Александра Баркова
Богиня-Мать и другие мифологические архетипы

© А.Л. Баркова, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

© Open Sour©e + ®estricted Used

Only © Jules Durand – Some rights reserved

Предисловие

«Мир изменился, – прозвучало с киноэкранов всего мира зимой 2001 года. – Я чувствую это в воде, в земле и в воздухе». Это произносила героиня в длинной белой одежде, ее золотые волосы были длинными, очень длинными… Мир действительно изменился, но мы тогда еще не понимали, насколько.

С начала 2000-х годов в нашу жизнь прочно вошли два явления: фэнтези и интернет. Да, появились они раньше, но охватывали немногих: первых называли ушельцами, эскапистами и «не живущими реальной жизнью», вторых считали или крутыми технарями, или богачами. А потом эти два явления стали смыкаться… особенно помогла пандемия, во время которой «золотое яблочко, катающееся по серебряному блюдечку» (то есть все виды веб-трансляций) вошло, без преувеличения, в каждый дом. И кстати, двадцать лет назад именно ушельцы, «не живущие реальной жизнью», первыми расхватывали технические новинки: многие ли из вас знают, что такое пейджер, далекий предок смартфона, похожий на него как неандерталец на нас? – а у многих «эльфов» он был.

Альберт Эйнштейн говорил: «Если вы хотите, чтобы ваши дети были умны, читайте им сказки. Если вы хотите, чтобы они были еще умнее, читайте им еще больше сказок». Кажется, он понимал, что «реальная жизнь» – понятие тоже относительное.

И вот в этом – причина нынешнего гигантского интереса к волшебным историям. Проживая фантастическое в мифах и фэнтези, мы готовим себя к тому, что реальная жизнь изменится еще более невероятным образом. Да и что теперь «реальность», если значительная часть нашего бытия находится в смартфоне?..

Но почему именно мифы? Поистине гамлетовский вопрос: что нам эта Гекуба?

В этом стремительно меняющемся мире нам не хватает опоры. Старшее поколение ею быть не может: его жизненный опыт абсолютно бесполезен и даже вреден сегодня. И в этом «бушующем море чудес» (говоря словам А. Ф. Лосева) такой опорой оказываются мифологические архетипы, поскольку они относятся не к опыту, а к подсознанию. В этой книге наглядно показывается, как художники, искренне считая себя атеистами, творили произведения по всем законам мифологии (и они бы крайне удивились, возможно даже возмутились бы, если бы им сказали об этом!).

Но у нашего общества есть еще одна принципиально новая черта. Недаром слова об изменившимся мире произносила именно Галадриэль, хотя тот монолог был бы уместнее для Гэндальфа (как в книге). Эти изменения касаются роли женщины.

В мире, где на смену пролетариату пришел когитариат (от лат. cogito – «мыслю»), женщина обрела некое равенство с мужчиной и пытается понять, как ей воспринимать себя и мир. Мама ей в этом не поможет (мама живет ценностями даже не пролетарского, а еще крестьянского общества), остается единственный путь – прибегнуть к Великой Матери, ища в мифах о ней психологическую опору и способы самоиндентификации. Причем с высокой вероятностью эти мифы будут не древними, а созданными в XIX–XX веках. Задача этой книги – объяснить, чем мифы Новейшего времени отличаются от древних, и показать, из каких элементов складывался образ Богини-Матери. Забегая вперед: я недаром обращаю внимание на визуальный образ Галадриэли в фильме – он состоит из тех же самых мифологем.

В новейших мистических учениях фигурирует Рогатый Бог, именуемый супругом Богини-Матери. Не то чтобы мифа об их браке не было – он есть, им пестрит интернет, включая прекрасные рисунки, вот только «поженились» эти архетипы не в глубокой древности, а в ХХ веке. В этой книге проанализированы древние и древнейшие мифы о Боге Земли.

В большинстве научных книг, написанных в XIX или XX веках было принято рассматривать образы сами по себе, вне связи с другими. В частности, все мифы о любви богини и смертного относили к мифологеме Богини-Матери, не очень интересуясь, кто же этот смертный: мифический персонаж или реальный человек. Между тем это два совершенно разных мифа, их отличие видно даже с листа бумаги, а уж в реальной мистической (и не только мистической!) практике оно колоссально. Речь идет об образе, который стоит назвать Бессмертной Возлюбленной, – эта мифологема пронизывает самые разные культуры, но самостоятельно, кажется, ранее не рассматривалась. Ее популярность невозможно переоценить, она проникает даже в насквозь реалистические произведения.

К числу важнейших мифологем относится представление о мире до бытия и об акте творения. В этой книге они рассмотрены во всех деталях, причем некоторые из них широко распространены, а некоторые практически неизвестны (кто, к примеру, знаком с эпосом индейцев «Пополь-Вух»?).

Чтобы работать с мифологемами, необходимо понимать законы, по которым функционирует мифологическое мировосприятие, в том числе и современное. Этому посвящена вводная лекция.

Первые пять лекций дают четкое понимание основных древнейших мифологем, которые пронизывают культуру от палеолита до наших дней. Две финальные лекции – несколько иного свойства. Они более полемичны, потому что их предмет – более актуален. В них рассматриваются не столько тексты, сколько окружающая нас действительность, которая оказывается гораздо гуще пронизана мифологией, чем нам хотелось бы. Это проблема великовозрастной подростковости (согласно переписи населения, у нас в стране есть тысячи эльфов и хоббитов!) и проблема так называемого регресса в культуре, когда авторы – вольно или невольно – возвращаются к художественным приемам тысячелетней давности, вроде бы отринутым еще в древности.

На страницах этой книги рушатся представления о том, что, чтобы человек что-то знал, другой человек должен его этому научить. И то, о чем рассказывается в первых пяти лекциях, и то, что показано в двух заключительных, свидетельствует, что человек опирается на интуицию, на подсознание, на архетипы – подчас даже больше, чем на знания. Мы оказываемся в мире, где человек знает то, чему его не учили, а культура регулярно отказывается от достижений того, что принято называть прогрессом.

Для меня первый удар по священному идолу по имени Прогресс был нанесен в университетской аудитории, и это был один из тех моментов, которые на всю жизнь остаются в памяти и в мировоззрении. Профессор О. С. Широков, читавший нам курс «Введение в языкознание», обмолвился к слову, что… прогресса в культуре – нет. Мы были в шоке – это был 1988 год, Советский Союз еще казался незыблемым, а литературоведы и прочие фольклористы внушали нам прямо противоположное (аналогичное внушали нам на «Истории искусств»). «Нет, – сказал нам Олег Сергеевич, – идея прогресса в культуре нужна затем, чтобы доказать, что соцреализм это лучшее, что сотворило человечество». Что ж, соцреализм мы ненавидели стройными рядами, поэтому мысль профессора нам стала несколько ближе. А он сказал: «Если бы в культуре был прогресс, вы бы сейчас не читали Эсхила». Эсхила я любила куда больше других античных трагиков, поэтому для меня не осталось никаких сомнений в отсутствии прогресса в культуре.

Второй удар – уже по другому, еще более священному идолу, по идолу Авторитет, – был нанесен спустя неполные пять лет, когда я работала над дипломом. К тому времени между мной и кафедрой русского фольклора уже полыхала огненная пропасть – кафедра занималась собирательством (в основном частушек), я – типологическим и мифологическим анализом былин на фоне мирового эпоса[1], поэтому меня приютили на кафедре общего языкознания. И вот когда я принесла научному руководителю черновик диплома, он меня сурово отчитал за одну цитату из Лосева, где Алексей Федорович связывает грамматический строй и тип мышления. «Но это же Лосев…» – попыталась возразить я. И получила ответ, что ошибка классика, процитированная мной, становится моей ошибкой – и, соответственно, расплачиваться за нее придется уже мне. (Плоды той дискуссии вас ждут в этой книге: это «демонологический тип» мышления. В остальных случаях я оставляла термины Лосева, а тут он был совсем из грамматики и его пришлось заменить.)

Эта книга – издание живых лекций. Некоторых это шокирует, но сейчас подобное не редкость (первое издание этой книги вышло именно в серии «ЛекцииPRO»). Живая речь позволяет лучше воспринимать материал. В каком-то смысле, это тоже «регресс»: от ученого, который собственно читал лекцию, то есть написал ее, а затем зачитывал с листа, мы сначала перешли к лекторам-рассказчикам, а затем и к изданию текстов, максимально сохранивших устность.

Символично, что впервые этот курс лекций я прочла в 2000 году (почти на том же рубеже, на котором нам вещала Галадриэль). Это было в Музее им. Н. К. Рериха, где я работала более десяти лет. Позже этот курс прочно вошел в программу спецкурса по мифологии, который я четверть века читала в Институте УНИК. По иронии судьбы, издавать мои лекции начали именно тогда, когда УНИК прекратил свое существование, а я, воспользовавшись «золотым яблочком и серебряным блюдечком», стала вести собственные вебинары. Именно эта запись 2016 года положена в основу книги; по сравнению с первым изданием текст немного дополнен.

В этой книге мы также сделали то, что следовало сделать давным-давно: собрали под одной обложкой мои старые и очень старые статьи. Некоторые из них непосредственно посвящены проблеме мифологических универсалий, как статья о хромом кузнеце или о символике знака триединства, другие касаются теории мирового эпоса (в том числе и самая первая статья, которой возвращено авторское название «Архаический герой в мировом эпосе» вместо длиннейшего и невнятного редакционного; это 1994 год, ровно тридцать лет назад). Статья под вежливым названием «Исключение становится правилом: особенности мировоззрения нового поколения» сама оказалась полноценным персонажем лекции «Подросток сквозь миф» (фактически она была первым подступом к теме высоковозрастной подростковости), что же касается статьи по педагогике «Сожженные корабли» – она, конечно, никакого отношения к мифологии не имеет, зато отлично показывает, до какой же степени мир изменился (и заодно объясняет, почему эта книга не написана академическим языком). Большинство этих статей выходили в малотиражных сборниках конференций, и теперь они обретают публикацию, которой достойны.

Но есть в этой книге еще один текст. Он совсем неправильный и поэтому не публиковался никогда. Он слишком художественный для научного, слишком научный для художественного, не то эссе, не то фэнтези… «это немножко еж и немножко черепаха, а вот как оно зовется – я не знаю», говоря словами Киплинга. Оно зовется «Прометей кавказской национальности» и, думаю, станет вишенкой на торте к теории эпоса и «Подростку», а еще, возможно, окажется окошком в мир нартского эпоса (о котором я надеюсь когда-нибудь заново прочесть курс лекций и издать).

Работая в УНИКе (изначально он был Университет истории культур, потом сокращение стало названием) я обнаружила, что я давно никакой не филолог, потому что филолог работает с вершинами культуры, а меня интересует то, что творится в сознании у многих или даже большинства, и не важно, принимает ли это вид совершенных художественных форм или убого по исполнению. А это другая наука, это – культурология.

Культуролог, говоря образно, это такой крокодил, который может съесть всё – живое ли, мертвое ли, – главное, чтобы плавало рядом с пастью. Для культуролога нет деления на совершенное и второсортное. Для него есть востребованное, распространенное и, наоборот… да нет никакого «наоборот», крокодил доплывет и проглотит всё подряд.

Говоря без метафор, для культуролога нет деления на «правильное» и «неправильное». Подросток хочет покончить с собой? – не надо говорить, что он жертва неправильного воспитания в школе или в семье; у многих подростков во все времена мелькают суицидальные мысли, и надо анализировать причины этого. Египтяне за три тысячи лет не научились реалистично рисовать человеческую фигуру? – ой, я не в пятом классе, не рассказывайте мне про их «неумение», за три тысячи лет научиться можно, а если не научились – то опять-таки надо вскрывать причины этого. Космонавты перед вылетом устраивают такое, что в приличном обществе не упомянуть, а только в лекции процитировать, – и снова надо не презирать суеверия, а (сейчас скажу ужасную вещь!) разбираться с тем, в чем польза этих самых суеверий в условиях космической эры.

Да, польза! Любое явление культуры, если оно массовое, – полезно обществу. Иначе оно массовым не будет. На бумаге это утверждение банально, но как только вам предложат его применить хоть к мифологии, хоть к подростковому мазохизму, то мнение о полезности поубавится. Но то, что не полезно обществу, – вымирает, как вымер обряд инициации. Но еще удивительнее процесс, когда, казалось бы, давно умершее возрождается, перерождаясь и видоизменяясь при этом. К его изучению мы и приступаем.

Лекции

Лекция 1
Сопричастие мифу

Первый и самый главный вопрос: почему? Почему мы с вами здесь сейчас собрались и собрались именно по теме мифологии? Ведь других интересных тем много, и рассказывать я могу не менее увлекательно на любую из них. И ответ на этот вопрос более чем серьезный, потому что наша с вами культура, подразумевая под «нашей культурой» не конкретно русскую, а культуру стран европейского типа (к которым относится и Америка), так вот – наша культура с конца XIX века начала резкое движение в сторону того, что называется термином «вторичная мифологизация».

Итак, вторичная мифологизация. Что это такое и откуда взялось? Европейская культура прошла через эпоху Просвещения, которая предполагала, что сознание человека – tabula rasa, чистая доска, на которой опыт пишет свои письмена. Соответственно человек полностью зависит от тех условий, в которых он воспитывался. Воспитываете его правильно – получите благородного человека, воспитываете его неправильно – получите мерзавца. Логика предельно простая, логика предельно четкая. XIX век идет под знаком развития атеизма, не говоря уж об утрате связи с природой. Между тем связь с природой, как я многократно говорила на лекциях, – это то, что дает нам с вами опору на эмоции и на обращение к нашему подсознанию. Город разрывает связь с подсознанием. Опять же, в рамках этой лекции я всегда задаю вопрос, весьма незамысловатый: как древний человек определял, какая травка полезная, какая травка вредная? Как он это делал? Итак, тут у нас есть ответы: опытным путем или же интуитивно. А как животные это делают? Вот смотрите, когда мы с вами читаем сказку Феликса Зальтена «Бемби», нашего Бемби ранит нехороший охотник. И говорится, что Бемби выбирает такие травы, которые он никогда в нормальной жизни своей не ел, горькие, неприятные, но сейчас он искал именно их, потому что ему надо унять кровь, залечить рану и так далее. Понятно, что Бемби действует за счет инстинкта, он олень, ему разум приписан только в рамках сказки. Когда мы это пытаемся спроецировать на древнего человека, у нас уже срабатывает то, что мы с вами прошли через эпоху Просвещения, то, что мы твердо выучили: чтобы человек что-то знал – его надо этому научить. Это фигня, дорогие мои, это полная фигня. Вдумайтесь, сколько в вашей жизни, вот там, где вы достигли успеха, – того, чему вас учили? Мой жизненный опыт говорит, что я успеха достигла только в том, чему меня никто не учил. Там, где меня учили, там я действую более-менее по шаблонам и, следовательно, не достигну успеха. Там, где я что-то делала сама, там успех есть. Поэтому я вам скажу, что эпоха Просвещения кончилась в XVIII веке, и хватит, хватит в ней уже жить!

И древний человек действовал интуитивно, выясняя, какая травка полезная, какая наоборот. И мы, к счастью, не очень далеко ушли от него (а кто мне не верит, тот пусть вспомнит, сколько времени его именно учили пользоваться компьютером-смартфоном, сколько он сидел над справочниками, учебниками… или всё-таки сразу жал на кнопочки, потому что – интуитивно понятный интерфейс, а?).

Конечно, чему-то нас учат. И я вас сейчас учу, да. Но вы должны понимать, что объем логической информации, которая нам в жизни необходима, и объем того, что мы получаем не через логику, – это зримая и подводная части айсберга.

О наших недрах подсознания. Вы можете верить в вещие сны, вы можете не верить в вещие сны – это ваше личное дело. Но хорошо известно, что если человеку перед важным ответственным делом снится сон, что он поднимается по широкой белой лестнице, то на следующий день он в этом самом деле достигнет успеха с очень-очень высокой вероятностью. Если же соответственно ему снится сон, что он спускается по лестнице, особенно по какой-нибудь несимпатичной, то это, скорее всего, говорит о том, что на следующий день у него в этом деле будут неудачи. Давайте мы с вами встанем на атеистическую позицию и не будем верить в вещие сны. Но интуиция – это факт объективный. Что такое сон про лестницу в рамках подсознания? Это мобилизация внутренних сил организма, то есть человек морально готовится к совершению некоего действия, он собран и нацелен на успех. Про белую лестницу я даже однажды слышала в каких-то новостях, когда наша спортсменка стала чемпионкой мира: она обмолвилась, что в ночь перед соревнованием она этот сон видела, по широкой белой лестнице поднималась и, соответственно, на следующий день стала чемпионкой. Всё нормально, всё правильно. Это мобилизация внутренних сил, которая потом будет воплощена, никакой мистики в этом нет. Точно так же и спуск. Что это такое? Это человек сознанием, разумом хочет убедить себя, что у него всё хорошо, всё в порядке, а подсознание говорит: «нет, дорогой, ты взялся за безнадежное дело, ты не достигнешь успеха, фиг тебе».

Город, как я уже многократно говорила, наш с вами доступ к подсознанию блокирует. Соответственно вторичная мифологизация возникает как (внимание!) процесс не только культурный и не только социальный, а возникает она как процесс психологический. Мы, в силу того, что мы горожане, лишены возможности пользоваться мощью нашего подсознания, и мы пытаемся к этому вернуться. Поэтому, заметьте, если мы с вами начнем рассматривать культуру с того же самого конца XVIII века, с нелюбимой мной эпохи Просвещения, то у нас там будет и Руссо, который практически первым в европейской культуре очень мощно заговорил о необходимости возврата в природу. Потому что это не культурное явление, а внутренняя потребность человека. XIX век дал нам романтизм с культом природы. XX век – это массовое возвращение горожан в природу, это культура 60-х годов: туристы, барды. 90-е годы нам дали ролевиков, которые не мыслятся без бегания по лесам. Но само обращение к мифологии в любом ее проявлении дает нам еще больший ключ, опять же, к нашему подсознанию. Вот это вот самый главный, самый важный аспект и современного интереса к мифологии, и вторичной мифологизации в целом. И он в абсолютном большинстве случаев теряется, его теряют из виду, то есть забывают о главной цели вообще всех рассуждений о любой мифологии любого народа. Потому что, да, конечно, знать греческую, римскую, египетскую мифологию культурному человеку полезно. Знать мифологию индейцев или нежно мною любимый эпос Северного Кавказа культурному человеку любопытно. Познавательный аспект этого курса вполне понятен. Но главное, что вас сюда приводит, это аспект не познавательный, не интеллектуальный, это именно аспект, связанный не с логическим (вот как Бемби ел те самые травки), а интуитивным доступом к тому, что есть в подсознании каждого из нас.

Следующий момент. Из года в год, читая вводную лекцию, я, логично, пользовалась термином «мифологическое мышление». Почему я пользовалась этим термином? Потому что хвост того самого образования, которое я уже ругала. Меня же мифологии практически не учили, а в основном всё, естественно, я набирала сама по книжкам. В этих самых книжках был написан термин «мифологическое мышление». Я была хорошей студенткой, я считала, что умные книжки пишут умные люди и надо за ними повторять. Это отнюдь не бесспорное утверждение. Но там был написан термин «мифологическое мышление». Кто этот термин писал? Люди, выросшие, опять же, в культуре позитивизма. Люди, которые более или менее пользуются термином «дикарь» применительно к представителю традиционной культуры.

Так вот – об умных людях и дикарях. Пример, который я с недавних пор активно использую. Этот пример я вычитала у Елизаветы Дворецкой, она пишет славянское фэнтези. Я ее очень глубоко уважаю и всячески рекомендую заинтересованным лицам ее скандинавский цикл романов, он совершенно прекрасен. Я считаю это вообще одной из вершин русского фэнтези. Славянский цикл местами прекрасен, местами… ну, неровен. Но мы сейчас не о достоинствах Дворецкой, а о ее ляпе, извините. Естественно, что все мы воспитаны примерно на одних и тех же книжках по славянской культуре. И вот в одной из этих замечательных книжек говорится примерно следующее: есть такой русский обычай (правда, он есть), когда в крестьянской семье рождается мальчик, то его надо немедленно завернуть в отцову рубаху, чтобы его пол не переменился, чтобы он не оказался девочкой, – а лучше, для надежности, завернуть еще и в отцовы штаны. У Дворецкой в одном из романов, узнав о том, что у него родился сын, герой с себя рубаху стягивает несмотря на заранее приготовленную, – надо срочно сына заворачивать. Дворецкая делает примечание, что в это странно поверить, но действительно такое поверье было и действительно русские крестьяне боялись, что пол новорожденного ребенка может перемениться. Что думают все нормальные люди? Они думают: какой идиот. Они, в общем, думают правильно, только идиотом является не крестьянин. Почему? Потому что каждый человек видит мир в своих категориях. Человек эпохи позитивизма привык опираться на логику.

Оставим пока нашего счастливого отца с новорожденным сыном, мы к ним вернемся позже.

Как вы знаете, я в очных лекциях регулярно качаю трость. Там, где набалдашник, – это у нас сознание. Противоположный конец – интуиция. Один конец поднимается, другой опускается. У традиционного человека острый конец наверху, он живет интуицией больше, чем логикой. То, что у зверюшек называется некультурным словом «инстинкт». Культура развивается – конец с головой поднимается. У нас с вами, у интеллектуального человека, эти весы угрожали вообще чуть не перевернуться. У нас доминирует разум, подсознание у нас загнано бог весть куда. А вот в ситуации стресса… Что есть стресс? Стресс – это очень интересная штука, когда сознание наше улетает куда-то вниз, а эмоции начинают резко доминировать.

Так вот, о стрессе и о мифологии. Если вам надо собрать любые современные поверья – скажите мне, к кому вы пойдете? У кого вы будете искать поверья? А? Мне понравился ответ, что скорее к студентам, чем к бабушкам. Мне почему-то никто не назвал актеров, а между тем наверняка знаете и без меня, что если вы уронили на репетиции текст пьесы, то сначала надо на него сесть, только потом поднимать, иначе пьеса провалится. Дальше. Почему-то вы не назвали туристов или альпинистов, а между тем наверняка многие знают: у тех, кто ходит в лес, первый хлеб, первый алкоголь, первое мясо – в костер. Ну и истории про черных-белых альпинистов-спелеологов… наверняка вы что-то слышали. Летчики? да, совершенно верно. У летчиков полет не бывает «последний», полет бывает «крайний».

Мы с вами получаем следующую картину: чем больше профессия человека связана с риском, тем больше в ней будет современной мифологии. Давайте я вас повеселю тем, что космонавты, как дальнобойщики, должны перед стартом помочиться, но дальнобойщик мочится на колесо своей машины, у него всё логично, космонавту сложнее. Космонавт с этой целью использует колесо автобуса, на котором его привезли на стартовую площадку. Более того, поскольку у них скафандры герметичные, то после совершения этого ритуала надо заново всё герметизировать. Тем не менее на это идут, потому что вы понимаете, что дело, мягко говоря, волнующее. И смертельный риск уж у кого, а у космонавтов есть. Более того, его очень забавно исполняют женщины, поскольку женщины приносят с собой в баночке и выливают на колесо. Оставили в покое космонавтов, перешли к простым студентам. Как вы понимаете, у студента все суеверия будут в сессию вылезать как грибы после дождя, а в обычное время он такой атеист-атеист или, наоборот, верующий, что для нас одно и то же, то есть он чужд суеверий. Так вот, как только человек входит в ситуацию стрессовую, сразу же его мышление начинает резко мифологизироваться. Если он постоянно в ней находится, то поверья носят постоянный характер. Если он временно в этом находится, значит, поверья, всевозможные приметы будут носить временный характер. В этом разница как между студентом и летчиком. Как вы прекрасно понимаете, вне ситуации стресса оно всё выглядит достаточно юмористично. Мы же с вами взрослые люди, мы живем в XXI веке, ну что такое: мочиться на колесо автобуса – это же и неприлично, и глупо, и вообще, тут, понимаешь ли, суперсовременная техника, компьютеры, а они – на колесо автобуса!.. Где тут мышление?! Я хочу вам сказать, что во всех этих поверьях, которые мы с вами разбираем, и в ста миллионах тех, которых мы не коснулись, нету ни капли мышления, ни капли логики; это всё не то что алогично, оно – антилогично.

И если мы зададимся вопросом, что это такое, то мы ответим, что всё это – зашкаливающая буря эмоций. И вы понимаете, что космонавты, выполняющие свой ритуал, это люди, которые прошли очень серьезное психологическое и прочее профессиональное тестирование, это люди, у которых с логикой всё явно в порядке, им там в космосе сложнейшие эксперименты несколько месяцев выполнять, у них с логикой нет проблем. Но в ситуации стрессовой мы имеем эффект перевода стрелки: перевели стрелочку – и наш с вами поезд чух-чух-чух вместо пути «логика» по пути «эмоции». Теперь вернулись к примеру, от которого ушли в сторону, к примеру с мужиком и новорожденным сыном. Я напомню, что в традиционном обществе роды с наибольшей вероятностью завершались смертью, сразу или не сразу, одного или двоих, но выживал в среднем один ребенок из пяти. Это современные, кхм, умницы говорят: «А как же раньше в бане рожали – и ничего?» А так и рожали, что и ничего. И ни матери, и ни ребенка. Две могилки на кладбище. Поэтому стресс для нашего мужика начинается не с момента «сын», а с момента «живое», а уж потом «сын!». Сын, как вы понимаете, отцу в условиях выживания в традиционном обществе абсолютно необходим, это то, без чего он сам не выживет в более преклонные годы. И поэтому наш с вами мужик находится в данный момент в состоянии бешеного стресса. Нам с вами стресс такой силы, наверное, как-то и перенести сложновато будет. У нас с вами нервы-то слабенькие, у них нервы покрепче будут. Они вечно в стрессе живут, пострашнее, чем у нас, потому что их жизнь ежедневно под угрозой. И поэтому, когда вы посмотрите на его действия не с точки зрения, чего он там «считал»; считал тот дурак-ученый (хотя он и ученый, но дурак, потому что он позитивист, который приписал традиционному человеку логический акт, дескать, если ребенка не завернуть, то пол переменится), а с точки зрения бешеных эмоций: он ни о чем вообще сейчас не думает, он захлебывается в эмоциях «ура-ура, сын» и надо его завернуть в рубаху, «оно мое!», прижать к себе. Да, но вы же мне скажете, что, если бы один человек так поступил, это было понятно и логично, но речь идет в данном случае об обычае, который из раза в раз воспроизводился у русских крестьян, то есть он был совершенно стандартным, он был общий, то есть какая-то опора на логику тут есть, это верно.

И вот здесь мы подходим к следующему очень любопытному аспекту. К тому, что мир традиционного человека – это выстроенная система эмоций. Приходит весна, детишки бегут закликать весну. Что будет, если они не будут ее закликать? Придет она или не придет? Не верьте книжке, в которой написан этот идиотский вопрос. Фактографии, изложенной в это книге, верить можно, а вот, что традиционный человек ставил такой вопрос, – не верьте. Просто идет зашкаливающее буйство эмоций, но выражаются эти эмоции не индивидуально, выражаются они коллективно. Невеста после просватания и до свадьбы обязана плакать, причитать, оплакивать свою будущую женскую долю, не важно любит она жениха, не любит она жениха, это ее личное дело. Изволь плакать, изволь причитать. Причем «причитать» означает петь свадебные причитания, текст которых известен. Если она плохо умеет петь, то в богатой семье наймут специальную девушку-вопленицу, которая будет за невесту петь эти самые причитания, а она будет сидеть, дошивать свое приданое, охать и делать вид, что это она причитает. Или, например, обряды, которые показаны в фильмах типа «Шокирующая Азия». Когда во время ритуала в честь некой богини, весьма жуткой (кстати, имеющей черты Богини-Матери), юноши наносят себе ритуальными кинжалами раны. Причем в этот момент они не чувствуют боли. То, что это некий ритуал, говорит все-таки об определенном элементе сознательности. Что это такое во всех случаях? Это вот что.

Традиционное общество единицей выживания считает не человека. Мы с вами в условиях мегаполиса можем прожить в полном одиночестве, работая через интернет и покупая через интернет-магазины, то есть физически жить в одиночестве мы можем. Для нас идет абсолютизация нашей замечательной личности, мы считаем себя, логично, центром мира. Мы считаем, что нам более-менее не нужны окружающие. В традиционном обществе единица выживания – это коллектив, поэтому интересы отдельной личности коллектив просто не рассматривает. Массе невест свойственно плакать, нервничать перед свадьбой, откуда возникает ритуал свадебных причитаний. Массе народа свойственно радоваться приходу весны, откуда возникают ритуалы от закличек весны до Масленицы. Массе народа свойственно горевать на похоронах, и, даже если лично вы терпеть не могли умершую бабушку, всё равно ритуал есть ритуал, вы обязаны соблюдать траур и так далее. Я сейчас веду вас вот к чему. Я веду вас к тому, что традиционное общество – это не просто общество, живущее эмоциями, отличается оно от нас даже не этим, не положением наших замечательных весов. Отличается оно от нас тем, что традиционное общество – это выстроенная система эмоций, а переживание этих эмоций является для каждого члена общества обязательным: все веселимся сегодня, все плачем завтра в зависимости от того, когда какое событие. И об этом, например, мы будем говорить, когда дойдем до проблем подростка и обряда инициации, потому что вот те самые раны, которые я упомянула, это есть психологически вполне нормальная реакция подростка, он хочет пройти через некую боль. Если современное общество на эмоциональные потребности закрывает глаза, то традиционное общество будет именно в масштабе своей культуры выстраивать и семейный календарь эмоций, и годовой календарь эмоций. Каждый человек знает прекрасно, как он может выражать эмоции в той или иной ситуации, он этому обучен. Вы хотели обучение, вот вам обучение. Путем подражания. Ежели у нас старший сын видел, как папа содрал с себя рубаху, чтобы в нее завернуть младшего братика, то нет сомнений, что когда мальчик вырастет, он поступит так же. Пример у него перед глазами, специально обучать не нужно, у человека все идет на уровне подражания. Все побежали, и я побежал.

Я скорее вас хочу подвести к советской культуре. Я советскую культуру очень люблю, в смысле – как шашлык любят. Вот я ее также люблю, потому что благодаря провозглашенному атеизму полезла такая глубинная мифология, как сорняки на заброшенном огороде, что просто залюбуешься, просто чудо, просто праздник. Почему было отменено празднование 7 ноября? Говорю как очевидец. Когда я была маленькой, я прекрасно помню, как я рисовала маме открытки с поздравлением с 7 ноября, какой для меня это был огромный светлый праздник и как я с огромным восторгом смотрела по телевизору всяческие фильмы про революцию. Это был действительно настоящий, огромный праздник и огромная вера в светлое будущее. Это были 70-е. Начало 80-х годов – там все шло уже на убыль. К концу 80-х количество людей, для которых 7 ноября оставалось праздником, шло настолько под откос, что слов нет. Когда подъема эмоций у абсолютного большинства этот праздник уже не вызывал – всё, он сдох. Соответственно в связи с этим я и использую огромное количество образов, огромное количество примеров, связанных с советской культурой. Советская культура атеистична в плане религии, но очень мифологична именно потому, что мифология, как я уже сказала, это система эмоций. Советская культура вовсю была системой выстроенных эмоций. Когда она перестала быть системой выстроенных эмоций – кончился Советский Союз.

Всё это было большое-пребольшое объяснение того, что термина «мифологическое мышление» не существует. Вернее сказать, термин существует, куда от него деваться, даже я иногда его в силу инерции воспроизвожу. Реалии такой не существует. Существует мифологическое мировосприятие, оно же эмоциональное мировосприятие.

Рассмотрим первую и главную оппозицию – «свое – чужое». В ситуации, когда мы оцениваем положительное не на основе его объективных качеств, а на основе принадлежности к «своему», и отрицательное мы оцениваем не на основе объективных качеств, а на основе принадлежности к «чужому», мы говорим, что логика у нас отправилась на заслуженный отдых, а у нас работает мифология. То есть это главнейший маркер мифологического, то есть эмоционального, мировосприятия. Приводим примеры. Вы знаете мой антуражный пример с австралийскими аборигенами, для которых соседнее племя – все сплошь колдуны, заколдуют и убьют (а для того племени – соответственно, наоборот). Это вам пример для общества, которое находится на самой низшей культурной стадии, они собиратели, они даже к охоте не перешли, то есть они наиболее архаичные. Как вы понимаете, от «железного занавеса» Советского Союза ничем не отличается, абсолютно.

Теперь следующий момент. Всё, что принадлежит к миру чужого, оказывается потенциально вредоносным, и оно, логично, оказывается эмоционально окрашенным. Причем эмоционально окрашено оно настолько, что это напрочь затмевает объективные физические качества. Просто они не важны.

Привожу простейший пример из советской культуры. Представьте себе середину 80-х годов, когда уже из гнусных Штатов проникает всякая разная тлетворная зараза. В школе на какой-нибудь «Голубой огонек» некая комсомолочка пришла в настоящих американских джинсах. Вы себе хорошо представляете масштаб проблемы? Что с ней потом будет? Какие чувства она вызовет и у кого? Она вызовет массу чувств. Зависть, да. Гнев и ярость, совершенно правильно. И при этом будет бешеное количество эмоций: «хочу такие!» И заметьте, ну что такое американские джинсы, это ж рабочая одежда, это прочные, крепкие штаны. Но чувства-то не будут иметь никакого отношения к рабочей одежде! Они будут полыхать к джинсам как к предмету роскоши! Скажите мне, чем в этом случае джинсы отличаются от платья с декольте или норковой шубы?! Правильно, как в анекдоте: «Ничем, дяденька!» Вечернее платье или норковая шуба меньше эмоций вызовет. Вот, прекрасно: мне подсказывают фразу «выбилась из коллектива». Знаете, у меня джинсов в жизни было немного, а американских не было вовсе, но вы себе не представляете, какие у меня были страшные в школе проблемы из-за того, что я, как меня всегда обвиняли, противопоставляю себя коллективу. Я, честное слово, не противопоставляла, но меня на каждом собрании пробирали с формулировкой: «Баркова противопоставляет себя коллективу». Ой как вспомнишь, так вздрогнешь. Жуткое дело было.

Здесь нам пригодится умное слово «семиотика». Что есть семиотика? Семиотика есть наука о знаках. Эти самые джинсы – очень четкий знак для советской культуры, знак привлекательного или, наоборот, ненавистного Запада. Как только вещь семиотически окрашена, символически окрашена, мифологически окрашена (в данном случае это полные синонимы), эмоционально окрашена, то, как я уже сказала, объективные ее качества вообще не играют никакой роли. Совершенно. Она превращается в некий знак. Когда вы видите в киоске пластикового Деда Мороза или Санта-Клауса, объективные качества этого пластика (ведь это же кусок пластика!) не имеют значения, вы начинаете рассуждать на тему «Дед Мороз хорошо, Санта-Клаус плохо» или просто радоваться Новому году.

Итак, мы сейчас с вами, разбирая позицию «свой/чужой» вписались с этими джинсами вот во что. С одной стороны, джинсы окрашены резко положительно, раз они вызывают зависть, ну конечно, многие хотели в Советском Союзе такое иметь. С другой стороны, как вражеский объект, они табуированы, резко отрицательно окрашены.

Итак, это оппозиция «свое – чужое», которая является, как я уже сказала, главнейшей.

Дальше, следующий важнейший момент – это понятие законов. Мир «своего» воспринимается как мир правильный, в котором существуют законы. Мир чужого воспринимается как беззаконие. То есть наш мир – мир порядка, а вражеский мир – это мир хаоса. Важнейший момент: если мир своего мыслится находящимся в центре, то отсюда логично, что центр мира своего – это максимальное воплощение порядка, максимальное воплощение законов.

А теперь смотрите. Итак, я вроде бы сказала такие простые и очевидные вещи, что мир своего находится в центре, мир своего есть законы, сердце мира своего – это квинтэссенция закона. А теперь, посылая логику на заслуженный отдых, я задаю дурацкий вопрос. В каких частях мира своего сила блага, она же сила порядка, сила закона, сконцентрирована максимально и почему? Я вам, характеризуя Советский Союз, употребила термин «железный занавес». Термин «тождество противоположностей в мифологическом мышлении» встречали, я думаю. Вот сейчас вы с этим тождеством противоположностей столкнулись лично. То есть если мы с вами начинаем характеризовать советскую эпоху, то мы сразу вспоминаем какую-нибудь Спасскую башню, это ж чем вам не ось мира! И с другой стороны, термин «железный занавес» нам сразу дает образ границы – границы, которая, логично, не пропускает вражеские силы в наше прекрасное советское общество. С точки зрения любой нормальной геометрии центр круга и его окружность – это вещи противоположные, но, как вам уже было сказано, логика ушла на заслуженный отдых. С точки зрения мифологии, с точки зрения эмоций центр и граница одинаково эмоционально окрашены, и поэтому они оказывается символически, семиотически тождественны. Иногда частично тождественны, иногда полностью тождественны. А вот конкретика, это уже по конкретным мифам, потому что сейчас мы это все рассматриваем в общем виде.

Если вы устали от Советского Союза, то я напомню вам мой другой хрестоматийный пример. Геракл, Атлант с Прометеем и яблоки Гесперид. Атлант как мировая ось, но стоит не в центре мира, а на его западном краю. Прометей – брат Атланта, прикован на самом восточном краю мира. Вот тождество оси и ограды, тождество единичного (ось-то одна!) и множественного. Для бешеной собаки семь верст не крюк, поэтому Геракл у нас подходит к вопросу радикально. Ему нужно за яблоками Гесперид к Атланту, он идет сначала к Прометею. Он сюжетно связывает эти образы. Итак, в умных книгах сказано, что мировая ось должна быть в центре, мировая гора должна быть в центре. Когда вы начинаете читать конкретные мифы, вы думаете, что за фигня и чему меня учили, – потому что там всё не так! И когда я начинаю читать конкретные мифы, я думаю ту же самую невозвышенную фразу, потому что я читаю про то, что герой идет за грань всех человеческих обитаемых земель, он явно идет на дальнюю периферию мира и там видит… мировую гору. И логика моя говорит: «чё?» А то, что логике здесь делать нечего, мировая ось и мировая граница одинаково эмоционально окрашены, они обе воплощение одного и того же символа максимальной защиты мира «своего» от враждебного. И поэтому мировая гора должна находиться в центре мира, но – мало ли кто кому чего должен. А в конкретных мифологических текстах она регулярно удирает на границу.

Как вы понимаете, Земля у нас плоская в мифологии. Вокруг у нас внешний хаос, накрыта земля у нас небесным сводом и, соответственно, в центре стоит некая мировая ось, всё прекрасно. Я сразу отмечу то, что нам понадобится для дальнейших лекций, что представление о небесном, земном и подземном мире (внимание!) есть далеко не у всех народов. Представление о трех мирах есть у большого числа[2], но не всегда Нижний мир – это преисподняя. Итак, вот наш с вами мифологический мир: плоская Земля, мировая ось стоит в середочке, покрыта небом. Наша с вами мировая ось может иметь следующие конкретные формы, вы их знаете, но я напомню. Итак, мировая гора. Как вы понимаете, боги живут на ее вершине и тем самым они одновременно принадлежат и к миру «своего», потому что мировая ось – это основа основ мира своего, и к миру «чужого», потому что вершина – на стыке. Заметьте, боги (например, такие малоприятные персонажи, как греческие боги) это вполне представители мира «чужого»: жестокие, злокозненные и прочее. Однако же они и к миру «своему» принадлежат, прочие еще хуже. Это нормально для любых языческих богов; представление о том, что бог – благ, появится только в христианстве.

Дальше у нас есть вариант – мировое древо. Мировое древо – это такой замечательный объект, который нам совершенно точно задает преисподнюю, потому что корни его уходят в Нижний мир. Мировое древо нам как раз задает членение на мир небесный, мир земной и мир подземный. В случае с мировым древом нам будет критична точка у его корней. Кто у нас и сам знает скандинавскую мифологию, тот помнит, что там находится источник мудрости. Причем источник мудрости не в каком бы то ни было переносном смысле, а в самом прямом. Когда я стала серьезно заниматься мифологией, в частности скандинавами, вот тут-то мне стало очень весело, вот тут-то мне и вспомнилась фраза, которая в мое советское детство висела во всех библиотеках. Цитата из Горького, отличающаяся повышенной оригинальностью: «Любите книгу – источник знаний». Уж я не знаю, говорил ли это Максим Горький или как, но во всех библиотеках это висело. Почему я всегда беру этот пример? В нашем с вами мышлении возможна абстракция. Для нас книга «источник знаний» в переносном смысле слова. Для архаического мышления все будет предельно конкретно. Что такое мудрость, если у нас есть источник знаний? Это жидкость, это влага. Таким образом, мудрость пьют и благодаря этому знания некие появляются, чудесные, сверхъестественные.

О третьем аспекте мировой оси я скажу достаточно кратко. По мировой горе и по мировому древу написано более чем много. Вы это найдете у самых разных авторов, пишущих по мифологии, это все без проблем совершенно. А вот третий, причем самый распространенный тип воплощения мировой оси в литературе вообще не отображен. Это мировой исполин. Но прежде чем отвечать на вопрос: «Почему этот образ не отображен в нашей науке?» мы с вами должны коснуться следующего, очень важного аспекта. Мы с вами привыкли понимать слово «миф» в древнегреческом значении, где слово «миф» – это сказание, но когда мифологическая наука стала развиваться, то слово «миф» изменило и расширило свое значение. Как вы понимаете, когда мы видим какое-нибудь сорокатысячелетней давности изображение толстой обнаженной женщины, сидящей, положивши руки на головы двух хищных животных, – это безусловно миф о Богине-Матери, которая связана с хищными зверьми. Но сказания у нас здесь нет. Или же, когда мы сегодня говорили о праздновании 7 ноября в Советском Союзе, то это безусловно тоже миф. Это миф в первую очередь о светлом будущем, светлом завтра, коммунистическом, за которое боролись наши деды, и так далее. Но воплощался этот миф через парад, салют, просмотр фильмов о революции. То есть через действия, через ритуал. Словом, я сейчас вас подвожу к тому, что миф – это не сказание, это не текст, это – представление. И это представление может быть выражено любым или несколькими из трех способов: повествовательно, то есть миф в прямом смысле слова как текст, изобразительно и ритуально.

Так вот, возвращаясь к исполину. В каких мифах повествования фигурирует мировой исполин, кроме Атланта? Здесь проблема. Я вам назову еще парочку, а вы мне – ни одного. Но штука в том, что мировой исполин невероятно широко представлен в изобразительных мифах, мифах изображения.

И тут я прекращу дозволенные речи, потому что по исполину нас ждет отдельная лекция. И это прекрасно, давно пора!

Совсем уже телеграфным стилем последний момент, который я не могу не озвучить. Когда я была хорошей девочкой-студенточкой, писала свой замечательный диплом. Диплом был действительно замечательный, потому что в 1993 году, когда я начала читать лекции по мифологии, у меня на основе диплома читалось пять лекций. Когда я в последние годы в УНИКе читала свой курс, у меня на основе диплома читалось три с половиной лекции. Так что коррективы в него, знаете ли, за двадцать с лишним лет надо бы внести. Так вот, когда я была хорошей девочкой-студенточкой и начинала преподавать по первым годам, у меня был прекрасный раздел, запомните и запишите: «Эволюция мифологического мышления». После того что я сказала сегодня, у вас уже нет желания записывать заголовок, потому что вы уже знаете, что мифологического мышления нет. Но, как уже сказала, я была хорошей студенточкой и цитировала великого классика нашей науки, человека действительно в высшей степени выдающегося, но который иногда писал нечто более советское, чем научное, отчасти под давлением, а отчасти потому, что мыслил категориями тогдашней науки, – это Алексей Федорович Лосев. Так вот, я его цитировала. Цитировала, что мир архаического человека – это какое-то бушующее море чудес, в котором нельзя найти никаких ориентиров или хотя бы твердых контуров, в котором всё построено на неизвестно каком превращении неизвестно каких вещей. Цитата, согласитесь, божественно красивая, поэтому я ее запомнила наизусть. Я ее из года в год читала с листа, а потом уже читала без листа, а потом я начала задумываться и перестала ее читать, потому что я поняла, что Лосев делает очень грубую ошибку. А потом я снова стала цитировать, но уже с разбором ошибки Алексея Федоровича. В чем штука? Итак, некое бунтующее море чудес, в котором нельзя найти никаких ориентиров или хотя бы твердых контуров, в котором всё построено на неизвестно каком превращении неизвестно каких вещей. Мы с вами на этой лекции уже, как танк в болото, вписались в тождество мировой оси и мировой ограды. Это вещи абсолютно разные. Но, как квинтэссенция мира своего, они в конкретных текстах оказываются тождественны: герой идет к краю мира и видит там мировую ось. Почему оказывается возможно это превращение центра в границу? Почему они оказываются отождествлены? И то и другое семантически и символически являются квинтэссенцией порядка. Понимаете, где ошибка Лосева. Со стороны – как так: есть центр круга, есть окружность, и говорить, что это одно и то же, – фигня полная. То, что я некультурно называю «фигня полная», это ровно то самое, что Лосев называет, как интеллигентный человек, «неизвестно какое превращение неизвестно каких вещей», оно же «бушующее море чудес». Если постороннему человеку сказать, что мировая ось и мировая ограда – это одно и то же, у него это вызовет резкое отрицание, выражаясь деликатно. Это человек, который находится вне системы. Мы с вами сейчас благодаря этой лекции заглянули внутрь системы. И в какой ситуации гора может играть ту же роль, что и река, мы с вами уже поняли. Для нас это превращение не «неизвестно какое».

Берем другой пример. Тоже советский. Мы рисуем эмблему газеты «Да здравствует советская пионерия» и выбираем кучу вариантов этой эмблемы. Пионер под салютом, пионерка под салютом, пионерский значок, пионерский галстук, костер, горн-барабан… Старшее поколение подскажет, что использовать, например, красный флаг как таковой или красную звезду как таковую нельзя, потому что красный флаг и красная звезда – это символы вообще советского строя, а не пионерии конкретно. То есть когда мы внутри системы, то оказывается, что для нас пионер и пионерка (то есть мальчик и девочка), отряд пионеров (сиречь группа детей), костер (плазма, вообще-то говоря), горн, барабан (музыкальные инструменты), галстук (кусочек алого шелка), значок (металл – эмаль) – они все будут символически, семиотически равноценны. Несмотря на то что мы с вами прекрасно отличаем мальчика от девочки и их обоих от горящего костра. Пока это понятно.

Продолжаем дальше. Если мы будем говорить о культе, например, громовержца у индоевропейцев, то мы скажем, что дуб как растение, особенно вековой дуб, топор как оружие, кабан как зверюшка, кабаний клык, гроза как явление природы, дождь, который, кстати, в четверг, потому что четверг – день громовержца, – это все явления для нас будут равноценные. И, как вы понимаете, на уровне встречи в лесу со зверюшкой есть большая разница между кабаньим клыком, который ты на шее носишь, и кабаном, который тебе сейчас этими клыками брюхо пропорет. То есть на практике кабана от кабаньего клыка человек прекрасно отличает, но в ритуале носить кабаний клык или есть кабанятину, как другой ритуальный акт, – это явления равноценные. И вот тут вот, скажем, дуб у нас подойдет, а ясень, естественно, не подойдет, то есть ясень не входит в культ громовержца. Логика, по которой дуб подходит, а ясень не подходит, – это логика изнутри ритуала, вернее сказать, это не столько логика, сколько система отбора. То есть то, о чем пишет Лосев, «неизвестно какое превращение неизвестно каких вещей», это именно взгляд науки конца XIX – начала XX века. В конце XX века мифологическая наука от этого высокомерия слегка ушла и стала приближаться к несколько большему реализму.

И пока еще это всё было понятно, потому что я обращалась к вашей логике и ей, с одной стороны, понятны пионеры, с другой стороны, вас не очень волнует культ громовержца. А вот когда я начинаю говорить о том, как в 90-е годы вполне психически нормальные люди называли себя эльфами, то вот тут обычно переклинивает. Но ведь это, собственно говоря, ровно то же самое. То есть для человека то, что связано с эльфами, вызывает глобальный эмоциональный всплеск, то есть постоянный контролируемый, провоцируемый стресс. В рамках этой системы человек оказывается тождествен эльфу, более того, девочка оказывается тождественна мальчику. «По жизни просто девочка, в душе – эльфийский лорд». Я встречалась с очень интересными случаями. Пожалуйста, мы только что с вами говорили, что психически нормальный человек может в ритуале отождествлять кабаний клык, кабанятину как мясо и кабана как животное. Он не становится сумасшедшим. Я лично знала человека, который о своей бисерной фенечке говорил, что у него это эльфийский меч. Ну если действительно в рамках ритуала кабаний клык и кабанятина могут отождествляться с грозой, то почему бы бисерной фенечке не отождествляться на уровне эмоций с эльфийским мечом? Такой тип мировосприятия прекрасно сосуществует с логикой. Человек в ритуале будет отождествлять, вне ритуала он, слава богу, клык с живым кабаном не перепутает. В качестве эмблемы газеты «Да здравствует советская пионерия» мальчик и девочка равнозначны костру и кусочку красного шелка, в жизни мы одно от другого и от третьего прекрасно отличим. Как только у нас включилась эмоциональная окрашенность объектов – прощай их физические качества. Про «прощай их физические качества» – мы с вами начинали с американских джинсов. Всё, у нас включается только символика. Если два объекта символ чего-то третьего, они между собой равны. Вот вам эта самая логика. Вот этот тип мышления называется, Лосев его называл инкорпорированным (я сейчас в силу инерции употребляю термин «мышление» вместо «мировосприятия»). Итак, это термин Лосева. В науке несколько более ранней, тоже отечественной, принят был термин «синкретическое». И то, и другое переводится как «целостное».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Если вы читали мою книгу «Введение в мифологию», то помните главы по былинам – это на три четверти мой диплом.

Вернуться

2

Три мира: Верхний – мир богов, Средний – мир людей и Нижний – преисподняя, – это научная абстракция, получившая огромное распространение благодаря книгам М. Элиаде. Его совершенно справедливо критикуют за это специалисты по шаманизму, потому что в реальных шаманских традициях миров не три и не все они по вертикали расположенные. Не забираясь в дебри шаманизма, вспомним примеры поближе: христианское Чистилище – какой это мир? В скандинавской мифологии Ванахейм (мир ванов, богов плодородия) и Альфархейм (мир альвов, существ типа гномов) – какой? Сказка «Иван Царевич и Серый Волк» посвящена странствиям меж мирами, но где они на шкале Элиаде? Побоку им эта шкала – и в переносном смысле, и, главное, в прямом. То есть терминами Верхний, Средний и особенно Нижний пользоваться можно, но как научными абстракциями, писать их с заглавных букв и быть готовым к тому, что Нижний мир – не обязательно нижний: например, пещера Полифема, которая в пространстве эпоса находится на том же уровне, что и Итака; а того хуже – пещеры на горах Крита, которые физически – выше жилищ людей; обратный пример – на советских палехских шкатулках метро изображалось в верхней части (высокие достижения! – в прямом смысле высокие).

Вернуться