотрел? Тебя зачем к нему приставили? Присматривать! А ты?

– А я за тобой ходил, – сделал еще одну вялую попытку оправдаться дядька. Понял, что проигрывает этот спор, и уже совсем тихо договорил: – И за завтраком.

– Сходил?

– Сходил, – так же обреченно-виновато ответил старик. – А то ты не видела! Вот же на подносике все!

– Ну и чего тогда в коридоре торчишь? Заходи. Мальчонка уже третий день во рту маковой росинки не держал. Оголодал, небось! А ведь ему поправляться нужно. Хотя, – женщина недовольно шевельнула плечом, – с таким лекарем еще попробуй поправиться.

– А чем я тебе не нравлюсь, женщина? – вот что-что, а голос доктора я не ожидал снова услышать. Ему-то что здесь нужно? Осмотрел, дело свое сделал и ступай на кухню. Дальше я без него справлюсь. Припомнились грязные жирные пальцы, тянущиеся к моему лицу… Бр-р! Передернул от омерзения плечами.

– Замерз, дитятко? – тут же всполошилась женщина. В два быстрых шага преодолела спальню, мягко уронила таз прямо на кровать, ногой откуда-то с другой стороны ложа подвинула табурет. Уже на него переставила таз, рядом на пол кувшин пристроила. И зловеще-ласково произнесла: – Иди-ка сюда.

Все! Сейчас будет надо мной издеваться! Оказаться в таких мощных руках как-то не очень хотелось. Она, похоже, почуяла причину моих сомнений, потому что тут же благодушно хмыкнула:

– Да не бойся ты, кормилица Марфа никогда тебе ничего плохого не пожелает! И не сделает. В отличие от кое-кого! – покосилась на как раз вошедшего в комнату с большим подносом дядьку. Или не на дядьку, потому что за ним в коридоре маячила фигура доктора.

– А я и не боюсь, – шагнул вперед.

– Вот и молодец. Иди сюда!

И тут же попал в загребущие женские руки. Был аккуратно, быстро и как-то незаметно даже умыт, так же споро вытерт полотенчиком, которое, оказывается, висело у нее на предплечье. А я и не заметил такой подробности.

Она же меня и покормила. Словно маленького усадила к себе на круглые мягкие колени и с ложечки (!) заставила выхлебать для начала плошку куриного бульона. Как маленького кормила. Но я был настолько ошарашен происходящим, что просто не мог сопротивляться своей кормилице. Стоило только представить, как я мелким прикладывался вот к этим роскошным (тут я непроизвольно скосил глаза вниз) шарам, как всяческое желание противиться тут же и пропадало. Да и бульон, нужно отдать ему должное, оказался очень вкусным. И потом так же по кусочку кормилица впихивала мне в рот эту самую курицу. Точнее, куриное вареное мясо. Грудку и окорочок. Курицу целиком я бы никак не осилил. Дядька только и успевал плошки подносить.

После кормления, а по-другому такую процедуру завтрака никак не назовешь, протерла тем же полотенчиком подбородок, промокнула губы и пересадила с колен на кровать. Вот прямо так взяла, приподняла двумя руками за пояс и пересадила. Было больно. Очень. Поясница и бока просто полыхнули болью. Но стерпел. Потому что знал, чувствовал, что то не кости и не позвоночник болят, а содранная шкура и подживающие раны. Выдохнул тихонько воздух через крепко стиснутые зубы, сморгнул выступившие слезы. Ничего, все наладится!

От доктора удалось избавиться после обеда. Да и то лишь после нескольких стопок. Ох, что это были за стопки! В одну докторскую стопку не сто, а все двести миллилитров входило.

Нет, я не сумел вживую понаблюдать за этим неувлекательным процессом. Не смог бы по физическим своим кондициям. Кстати, как-то быстро я это тело начал своим по-настоящему считать. Не по волевому решению, а по внутреннему убеждению, что ли. Ну, да это и хорошо, все жить дальше проще будет. А за процессом и без меня, кто бы сомневался в обратном, нашлось, кому присмотреть, и мне потом рассказать.

Мне же силенок только что и хватило на дойти до окна, быстренько выглянуть наружу, крепко держась при этом за крашеный подоконник, и с грехом пополам вернуться обратно в постель. Слаб я еще. Слаб и больно уж тощ. Придется себя откармливать, набирать массу тела и укреплять мышцы. Этот дряблый кисель на хилом каркасе меня точно не устраивает. Гляну на себя, и слезы сами на глаза наворачиваются. Понятно, почему парнишка с крыши свалился. И не только гнилая дранка тому виной, но и явная неуклюжесть и неловкость хилого тела. Теряюсь я со своим худосочным тельцем на фоне крепкотелой кормилицы и старого, но еще крепкого дядьки. То-то она меня, как вошла, не сразу заметила. Под обои замаскировался, со стеной слился!

Так что отлеживался и приходил в себя после короткого прохода по комнатенке. И радовался. Процесс восстановления идет семимильными шагами. Недавно головой не мог пошевелить, а сейчас уже до окна дохожу. Без поддержки! И это только сегодня. А что смогу завтра?

Тут-то ход моих радостных мыслей и прервало недовольное бурчание дядьки о выпивающем на кухне лекаре. Прислушался к его брюзжанию, подумал и высказался:

– Так покажи ему, где у нас выход находится. Вместо того, чтобы бурчать попусту, полезное дело сделай. И нам хорошо, запасы наливки убережешь, и о нем вроде бы как заботу проявишь. Что смотришь? Или я что-то неправильное сказал?

– Нет, сказал все правильно! Но… – замолчал и опустил глаза в пол Степан Фролыч. Вроде бы как и высказаться не прочь, и что-то ему это не позволяет сделать.

И я молчу, жду, что ответит. Долго ждать не пришлось, дядька все-таки решился договорить:

– Но никогда ничего подобного ране себе ты позволить не мог. Всегда тихо себя вел, отличался умом и воспитанностью. А сегодня как в себя пришел, так и не узнать стало. Словно другой кто твое место занял. Будто подменили у нас княжича! Доктора выгнать прочь грозился. Раньше такого себе точно не позволил бы. И умываться никогда в спаленку подать не требовал. Всегда сам до мыльни доходил.

– Ну сам посуди, куда мне сейчас по дому шляться? Или ты хочешь, чтобы я на полпути упал и разбился? – а сам про себя в этот момент посмеиваюсь, умом я отличался… Да был бы этот парнишка умным, не полез бы сдуру на ту крышу. У него под боком прислуги полная усадьба, любого из них озадачить можно было.

– Боже упаси! – перекрестился дядька. – Вот о чем я и говорю… Никогда так не говорил! И опять слова новые.

– Говорил, не говорил, – решил я заканчивать это выяснение отношений. Устал, потому что. Ишь, наблюдательный какой! – Ты уж определись, я это или не я. А пока ты определяешься, я посплю. Да, доктора все-таки проводи на выход. Не нужен он мне более.

Подумал и добавил:

– По крайней мере, пока не нужен. Так что гони его смело прочь!

Для себя же рассудил так. То, что у меня якобы поведение изменилось, не страшно. Можно запросто списать на последствия травмы головы. Да и доктор тоже на нечто подобное намекал. Опять же, я никого не узнал. Значит, что? Потеря памяти! Частичная или полная, пока еще не решил. Но, судя по некоторым слишком наблюдательным дядькам, придется терять ее полностью. На сколько, пока не знаю. Наверное, ненадолго. Вот оботрусь среди местных, вживусь в роль, узнаю о себе и своей семье побольше, и можно будет потихонечку начинать радоваться просветлению в голове. Так и сделаю!

– И прикажи кому-нибудь у меня в комнате порядок навести, – остановил в дверях выходящего из комнаты дядьку. – И одежку эту, что на мне сейчас надета, пусть тоже постирают, грязная вся! Да про сменку не забудь.

Тот только кивнул. Хорошо, что продолжал за ним наблюдать, поэтому и увидел, как тот сокрушенно головой покачал. И что ему опять не по душе пришлось? Что распорядился порядок навести? Или насчет одежки что-то не то сказал? Да и ладно! Княжич я или не княжич? Пусть быстрее привыкают к новым переменам в моем поведении, удивляться им еще много раз придется.

Не успел придремать, как несколько девок в комнатку вперлись. Сначала-то робко с той стороны поскреблись, еле услышал. Спросил, кто? Так они дверь приотворили, заглянули, позволения войти спросили. И только когда разрешил, тогда толпой и ввалились. Самая бойкая, а значит, и самая старшая выяснила, что именно меня не устраивает в чистоте своей одежки и вообще спальни, покивала головой, распределила горняшек, и те шустро принялись за работу.

Я-то сначала обрадовался, дурень. Как же, болтать сейчас начнут, только успевай слушать. Вот я информации хапну! Заодно и на девок полюбуюсь. Ну а что? Платьишки в обтяжку, фартучки белые, такой же белоснежный чепчик на голове, смотри и наслаждайся. Я хоть и не был в той жизни бабником, но походил, походил, каюсь. А тут такая возможность! Грех пропускать, когда сами в руки идут.

И полюбовался. В первую минуту. Из трех горняшек одна более или менее симпатичная и стройная, старшая которая. Остальные так себе, глаз точно на очаровательных обводах не задержится. Но это с тем моим практическим опытом. А здесь этому юноше и такое было бы за счастье. Вот такой грустный сделал вывод. Да-а, что-то не радует меня мое господское положение разнообразием утех. Девки, и те страшненькие. Маменька, наверное, специально такой персонал подбирала, чтобы не дай чего…

Потом только что и успел, что из кровати пулей выскочить.

Вот тогда-то я и понял, что зря уборку в этот момент затеял. Потом нужно было этим заниматься, потом. После выздоровления.

Подумаешь, немного пыли на голову насыпалось! Ерунда какая по сравнению с происходящим сейчас. Они же весь балдахин под смешки и прибаутки снимать принялись. А его, похоже, еще ни разу не снимали с рамы. Пыль пластом сваливаться на пол начала. И на постель в том числе. А мне на ней спать!

Тут-то я и не выдержал, остановил девок:

– Стоять! Замерли все!

Рявкнул так, что стекла в раме звякнули. Голова? Даже не заболела. Выздоравливаю потому что. И встать с постели на это раз получилось гораздо легче. Уже не бросало в холодный пот, не подрагивали коленки, пропала слабость в мышцах. Спина еще побаливала, но так, эхом, ненавязчиво. Терпимо, в общем.

И, как лежал в одном исподнем, так вон из спальни и выскочил в коридор. По пути лубком на руке дверной косяк зацепил, другим лубком, но уже на ноге, о саму дверь стукнулся, чертыхнулся вполголоса, чтобы никто не расслышал, да сразу за угол и завернул. Отдышался, заглянул в комнату, с таким мстительным наслаждением посмотрел на отвисшие девичьи челюсти, на вытаращенные глаза. Ишь, замерли! Так мне вслед и смотрят. Глаз не отводят! Что, небось, княжича в таком виде еще ни разу не видели? Любуйтесь, пока возможность есть.

И только потом сообразил. Я же в этих самых лубках, да в распустившихся бинтах марлевых на мумию восставшую похож. То-то у них лица такие испуганные были! А я-то раздухарился. Надо бы их в чувство привести. А то работу не сделают.

Из-за двери распорядился:

– В этой комнате все отмыть. Полы, стены, окно. Найду пыль, накажу всех! Постельное белье первым делом в стирку отправите. Вместе со всей моей одеждой. И с той, что в шкафу висит, тоже. Вообще все перестирайте! Да, подушку на солнце вместе с одеялом прожарьте. И только потом чистое застелить. Печку топить запрещаю. Не зима на дворе, а весна. Дрова прочь унесите, мусору от них сколько. И баню, баню мне приготовьте!

Уж не знаю, есть ли она тут, эта самая баня, но раз девки промолчали, выходит, есть! Растерялись, стоят, глаза повытаращили. Что-то я раздухарился, слишком много распоряжений навыдавал. Перезабудут ведь все, окаянные. Или нет? Вот и посмотрю…

Девки отмерли быстро. Старшая всех подстегнула. Эта точно не забудет ни одного моего слова, сразу видно птицу по полету. Не успел замолчать, как одна из них уже окошко отворять принялась. И тоже со скрипом, со скрежетом, со звоном стекла. Не разбила, нет, просто рамы в этой комнате слишком давно никто не открывал. Если бы дядька их с места перед этим не стронул, то вряд ли у нее получилось бы открыть.

Сквозняком пыль с пола подхватило, подняло, закружило. Девки зачихали, а я поскорее дверь притворил. Не нужно, чтобы пыль в коридор летела.

Притворил и стою. Отдыхаю, вроде бы как в себя прихожу. Ходить все-таки тяжко. Задыхаюсь. Сердце из груди выпрыгивает. И слабость сильная чувствуется. Так что постою немного. За дверную ручку подержусь, чтобы не завалиться на бок.

Это одно. Второе – просто не знаю, куда податься. Где переждать? И дядька куда-то запропал. Вот так и живем. Стоит только приболеть, и уже никому не нужен.

Отодвинулся от двери, прошел вдоль стеночки. А то мало ли, эти оглашенные задумают выскочить по какой-либо надобности и прибьют створкой, размажут по стене. Нет, лучше отойти в сторону. И подождать. Должен же хоть кто-нибудь объявиться?

И глаза к полусумраку привыкнут. Окошек в коридоре нет. Зато несколько дверей имеется. Закрытых. Так думаю, что спальни это родительские. Но родителей всего двое, а дверей гораздо больше. Запасные спальни? А! Обязательно должна быть гардеробная. Ну, или что-то в этом роде, не знаю точно, как называется. Ну да ничего, все рано или поздно узнаю. Если дядька сейчас не появится, то достаточно будет просто заглянуть за каждую дверь, и все понятно станет.

Отдышался и про себя вспомнил. Забыл же, рассердился и про надетое на себя белье забыл. С опаской приоткрыл дверь в комнату, оставил только узенькую щелку, чтобы пыль в коридор не полетела, и в эту самую щель, неважно кому, прохрипел:

– Чистое белье для меня принесли?

Потом только краем глаза внутрь глянул. И что вижу? Девки в спальне между собой вполголоса о чем-то переговариваются, показалось даже, что переругиваются тихонько. Пылища-а стоит до потолка. А голосок-то у меня еще слабый, – думал – не услышат. Услышали, оглянулась та самая, старшая и бойкая. Оглянулась, меня увидела. Да не всего! Всего бы через малюсенькую щелку не смогла увидеть. Ойкнула, что-то сказала, скороговоркой, я так и не понял, и ко мне метнулась. Наклонилась, уставилась глаз в глаз:

– Что-то хотели, вашство?

– Белье мое чистое где?

– Так туточки все, – обернулась назад девушка. – Ой!

– Вот тебе и ой, – пробурчал. – Другое неси. Чистое. А это вместе с грязным в стирку отправь. Поняла ли?

– Сейчас все сделаю! – кивнула девушка. – Глаша, принеси чистое исподнее господину. Что, это? Это уже пыльное и грязное. Да постой, куда с пустыми руками пошла? Вот это все собери в одну кучу, отнеси прачкам.

Как раз вовремя успел от дверей в сторону отойти, как чуял. Распахнулись они, и в коридор вместе с выскочившей наружу девкой клубы пыли вылетели. Отшатнулся непроизвольно еще назад, споткнулся, слабые ноги не удержали, заваливаться на спину начал, да поддержали надежные руки, подхватили бережно под мышки, придержали, поставили вертикально.

– Ну куда ты вскочил? Тебе вставать рано, – вот и дядька подоспел. Вовремя!

Глава 4

– Ох, как не к месту ты, Николай Дмитриевич, эту уборку затеял, – выговаривая, поддерживает меня осторожно под руку и ведет куда-то по коридору.

А сам по пути разоряется:

– Руки переломаны, ноги тоже, а ты ходить вздумал! Инвалидом остаться хочешь?

– Да кто тебе сказал, что они у меня переломаны? Видишь же, стою и ничего, с ног не валюсь. – Отбиваюсь. – Да отпусти ты меня уже, дышать нечем.

– Вижу, что стоишь, – убрал руки дядька. Но наготове держится, мало ли, завалиться на спину надумаю. – Удивительное дело! И поверил бы, что доктор ошибся, да только я самолично помогал тебе косточки вправлять. Не могли они так быстро срастись, не могли!

– А как тогда я стою! А руки почему двигаются? Смотри! – взял да и демонстративно помахал обеими кистями перед лицом Степана, заставил его отшатнутся от неожиданности. Пальцы в кулаки сжал. – Ну?! Доволен? Были бы поломаны, так не шевелились бы! Может, и было все плохо, но пути Господни неисповедимы. Решил Господь помочь мне исцелиться, и помог. Радоваться нужно, а не сомневаться в милости Его!

Эва как я закрутил! Это же просто замечательно, когда есть на кого сослаться. Лихо? Главное, дядька засомневался. Они же тут все набожные, для них вера не пустой звук. Правда, она и для меня не пустой. Но я-то больше рационалист. Сейчас еще немного надавлю аргументами, и победа будет за мной:

– А насчет уборки не сомневайся, так было нужно. Ты же сам видел, сколько пыли с балдахина на меня нападало? Лучше бы помог дойти до… – я вроде бы как замялся, выбирая куда именно можно пойти прилечь.

И такая примитивная тактика сработала!

– Можно до кабинета, к нему ковылять поближе будет. А можно в библиотеку, – тут же понятливо подхватил дядька. Но засомневался в моих силах. – Но это чуть дальше. И все равно придется вниз спускаться, на первый этаж.

– А если здесь остаться? – а вдруг он мне сейчас расскажет, что за помещения скрываются за этими закрытыми дверями?

– Здесь нельзя. Родители строго-настрого запрещают вам в их спальни заходить! – не подвел меня и мои ожидания старик.

С двумя дверями уже понятно! Потом узнаю, с какими именно и кому конкретно из родителей принадлежат. А еще две оставшиеся чьи? Кстати, «вам», это кому? Выходит, у меня братья-сестры имеются? Судя по количеству оставшихся дверей – двое!

– В комнате младшей княжны тебе, Николай Дмитриевич, делать нечего, кроватка больно маленькая. Ты на ней просто не поместишься. А старшая, если узнает, что ты вдругорядь в ее комнатке побывал, опять скандал устроит! Забыли никак? О прошлом годе такой шум подняла, что… Маменька ваша тогда еле-еле скандал утихомирила!

– Веришь ли, забыл! Не помню! Я теперь многое забыл. Но ты же мне подскажешь, если что? – заглядываю в глаза дядьке проникновенным взглядом. – Чтобы мне впросак не попасть?

Да еще того кота с его жалобной мордахой удивительно вовремя вспомнил. Из «Шрека». Ну и изобразил в меру способностей. Постарался, че!

Впрочем, особо стараться и не нужно было. Вид я имел и впрямь жалкий и дохлый. Если глянуть со стороны, то без слез точно не обойдешься. В лубках, в повязках, концы которых чуть ли не по полу волочатся, голова пробитая… Кровь на…

Ничего, плевать пока на внешний вид. Главное то, что внутри. А внутри у меня несгибаемая воля к жизни и… Что там еще в таких случаях говорят? Вот это все и есть. Так-то!

В общем, своего я добился, состав семьи узнал. Так что и с дверями разбираться уже не нужно, все равно заглядывать ни в чьи комнаты не собираюсь. Теперь бы услышать, куда они все запропастились и надолго ли. Когда я свою семью увижу? А то лежу тут, понимаешь, один. Позабыт-позаброшен, и никому из родных дела до меня никакого нет. Непорядок!

С лестницы вниз и из холла налево, как я понял со слов Степана, помещения для праздного времяпрепровождения. Балы там всякие, торжества, обеды и фуршеты. Одна большая зала, огромная просто, и несколько маленьких. Среди маленьких курительная комната для мужской части праздношатающихся. И отдельная для женской, что-то вроде для «попудрить носик». Может, и еще что есть, да мне пока не до подробных исследований. Все потом, позже. Пока общее представление имею, и достаточно.

Справа – хозяйственное крыло. Кухня, прачечная, кладовые. Вот только была бы моя воля, так я бы все это из дома убрал. Кроме кухни, конечно. Кухня дело вообще святое! Кстати, а не завернуть ли нам туда по пути в библиотеку? Что-то я проголодался…

Завернули, стоило только заикнуться. А там мне по-настоящему обидно за ту свою жизнь стало. Вот ей-ей, у нас в ДОСах вся моя бывшая квартира меньше по площади будет! Да и не только у нас, проект же стандартный был, а значит, и по всей стране.

Думка о квартире проскочила без сожаления. Обида за наших людей, это другое. А о чем тут сожалеть? Семьи, к счастью, как теперь понимаю, у меня не было, женой не обзавелся, о подругах вспоминать смысла нет, детишек вроде бы как не нажил. К счастью-то к счастью, оно, конечно, так, да только и после меня никакого следа там теперь не останется. Оборвался наш род по мужской линии. Родители тоже давно за кромку ушли. Одна надежа на сестренку. Пусть у нее все хорошо будет! Ты меня слышишь, Господи? Знаю, слышишь. Постарайся, а? А я уж здесь отработаю. Понимаю же, что не просто так ты меня сюда забросил, а с какой-то конкретной целью. И гадать, с какой именно, не нужно, все и так понятно. Прогресс в развитии авиации двинуть, и ничего более. В других областях я не очень ориентируюсь. Что ж, по мере сил и в меру своих способностей сделаю.

Подумал-подумал, пока брели из кухни до библиотеки, да и уточнил. То есть постараюсь сделать. Не все же в этой жизни от действий одного человека может зависеть?

В помещение библиотеки ввалился без сил. Если бы не дядькина помощь, то один точно бы не добрался. Да и то, от двери он меня в буквальном смысле на руках дотащил. Хорошо, недалеко нести пришлось. По ковровой дорожке до камина и двух стоящих напротив каменного прокопченного зева массивных, обтянутых слегка потрескавшейся от времени коричневой выгоревшей кожей, кресел.

В одно из них я и плюхнулся. Спина протестующе вякнула и тут же успокоилась. Смотрю, чем больше нагрузок на нее даю, тем болит меньше.

– Ты посиди, отдышись. А я пока камин разожгу, – дядька подхватил с каминной полки коробок со спичками, повернул какой-то рычаг и опустился на колено. Оглянулся на меня, покачал головой. – Говорил же, отлежаться нужно. Рано еще на ноги вставать и по дому самым настоящим привидением бродить.

– Ничего, уже почти отдышался, – а сам с любопытством осматриваюсь по сторонам. В общем, ничего особенного. Несколько книжных закрытых шкафов со стеклянными дверками, стеллажи с полками в столь малом количестве, что если бы не те шкафы, то заподозрил бы, что библиотекой эту комнату назвали просто для маскировки. На самом деле она предназначена для чего-то другого. Тем более – камин! Насколько я знаю, открытый огонь вреден для книг. Вроде бы как они рассыхаться начинают. Или еще что-то там этакое с ними происходит при резких перепадах температуры. Плюс излучение инфракрасное. Так что комната эта служит для чего угодно, а гордое название выбрано для прикрытия. И книги – для маскировки. Вон даже сажа вниз из трубы просыпалась, когда дядька ту железку повернул. Заслонка это была, судя по всему.

Вот, что я говорил! Дядька Степан закончил возиться с камином, чиркнул спичкой и поднес рыжий огонек к берестяной растопке. Та затрещала, пыхнула черным дымком, скрутилась в трубочку и весело заполыхала ярким пламенем. Огонь тут же перекинулся на мелко колотые березовые полешки, заплясал суетливо, жадно облизнулся и весело вгрызся в сухое дерево. Заплясал, заметался, загудел торжествующе в трубе. Показалось или нет, но вроде бы как и в самом деле сразу исходящее от огня тепло почуял.

А ведь на самом деле хорошо! Поерзал на коже сиденья, уселся поудобнее, ноги вытянул. Сбоку маленькую скамеечку углядел, ногой придвинул поближе и уже на нее умостил обе своих конечности. Вот теперь совсем другое дело! Ребро сиденья ноги не режет, комфортно так сидеть. Тапки сбросил, так голые ступни сразу тепло очага почувствовали.

И руки на подлокотники уложил. Кстати, а почему я до сих пор в лубках хожу? Почему не снимаю? Тоже для маскировки? Чтобы никого быстрым исцелением не шокировать? Ага. А то, что уже сам хожу, это как? Этим фактом никого не удивляю? Или здесь еще и не к таким чудачествам знати привыкли?

– Пошло дело, – протянул руки к огню дядька, оглянулся, увидел, как я на скамеечку ноги умостил, улыбнулся и кивнул одобрительно.

Каминными щипцами поправил откатившееся полешко, потер ладони одна об другую, еще раз оглянулся:

– Что читать будешь, Николай Дмитриевич? Что принести?

– Газеты какие-нибудь есть?

– Есть, конечно, – выпрямляется с кряхтеньем дядька. Медлит, снова смотрит пристально и наконец-то уходит.

Уходит почему-то вообще прочь из библиотеки. Куда? Тут же приходит понимание – в кабинет, куда же еще. Просто больше некуда. Похоже, в отсутствие родителя всю прессу туда относят. А ее что, выписывают и на дом приносят? Я думал, что каждый раз на улице покупать нужно было.

– Вот, изучай, – опускает на журнальный столик толстую пачку серых газетных листов дядька. – Может, просто рассказать тебе то, о чем знать хочешь?

– Да я все знать хочу! – вырывается из меня крик души, прежде чем успеваю осмыслить заданный мне вопрос. Тут же исправляюсь: – Говорил же, не помню ничего. Может, почитаю, так вспомню?

– А как читать, значит, не забыл? – хмыкает дядька.

– Откуда я знаю? – удивляюсь вроде бы как натурально. А по спине между лопаток ползет и щекочет предательская капелька пота. Но заканчиваю с уверенным видом, как будто так и должно быть: – Сейчас и проверю.

Дотянуться до верхней из пачки газеты не получается, слишком глубоко провалился я в мягкое кожаное сиденье кресла. Дергаюсь, наклоняюсь вперед в попытке вырваться из мягкого плена, а клятые лубки мешают. Ограничивают мою подвижность. Да еще повязки больно врезались в самый сгиб колен и локтей, сухожилия пережали. Морщусь, и это не осталось незамеченным.

– Больно тебе, Николай Дмитриевич? Чем помочь? Хочешь, сам тебе почитаю? А ты посидишь спокойно?

– Ну-у, – тяну, словно бы в раздумье. И соглашаюсь, конечно же. – Почитай! Да только негромко. Мало ли, засну?

Последнее говорю, чтобы совсем уж из новой, только что придуманной роли не выбиваться. Так понимаю, поведение мое нынешнее весьма не похоже на раннее поведение княжеского наследника. Значит, мне сейчас нужно больше лениться и вообще, размазней быть…

Дядька читает последние новости, а я вглядываюсь в цифры под названием газеты. Расстояние между нами невеликое, зрение отличное, освещение тоже неплохое, можно не только название разглядеть, но и отдельные цифирки с буквами.

Вглядываюсь в них и никак не могу увиденное осмыслить. И смирился уже с попаданием, и вроде бы принял его как есть, даже шевелиться активно начал, а вот конкретную дату с названиями и изображениями на газетном листе увидел, и по новой нахлобучило!

Да сильно так. Вот только теперь окончательно и по-настоящему в перенос поверил. В то, что все это отныне на-все-гда!

И это точно не кино. Не чудится мне, не снится. И возврата к прошлому не будет.

Да еще передовица на весь разворот оказалась с большим портретом государя императора. Оторвался от созерцания газетного листа, поднял взгляд, а над камином тот же самый портрет висит. Большой такой, в полный рост. А я-то внимания и не обратил особого.

Самый конец девятнадцатого века. И правит страной Александр III. А куда Николая II дели? Голова кругом идет!

Комната закружилась, поплыла вокруг меня, ускорилась, стены слились в общий серый фон. Из этой серости портрет выплыл, приблизился вплотную, накренился, изображенный на нем государь усмехнулся в усы да взял и руку протянул, до плеча дотронулся, похлопал по нему – держись, мол, братец…

– Николай Дмитриевич, ты меня слушаешь? Николай Дмитриевич?! Да что такое с тобой происходит?! – откуда-то издалека, словно сквозь вату, доносится голос дядьки.

И чего суетится? Все же хорошо! А тот не унимается, тормошит меня за плечи, трясет всего, словно куклу безвольную. Увидел, что я на него внимание обратил, тут же из кресла меня выдернул, на руки подхватил, потащил куда-то. Да чуть было головой о дверной косяк не приложил. В последний момент извернулся и бочком, бочком проскочил, уберег голову от столкновения с косяком. А вот ноги – нет. Двойной удар я хорошо прочувствовал. Правда, боли особой не было. Так, на грани ощущения где-то.

И опять все вокруг меня плывет в неудержимом хороводе.

Резкий запах обжигает нос, продирает носоглотку, добирается до головы и взрывается в мозгу фейерверком, выбивая прочь полуобморочное состояние. Трясу башкой и ошалело осматриваюсь, с понятным раздражением отпихивая еще раз сунутый под нос флакончик с вонючим содержимым:

– Убери от меня эту гадость!

– Марфа, полотенце дай! Марфа, ну что ты копаешься? Вон же висит!

– Да я чистое ищу! – возмущается кормилица.

– У меня здесь все чистое! – режет повариха. И подгоняет явно замешкавшуюся женщину. – И водицу из вон того ведра ковшиком набери, она там ключевая, холодная, только что Федюнька с родника принес.

Холоднючая вода льется на лицо, обжигает шею, грудь, колет подмышки, щекочет живот. А повариха усиленно начинает растирать мне лицо поданным полотенчиком. Пытаюсь отстраниться, не получается, держат меня крепко. Отвести чужие руки тоже не хватает силенок, приходится терпеть и стонать. Сначала тихо и еле слышно. А когда это не помогло, пришлось застонать в полный голос. Только тогда натирать стали более бережно, прекратили измываться над бедным и несчастным мной.

– Иди ко мне, миленький мой! Нянечка тебя сейчас в постельку уложит, сказочку расскажет, – подхватывает меня на руки Марфа и несет в…

Вот как только сообразил, что сейчас со мной вытворяют, так сразу и опомнился. Забился в крепких руках, вывернулся, свалился на пол. Ну, почти что свалился. Из таких ручек так просто не вывернешься. Сама поставила на ноги, когда дергаться начал. А я еще и ругался при этом разными словами. Нет, слова все были приличные, я же не дурень, себя контролировать могу. Просто…

Просто навалилось как-то. Осознал наконец-то, прочувствовал в полной мере все со мной произошедшее.

Это в книжках бравые попаданцы сразу после переноса бегать начинают, мировые рекорды ставить и врагов сокрушать одной левой налево и направо. А тут настоящая реальность, не вымысел. Мне же, как той яблоньке, время нужно, чтобы веточка, привитая к главному стволу, надежно прижилась, чтобы не отпала. А то, что ходить вроде бы как начал, так это от волнения и перевозбуждения. На выплеске лошадиных доз адреналина и голом энтузиазме. Потому и сдулся сейчас, что душа к телу непривычна, что силы закончились, и организм вразнобой заработал.

Чужая она для него, душа-то. Время нужно, чтобы помирились они, сжились друг с другом, одним целым себя ощутили.

Ну и переволновался, конечно. Тельце-то слабенькое, ему сильные эмоции и нагрузки противопоказаны. Да и подслушать удалось, пока на кухне валялся, – мол, ослаб княжич после болезни, совсем плохо выглядит, исхудал, с лица спал.

Отсюда я вывод сделал, что пацан не просто так ослаб, болезнь у него была какая-то серьезная. Не успел выздороветь, как очередная напасть – гости нежданные, отказать которым в приеме было невместно. Ну и в результате – падение с крыши сарая. Что и доконало окончательно паренька.

И еще одно услышал – князь с княгиней и детьми скоро возвращаются. Когда конкретно, сказано не было, но очень все опасались, что до их возвращения я не успею полностью поправиться. И ждет всех великое потрясение! Это что, они болезнь этого парня от родителей скрывали? Почему? Связь же уже должна быть? Телеграммы там всякие, письма хотя бы.

Сколько вопросов…

Надежда только на дядьку, на Степана. Если он не поможет мне обрести нужные знания, то приезд родителей ничем хорошим для меня явно не закончится.

Все эти думки промелькнули в голове быстрее молнии. Изо рта еще вылетали последние звуки громкой ругани, а я уже определился со своими дальнейшими действиями.

Оглядел ошеломленных моим словесным извержением женщин, захлопнул рот.

– Вот это ты дал, – восхищенно и даже уважительно высказался дядька. – Научишь?

Вскинулась и подбоченилась Марфа, повариха потянулась за половником, и дядька тут же сориентировался, отступил на шажок, заговори бодрым голосом:

– Я всегда говорил, не дело мальчонке французика нанимать. Ну какое такое воспитание и обучение они могут дать? Они же лягушек с улитками поедают. Тьфу! Нищета и голодранцы! Гнать этого учителишку прочь нужно поганой метлой.

* * *

Выходить из дома я начал на третий день после того происшествия в библиотеке. Да и то, выходил недалеко, дальше двора меня не пускали. Странно такое слышать, меня, сына и наследника княжеского рода, не пускали! И кто не пускал? Да все! Присматривал за каждым шагом дядька Степан, ходил хвостиком за мной, Марфа в доме не спускала глаз, повариха лично присутствовала на каждом приеме пищи. Чуть ли не в рот заглядывала, провожала каждую ложку, каждый вкусный кусочек.

А кроме них еще было много народа. Это и горничные, которых вроде бы и не видно, а они есть повсюду. И везде, буквально везде видны их любопытные уши и поблескивающие глазки. Присматривают и подсматривают! И во дворе не обходилось без присмотра. Дворник с метлой словно невзначай всегда оказывался рядом, стоило только отворить входную дверь и оказаться на крыльце. И конюху почему-то именно в этот момент восхотелось закурить свою вонючую трубку, а спички были только у дядьки…

В общем, еще ни разу я не чувствовал себя свободным. Бурчал недовольно и даже… даже… ругался! На зависть дядьке и к неудовольствию всех остальных. Впрочем, дядька тоже выказывал каждый раз недовольство очередным моим «взбрыком». Но я-то хорошо видел, как довольно блестят его глаза. Правда, все-таки старался, чтобы ругань у меня выходила приличной. Литературной. Даже приказывать пробовал. И все напрасно. Сопровождали! Хорошо хоть, под руки не придерживали.

Оправдывались, что очень уж испугались они за мое здоровье. И не потому, что придется отвечать перед князем и княгиней, а просто потому, что любят они меня, заботятся таким образом. В общем, просили потерпеть…

Я и терпел. И потихонечку изучал усадьбу, заглядывал в закрытые помещения, кроме тех, куда заглядывать категорически не советовал дядька. И в хозяйственные постройки тоже заходил, нужно же было понимать, что тут и зачем стоит. Не обошел вниманием и тот самый сарай, заглянул чуть ли не в самую первую очередь. И ничего! Зашел, осмотрелся внутри и вышел. И не ворохнулось в организме. Было и прошло…

А гости те больше не приезжали. Марфа как-то обмолвилась, что очень уж они испугались, когда я провалился. Сколько не пытался ее расспрашивать о гостях, больше ничего мне не сказала. И дядька промолчал. Обычно балаболит, а тут как обрезало.

Вывод сделал, что не так с этими гостями все просто было. Где-то они в отношении меня накосячили. Вот только где? Придется и с этим самому разбираться. Потом. Потому что уверен, мне еще не один раз с ними столкнуться предстоит.

Все остальное время я учился. В первую очередь, чтению… И сам корпел над бумагой денно и нощно, и дядьку привлекал в полной мере. Смотрел и запоминал, как пишутся буквы, как из них предложения складывать. Попробовал и пером корябать. Не писать, а именно что корябать. Только так у меня пока и получалось. Отказывалось перо скользить по бумаге, цеплялось, царапалось, оставляло после себя нещадные кляксы.

Дядька на все это только тяжело вздыхал, да протягивал новые листы бумаги. Откуда уж он их приносил, не знаю. Не интересовался пока.

И без этого слишком много чего познать нужно. Что именно? Да хотя бы как вилкой и ножом пользоваться, в какой руке их держать. А перемены блюд? Ведь для каждого кушанья свои столовые приборы нужны.

Ну и зачем все это мне нужно? Да просто все – приедут родичи, сядем за стол, и мне нужно будет вести себя как обычно. Иначе всех подведу.

Всех, это дядьку Степана и Марфу, повариху Клашу, горняшек и дворовых людей. Даже дворника. И еще многих и многих, кто искренне проявил ко мне свое участие, кто старался приглядывать за мной, берег и охранял.

Понимаю, что больше за свое благополучие они старались, опасались хозяйского гнева, но я-то видел, с какой искренностью они ко мне относились. И не хотел их подвести, не хотел, чтобы из-за моего раздолбайства у них неприятности были.

Потом, конечно, всплывут и моя болезнь, и мое падение с крыши сарая, но все это будет потом. Без гнева, без злости. И воспримется отцом как нечто досадное, но забавное, что произошло с его сыном во время его отсутствия. Это жизненный опыт, которого так не хватало княжескому отпрыску…

Глава 5

А еще все это время я приводил свое тело в норму. Занимался физическими упражнениями в одиночку и под непосредственным присмотром и обучением незаменимого старика. Да и какой он старик? Бегает со мной, словно молодой! И спуску мне не дает, когда на пару с ним учебными сабельками машем.

– Шпажонками, ковырялками этими, пусть тебя, Николай Дмитриевич, лягушатник развлекает. Знаешь, с какой стороны эту зубочистку хватать, и достаточно. Ну, для форсу еще пару кунштюков хитрых из нападения и защиты отработаешь, да так, чтобы намертво в голову засели, и довольно, – рассуждал наставник, перебирая разномастное железо в фехтовальном зальчике. – Мы же будем, как и положено всем мужчинам в вашем славном княжеском роду, сабельки пользовать.

Еще ему очень по душе пришлись мои утренние тренировки. Да, пришлось каждое утречко просыпаться по будильнику и выбегать на зарядку. Тот факт, что вместо будильника здесь петухи без умолку горланят, придает должную толику очарования сельской пасторали.

Вообще, рекомендую всем, кто по утрам тяжело с кровати встает, переходить на петушиную побудку. Его же не выключишь, кнопочку не нажмешь. И орет он не один раз, а три, а то и больше. А если еще и окошко оставляешь на ночь приоткрытым, то утром подскакиваешь от звонкого петушиного крика, как оглашенный.

Утро. Раннее. На траве еще лежит роса, солнышко только-только свой краешек из-за леса высунуло. Воздух свежий, плотный, бежать по парку одно удовольствие. Одно плохо, нетренированное у меня тело, выносливости ему не хватает. Сначала вообще только полсотни метров пробегал и дальше задыхался. Спустя неделю дистанция увеличилась шагов до двухсот и с каждым новым днем продолжала расти. Заканчивал пробежку на поляне, среди высоких сосен с непонятно как затесавшимся среди них раскидистым приземистым дубком. Ему кто-то верхушку обломил, так он вместо высоты начал расти вширь.

Зато как удобно было использовать одну из его ветвей в качестве перекладины! Подтянуться, само собой, сразу тоже не получилось, но дни шли, и со временем что-то похожее на полноценное подтягивание начало получаться – потому что стали нарастать мышцы. И я уже не болтаюсь безвольной сосиской под зелеными широкими листьями. Не дрыгаю хаотично ногами в жалкой попытке хотя бы макушкой дотянуться до ветви, а свободно достаю до нее подбородком. Один раз. Но зато какой! Кто бы знал, чего мне это стоило!

Но не все так плохо, на фоне общей физической недоразвитости у этого тела присутствует неплохая растяжка. Да, в первый момент тянуться было трудно, но буквально со второго раза дело наладилось, словно преодолел некий барьер. Появилась свобода в движениях, колени распрямились – перестал походить на кузнечика. И спина выпрямилась. Она у меня, кстати, совсем перестала болеть. Я уже и забыл, что когда-то были переломы, и как сильно саднили на бледной аристократической шкурке раны.

Все прошло и забылось, как страшный сон. И та моя предательская слабость тоже ушла. Не возвращался я в своих воспоминаниях к прежней жизни, не сожалел об утраченном навсегда, не горевал о потерянной навеки сестренке. Зачем грезить о несбыточном и утерянном? Нужно принимать действительность такой, какова она есть. И учиться с ней, и в ней жить.

Вот я и учился в полную силу. До стиснутых от напряжения зубов, до мокрой от пота нательной рубахи. Само собой, работал под строгим внутренним контролем. Еще не хватало сдуру надорваться и заработать какую-нибудь грыжу. Здесь такое еще не лечится.

А еще у меня была банька. За усадьбой, на бережку небольшого прудика, выкопанного по приказу князя специально для омовения после парилки. Честно сказать, парился не часто, раз или два в неделю. Во все остальные дни банщик просто подтапливал печь, чтобы всегда наготове была горячая вода.

Дядька как-то после парилки рассказал, что у нас за садом есть еще и река. Но до нее я пока не добрался, не хватало ни сил, ни желания. Да и зачем мне эта река сейчас? Просто полюбоваться? Еще чего не хватало, драгоценное время на подобную ерунду терять. Оно у меня по минутам расписано. В самом буквальном смысле.

Если только потом сбегаю. Когда полегче с учебой станет. Нужно же мне проверить, умею ли я плавать и нырять? А если умею, то вот еще одно хорошее упражнение для общего развития мышц и дыхалки. Туда бегом, на берегу разминка, потом плавание. Заодно и от пота ополоснусь. И назад бегом. Звучит заманчиво.

И где на все это время найти? Да мы даже француза не выгнали. Ну как его выгонишь, если больше просто некому меня учить. Ладно бы этикет, тут же горняшки есть, чему-то да научили бы. Но остальные тонкости? Как и во что одеваться в определенных случаях, в какие цвета, например. Высший свет, а именно в нем мне предстоит вращаться, на подобные вещи сразу обратит свое пристальное внимание. Да и родственники заметят. А ведь мне с ними жить…

Опять же, точные науки, языки и прочая лабудень, которая никогда не пригодится мне в жизни. Но для учебы настолько необходимая, что я просто-напросто спать не могу. Это не замечание ради красного словца, это я на самом деле настолько желаю всю эту науку вызубрить. Хорошо еще, что у меня есть моя прежняя память и опыт, а то бы вообще труба была. Это же сколько информации нужно переработать, переосмыслить, переформатировать применительно к новым – условиям, к нынешнему уровню знаний, науки? Голова кругом идет!

А я ее придерживаю, чтобы совсем не ушла, и учу, изучаю и повторяю. И так изо дня в день, допоздна. Короткая летняя ночь быстро заканчивается оглушительным петушиным криком. Окно я все эти дни оставляю открытым. Специально, чтобы не проспать. Попросил лишь, чтобы мне его марлей от комаров и прочей кусающей нечисти затянули.

Наступил я тут на своей любимой поляне на пчелу…

Или на осу, не до разглядываний мне тогда было. Но запомнил надолго. Оказывается, не переношу я укусов всей этой дряни, аллергия у меня на мурашей и комаров, на пчел и иже с ними. Вот так!

И пришлось мне два дня сидеть с компрессами на ноге. Распухла она сильно, только примочками и спасался. Паника среди прислуги поднялась еще та…

А сапог пришлось выкинуть…

На полянке я его надел, нога сразу после укуса была самой обычной, а пока дошел до дома, она и распухла. И снять сапог уже не получилось, вообще никак было. Пришлось голенище разрезать…

Разрезали еле-еле. Нога внутри настолько сильно распухла, что лезвие с трудом удалось под голенище просунуть. По чуть-чуть резали, по сантиметру буквально. А ходил потом как? Нога как у слона и бухает точно так же по полу. Ни один тапок не налезает, обернули в холстину, как в портянку, так и ходил. Да не просто ходил, а лишь по острой необходимости из постели выползал, по нужде. Когда настолько приперало, что терпеть дальше было уже рискованно. От использования горшка наотрез отказался, несмотря на все причитания Марфы.

Ох, и паника в усадьбе по этому случаю поднялась. Люди еще не успели отойти после недавнего происшествия со мной, а тут новая напасть. Два дня усадьбу трясло! К вечеру следующих суток отек начал спадать…

А сапог, как я позже узнал, не выкинули. В починку отдали и голенище поменяли.

Что еще? Выписали из города для меня нескольких учителей. Одного, чтобы поднатаскал по русскому языку с церковно-славянским и словесности, второго по математике и физике. Ну и географа, куда же без него. Закону божьему меня дядька научил. Языками со мной так и продолжал заниматься француз.

Учителя губернской гимназии должны завтра приехать и плотно взяться за мое обучение. Уж не знаю, где дядька Степан их нашел в учебную пору и за сколько нанял, но новости этой обрадовался. Видел же отлично, что все местные резервы мы полностью исчерпали! И дядька дал мне все, что знал. Да он и сам в этом признавался, потому и настоял на найме.

Уп-с! Дядька Степан, ты вообще кто такой? Почему ты так свободно говоришь о моем отце? Без упоминания титула, как это делают все остальные здесь, в усадьбе. А? И так спокойно сам нанимаешь мне учителей? Которые вряд ли поехали бы куда-то в глубинку из города по своей воле. Если только за большие деньги. А это и впрямь должны быть большие деньги, ведь учителя в этом времени имеют неплохой по здешним меркам доход. Так откуда у тебя такие деньги на найм? Вряд ли свои. Тогда чьи? Княжеские? И у тебя есть такое право распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению? Интересно. И вновь задаю себе тот же вопрос – кто ты таков, дядька Степан?

В общем, до приезда родителей я должен успеть набрать необходимый багаж знаний.

Зачем мне это нужно? Так и тут меня дядька Степан просветил.

Традиции. Что б им ни дна, ни покрышки! Издавна все мужчины в семье поступают и с честью заканчивают Михайловское училище. А потом и Академию. И мне предстоит та же честь, честь стать продолжателем этой славной традиции. По-этому и гонит так дядька с моим образованием, потому что прием в училище начнется летом. А до лета уже рукой подать.

Вот тут я ощутимо напрягся. Ладно, до лета рукой подать, так и поступать в училище в мои планы категорически не входило. Становиться артиллеристом – мне? Летчику?! Да ни в жизнь!

Казалось бы. Кого интересует мое личное мнение? Да и со слов дядьки уже все давно решено, и мое поступление, и учеба, и дальнейшая учеба, да даже выпуск с распределением.

Нужно оно мне, учиться три года? И распределиться потом куда-нибудь к черту на рога? Ладно, ладно, не к черту, распределение тоже вроде бы как дело давно решенное, и служить я пойду после успешного (!) окончания означенного училища в один из столичных полков. По стопам предков, так сказать. И даже жить буду рядом. Соблюдая все те же традиции нашей славной фамилии. Только это немного и примиряет с будущим…

Обдумывал свалившиеся на меня новости недолго. Противиться родительской воле? Нарушать семейные традиции? Пойти своим путем? А каким? Авиацию поднимать? Как? На какие, извините, шиши? Кому будет нужен безвестный изобретатель? Ладно, не совсем безвестный, фамилию никуда не денешь, но без должного образования со мной и впрямь никто никаких дел иметь не станет.

Тут же как? Сам корпус сделать несложно. Мотор найти или подобрать из уже существующих? Тоже не проблема. Делать что-то новое, свое, пока нереально от слова вообще. И сопутствующие производства, которых нет в природе. Это и ткани на обшивку, и бензин, и масла, и многое другое. Начнешь вот так перечислять, и руки опускаются. И это я еще в тонкости не вникал… Нет, без связей в обществе, без поддержки семьи, в том числе и моральной, пробиваться будет очень трудно. Не говорю, что невозможно, нет, как-то пробиться наверняка можно будет, но процесс этот будет весьма и весьма проблематичным.

Пришлось смириться и обдумать свои дальнейшие шаги в свете открывшейся информации.

И начинать действовать нужно уже сейчас. Времени мало осталось. Лето на носу. Поступление не за горами? Значит, нужно удвоить усилия. Времени на сон меньше выделять. Прорвусь!

До завтра у меня целая прорва времени!

– Дядька Степан, а давай-ка мы с тобой в каретный сарай заглянем? – заканчиваю урок фехтования вопросом.

– И что там такого особенного, чего ты не видел? – дядьке хочется отдохнуть, ополоснуться и наведаться на кухню. А придется тащиться со мной по жаре. И никуда ведь не денешься.

– Видел, не видел, – с трудом стягиваю через голову мокрую от пота рубаху. Проклятая прилипла к телу и никак не желает стягиваться. Пыхчу недовольно. – Нужно мне!

– Ну, раз нужно, – помогает мне с рубахой дядька.

Каретный сарай находится неподалеку. Да здесь все неподалеку, если считать по здешним меркам. Всего-то выйти из дома, пройти через подъездной круг, свернуть на боковую липовую аллею, пройти по ней полсотни шагов и найдешь желаемое. Длинное каменное здание, сложенное из огромных гранитных валунов. Высокое, с покатой плоской крышей. Здесь все хозяйственные строения почему-то с подобными крышами. А вот если бы были со скатами, с двойными, тогда ничего бы на них не задерживалось, скатывалось бы вниз. И не полез бы тогда наследник за воланом на крышу, не провалился бы и не поломался до смерти. Вот так!

Двое ворот распашных, сейчас закрытых, одна входная дверь с правого торца сарая. Через нее мы и попадаем внутрь. Какое-то время стоим на месте, ждем, пока глаза привыкнут к сумраку. Окошек здесь никаких не предусмотрено. Да и зачем они? Для кого? Ворота распахнул, и светло. А окна ни к чему.

Сразу передо мной высокая черная лакированная, для торжественных выездов, карета.

За ней стоят две коляски и еще одни дрожки, хозяйские. На них князь свои владения объезжает, когда в том потребность появляется. Но меня сейчас не они интересуют.

У дальней от нас стены стоит то, ради чего я сюда и пришел. Автомобиль! Самый настоящий. Производства Яковлева и Фрезе, как мне с гордостью и важностью объяснил в первое мое посещение этого места дядька. А пыжился как при этом! Смешно до слез. Как будто сам его сделал!

Только позже я понял, что для этого времени это чудо из чудес. Их всего-то в стране штук несколько было сделано, и один из них вот он, стоит передо мной во всем своем сверкающем великолепии. Пахнет свежим лаком и бензином. Да, этот автомобиль, похожий… Да не похожий, а выглядящий один в один как стоящая рядом конная коляска, имеет бензиновый моторчик. Аж в две лошадиных силищи! Жуть.

С интересом и понятным любопытством слушал дядькин рассказ о характеристиках этого чуда инженерной мысли. О колесах на резиновом ходу, о тормозах, о системе охлаждения. И зевал про себя. Но вид делал весьма заинтересованный, иначе бы меня никто не понял. Дядька тем более. Да он сразу сказал, что прошлый я, до потери памяти то есть, очень этой техникой интересовался. Ему даже порулить давали! В присутствии папеньки, конечно.

Что по-настоящему удивило, это запас хода на одном баке. Эта шарманка, эта швейная машинка может проехать, я чуть в осадок не выпал, когда цифру услышал, больше ста верст.

Да она на первом же десятке развалится. Я же сам по этим дорогам хожу, ноги сбиваю, а тут деревянные колеса! И деревянная же рама. Вряд ли все это хитромудрое сооружение сможет выдержать местное бездорожье.

– Сможет! – тут же уверил меня дядька. – Да мы с Дмитрий Игоревичем на этой коляске сколько раз уже в город съездили.

С гордостью посмотрел на меня. Увидел, что я с явным скептицизмом отнесся к его словам, и добавил уже с явно меньшим энтузиазмом:

– И обратно вернулись. Без поломок… Правда, воду доливать пришлось несколько раз, чтобы двигатель не перегрелся.

Ладно, поверю…

Так вот для чего я дядьку в этот сарай притащил. А посмотреть на мотор! Убедиться или раз-очароваться. Узнать, смогу ли я нечто подобное использовать в своих целях? Или придется все-таки начинать с нуля?

Посмотрел, убедился, заработал еще несколько подозрительных взглядов от дядьки. Ну и сколько можно так на меня смотреть? Да, понимаю, что своим знанием техники вызываю много вопросов. Так их и так было достаточно. Я и до этого момента всем своим поведением приковывал к своей персоне слишком пристальное внимание. Где-то не знал ничего, а в чем-то, как например вот в этакой технике, показывал отличную осведомленность. Откуда все это?

Оттуда, отвечал, показывая при этом пальцем в небо.

И простые люди в нашей усадьбе велись на этот жест. Верили в божественное предначертание. Все, кроме дядьки. Тот все время держался настороже. Правда, последнее время то ли смирился с тем фактом, что наследник после выздоровления начал проявлять несвойственные ему ранее качества души и тела, то ли попривык к моим чудачествам. И есть у меня некая уверенность, что последнее все-таки более вероятно…

Да, о чем это я? Так о моторе же! Подошел к самобеглой коляске, язык у меня не поворачивается эту штуку автомобилем назвать, откинул вверх горизонтальную крышку, выполняющую роль капота, и заглянул внутрь. Света маловато, не разобрать в подробностях, что тут и как. Покосился на дядьку, вздохнул, нет, его просить помочь открыть ворота бесполезно. Начнет зудеть, зачем и почему, устроит очередную лекцию о том, что можно делать наследнику старинного княжеского рода и чего делать категорически нежелательно. Эх, дядька, дядька, если бы ты знал, чем я вскоре займусь, ты бы это открывание ворот посчитал бы такой ерундой, что…

Короче, пока дядька отвлекся на что-то, я створками ворот и занялся. Тяжелые они, крючья откинул, толкнул. Ох, как заскрипели воротины несмазанными петлями, завизжали недовольно, ширкнули нижней кромкой по земле, по смеси крупного речного песка с галечником, оставляя неглубокие полосы. Не только я от этого пронзительного визга скривился, но и подскочивший ко мне в помощь дядька.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.