Эдна Фербер
Большущий

Серия «Neoclassic проза»

Edna Ferber

SO BIG

Перевод с английского Н. Жутовской

© Перевод. Н. Жутовская, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

1

Почти до десяти лет его только так и звали. Ему пришлось буквально сражаться, чтобы избавиться от этого имени. «Такой Большой» называли его в детстве, и это ласковое прозвище со временем сократилось до Большущий. И Большущим де Йонгом, несмотря на режущие слух шипящие, он оставался до той самой поры, когда ему, школьнику, жившему в голландском районе на юго-западе Чикаго (сначала этот район назывался Новой Голландией, а потом Верхней Прерией), исполнилось десять лет. В десять, пуская в ход кулаки, зубы, башмаки с медными носами и собственную злость, он добился права называться своим настоящим именем – Дирком де Йонгом. Временами, конечно, старое прозвище срывалось у кого-нибудь с языка, но парочка тумаков обидчику заставляла того умолкнуть. Хуже всего дело обстояло с матерью, которая как раз и придумала прозвище. Услышав ее оговорку, он, конечно, не применял школьную тактику. Вместо этого он мрачнел, смотрел на нее волком и отказывался отвечать, хотя ласковый голос, когда она называла его «Большущий», разжалобил бы любого, но только не жестокосердного мальчишку десяти лет.

Возникло это прозвище из дурацкого вопроса, который то и дело взрослые задают малышам в самые первые годы их жизни и на который те на редкость терпеливо отвечают.

Деловито снуя по кухне от корыта со стиркой до доски для раскатки теста и от печки к столу или же выпрямляя затекшую спину на полях овощной фермы, чтобы хоть минутку отдохнуть от прополки густо посаженных грядок моркови, репы, шпината и свеклы, Селина де Йонг то и дело вытирала капельки пота с носа и лба, быстро ткнувшись головой в согнутый локоть. Ее большие прекрасные карие глаза следили за ребенком, ерзавшим на куче пустых мешков из-под картофеля. А один такой мешок и вовсе служил мальчику одеждой. Малыш постоянно слезал с родной мешковины, чтобы покопаться в жирном и теплом черноземе. У Селины де Йонг никогда не хватало времени для выражения материнской любви. То одно спешное дело, то другое. Вы видели молодую женщину в голубеньком ситцевом платье, полинялом и испачканном землей. Ее сведенные брови говорили о человеке, который вечно куда-то спешит. Темные густые волосы были для удобства закручены узлом, из которого постоянно выбивались пряди, иногда свисая петлями. Их она заправляла обратно все тем же поспешным жестом – проведя головой по согнутой в локте руке. Из-за работы на ферме ладони у нее стали шершавыми, земля въелась в кожу. Рядом с нею сидел ребенок с виду двух лет, чумазый, загорелый и вечно весь в шишках, укусах, царапинах и синяках, столь обычных для любого ребенка на ферме, чья мать не успевает приглядывать за ним из-за неотложной работы. И все же в тот момент, когда женщина смотрела на сына теплым и влажным весенним днем на земле иллинойсских прерий или в тесной кухоньке фермерского дома, между ними, как и в окружающем воздухе, возникала некая трепещущая аура, особая теплота, которая придавала таинственную красоту и сияние им обоим и всему вокруг.

– Ты уже большой, мой мальчик? – спрашивала Селина, даже не вникая в смысл своих слов. – А какой ты большой?

Ребенок сразу же переставал копаться пухлыми пальчиками в жирном черноземе, улыбался, обнажив десны, хотя, надо признаться, несколько заученной улыбкой, и широко разводил в стороны руки. Мать тоже раскидывала руки широко-широко. Потом они говорили хором, он – ротиком, похожим на сморщенный лепесток, а она дрожащими от нежности и счастья губами: «Вот тако-о-ой большо-о-ой!» Их голоса дружно тянули гласные. Это походило на игру. Мальчик так привык к материнскому вопросу, что иногда, когда Селина вдруг оборачивалась к нему посреди какого-нибудь дела, он воспринимал это как знак и даже без традиционного вопроса по заведенному обычаю, не задумываясь, выдавал свое: «Вот тако-о-ой больш-о-ой!» Потом запрокидывал голову и радостно смеялся, открыв коралловый рот. Она подбегала к нему, хватала и прятала разрумянившееся лицо в теплых, влажных складках его шеи, делая вид, что хочет мальчишку съесть.

– Большущий!

Но, конечно, он вовсе не был таким уж большим. Если на то пошло, он так и не вырос больше широко раскинутых рук ее любви и воображения. Вы могли бы подумать, что мать была довольна, когда позднее он стал тем Дирком де Йонгом, чье имя было вытиснено в верхней части тяжелых кремовых листов бумаги с отделкой под полотно, такой дорогой, плотной и прочной, что, казалось, ее накрахмалили и отутюжили каким-то дорогостоящим американским способом; чьи костюмы шил на заказ Питер Пил, английский портной; чей автомобиль с открытым верхом имел французскую ходовую часть; в чьем встроенном баре стояли ароматный итальянский вермут и испанский херес; чьи нужды обеспечивались слугой-японцем и чья жизнь, коротко говоря, представляла собой жизнь процветающего гражданина республики. Ничего подобного. Она испытывала не только недовольство, но даже раскаяние и негодование, словно она, Селина де Йонг, торговка овощами, отчасти была виновата в этом успехе, а отчасти обманута им.

В те годы, когда Селину де Йонг еще звали Селина Пик, она жила с отцом в Чикаго. Но ей довелось жить и во многих других городах. В Денвере во время бурных 1880-х. В Нью-Йорке, когда ей было двенадцать. В Милуоки совсем недолго. Был даже эпизод с Сан-Франциско, который остался в памяти Селины урывками и закончился таким поспешным отъездом, что удивил даже ее, приучившуюся без лишних вопросов мириться с внезапными переменами места жительства. «Одно дельце, – всегда объяснял отец. – Одно маленькое дельце». И только в день смерти отца она узнала, насколько слово «дельце» и правда объясняло то, чем он занимался. Симеон Пик, колесивший по стране с маленькой дочерью, был профессиональным игроком и по роду деятельности, и по темпераменту, и по природным склонностям. Если ему везло, они жили по-королевски, останавливались в лучших гостиницах, ели какие-то необыкновенные и вкусные блюда из морепродуктов, ходили в театр, ездили в нанятых экипажах (непременно запряженных парой; когда у Симеона Пика не хватало денег на такой экипаж, он ходил пешком). А если фортуна от него отворачивалась, они жили в дешевых пансионах, ели, что им давали, и носили одежду, оставшуюся со времен, когда фортуна была к ним благосклонна. И все это время Селина посещала школы – плохие, хорошие, частные, государственные – с поразительной регулярностью, если учесть ее кочевую жизнь. Пышногрудые матери семейств, увидев эту серьезную темноглазую девчушку, одиноко сидевшую в вестибюле отеля или в гостиной пансиона, заботливо наклонялись к ней с вопросом:

– Где же твоя мама, детка?

– Она умерла, – вежливо и сдержанно отвечала Селина.

– Ах, бедняжка! – восклицали они и добавляли в порыве нежности: – Не хочешь ли пойти поиграть с моей доченькой? Она очень любит играть с девочками. М-м-м?

Последнее «м-м-м» звучало мурлыкающе ласково.

– Нет, большое спасибо. Я жду папу. Он расстроится, если меня не застанет.

Эти добродетельные дамы зря пытались ей сочувствовать. Селина прекрасно проводила время. Кроме трех лет, вспоминать которые для нее было все равно что перейти из теплой и светлой комнаты в мрачный ледник, жизнь ее была вольготной, интересной и разнообразной. Она принимала решения, в которых обычно умела убедить отца. Сама выбирала себе одежду. И научилась руководить родителем. Она с увлечением читала книги, которые находила в гостиных пансионов и отелей, а также в публичных библиотеках, если записаться туда позволяло время. Каждый день она на несколько часов оставалась одна. Частенько отец, волнуясь, что ей предстоит сидеть в одиночестве, приносил ей целые кипы книг, и она испытывала настоящий восторг, перекладывая и перебирая их, подобно гурману, который никак не может решить, за какое блюдо взяться. Поэтому в пятнадцать лет она уже прочитала Байрона, Джейн Остен, Диккенса, Шарлотту Бронте, Фелицию Хеманс. Не говоря о миссис Э. Д. Э. Н. Саутворт, Берте М. Клей и о той прекрасной фее, надежде судомоек и подружке читательниц у кухонной плиты, в романах которой фабричные работницы и герцоги неизбежно находили друг друга, как бифштекс и репчатый лук. Последние книги, конечно, оказались результатом образа жизни Селины: их ей давали почитать добросердечные хозяйки гостиниц, горничные и официантки на всем пути от Калифорнии до Нью-Йорка.

Самые несчастливые годы – с девяти до двенадцати лет – Селина провела со своими незамужними тетками Сарой и Эбби Пик в полутемном пуританском доме семейства Пиков в Вермонте, откуда ее отец, паршивая овца в семье, сбежал еще мальчишкой. После смерти матери Селины Симеон Пик в приступе раскаяния и по причине собственной временной несостоятельности отправил свою маленькую дочку обратно на восток, где ее приняли две его сестры, воспылав идеями прощения и христианской благотворительности. Обе женщины являли собой на редкость точный образчик старой девы из Новой Англии. Митенки, варенье, Библия, промозглая парадная зала, важная кошка, никогда не имевшая котят, образцовый порядок и запреты, касающиеся поведения маленьких девочек. От теток пахло яблоками – засохшими яблоками с гнилой сердцевиной. Однажды Селина нашла такое яблоко в ящике неприбранной школьной парты, понюхала, поглядела на сморщенную и увядшую розоватую кожицу и из любопытства откусила кусочек, но тут же, совершенно забыв о приличиях, выплюнула все, что попало в рот. Внутри яблоко оказалось черным и заплесневелым.

Должно быть, что-то из своих тогдашних ощущений ей удалось передать отцу в отчаянном письме, которое, к счастью, не попалось теткам на глаза. Вскоре, никого не предупредив, он приехал за ней, и, когда она увидела его, с ней единственный раз в жизни случилась истерика. Больше у нее не возникало оснований упрекать себя в подобной слабости – ни до, ни после этого случая.

Так что с двенадцати до девятнадцати лет Селина была счастлива. Они приехали в Чикаго в 1885-м, когда ей исполнилось шестнадцать. И остались там. Селина начала ходить в элитную школу для молодых девушек мисс Фистер. Когда отец привел туда дочь, в груди мисс Фистер что-то затрепетало – мужчина разговаривал с ней так ласково, казался таким нежным и грустным и так пленительно улыбался! Он объяснил, что занимается инвестициями. Акции и все такое прочее. Вдовец. Мисс Фистер сказала, что она все понимает.

Мистер Пик был совершенно не похож на профессионального игрока. Широкополая, надвинутая на глаза шляпа, шикарные усы, огонек в глазах, слишком блестящие ботинки, яркий галстук – ничего этого не было в наружности Симеона Пика. Правда, на рубашке все-таки красовалась заколка с бриллиантом чистейшей воды, и шляпу он надевал слегка набок. Но в те времена и то и другое было модно и встречалось довольно часто. Остальное же выдавало в нем мужчину спокойного и обходительного. Он был стройного телосложения, может быть, несколько застенчив и немногословен, однако если вступал в разговор, то говорил в типичной манере жителя Новой Англии, что совсем неудивительно для уроженца Вермонта.

Чикаго кормил его. Город рос и процветал. Каждый день отца Селины видели среди красного плюша и зеркал игорного дома Джеффа Хэнкинса, а также у Майка Макдональда – оба заведения располагались на Кларк-стрит. Иногда ему везло, иногда нет, но он всегда ухитрялся откладывать деньги на обучение дочери в школе мисс Фистер. У Симеона Пика было лицо идеального игрока в покер – невыразительное, бесстрастное и неподвижное. Когда ему везло, они ходили обедать в «Палмер-Хаус», где заказывали курицу или куропатку, густой сытный суп и гордость отеля – яблочный пирог. Официанты заботливо суетились вокруг их столика, хотя отец Селины редко с ними заговаривал и никогда не смотрел в их сторону. Селина была на верху блаженства. Она знала лишь тех людей – девушек, – с которыми училась в школе. О мужчинах же, если не считать отца, знала не больше монахинь – даже и того меньше. Ибо обитательницы монастырских келий, хотя бы штудируя Библию, могут немало почерпнуть оттуда о присущих мужчинам нравах и бешеных страстях. Великолепная Песнь песней Соломона многое объясняла о сексе. Впрочем, Библия не входила в число книг, случайно попадавших в руки Селине. «Гедеоновы братья» [1] тогда еще не вошли в силу в гостиничном мире.

В школе она подружилась с Джули Хемпель, дочерью Огаста Хемпеля, мясника с Кларк-стрит. Возможно, если вам повезло, вы и сейчас владеете хотя бы несколькими акциями фирмы «Хемпель», едите их бекон и ветчину с орешком, потому что в 1885 году чикагскому мяснику потребовалось всего-то пять лет, чтобы в 1890-м дорасти до экспортера мясных продуктов.

Привычка подолгу оставаться одной развила в Селине умение фантазировать. Ей легко было представить себя хорошенькой Маркизой Дика Свивеллера [2] или Сарой Кру [3]. Уже в детстве она получала от жизни двойное удовольствие, которое обычно доступно лишь творческим натурам. «Теперь я делаю вот это. А теперь вот это», – говорила она себе, чем-нибудь занявшись. И смотрела на свои действия со стороны. Возможно, тут не обошлось без театра. В том возрасте, когда маленьких девочек бывает не только не слышно, но и не видно, она, совсем как взрослая, гордо восседала рядом с отцом и смотрела пьесу с восторженным лицом и горящими глазами. Симеон Пик, сам игрок, любил театр, ведь и у него имелись актерские качества, необходимые для успеха в избранной профессии.

Поэтому Селина, еле видная из-за спинки глубокого кресла в первых рядах партера, так и ерзала, с восторгом ожидая, когда же поднимется занавес и перед ней предстанут ряды немыслимых чернокожих певцов из шоу Джека Хаверли. Она плакала (на пару с Симеоном) над страданиями «Двух сирот», когда в Чикаго приехали Китти Бланшар и Макки Рэнкин с труппой Театра на Юнион-сквер. Перед ее глазами развернулся потрясающий новый спектакль – еврейская пьеса под названием «Сэмюэль из Позена». Она видела Фанни Давенпорт в «Обиде». Симеон даже водил ее на новомодное представление-буфф – удивительное, роскошное шоу. И пышная красотка в трико и блестках, спускавшаяся по длинной лестнице, казалась Селине самым прекрасным существом на свете.

– Больше всего в пьесах и книжках мне нравится, что там может произойти что угодно. Ну просто что угодно! Никогда не знаешь, чего ждать, – как-то раз сказала Селина после такого вечера.

– Как и в жизни, – уверил ее отец. – Ты даже представления не имеешь, что может с тобой случиться, если, не напрягаясь, принимать жизнь такой, какая она есть.

Любопытно, что Симеон Пик сказал это не по причине собственного невежества, а продуманно и намеренно. Он был по-своему очень современным родителем.

– Я хочу, чтобы ты многое увидела, – говорил он ей. – Хочу, чтобы ты поняла, что все это – одно большое приключение. Прекрасное шоу. Фокус в том, чтобы играть в нем и в то же время смотреть на него со стороны.

– Что значит «все это»?

– Жизнь. Все, что в ней намешано. Чем больше разных людей ты встретишь, чем больше совершишь поступков, чем больше произойдет с тобой всяких историй, тем богаче ты станешь. Даже если не всегда получишь удовольствие. Такова жизнь. Запомни: не важно, что случается – хорошее ли, плохое ли, все равно, – тут он использовал выражение из игорного арсенала, – это будет неплохой прикуп.

Но Селина догадалась, о чем речь.

– Ты хочешь сказать, что нет ничего хуже, чем быть тетушкой Сарой или тетушкой Эбби.

– Пожалуй… да. На свете есть два типа людей, которые что-то значат. Одни – «хлеб», другие – «изумруд».

– Фанни Давенпорт – это «изумруд», – быстро сказала Селина и сама удивилась своим словам.

– Вот именно.

– А отец Джули Хемпель – «хлеб».

– Ей-богу, Сели, – воскликнул Симеон Пик, – твой котелок неплохо варит!

Прочитав «Гордость и предубеждение», Селина решила стать Джейн Остен своего времени. Она напустила на себя таинственный вид и некоторое время вызывала раздражение одноклассниц тем, что смутно намекала на некую «работу», противно улыбалась себе под нос и задумчиво постукивала туфелькой, словно ее посещали видения, слишком изысканные для понимания простых смертных. Ничего удивительного, что ее подружка Джули Хемпель разозлилась на такое поведение Селины и дала понять, что той следует выбирать: либо раскрыть свою тайну, либо быть навсегда изгнанной из сердца Хемпель. Тогда по требованию Селины Джули поклялась сохранить ее секрет.

– Что ж, хорошо. Теперь я тебе скажу. Я собираюсь стать писательницей.

Джули была явно разочарована, однако с деланым восторгом воскликнула:

– Селина! – но потом добавила: – И все же не знаю, зачем тебе понадобилось так темнить.

– Ты не понимаешь, Джули. Писатели должны исследовать жизнь, основываясь на личном опыте. А если люди будут знать, что ты их изучаешь, они перестанут вести себя естественно. Вот, например, в тот день, когда ты рассказывала мне, как молодой человек в магазине твоего отца посмотрел на тебя и сказал…

– Селина Пик, если ты посмеешь вставить это в свою книжку, я больше не скажу тебе ни слова.

– Хорошо, не буду. Но именно об этом я и говорю. Понимаешь?

Джули Хемпель и Селина Пик были ровесницы, и обе окончили школу мисс Фистер в девятнадцать лет. В тот сентябрьский день Селина гостила у Джули. И вот, надевая шляпку перед уходом домой, она закрыла руками уши, чтобы не слышать навязчивые уговоры подруги остаться на ужин. Конечно, перспектива ужина, который по понедельникам давали в пансионе миссис Тебит (удача в тот период отвернулась от мистера Пика), не казалась весомым аргументом для отказа. А когда настойчивая Джули принялась одно за другим описывать блюда, которые подадут к ужину, Селина и в самом деле тихонько застонала, борясь с искушением.

– Будут цыплята из прерии, что к западу от города, – три штуки – их папе привез один фермер. Мама их фарширует и готовит в желе из смородины. Еще будут репчатый лук в белом соусе и печеные помидоры. А на десерт – яблочный рулет.

Селина щелкнула резинкой, закрепив ее сзади, под узлом волос, чтобы лучше держалась шляпка с высокой тульей. И в последний раз с дрожью в голосе простонала:

– По понедельникам у миссис Тебит дают холодную баранину с капустой. Сегодня понедельник.

– Ну так, глупая, почему ты не останешься?

– Папа приходит в шесть. Если меня не будет дома, он расстроится.

Джули, полненькая покладистая блондинка, оставила свои мягкие, спокойные уговоры и попыталась проявить такое же стальное упорство.

– Но ведь он уходит из дому сразу после ужина. И ты каждый день сидишь одна до двенадцати, а то и дольше.

– Не понимаю, при чем здесь это, – сухо отозвалась Селина.

Сталь Джули, будучи не столь высокого качества, как у Селины, сразу расплавилась и потекла ручейками.

– Ну конечно, ни при чем, Сели, дорогая. Просто я думала, что ты можешь оставить его одного хотя бы разок.

– Если меня не будет, он расстроится. И эта ужасная миссис Тебит начнет строить ему глазки. А он этого терпеть не может.

– Тогда не понимаю, зачем вы у нее живете. Никогда не понимала. Вы там уже четыре месяца. По-моему, в этом пансионе душно и противно, еще и линолеум на лестнице.

– У папы временные трудности на работе.

Одежда Селины служила тому подтверждением. Да, платье было модное, нарядное, с лифом в талию и складками, а шляпку с высокой тульей и узкими полями, украшенную перьями, цветами и лентами, ей заказывали в Нью-Йорке. Но и то и другое было куплено прошлой весной. А на дворе уже стоял сентябрь.

Несколько ранее они вместе просматривали страницы женского журнала мод за последний месяц. Наряд Селины отличался от рекламируемых в нем модных образцов примерно так же, как ужин у Тебит от ужина, описанного Джули. Но, потерпев поражение, Джули все же на прощание с любовью поцеловала подругу.

Селина быстро прошла короткое расстояние от дома Хемпелей до пансиона Тебит на Диарборн-авеню. Поднявшись в свою комнату на втором этаже, она сняла шляпку и позвала отца. Оказалось, он еще не пришел. Селина была этому рада, потому что боялась опоздать. С некоторым неудовольствием она принялась разглядывать свою шляпку и решила убрать с нее полинявшие весенние розы, но когда распорола несколько стежков, то обнаружила, что сам материал полинял еще больше и что открывшееся место выделяется темным пятном, какое бывает на стене, когда с нее снимают долго висевшую картину. Пришлось взять иголку и начать приторачивать противную розу на старое место.

Селина сидела у окна на подлокотнике кресла и шила быстрыми умелыми стежками, когда вдруг услышала какой-то звук. Никогда раньше она не слышала ничего подобного – звук был очень необычный – медленная, зловещая поступь людей, которые несут тяжелую, неподвижную ношу. И несут ее очень осторожно, как будто боятся за что-нибудь зацепиться. Хотя звук и был незнакомым, благодаря вековому женскому инстинкту, который заставил вдруг сжаться ее сердце, Селина сразу поняла, что он означает. Тяжелые шаги и шарканье, опять тяжелые шаги и снова шарканье – люди сначала поднимались по узкой лестнице, потом шли по коридору. Она встала, но иголка так и осталась в руках. Шляпка упала на пол. Широко открытыми глазами Селина, не отрываясь, смотрела на дверь. Рот чуть приоткрылся. Она прислушалась. И все поняла. Поняла до того, как хриплый мужской голос произнес:

– Приподними чуточку здесь, на углу. Осторожней, осторожней!

После чего раздался пронзительный визг перепуганной миссис Тебит:

– Его нельзя сюда! Как вы могли принести сюда это!

Остановившееся дыхание вернулось к Селине. Задыхаясь, она настежь распахнула дверь. Неподвижная плоская ноша. Наброшенное теплое пальто, неловко прикрывающее часть лица. Безжизненно болтающиеся ноги в ботинках с квадратными носами. Селина заметила их блеск. Он всегда придирчиво следил за такими вещами.

Симеон Пик был застрелен в заведении Джеффа Хэнкинса в пять часов пополудни. Нелепость ситуации заключалась в том, что пуля предназначалась вовсе не ему. Стреляла женщина, поэтому и пуля пролетела мимо цели. Выпущенная одной из тех экзальтированных дам, которые, вооружившись хлыстом или пистолетом для запоздалой защиты своей чести, вносили оживление в унылую жизнь Чикаго восьмидесятых, эта пуля предназначалась известному газетному издателю, обычно именуемому в прессе (но только не в его газетах) живчиком и душкой. Впрочем, миновавший его свинец от мстительной дамы доказывал, что он скорее был живчиком, чем душкой.

Возможно, именно по этой причине дело умело замяли. Газета издателя – главная чикагская газета – лишь вскользь упомянула о несчастном случае, причем намеренно исказила имя жертвы. Дама же, посчитав дело сделанным, во второй раз прицелилась лучше, чем и спасла себя от суда человеческого.

Симеон Пик оставил дочери в наследство два чистейших, отливающих голубым цветом бриллианта (как всякий игрок, он особенно любил эти камни) и четыреста девяносто семь долларов наличными. Удивительно, как он вообще умудрился скопить такую сумму. По всей вероятности, когда-то денег в конверте лежало больше. Конверт был запечатан, но потом вскрыт. На нем аккуратным, почти женским почерком Симеон Пик написал: «Для моей дочурки Селины Пик, если со мной что-нибудь случится». Судя по дате, конверт был приготовлен семь лет назад. Какой была первоначальная сумма, никто так и не узнал. Тот факт, что девушке остались хоть какие-то деньги, свидетельствовал о почти героическом самообладании человека, у которого деньги – наличные и в любом количестве – были лишь топливом для костра игорной страсти.

Перед Селиной встал выбор: либо самой зарабатывать себе на жизнь, либо возвращаться в вермонтскую деревню и стать увядшим высохшим яблоком с пушком черной плесени в сердце, подобно тетушкам Саре и Эбби Пик. Она ни минуты не сомневалась.

– Но на какую работу ты можешь пойти? – спрашивала ее Джули Хемпель. – Что ты умеешь делать?

Женщины – то есть такие, как Селина Пик, – тогда не работали.

– Я… ну могу быть учительницей.

– Учительницей чего?

– Того, что нам преподавали у мисс Фистер.

По выражению лица Джули было ясно, что она взвесила и отбросила идею с мисс Фистер. И следующий вопрос был задан с тем же выражением:

– И кому?

– Детям. Разным детям. Или работать в государственных школах.

– Но для этого тебе сначала надо сделать кое-что еще – окончить педагогическое училище или поработать учительницей в деревне, разве нет? И только потом преподавать в государственной школе. Они ведь там все старухи. Им лет по двадцать пять или тридцать… а то и больше!

Девятнадцатилетняя девушка не могла вообразить возраст старше тридцати.

То, что Джули в их беседе нападала, а Селина защищалась, свидетельствовало о замешательстве, в котором пребывала Селина. Тогда она и не подозревала, что, общаясь с ней, Джули проявляет исключительную твердость характера. Миссис Хемпель строжайше запретила Джули видеться с дочерью покойного беспутного игрока. И даже письменно изложила мисс Фистер свое мнение о школе, в элитный круг которой принимают таких неэлитных учениц, тем самым подвергая других учащихся опасной заразе.

– Тогда я буду учительствовать в деревне, – ответила Селина на возражение Джули. – У меня всегда хорошо шла математика, ты же знаешь. – Джули знала: все задачки в школе ей решала Селина. – А в деревенских школах учат только арифметике, грамматике и географии.

– И ты будешь работать в деревенской школе!

Джули посмотрела на подругу. Перед ней было обманчиво нежное личико, маленькая, изящная головка. Довольно высокие скулы – или так просто казалось, потому что глаза, карие, нежные и блестящие, были посажены слишком глубоко. Овал лица, вместо того чтобы мягко сужаться книзу, неожиданно переходил в волевой подбородок. Его очертания, четкие и ясные, свидетельствовали о стальном характере, который был присущ женщинам эпохи первых поселенцев. Джули не владела искусством физиогномики и не понимала, о чем говорит такой подбородок. Волосы у Селины были красивые, густые и длинные, так что ей легко было укладывать их в кольца, узлы и петли, как того требовала мода. Изящный носик был немного заострен. Когда она смеялась, на переносице появлялась небольшая озорная морщинка, добавлявшая девушке обаяния. Ее считали простушкой, хотя она никогда ею не была. Но глаза Селины люди отмечали сразу и надолго запоминали. Говоря с ней, все обычно вглядывались в их глубину. И Селине часто становилось неловко, когда человек не слышал, что она только что ему сказала. Быть может, эта нежная бархатистость глаз мешала людям увидеть твердость, запечатленную в нижней части лица.

Прошло десять лет, и за это время на долю Селины выпали все тридцать три несчастья. Джули неожиданно столкнулась с ней, когда та спрыгнула с фермерской телеги на Прери-авеню. Перед Джули стояла загорелая, обветренная изможденная женщина с завязанными узлом и заколотыми длинной серой шпилькой волосами, в широкой ситцевой юбке, испачканной грязью с колес телеги, в старых мужских ботах на тонких ногах и в мужниной фетровой шляпе, уродливой и мятой. В руках она держала початки кукурузы, морковь, редиску и пучки свеклы. У нее были гнилые зубы, плоская грудь и провисший карман на ситцевой юбке. Но Джули, взглянув на Селину, узнала ее глаза. Она бросилась к ней в своем шелковом наряде – прекрасном платье с заложенными складками, пышными рукавами и в шляпе с пером, – закричав:

– О Селина! Дорогая! Дорогая моя! – а потом зарыдала от ужаса и жалости: – Дорогая!

Она схватила Селину, морковь, свеклу, кукурузу и редиску в свои объятия. Овощи рассыпались вокруг них по тротуару перед величественным каменным домом Джули Хемпель Арнольд на Прери-авеню. Но, как ни странно, вовсе не Джули, а Селине пришлось утешать подругу, похлопывая ее по плечу в шелках и повторяя:

– Ну-ну… Все хорошо, Джули. Все хорошо. Не плачь. И чего это ты вздумала плакать? Ш-ш-ш… Все хорошо.

2

Селина решила, что ей очень повезло, когда она получила место учительницы в голландской школе Верхней Прерии в десяти милях от Чикаго. Тридцать долларов в месяц! Жить она должна была в доме Класа Пола, фермера-овощевода. Все устроил Огаст Хемпель, а точнее, Джули, которая уговорила отца. В свои сорок пять Огаст Хемпель, мясник с Кларк-стрит, знал всех фермеров и скотоводов на мили вокруг, как и сотни других, чьи хозяйства были разбросаны дальше по округу Кук и всему штату Иллинойс.

Найти для Селины Пик голландскую школу не представляло для Огаста труда. Правда, до сих пор учителями в Верхней Прерии всегда были мужчины. Но в том году многообещающий местный учитель уволился перед началом занятий, и таким образом открылась выгодная вакансия. Случилось это в сентябре. А школа открывалась только на первой неделе ноября. В том краю в начале осени все девочки и мальчики старше шести лет обязательно помогали в поле своим родителям-фермерам. За два года Селина должна была набраться достаточно опыта, чтобы затем претендовать на место уже в городской школе. Огаст Хемпель дал ей понять, что, когда придет время, он сможет устроить и это. Селина подумала, какой замечательный человек этот ловкий краснощекий мясник. И была права.

В сорок семь лет без всякой посторонней помощи Огаст Хемпель учредил известную консервную компанию своего имени. В пятьдесят его товары заполняли склады не только в Чикаго, но и в отделениях фирмы в Канзасе, Омахе и Денвере. В шестьдесят его имя красовалось на сортировках, фабриках и консервных заводах от Гонолулу до Портленда: «Хемпель – вот то, что вы искали!»

Продукция Хемпеля отличалась удивительным разнообразием: от свинины до ананасов, от жира до виноградного сока. Обвинительные акты значили для заводчика Хемпеля не больше, чем для вас судебное постановление о превышении скорости. Кое-что в его характере проясняет тот факт, что фермеры, знакомые с ним сорокалетним, по-прежнему продолжали звать теперешнего шестидесятилетнего миллионера просто Ог. В шестьдесят пять он увлекся гольфом и выигрывал у своего зятя Майкла Арнольда. Великолепный старый пират бороздил полные опасностей коммерческие моря Америки 1890-х, и только много позже всевозможные комиссии, следователи и дотошные сенаторы заставили его черный торговый флаг перекраситься в белый.

Селина занялась подготовкой к отъезду с удивительным для ее юного возраста и неопытности благоразумием. Один из голубых бриллиантов она продала, а другой оставила. Все свое наследство в размере четырехсот девяноста семи долларов положила в банк. Купила себе крепкие, удобные башмаки и два платья. Одно коричневое, шерстяное, которое она сама украсила белым воротничком и манжетами, получилось очень скромным и изящным (на уроках манжеты, конечно, придется закрывать черными сатиновыми нарукавниками). Другое же, из темно-красного кашемира (безумие, но она не смогла удержаться), предназначалось на выход.

Она с увлечением изучила все, что смогла найти, о районе, который когда-то назывался Новой Голландией. Его население сплошь составляли фермеры-овощеводы, и по национальности они были голландцами, такими же, как жители Нидерландов, откуда приехали их отцы или они сами. Ей рассказывали о деревянных башмаках, в которых эти люди ходят по мокрым полям прерии, о загорелом трудяге Корнелиусе Вандербильте, пребывающем в полном неведении о существовании своего знаменитого нью-йоркского родственника, о крепких, флегматичных, трудолюбивых фермерах, живущих в низких домиках с множеством окон, построенных по образцу их родных жилищ на севере Голландии. Многие приехали из города Схорл или его окрестностей, а кое-кто из низменностей вокруг Амстердама. Селина представляла себе некое подобие странного поселения из замечательной новеллы Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной Лощине». Покинувший деревню учитель, конечно, казался ей вторым Икабодом Крейном, а фермер, в доме которого ей предстояло жить, современным господином ван Тасселем, любившим, хмыкнув, выкурить трубочку. Однажды они читали эту новеллу вместе с Джулией Хемпель, когда той удалось нарушить материнский запрет. Селина, рисуя в своем воображении кукурузные поля с созревшими золотыми початками, пышки с хрустящей корочкой, рассыпчатые пончики, аппетитных диких уток, копченую говядину и тыквенные пироги, а в придачу к ним деревенские танцы и розовощеких фермерских девушек, жалела бедняжку Джули, которая оставалась в сером, скучном и таком обыкновенном Чикаго.

В Верхнюю Прерию Селина выехала в последнюю неделю октября, усевшись рядом с Класом Полом на козлах запряженной парой лошадей телеги, в которой фермер обычно возил овощи на чикагский рынок. На своем высоком сиденье она была похожа на бойкого воробьишку рядом с быком голштинской породы. Так, подпрыгивая на ухабах, они катились по длинной Холстед-роуд, освещенные закатным солнцем конца октября. Прерии в окрестностях Чикаго тогда еще не казались такими величественно жуткими, как на рисунках Пеннелла, – с отвалами шлака, дымовыми трубами и доменными печами. В тот день в закатных солнечных лучах поздней осени во все стороны простирались поля, и над ними уже начинал подниматься озерный туман, словно шифон, покрывающий золото. Миля за милей капустных полей, зеленых, как нефрит на фоне чернозема. Миля за милей краснокочанной капусты – сочный цвет бургундского вина, пронизанный черными полосками. А между ними средоточием солнечного света – кучи собранной кукурузы. Кое-где на горизонте в рощицах пестрели коричневатые и бронзовые дубы и клены. Увидев всю эту красоту, Селина с ее любовью к прекрасному всплеснула руками в черных хлопчатобумажных перчатках:

– О мистер Пол! – воскликнула она. – Мистер Пол! До чего же здесь красиво!

Клас Пол, правя по грязной Холстед-роуд, глядел прямо перед собой, и глаза его не отрывались от невидимой точки между лошадиных ушей. Он не относился к тем людям, чей мозг способен быстро соображать и чье тело в состоянии сразу реагировать на выданную мозгом команду. У него были ярко-голубые глаза и загорелое широкое лицо, покрытое жесткой золотистой щетиной. Круглая, как луна, голова сидела прочно и низко между могучих плеч, поэтому сейчас, когда он начал ее медленно поворачивать, вас поразил бы этот процесс, и вы со страхом ожидали бы, что вот-вот раздастся скрип. Поворачивая голову к Селине, он все еще продолжал смотреть на ту точку. В движениях глаз и головы слаженности явно не наблюдалось. Первым к Селине обратилось лицо, за ним медленно последовали глаза, которые наконец встретились с ее точеным, словно камея, личиком, озаренным радостью от окружающей красоты. Для Селины начиналось новое приключение, и она испытывала такой же восторг, как когда перед первым актом пьесы, на которую они пришли с отцом, с издевательской медлительностью поднимался занавес. Она хорошо закуталась, чтобы не замерзнуть во время путешествия холодным октябрьским днем, – надела пальто, теплый шарф и подоткнула шаль у колен и у пояса. Обычный кремовый цвет ее чистой, нежной кожи сменился непривычным румянцем, глаза, карие и блестящие, широко раскрылись. Рядом с сияющим утонченным личиком этой девушки грубые черты Класа Пола казались слепленными из другого теста, принадлежали другой породе. В его голубых глазах читалось непонимание.

– Красиво? – озадаченно переспросил он. – Чего ж тут красивого?

Тоненькие ручки Селины вырвались из-под шали и шарфа и широко раскинулись, обнимая пейзаж, на который лился присущий этому озерному краю розовато-золотистый свет вечернего солнца, подернутого трепещущей дымкой.

– Все это! Ка… капуста!

Голубые глаза Класа Пола как будто чуть-чуть улыбнулись. Эта едва заметная веселость передалась его широкому носу, спустилась ниже и растянула полные губы, потом перешла дальше, всколыхнула могучие плечи, защекотала круглый живот, и Клас Пол от макушки до пояса весь затрясся от беззвучного, тяжелого и внушительного голландского смеха.

– Капуста красивая!

Он вытаращил глаза и глядел на Селину, не переставая веселиться.

– Капуста красивая!

Смех его стал громче и перешел в сдавленные, хриплые раскаты. Стало ясно, что, раз уж фермер начал смеяться, остановиться ему будет не так-то просто.

– Капуста! – поперхнувшись, пробормотал он, брызгая слюной, но вскоре замолк.

После чего начал перемещать свой взгляд назад, на дорогу и лошадь, в той же последовательности, что и раньше: сначала повернулась голова, потом глаза. Селине показалось, что следы веселости, все еще задержавшиеся в правом глазу и в полной загорелой щеке с золотистой щетиной, придают Класу Полу удивительный вид озорника-домового.

Она тоже рассмеялась, хотя и попыталась поспорить.

– Но ведь она правда красивая! – настаивала она. – Красивая. Как нефрит и бургундское вино. Нет, как… э… с чем бы сравнить… как хризопраз и порфир. Эти поля с капустой, кукурузой и свеклой похожи на персидский ковер.

Конечно, молоденькой школьной учительнице не следовало так разговаривать с голландским фермером, трусившем в телеге по грязной дороге в Верхнюю Прерию. Но не забудем, что Селина в семнадцать лет уже прочитала Байрона.

Клас Пол ничего не ведал ни о хризопразе, ни о порфире. Как и о Байроне. Да и о нефрите с бургундским вином. Но в капусте разбирался прекрасно – начиная от семян и кончая квашеной в бочке. Он знал и выращивал всякие ее разновидности: от огородной капусты до ранней под названием шпицколь. Но что капуста может быть красивой, что кочны похожи на драгоценные камни и растут, как персидский ковер, никогда не приходило ему в голову. В чем нет ничего удивительного. Какое отношение кочан капусты, а заодно с ним и перепачканный землей дюжий голландский работяга-фермер имеют к хризопразово-нефритовой чепухе, бургундскому вину и персидским узорам?

Копыта стучали по ухабистой проселочной дороге. Время от времени могучее тело рядом с Селиной немного оживало, и вновь из-под золотистой щетины на подбородке доносилось:

– Надо же, капуста! Это капуста-то!

Но Селина не обижалась. В такой день ничто не могло ее обидеть. Ибо, несмотря на произошедшую недавно трагедию, на тот факт, что она в свои девятнадцать лет осталась в полном одиночестве, на ужасную мысль о новом доме, где ей предстояло жить среди чужих людей, ее грело радостное ощущение и даже восторг от предстоящего приключения! Именно так. «Одно большое приключение», как некогда говорил Симеон Пик. Сейчас она совершала прямо-таки революционный отважный поступок, на который вермонтские тетушки, к счастью, теперь оставшиеся далеко в прошлом, посмотрели бы с ужасом. В ее багаже были молодость, любопытство и железное здоровье, одно коричневое шерстяное платье и одно темно-красное, кашемировое, четыреста девяносто семь долларов, веселый и авантюрный нрав, которому не суждено было сломиться, хотя он, случалось, приводил ее в странные места, в конце концов оборачивавшиеся бессмысленным тупиком, откуда потом ей приходилось с болью пробираться назад. Но в красной и зеленой капусте ей всегда виделись нефрит и бургундское, хризопраз и порфир. Против таких женщин жизнь еще не нашла подходящего оружия.

Подпрыгивая и покачиваясь на кочках, Селина считала, что ей повезло, хотя, скажем честно, она немного боялась. С ровных полей прерии она перевела взгляд на сидевшего рядом с ней молчаливого спутника. По характеру Селина была девушкой живой и подвижной, поэтому нежелание фермера общаться несколько смущало. Впрочем, в его лице она не заметила мрачности. А в уголках его глаз и рта даже блуждала легкая тень улыбки. Клас Пол был директором школы. И ей предстояло жить в его доме. Может, не стоило говорить такое про капусту. Поэтому она подобралась, приняла чопорный вид и попыталась походить на учительницу. Но в результате стала похожа лишь на поблекший цветочек фиалки.

– Гм, – она попыталась кашлянуть для солидности, – у вас ведь трое детей, мистер Пол, да? И они все будут моими учениками?

Клас Пол крепко задумался. Он так напрягся, что на его безмятежном челе выступила еле заметная морщинка. Из желания придать беседе серьезность Селина поспешила задать сразу два вопроса и, по всей видимости, создала для своего будущего начальника некоторую трудность. Он попытался сделать головой два противоположных движения, и получилось, что голова описала круг. Селина с изумлением поняла, что он кивает и мотает головой одновременно.

– Вы хотите сказать, что у вас нет троих детей или что они не будут моими учениками? Или?..

– У меня трое детей. Но не все будут вашими учениками.

В том, как он это произнес, было что-то окончательное и бесповоротное.

– Что вы говорите! Почему же? Кто из них не будет?

Такая пулеметная очередь оказалась фатальной. И окончательно остановила пусть тоненький словесный ручеек, сорвавшийся с его губ. В полном молчании они проехали еще мили три. Селина строго сказала себе, что смеяться не будет. И, сказав это строго, тут же расхохоталась, потому что не смогла удержаться. Ее негромкий веселый смех выпорхнул, словно птичка, в морозный воздух осеннего вечера. Неожиданно к этому тихому звуку присоединилось медленное рокотание: оно зажурчало и забулькало, точно давно закипевший чайник. Так и смеялись они вдвоем – испуганная девушка, пытавшаяся выглядеть серьезной, и простоватый, лишенный воображения фермер, потому что это резвое, изящное, белокожее создание с большими глазами, сидевшее, как воробушек, рядом с ним, расшевелило неповоротливое чувство юмора Класа Пола. И сразу же Селине стало хорошо и тепло.

– Пожалуйста, скажите, кто же из них будет учиться, а кто нет.

– Гертье ходит в школу. Йозина ходит в школу. Рульф работает на ферме.

– А сколько Рульфу лет? – снова заговорила она в учительской манере.

– Рульфу двенадцать.

– Двенадцать! И еще не ходил в школу! Но почему?

– Рульф работает на ферме.

– Разве ему не хочется в школу?

– Ясное дело.

– Вы не думаете, что ему следует учиться?

– Ясное дело.

Раз начав, Селина уже не могла остановиться.

– А ваша жена разве не хочет, чтобы Рульф ходил в школу?

– Мартье? Ясное дело.

Селина собралась с духом и выпалила следующий вопрос:

– Почему же, ради всего святого, он не ходит в школу?

Голубые глаза Класа Пола не отрывались от точки между лошадиных ушей. Лицо оставалось спокойным, безмятежным, снисходительным.

– Рульф работает на ферме.

Селина проиграла и потому была вынуждена отступить. Она задумалась о Рульфе. Может, он скрытный, вечно ускользающий мальчик, как Смайк?[4] Гертье и Йозина. Гертье – это, конечно, Гертруда. Йозина? Жозефина. Мартье – м-м-м-м – Мартье, наверное, Марта. Так или иначе, но будет интересно. Все складывается замечательно! Страшно даже представить, что она могла уехать в Вермонт и превратиться в высохшее яблоко!

Сгущались сумерки. С озера на прерию наплывал туман и висел жемчужной дымкой над покрытым изморозью жнивьем и голыми деревьями. Он поймал последний луч уходящего солнца, задержал его и покрыл поля, деревья, чернозем, человека, прочно сидевшего рядом с девушкой, и лицо самой девушки удивительным по своей прелести перламутровым сиянием. Селина, увидев это, открыла было рот, чтобы опять выразить восторг, но вовремя остановилась. Она усвоила первый урок Верхней Прерии.

3

Семейство Полов проживало в типичном для Верхней Прерии доме. В сумерках они миновали не меньше двадцати подобных зданий. Крепкие американские голландцы строили здесь, в Иллинойсе, такие же приземистые жилища, какими усеяны низины вокруг Амстердама, Харлема и Роттердама. Дорогу обрамляли ровные ряды подстриженных деревьев. Когда телега свернула во двор, Селина сразу обратила внимание, как блестят оконные стекла. В доме было много окон, по размеру не превышавших носовой платок. Раньше она никогда не замечала, чтобы стекла на окнах так сверкали. Это было видно даже в сумерках. Тогда она еще не знала, что в Верхней Прерии оконное стекло без единого пятнышка свидетельствовало о значительном общественном положении владельца дома. Двор и постройки на нем отличались геометрической правильностью, как игрушечные домики в наборах для детей. Впечатление портила веревка, на которой сушилась самая разная одежда – линялый комбинезон, рубаха, носки и кальсоны с аккуратными заплатами, нелепо развевавшиеся, словно паруса на ветру: казалось, будто это пустился в загул какой-то бродяга. Вскоре Селина узнает, что такая «выставка» нижнего белья служит ежедневным украшением любого фермерского двора.

Глядя вниз поверх высокого тележного колеса, она ждала, что Клас Пол поможет ей слезть. Но похоже, ничего подобного ему в голову не пришло. Спрыгнув со своего места, он выбрасывал из телеги пустые ящики и коробки. Так что пришлось Селине, подобрав пальто и шаль, неуклюже скатиться с телеги, и теперь она стояла, оглядываясь по сторонам в тусклом вечернем свете, – маленькая фигурка посреди огромного мира. Клас отворил дверь в сарай. Потом вернулся и звонко хлопнул по крупу одну из лошадей. И обе лошадки послушно потрусили в стойло. Только потом Клас поднял обитый кожей сундучок Селины, а она взяла сумку. Во дворе стало совсем темно. Когда Клас открыл дверь на кухню, им навстречу приветливо улыбнулся открытый для большей тяги красный и зубастый рот кухонной печи.

У печи стояла женщина с вилкой в руке. Кухня была чистая, но не прибранная, работы невпроворот – отсюда и беспорядок. Вокруг витал довольно приятный запах готовящегося ужина, и голодная Селина жадно втянула носом воздух. Женщина обернулась, чтобы поздороваться. И Селина посмотрела ей в лицо. «Наверное, – решила она, – это кто-то другой, какая-то старушка. Может, его мать». Но Клас Пол сказал:

– Мартье, вот школьная учительница.

Селина протянула руку и пожала руку женщины – грубую, жесткую, мозолистую. Как будто атлас встретился с сосновой доской. Мартье улыбнулась, и стали видны ее обломанные, потемневшие зубы. Откинув редкие волосы с высокого лба, она застенчиво теребила воротничок своего чистого голубенького ситцевого платья.

– Очень приятно, – вежливо сказала Мартье. – Будьте как дома. – А потом, когда Пол, топая, вышел во двор и захлопнул за собой дверь, добавила: – Пол мог бы провести вас через парадную дверь. Раздевайтесь.

Селина принялась разматывать шарф и шаль, сняла пальто. И вот изящная маленькая девушка, одетая не к месту элегантно, уже стояла посреди кухни. Коричневое шерстяное платье с лифом в талию обтягивало верхнюю часть ее фигуры, снизу же ее украшали складки с турнюром.

– Ох, какая вы молоденькая! – воскликнула Мартье.

Она подошла ближе, словно что-то ее притягивало, и пощупала шерстяную материю. Только теперь Селина неожиданно поняла, что жена фермера тоже молода. Плохие зубы, поредевшие волосы, неказистое платье, захламленная кухня и измученная улыбка – все это было, однако в ту минуту на нее смотрели глаза юной женщины.

«Подумать только! Я уверена, что ей не больше двадцати восьми! – разволновавшись, сказала себе Селина. – Наверняка не больше двадцати восьми!» Она заметила две головки с косичками, которые то выглядывали, то вновь исчезали за дверью соседней комнаты. Туда Мартье и вела Селину. Хозяйка дома была явно расстроена, что учительницу пришлось принимать на кухне, а не в гостиной. И сейчас Селина следовала за Мартье Пол в парадную залу. За печкой хихикали две светловолосые девчушки. Без сомнения, Гертье и Йозина. Селина подошла к ним с улыбкой.

– Кто из вас Гертье? – спросила она. – А кто Йозина?

При этих словах хихиканье девочек перешло в визг. Обе с испугом спрятались за дровяной печью. В этой блестящей черной конструкции огонь не горел, хотя вечер был холодный. Над печкой через всю комнату тянулась тоже начищенная до блеска труба дымохода, выведенная на потолке в небольшое отверстие с решеткой. Селина быстро оглядела залу. У окна на крашенном зеленой краской деревянном стеллаже стояло несколько горшков с неприхотливыми растениями: герань без цветков, кактус с толстыми овальными побегами, похожими на куски гнилой ветчины, но поставленный в гостиной для красоты, и длинный полимониум, опирающийся на специальную решетку. Угловатый каркас зеленого стеллажа был развернут внутрь комнаты, а цветы смотрели в черный квадрат окна. На диване лежало мятое ситцевое покрывало, в комнате стояли три кресла-качалки, а на стене висели три незамысловатых карандашных портрета голландских предков на редкость сурового вида. Все вокруг было аккуратное, безрадостное и неприветливое. Но за много лет Селина насмотрелась на уродливые гостиные пансионов и поэтому не расстроилась.

Мартье зажгла небольшую лампу со стеклянным воздуховодом. И в ее свете труба дымохода заблестела так же ярко, как оконные стекла при Селинином приезде. Наверх вела отгороженная от гостиной крутая, ничем не покрытая лестница. По ней, что-то все время приговаривая, Мартье повела Селину в ее спальню. Селине еще предстояло узнать, что фермерша, часто косноязычная из-за нехватки собеседников, при всяком удобном случае становится настоящей болтушкой. Получилась довольно внушительная процессия. Первой шла миссис Пол с лампой, за ней Селина с сумкой, а следом – топ-топ, топ-топ – Йозина и Гертье, чьи подбитые гвоздями башмаки грохотали по деревянным ступеням, хотя девочки пытались идти на цыпочках, чтобы мать не услышала. Вероятно, им заранее было сказано не мешать взрослым. Мартье то и дело повторяла: «Я кому велела оставаться внизу!» В ее тоне слышалось предостережение, даже угроза. Косички на секунду пятились, но потом опять топали вверх, широко открыв глазенки, одновременно испуганные и озорные.

Узкий, темный и затхлый коридор. Ковра нет. В конце дверь в комнату, предназначавшуюся Селине. Войдя и сразу же продрогнув до костей, она обратила внимание на три вещи. Кровать, этот огромный и внушительный мавзолей из орехового дерева, мрачно возвышалась чуть ли не до самого потолка. Ее верхушка с резными кистями винограда почти упиралась в побелку. Матрац, набитый соломой и обертками кукурузных початков, явно уступал пышности всего сооружения, но поверх него миссис Пол заботливо положила стеганое пуховое одеяло, чтобы спать зимой Селине было мягко и тепло.

У стены стоял низкий сундук такого темного коричневого цвета, что казался черным. На его передней стенке Селина заметила удивительную резьбу. Подойдя ближе, она второй раз за день воскликнула: «Как красиво!» – и тут же обернулась к Мартье, словно опасаясь, что та начнет над ней смеяться, как Клас Пол. Но в лице женщины она увидела отражение собственного восторга. Мартье подошла к Селине и вместе с ней наклонилась над сундуком, держа лампу так, чтобы желтое пламя лучше освещало волюты и завитки резной поверхности. Натруженным пальцем она провела по деревянным узорам панели:

– Видите? Здесь вырезаны буквы.

Селина присмотрелась:

– В самом деле! Первая буква «С».

Мартье опустилась на колени.

– Верно. «С» значит «София». Это сундук голландской невесты. Вот буква «К», а за ней большое «Д». Получается «София Крон Девриз». Сундуку лет двести. Моя мама подарила его мне, когда я выходила замуж, а ее мама подарила его ей, когда она выходила замуж, а ее мама подарила его ей, когда она выходила замуж, а ее…

– Я себе представляю! – воскликнула Селина. Нужно было хоть что-то сказать, чтобы остановить этот поток. – А что в нем? Попробую догадаться. Наверное, пожелтевшее от времени подвенечное платье.

– Точно! – обрадовалась Мартье Пол и, покачнувшись, чуть не уронила лампу.

– Неужели?

Обе сидели на коленях с широко открытыми глазами и улыбались друг другу, словно школьницы. Косички осмелели, протопали ближе и стали заглядывать через плечо женщинам у сундука.

– Сейчас! Подождите!

Мартье Пол сунула лампу в руку Селине, подняла крышку, со знанием дела забралась в самую глубину и, вся раскрасневшаяся, пошуршав старыми газетами, извлекла на свет божий голландский лиф с баской, пышную шелковую юбку, древний пожелтелый чепец с жесткими вышитыми «ушками», которые замечательно отгибались с обеих сторон, и пару деревянных башмаков в терракотовых разводах, словно паруса рыбацких судов в Волендаме, с тонкой, замысловатой резьбой от носка до пятки. Платье, шапочка и обувь невесты.

– Вот это да! – выдохнула Селина, ощущая себя маленькой девочкой в дождливый день на забитом старинными вещами чердаке. – А можно я когда-нибудь это примерю? – спросила она, всплеснув руками.

Мартье Пол поспешно сложила свадебный наряд и посмотрела на нее с неподдельным ужасом:

– Свадебное платье можно надевать, только если выходишь замуж, иначе никак нельзя! Будет несчастье. – Потом, заметив, с какой нежностью Селина гладит тоненьким пальчиком жесткий шелк оборок на юбке, добавила: – Вот выйдете за голландца из Верхней Прерии, дам вам его надеть.

И они обе снова рассмеялись от нелепости такого предположения. Селина решила, что приключение с учительством начинается совсем неплохо. Столько всего надо будет рассказать отцу! Но тут же вспомнила, что не расскажет. Вставая с колен, она немного дрожала. Подняла руки, чтобы снять шляпу, и вдруг почувствовала себя ужасно уставшей, замерзшей и неуместной в этом доме рядом с этой женщиной, двумя глазеющими на нее девочками и здоровенным загорелым фермером. На нее нахлынула волна тоски по отцу – по их веселым ужинам, по походам в театр, по его неторопливо-философской манере шутить, по чикагским улицам и некрасивым зданиям, по Джули и школе миссис Фистер, по всему, что было привычно, знакомо и оттого дорого. Даже тетушки Эбби и Сара вспомнились почти с теплотой в холодном фермерском жилище, которое неожиданно стало ее домом. Селина с ужасом почувствовала, что вот-вот расплачется, поэтому заморгала часто-часто и отвернулась, почти ничего не видя в тусклом свете. Но сразу наткнулась взглядом на третий странный предмет. Это был сине-черный, обитый жестью цилиндр – нечто вроде печки, но все-таки не печь. Он тоже был начищен, как и длинная труба дымохода внизу в гостиной. Прямо-таки гигантский цветок, распустившийся на этом стебле-дымоходе.

– Что это? – спросила Селина, указав на цилиндр.

Мартье Пол, которая уже собралась уходить, поставив лампу на маленький умывальник, с гордостью улыбнулась:

– Барабан.

– Барабан?

– Чтобы обогревать вашу комнату.

Селина дотронулась. Ледяной.

– Только когда горит огонь, – поспешила добавить миссис Пол.

Селина мысленно нарисовала себе, как труба дымохода проходит, как и положено всякой печной трубе, по потолку нижней комнаты, потом пробивает себе путь через круглое отверстие в потолке и уже здесь неожиданно входит в чудовищный, раздутый цветок, похожий на невероятный желвак на черной шее. Селине еще предстояло узнать, что способность обогревать у этой конструкции мифическая. Даже когда печка в гостиной с веселым гулом горела вовсю, в барабан не поступало ровным счетом ничего. Он оставался таким же безразличным к жару, ему адресованному, как девушка, осаждаемая разгоряченным, но нелюбимым ухажером. Это обстоятельство повлияло на некоторые привычки Селины, включая чтение на ночь и ванну по утрам. Селина любила принимать утреннюю ванну в те годы, когда ежедневная ванна считалась оригинальничанием или в лучшем случае кокетством. Очень мило выглядел бы рассказ о том, что она продолжила эту практику в своем новом жилище, однако утренняя ванна в арктической атмосфере фермерского дома среди иллинойсских прерий оказалась бы не просто оригинальничанием, но настоящим безумием, даже если бы ей удалось раздобыть чайник кипятка в половине седьмого утра, а этого никогда не случалось. Селина была благодарна за таз с теплой водой, да и то не каждый вечер, и за возможность вымыться хотя бы по частям при мифическом обогреве барабана.

– Ма-а-ртье! – послышался рев снизу.

Голос голодного мужчины. До них донесся и легкий запах подгоревшей пищи. Потом раздались стук и топот на узкой лестнице.

– Боже мой! – в панике воскликнула Мартье, воздев руки к небу, и бросилась из комнаты, прихватив с собой и двух девчушек.

С лестницы донеслись шарканье и возглас Мартье – что-то вроде «хукенданк». Но Селина решила, что ей послышалось. Теперь стук доносился из коридора рядом с ее комнатой. Селина оторвала взгляд от своей сумки и увидела в дверях гнома: две кривые ноги внизу, ее собственный обитый кожей сундучок наверху, а посередине широкое лицо, седоватая борода, блеклые глаза и обветренная физиономия.

– Якоб Хогендюнк, – коротко представился гном, выглядывая из-под взваленного на спину сундука.

– Неужели! – весело рассмеялась Селина. – Заходите, пожалуйста. Вот тут хорошее место, вам не кажется? У стены. Мистер… мистер Хогендюнк?

Якоб Хогендюнк крякнул и, тяжело ступая кривыми ногами, потащился по комнате. Сундук опасно накренился. Наконец гном с грохотом поставил его, вытер нос тыльной стороной ладони – что означало: дело сделано, – и со всех сторон осмотрел сундук, как будто смастерил его собственными руками.

– Спасибо, мистер Хогендюнк, – поблагодарила его Селина, протягивая руку. – Меня зовут Селина Пик. Зачем же вы, – она не смогла удержаться, – бросили Рипа?

Это было так ей свойственно – увидеть в наемном седовласом работнике, скрученном ревматизмом и пахнущем сырой землей и навозом, прямого потомка уродливых бородатых игроков в шары, которые таинственным образом повстречали Рипу ван Винклю [5] в тот роковой день в Катскильских горах. Имя работника ей тоже понравилось своим нелепым звучанием. Вот она и рассмеялась тихонько, когда протянула ему руку. Человек не обиделся. Он знал, что при знакомстве люди обычно смеются. Поэтому он тоже засмеялся, немного смущенно, но в то же время стараясь держаться раскованно, и посмотрел на протянутую ему ручку. С любопытством прищурился. Тщательно вытер собственные руки о штаны, но потом все же покачал седой головой:

– У меня руки-то сплошь в грязи. Не мыл еще.

И заковылял из комнаты, оставив Селину одну. Девушка растерянно посмотрела на свою протянутую руку. Грохот башмаков Хогендюнка по деревянным ступеням звучал, как топот кавалерии по мерзлому тракту.

Оказавшись в одиночестве, Селина отперла свой сундук и вынула из него две фотографии – кроткого вида мужчины в шляпе, чуть сдвинутой набок, и женщины, которая могла бы быть двадцатипятилетней Селиной, только без твердой линии подбородка. Она огляделась в поисках подходящего места для этих сокровищ, заключенных в кожаную рамку, и сначала шутя подумала, что их можно было бы поставить на холодный барабан, а потом и в самом деле определила их туда, потому что другого места просто не нашлось. С этой удобной точки они оба взирали на нее с вежливым интересом. Хорошо бы Якоб Хогендюнк смастерил ей полочку. Она пригодится для небольшой стопки книг и фотографий. Селина почувствовала приятное возбуждение, всегда возникающее у женщин, когда они берутся распаковывать багаж. Сам сундучок, запертый до этого дня, вызывал у нее предчувствие чего-то необыкновенного, что окутывает знакомые предметы золотистым ореолом, если достать их в новой обстановке. Она вынула аккуратную стопку теплого шерстяного белья, прочные ботинки. Извлекла помятое платье из темно-красного кашемира. Именно сейчас ей следовало бы пожалеть о столь необдуманной покупке. Но нет. «Никто, – подумала она, с удовольствием раскладывая платье на постели, – у кого есть темно-красное кашемировое платье, не может считаться неудачником».

Кашемировое платье лежало на кровати, фотографии были поставлены на барабан, одежда удачно развешена на прибитых к стене крючках и спрятана за ситцевой занавеской на веревке, стопка книг разместилась на крышке сундука. И комната сразу стала уютнее.

Снизу послышалось шипение: что-то жарилось. Селина умылась холодной водой в тазу, распустила волосы и потом снова их заплела перед мутным зеркалом над умывальником. Затем расправила пришитый к шерстяному коричневому платью жесткий белый воротничок и пригладила манжеты. Узкий лиф с баской она застегнула на все пуговицы от шеи до пояса. Ее прекрасная головка высилась над этим сложным основанием с такой грацией и достоинством, что чопорный наряд даже казался красивым. Юбка была пышная, приподнятая турнюром сзади, а спереди заложена складками. В те времена в женских платьях преобладала чрезмерная раздутость и одновременно столь же чрезмерная затянутость. Это было время кринолинов, позументов, пластронов, отложных воротничков, турнюров и других громоздких и неудобных приспособлений. То, что Селине все-таки удавалось быть изящной, стройной и подвижной в этом уродующем женскую фигуру одеянии, свидетельствовало о победе духа над материей.

Она потушила лампу и спустилась по крутой деревянной лестнице в неосвещенную гостиную. Дверь между гостиной и кухней была закрыта. Селина принюхалась. На ужин готовилась свинина. Потом она узнает, что на ужин всегда свинина. Всю зиму меню не менялось, и постепенно Селина начала бояться этого блюда: она вспомнила, как где-то прочитала, будто каждодневная еда отражается на человеческой внешности и грубая пища придает грубости чертам лица. Она со страхом стала разглядывать себя в мутном зеркале. Ее хорошенький беленький носик – может, он уже увеличился и огрубел? А глубоко посаженные карие глаза? Неужели сощурились? Красивые упругие губы стали шире? Но отражение в зеркале, как правило, успокаивало.

Стоя в темноте, Селина сначала немного колебалась, но потом открыла кухонную дверь. В облаке дыма она различила круглые голубые глаза, гортанные голоса, запах жареного жира, конюшни, мокрой глины и стираной шерстяной одежды, только что высохшей и принесенной в дом. В этот момент открылась входная дверь. Ворвался холодный воздух, заставив заклубиться голубой дым. Вошел мальчик с огромной охапкой дров для печки – смуглый, красивый и хмурый, он посмотрел на Селину поверх охапки. Селина встретилась с ним глазами. Двенадцатилетний мальчик и девятнадцатилетняя женщина вдруг ощутили взаимную симпатию, словно между ними пробежал электрический разряд. «Рульф», – подумала Селина и, даже не отдавая себе в этом отчета, сделала шаг ему навстречу.

– Скорее клади дрова! – забеспокоилась Мартье у печки.

Мальчик бросил охапку в ящик, машинально стряхнул щепки с рукавов и переда куртки, но глаз от Селины так и не оторвал. Раб ненасытной пасти дровяного ящика. Клас Пол, уже усевшийся за стол, постучал ножом:

– Садитесь, садитесь, учительница.

Селина колебалась. Она посмотрела на Мартье. Та одной рукой держала сковородку, а другой совала принесенное полено в открытую печь. Косички тоже пристроились за столом, покрытым красной клетчатой скатертью, на которой лежали столовые приборы с костяными ручками. Сел и Якоб Хогендюнк, правда, сначала он плескался, фыркал и пыхтел, точно морская свинья, над рукомойником в углу кухни, хотя при этом объем воды в тазу никак не соответствовал издаваемым звукам. Рульф, нацепив свою шапку на стенной крючок, тоже занял место за столом. Остались стоять только Селина и Мартье.

– Садитесь же, садитесь! – весело повторил Клас Пол. – Ну и как там капуста? – хохотнул он и подмигнул Селине.

Якоб Хогендюнк прыснул. Косички захихикали хором. Стоявшая у печки Мартье тоже улыбнулась, хотя если приглядеться, то, пожалуй, не очень радостно. Клас явно не стал держать в секрете от остальных смешную историю. Серьезным оставался один лишь Рульф. Даже Селина, чувствуя, как заливаются краской щеки, улыбнулась слабо и немного нервно, после чего, резко развернувшись, села за стол.

Мартье Пол поставила на скатерть большую тяжелую миску с жаренным в жире картофелем и тарелку с ветчиной. Хлеб был нарезан большими ломтями. Вместо кофе пили напиток из ржи, прожаренной в печке и смолотой. Сахара и сливок не полагалось. Еды подали довольно много. Но по сравнению с ней понедельничный ужин у миссис Тебит казался пиром богов. Мечты Селины о курице, пончиках, дикой утке, пышках с хрустящей корочкой и тыквенных пирогах испарились как не бывало. Она сильно проголодалась, но сейчас, кивая и смеясь, нарезала свинину мельчайшими кусочками и глотала их, едва прожевав и презирая себя за избалованность. В желтом свете лампы сидела девушка с изящной фигуркой, не похожая на остальных, мужественно поглощала грубую пищу и смотрела своими мягкими карими глазами на женщину, которая без конца сновала от печки к столу и от стола к печке, на серьезного красивого мальчика с красными, потрескавшимися от холода руками и печальным взглядом, на двух румяных девочек с круглыми глазками, на большого краснолицего мужчину с полными губами, шумно, со смаком поглощавшего свой ужин, и на жадно жующего Якоба Хогендюнка…

«Да, – думала она, – теперь все будет совсем по-другому, это ясно… На ферме выращивают овощи, но сами овощей не едят. Интересно почему… Жаль, что Мартье так плохо выглядит и потому только, что она фермерша, ничего не делает, чтобы стать привлекательнее. Собрала волосы в этот уродливый узел, да и кожа у нее грубая и неухоженная. А платье просто ужасное. Бесформенное. Но ведь она симпатичная. Румянец на щеках, и глаза такие голубые. Чем-то похожа на женщин с голландских картин. Мы с папой ходили смотреть… Где же?.. Где? Ах да, в Нью-Йорке! Несколько лет назад? Да, верно. Женщина на кухне: темная комната, горшки и медная посуда на полке, высокое окно, разделенное горбыльками. Но у той женщины на картине лицо казалось спокойным. У этой же оно напряжено. Зачем она такая – неряшливая, измученная и старая!.. Мальчик чем-то похож на иностранца – может, итальянца? Странно… Их речь напоминает то, как говорили наши соседи-немцы в Милуоки. Переворачивают предложения. Скорее всего, дословно переводят с голландского».

Якоб Хогендюнк о чем-то рассказывал. После ужина мужчины сидели, отдыхая, с трубкой во рту. Мартье убирала посуду, а Гертье и Йозина очень старательно изображали помощь. Селина подумала, что, если они станут так хихикать в школе, она когда-нибудь схватит их за косички и стукнет головами друг о друга.

– Нужно иметь богатую землю в низине, – говорил Хогендюнк, – иначе урожай выйдет мелкий, жесткий и волокнистый. Я был в пятницу на рынке, поглядел, что там лежит… Сажайте овощи! Овощи есть овощи, а не эти новомодные не пойми что. Сельдерей! Что за сельдерей такой? И не овощ, и не трава. Вот Ворхес – истратил сто пятьдесят фунтов натриевой селитры, да еще вдобавок к обычным удобрениям, а что вышло? Урожай мелкий и волокнистый. Надо иметь богатую почву в низине.

Селине стало интересно. Она всегда думала, что овощи растут сами. Вы кладете в землю семена или что-то еще, очень скоро проклевываются росточки, и вот вам картошка, капуста, лук, морковь, свекла. Но что такое натриевая селитра? Наверное, нечто вроде белой капусты, какую подавали у миссис Тебит. А она и не знала! И что такое «обычные удобрения»? Селина наклонилась к говорящим:

– А что значит «обычные удобрения»?

Клас Пол и Якоб Хогендюнк посмотрели на нее. Она на них. В красивых умных глазах Селины искрился интерес. Пол отодвинул свой стул, приподнял заслонку на печке, плюнул на угли, снова прикрыл огонь и перевел взгляд на Якоба Хогендюнка. А тот в свою очередь уставился на него. Затем оба повернулись к этой дерзкой особе, осмелившейся прервать мужской разговор. Пол вынул изо рта трубку, выдохнул тоненькое колечко дыма и обтер рот тыльной стороной ладони.

– Обычное удобрение – это обычное удобрение.

Якоб Хогендюнк важно кивнул, подтверждая слова собеседника.

– Но из чего оно?

Пол махнул красной ручищей, словно отгоняя назойливую муху, и посмотрел на Мартье. Но жена грохотала кастрюлями. Гертье и Йозина за печкой играли в какую-то игру. Рульф сидел за столом и читал. Его тонкая рука с потрескавшейся шершавой кожей лежала на скатерти. Не отдавая себе в этом отчета, Селина заметила, что пальцы у него длинные и тонкие, а обломанные ногти красивой, изящной формы.

– Из чего оно? – повторила она.

После этих слов жизнь на кухне замерла. Оба мужчины нахмурились. Мартье полуобернулась к ним от лохани, где мыла посуду. Девочки выглянули из-за печки. Рульф поднял взгляд от книги. Даже колли, дремавшая перед печкой, вдруг высунула язык и приоткрыла один глаз. Но Селина, сама вежливость и дружелюбие, ждала ответа. Она не могла знать, что в Верхней Прерии женщинам не позволено так нахально прерывать серьезный мужской разговор. Мужчины молча смерили ее взглядом, от чего ей стало немного не по себе. Тогда мальчик Рульф поднялся и подошел к буфету в углу кухни. Сняв с полки большую книгу в зеленом переплете, он вложил ее в руку Селине. От книги отвратительно пахло. Обложку покрывали жирные пятна – видно, ею часто пользовались. На полях остались коричневые следы пальцев. Рульф показал ей страницу, и Селина прочла строчку: «Полезное удобрение для овощей, выращиваемых на продажу. – И ниже: – Натриевая селитра. Сульфат аммония. Сушеная кровь».

Селина закрыла книгу и осторожно передала ее назад Рульфу. Сушеная кровь! Она взглянула на мужчин:

– Сушеная кровь! Что это значит?

Клас ответил все в том же духе:

– Сушеная кровь – это сушеная кровь. Удобряете поле сушеной кровью, и овощи лучше растут. Капуста, лук, кабачки. – При виде выражения ужаса на ее лице он усмехнулся: – Но капуста все равно красивая, так ведь?

Его смеющийся взгляд обратился к Якобу. Шутка явно продержится в доме всю зиму. Селина встала. Нет, она не рассердилась, но ей вдруг очень захотелось оказаться одной в своей комнате – комнате, которая всего час назад представлялась ей странным и пугающим местом с этой огромной, возвышающейся до потолка кроватью, холодным барабаном и призрачным сундуком новобрачной. Теперь она стала для нее убежищем, гнездышком – безопасным и бесконечно желанным. Она обратилась к миссис Пол:

– Пожалуй, я… я пойду к себе наверх. Очень устала. Мы так долго ехали. Я не привыкла…

Она замолчала.

– Конечно, – поспешно отозвалась Мартье.

Закончив мыть тарелки, она возилась с огромной миской, мукой и доской для раскатки теста.

– Конечно, идите наверх. Мне сейчас надо хлеб поставить и много чего еще.

– Мне бы немного горячей воды…

– Рульф! Брось читать и покажи учительнице, где у нас горячая вода. Гертье! Йозина! В жизни таких девчонок не видела!

И в доказательство шлепнула одну из косичек, попавшуюся под руку. Та тут же расплакалась.

– Не беспокойтесь. Я обойдусь. Не надо.

Селина почти запаниковала. Ей хотелось поскорее уйти из кухни. Но Рульф быстро и без лишних слов снял со стены видавшее виды жестяное ведерко и поднял железный щиток в задней части печки. Оттуда повалил пар. Он опустил ведерко в открывшийся небольшой резервуар. Потом, хотя Селина протянула руку, чтобы взять у него воду, мальчик прошел мимо, и стало слышно, как он поднимается по деревянной лестнице. Она хотела пойти следом, но сначала решила узнать, какую книгу Рульф так увлеченно читал. Однако между нею и раскрытым на столе томом были Пол, Хогендюнк, собака, косички и Мартье. Селина решительно указала на книгу:

– Что это Рульф читает?

Мартье шлепнула огромный кусок теста на доску. Ее руки, по локоть белые от муки, ловко отбивали и месили его.

– Ворден бук.

Так. Ничего не понятно. Ворден бук. Ворден… Селина начала смутно припоминать значения голландских слов. Нет, не может такого быть! Она проскочила мимо мужчин, развалившихся на стульях, переступила через колли и потянулась к книге. Ворден бук. Бук – это «книга». Ворден – «слова». То есть получается «книга слов».

– Так он читает словарь! – громко воскликнула Селина. – Он читает словарь!

Она с ужасом почувствовала, что сейчас и расхохочется, и заплачет одновременно. С ней почти случилась истерика. Миссис Пол обернулась:

– Школьный учитель дал его Рульфу весной, когда из-за посевной сын перестал ходить в школу. Это книга со словами. Их там больше ста тысяч, и все разные.

– Доброй ночи! – бросила Селина через плечо и поспешила наверх.

Она даст ему читать все свои книги. И пошлет кого-нибудь в Чикаго с просьбой привезти еще. Она будет тратить свои тридцать долларов в месяц на книги для мальчика. Он читает словарь!

Рульф поставил ведерко с горячей водой на маленький умывальник, зажег лампу и теперь вновь надевал стеклянный воздуховод лампы на четыре зубца, на которых он крепился. Внизу на кухне в компании остальных Рульф казался настоящим мужчиной. Но теперь в желтом свете, резко выделявшем его профиль, Селина увидела, что он всего лишь взъерошенный маленький мальчик. В очертаниях щек, рта и подбородка еще оставались следы нежной детской округлости. Его нелепые, а вернее, отцовские штаны были обрезаны неумелой рукой и уродливо болтались на тонких ногах. «Он просто маленький мальчик», – подумала Селина, и что-то кольнуло ее в сердце.

Рульф собирался проскользнуть мимо с опущенной головой. Он даже не смотрел на нее, но она протянула руку и дотронулась до его плеча. Паренек поднял голову. Селина увидела поразительно живое лицо и горящие глаза. Она подумала, что ни разу не слышала, чтобы Рульф с кем-то разговаривал. Ее пальцы коснулись тонкого рукава рубахи.

– Капуста… капустные поля… как вы сказали… они и правда красивые, – запинаясь, произнес он.

Мальчик говорил искренне. Не успела она ответить, как его уже не было в комнате. Только с лестницы раздавался стук башмаков.

Селина остановилась, заморгав от неожиданности. Тепло, которое согрело ее в тот момент, оставалось с ней, пока она плескалась в небольшом тазу, распускала копну мягких темных волос, надевала необъятную ночную рубашку с длинными рукавами и застегивала ее под самый подбородок. Перед тем как потушить лампу она в последний раз взглянула на черный барабан в углу, похожий на терпеливого евнуха, смогла улыбнуться этой мысли и даже тихонько хихикнуть, несмотря на усталость, возбуждение и ощущение, что все это сон наяву. Но когда она легла в свою гигантскую постель, на нее накатила волна ужаса и одиночества, что обычно случается со всяким, кто оказывается ночью в чужом доме у чужих людей. Селина лежала вся в напряжении, поджав пальцы ног, скрючившись, и не в состоянии расслабить мышцы из-за нервной дрожи. Для всякого, кто мог бы сейчас ее увидеть, она походила на испуганного домового. Именно с таким видом она выглядывала из-под одеяла: глаза широко открыты, зрачки сдвинуты к носу, выражение настороженное и недоверчивое. Холодный ноябрьский воздух заползал в дом с полей, удобренных сушеной кровью. Она задрожала и сморщила свой милый носик, как будто принюхивалась к омерзительному запаху. До нее долетали непривычные звуки снизу: грубые, резкие и громкие голоса, сменившиеся другими, еще менее знакомыми горожанам звуками – лаем собак, когда одна начинает, а другие подхватывают, свистом далекого поезда, глухим стуком лошадиных копыт в сарае, воем ветра среди голых сучьев за окном.

Часы – подарок Симеона Пика на ее восемнадцатилетие – в золотом корпусе с великолепной гравировкой, изображавшей ворота, церковь, водопад и птичку, которые были соединены исключительно изящными завитками и колечками, дружелюбно тикали у нее под подушкой. Селина достала их и, положив на ладонь, чтобы успокоиться, сунула руку под щеку. Она была уверена, что ни за что не заснет этой ночью. Ни за что не заснет…

Проснулась она на рассвете ясного и холодного ноябрьского дня. Слышались детские голоса и ржание лошадей, внизу что-то громко шипело и шкворчало, пахло жареным беконом, из сарая доносилось кудахтанье. Было шесть часов. Первый день школьной учительницы Селины Пик. Без малого через два часа она будет стоять в классной комнате перед маленькими Гертье, Йозинами и Рульфами, а те будут таращить на нее глаза. В спальне стоял жуткий холод. Героически откинув одеяло, Селина подумала, что жизнь, которую Симеон Пик называл большим приключением, требует изрядного мужества.

4

Весь ноябрь каждое утро начиналось для нее одинаково. В шесть часов:

– Мисс Пик! О мисс Пик!

– Я уже встала! – кричала Селина, стуча зубами, но стараясь придать голосу как можно больше бодрости.

– Лучше спуститесь и оденьтесь у печки, тут теплее!

Посмотрев вниз сквозь щели рядом с отверстием, через которое дымоход из гостиной так гордо поднимался к ней в комнату и подсоединялся к барабану, Селина с трудом различала стоящую внизу и глядящую наверх миссис Пол. В первое утро, когда до нее донеслось это приглашение, Селина испытала одновременно ужас и желание расхохотаться.

– Мне, честное слово, совсем не холодно. Я уже почти оделась. Сейчас спущусь.

Должно быть, Мартье Пол почувствовала в голосе девушки смущение и даже смех.

– Пол и Якоб давно ушли собирать урожай. Здесь, за печкой, вы можете одеться в тепле.

Хотя Селина дрожала от холода и искушение было велико, она все же приняла твердое решение не одеваться у печки. Мышцы на подбородке слегка напряглись, и в этих местах ее шелковая кожа чуть побелела. «Я вниз не спущусь, – сказала она себе, трясясь от холода. – Я не собираюсь одеваться за кухонной печкой, как… крестьянка из кошмарных русских романов. Знаю, это высокомерно и ужасно… Полы хорошие люди, добрые и порядочные… Но я не спущусь вниз греться у печки с охапкой нижнего белья. Боже, это не корсет, а ледяные доспехи!»

Гертье и Йозина не отличались такой щепетильностью. Каждое утро они собирали свои шерстяные вещички и мчались на теплую кухню, хотя их спальня, расположенная сразу за гостиной, вымерзала куда меньше комнаты Селины. Но дело было не только в этом. Девчушки спали, уютно укутавшись, в шерстяном нижнем белье, в котором ходили днем, и поэтому надевать приходилось только кучу шерстяных юбок, шерстяных чулок и странных грязных поясков, а потом завязывать ленточки и прочие тесемки, на редкость неудобные. По колкости их белье мало чем отличалось от кактуса, так что по сравнению с ним власяницы раннехристианских мучеников казались мягкими, как кучевые облака. Одеваться за кухонной печкой было в Верхней Прерии повсеместным и естественным делом.

Если бы в комнату проникало хоть немного света, вы бы заметили, что, когда в середине декабря Селина осторожно высовывала нос из-под одеял в полуночную темень раннего утра, на его изящный и некогда алебастровый кончик за ночь был нанесен багровый оттенок озорной кистью того же эльфа, что с усердием расписал окно спальни кружевными листьями папоротника и великолепными серебряными цветами. Медленно, дюйм за дюймом, окно делалось все уже и уже. Наконец и Полы начали бороться с ледяными порывами ветра, налетавшими на открытую лестницу и проникавшими в их наглухо закрытые спальни внизу. Часто, когда Селина просыпалась, вода в кувшине на умывальнике оказывалась куском льда. Одежда, накануне вечером разложенная так, чтобы на одевание утром ушло как можно меньше времени, была убийственно холодной. Хуже всего дело обстояло с жестким, как сталь, тугим и нелепым корсетом, в те времена придававшим строгую форму женской фигуре. Когда окоченевшие пальцы Селины боролись с застежкой этого самого холодного предмета, ее ребра прямо-таки сжимались в его арктических объятиях.

– Но я не стану одеваться за кухонной печкой! – говорила себе Селина, с ненавистью глядя на поддельный обогреватель – барабан.

Она даже показывала ему язык (не забудьте, что ей было всего девятнадцать!). Кстати, следует добавить, что она принесла из школы кусочек мела и на пузе барабана нарисовала черта. Тот получился очень выразительный и страшный, чему она была несказанно рада. Когда годы спустя она вспоминала этот период пребывания в Верхней Прерии, перед ее мысленным взором с невероятной назойливостью возникали кухонные печки. Что неудивительно. Печка изменила весь ход ее жизни.

С самого начала школьная печка стала для нее этаким bête noire [6]. В суматохе того первого года она возвышалась в классе, словно черный деспот, огромная и угрожающая. Школа Верхней Прерии, где преподавала Селина, находилась на расстоянии чуть больше мили пути от фермы. Селина изучила эту дорогу во всех ее ипостасях – скованную льдом, засыпанную снегом, по колено в грязи. Уроки начинались в половине девятого. Миновала первая неделя, и утренние часы Селины стали меньше всего походить на общепринятую жизнь. Подъем в шесть. Быстрое надевание замерзшего платья. На завтрак хлеб, сыр, иногда бекон и всегда ржаной кофе без сахара и сливок. Пальто, шарф, капор, перчатки, галоши. Обед с собой, если плохая погода. Путь к школе. Хлещущий ветер прерии, от которого на глаза наворачиваются слезы. Дорога, по которой в снегопад пробираешься через сугробы, а в бесснежные дни поскальзываешься на замерзших краях колеи. Каково ей было в девятнадцать лет! Когда она бежала по дороге в дождь или в снег, на ветру или под ярким солнцем, ее не покидала мысль о печке. Добежав до школы, она с трудом отпирала онемевшими пальцами ржавый замок и открывала дверь. Тут Селину охватывал запах классной комнаты – смесь старой золы, керосина, немытых тел, пыли, мышей, мела, дров, крошек от обедов, плесени и размазанного слюной грифеля. В эти ароматы, разматывая на ходу шарф, и погружалась Селина. В небольшой прихожей стояло два ящика: один с дровами для печки и другой с сушеными сердцевинами кукурузных початков. Рядом жестянка с керосином. Початки служили для растопки. Больше десятка таких початков окунали в керосин и совали в пасть ржавой пузатой печки. Чиркает спичка. Вспыхивает пламя. Теперь надо положить небольшую щепу, затем в придачу к ней другую. Закрыть дверцу. Тяга. Заслонки. Дым. Немного подождать. Пламя становится ярче. Треск. Щепы занялись. Пора бросить полено. Еще подождать. Еще одно полено. Захлопнуть дверцу. Школьная печь затоплена. Пока класс понемногу оттаивал, Селина начинала снимать намотанную слоями верхнюю одежду. К приходу ребят в помещении уже можно было учиться.

Разумеется, те, кто сидел у чудища-печки, рисковали поджариться, а те, кто у окна, заморозиться. Иногда Селине казалось, что она сойдет с ума, глядя на полный класс корчащихся, извивающихся детей, которые чешут себе спину, ноги, бока по мере того, как печка становится все горячее и их тела не выдерживают контакта с колющим нижним бельем, надетым в морозный день, чтобы не простудиться.

Раньше Селина представляла себя полной достоинства, но в то же время доброжелательной учительницей, дающей классу голландских ангелочков начатки знаний. Но трудно иметь чинный и элегантный вид, если у тебя от мороза потрескалась кожа. Селина пала жертвой этой напасти, как и все ее школьники. Она сидела за обшарпанным сосновым столом или ходила по комнате, завернувшись в теплую вязаную шаль, а за окном дул сильный ветер, и печь не желала растапливаться. Ее белое личико казалось еще белее рядом с черными складками весьма мрачного наряда. Кожа на тонких руках стала обветренной и шершавой. Самому старшему ученику в классе было тринадцать, самому младшему четыре с половиной. С половины девятого до четырех Селина управляла этой оравой чумазых ребятишек – целым классом вспотевших или продрогших. Они чихали и кашляли, ерзали и шаркали, иногда засыпали, пальцем ноги чесали пятку или скребли пяткой по пальцу ноги, изнывающей от зуда.

– Агги ван дер Сейде, сделай разбор предложения: «Земля мокрая, потому что прошел дождь».

Одиннадцатилетняя мисс ван дер Сейде встает, зашуршав юбками и встряхнув косичками:

– «Земля» – подлежащее, «мокрая» – сказуемое, «потому что»…

Селина слушает с серьезным «учительским» видом, демонстрируя поддержку и одобрение.

– Ян Снип, разбери предложение: «Цветок засохнет, если его сорвать».

Коричневое шерстяное платье, теплая вязаная шаль, в руке мел. Всего лишь эпизод, короткая глава в книге приключений. Она будет вспоминать о нем как о чем-то забавном и невероятном. С ней еще многое произойдет. Полная событий жизнь простирается впереди – жизнь, жизнь, жизнь! Через пять лет… или через два года… а может, всего через год, кто знает, именно в такое холодное зимнее утро она будет лежать на кружевных подушках, укрывшись атласным одеялом в утреннем свете, оттененным мягкими розовыми портьерами (влияние газеты «У камина»).

«Который теперь час, Селеста?» – «Одиннадцать часов, мадам». – «Только?» – «Мадам желает, чтобы я приготовила ей ванну сейчас или позже?» – «Позже, Селеста. Сейчас подайте шоколад. И письма».

– …«Если» – это условный союз, вводящий…

В начале зимы Селине пришла в голову неудачная мысль периодически открывать заледеневшие окна и пять минут делать с детьми зарядку, чтобы свежий воздух прочищал комнату, а заодно и мозги. Ребята изо всех сил махали руками, крутили головами, рьяно топали короткими ножками. К концу недели двадцать родителей Верхней Прерии выступили с протестами, как устными, так и письменными, против такого безумия. Ян и Корнелиус, Катрина и Агги пришли в школу учиться читать, писать и считать, а не стоять зимой у открытых окон!

На ферме Полов начались зимние работы. Теперь Клас ездил в Чикаго с зимними овощами только раз в неделю. Вместе с Рульфом они убирали картошку и капусту в погреб, чинили заборы, готовили парники для ранних весенних посадок, сортировали семена для рассады. Именно Рульф научил Селину разводить огонь в школьной печке. В то первое утро он вместе с ней пошел в школу, разжег огонь, набрал ведро воды, показал, в какой последовательности кидать в печь сердцевины кукурузных початков, лить керосин и когда открывать и закрывать заслонку. Скромный и тихий смуглый мальчуган. Селина очень старалась завоевать его дружбу.

– Рульф, у меня есть книга под названием «Айвенго». Хочешь почитать?

– Но у меня же времени мало.

– А ты не торопись. Почитаешь дома, когда сможешь. И еще есть «Три мушкетера».

Мальчик старался не показывать виду, что обрадовался. Ему хотелось быть серьезным, как все его родичи-голландцы. Наверное, какой-нибудь голландский моряк или рыбак, решила Селина, бросив якорь в итальянском, а может, испанском порту, нашел там жену, чей цвет глаз и кожи вкупе с любовью к прекрасному пробились сквозь природу невозмутимых и бесцветных нидерландцев и проявились в этом задумчивом, чувствительном мальчике.

Селина попросила Якоба Хогендюнка сделать ей полочку для книг и фотографий, и он сколотил ее из грубой доски, уродливой и шершавой, но пригодной к использованию. Но как-то раз снежным днем она вернулась из школы домой и обнаружила, что полка пропала, а на ее месте прикреплена другая, ровная, отполированная, с искусной резьбой. Рульф много часов выравнивал, отполировывал, наносил резьбу в небольшом холодном закуте за кухней. Там у него было что-то вроде мастерской с инструментами и приспособлениями, которые он сделал сам. Он выполнял мужскую работу на ферме, но частенько по вечерам, уже улегшись в постель, Селина слышала негромкий звук его ручной пилы. Рульф построил игрушечный домик для Гертье и Йозины, которым теперь все косички Верхней Прерии завидовали черной завистью. Клас Пол считал подобные занятия глупостью. Постройка и починка теплиц и парников для ранних овощей – вот это настоящее дело. Но как только появлялась возможность, мальчик откладывал скучную работу и мастерил что-то по собственному желанию. Клас Пол называл это дурью. И по этой причине Верхняя Прерия считала сына Полов «придурковатым». Иногда он такое мог сказать! Когда с гигантскими усилиями была построена новая Голландская реформаторская церковь, первая кирпичная церковь в Верхней Прерии: здание из красного кирпича с ярко-желтыми скамейками и красно-желтыми витражами – ну, не красота ли! – когда из Нового Гарлема привезли преподобного Варверка, чтобы он прочел первую проповедь, Рульф Пол, по слухам, мрачно заметил нескольким местным мальчикам, что хорошо бы эту церковь сжечь. Она уродливая. На нее прямо-таки больно смотреть. Ясно, что парнишка был не такой, как все. Селина, еще совсем неопытная в этих делах, все-таки понимала, что в нем есть что-то редкое, что-то драгоценное, то, что надо поощрять, беречь и поддерживать.

– Рульф, прекрати заниматься глупостями, принеси матери дров! Опять делаешь резьбу на шкатулке, вместо того чтобы достроить парник! Когда-нибудь, честное слово, я до тебя доберусь! Все твои доски переломаю! Дурья твоя башка…

Но Рульф не отчаивался. Казалось, он просто не обращал внимания и, как только возникала возможность, возвращался к резной шкатулке. Мартье и Клас Пол не были жестокими и злыми людьми. Их слегка озадачивал этот странный отпрыск, невесть как ими рожденный. В семье не принято было проявлять нежные чувства. Слишком суровая жизнь не давала повода к чувствительным излияниям. Кроме того, Полы происходили из народа флегматичного и сдержанного. Клас не покладая рук трудился в поле и в сарае. День Мартье с самого раннего утра (с четырех часов летом и с пяти зимой) состоял из бесконечной череды домашних дел: она готовила еду, мыла, стирала, чинила одежду и, наконец, со стоном валилась в постель, нередко когда остальное семейство уже давно спало. Селина никогда не видела, чтобы мать целовала Гертье или Йозину. Но однажды Мартье, к удивлению Селины, среди бесконечных метаний между печкой и обеденным столом провела рукой по копне черных волос Рульфа, погладила его по щеке, а потом невыразимо ласковым жестом приподняла лицо мальчика за подбородок и заглянула ему в глаза. На это ушло лишь одно едва заметное мгновение, однако в нем чувствовалось столько ласки! Случалось, Мартье даже заступалась за Рульфа перед Класом:

– Оставь мальчика, Клас. Пусть себе занимается.

«Она любит его больше других, – подумала Селина. – И могла бы попытаться его понять, если бы ей хватило на это времени».

Рульф читал книги Селины с невероятной жадностью, и та опасалась, что на всю зиму ему их не хватит. Иногда после ужина, когда он стучал молотком и что-то пилил в своем закутке, она снимала с крючка старую шаль Мартье и, замотавшись в нее от тянувших из всех щелей сквозняков, сама читала ему вслух или рассказывала какие-нибудь истории, перекрывая голосом шум от инструментов. Селина была девушкой веселой и резвой. Ей нравилось смешить мальчика. В такие минуты его смуглое лицо озарялось поразительной живостью. Иногда Мартье, услышав их юный смех, подходила к двери и останавливалась там на минутку, спрятав руки под передник и приветливо улыбаясь, хотя не понимала, что их рассмешило.

– Веселитесь, да?

– Заходите, миссис Пол. Садитесь рядом со мной на ящик и посмейтесь с нами. Я поделюсь с вами шалью.

– Господи, да где же время-то взять, чтоб посидеть! – говорила Мартье и уходила.

Рульф все медленнее водил рубанком по поверхности отполированной до блеска дубовой доски. Остановившись, он накрутил на палец колечко стружки.

– Когда буду взрослым и стану сам зарабатывать, я куплю маме шелковое платье, такое, как видел в магазине в Чикаго. И она будет носить его не только по воскресеньям, а каждый день, сидеть в кресле и вышивать мелкими стежками, как вдова Парленберг.

– А что еще ты сделаешь, когда вырастешь?

Селина ждала ответа, уверенная, что он скажет что-нибудь необыкновенное.

– Сам отвезу овощи в город на рынок.

– Ах, Рульф…

– Обязательно. Я уже ездил туда пять раз: два раза с Якобом и три – с отцом. Очень скоро, когда мне будет семнадцать или восемнадцать, я смогу ездить один. Отправляешься вечером в пять часов и к девяти приезжаешь на рынок. Ночуешь в телеге. На рынке есть газовые фонари. Мужчины играют в кости и в карты. В четыре утра уже ждешь, когда к тебе придут комиссионеры, мелкие торговцы и оптовики. Это так здорово! Честное слово!

– Рульф!

Селина была ужасно разочарована.

– Вот, посмотрите.

Он порылся в пыльном ящике в углу и, внезапно смутившись, положил перед ней обрывок грубой оберточной бумаги, на котором нарисовал в общих чертах, но очень похоже множество крупных лошадей, телеги, доверху наполненные овощами, людей в комбинезонах и вельветовых штанах, горящие газовые фонари. Рисунок был сделан обломком карандаша в точности так, как Рульф увидел эту картину. Его поразительный набросок напоминал современные работы последователей импрессионистской школы. Селина была очарована.

Многие ноябрьские вечера проходили так. Жизнь семьи сосредотачивалась на кухне, заполненной голубым табачным дымом и запахами готовящейся еды. Иногда – правда, редко – печь разжигали в гостиной. Селине часто приходилось проверять школьные тетрадки – целые растрепанные пачки с упражнениями по арифметике, грамматике и правописанию. Но еще чаще ей хотелось почитать, позаниматься рукоделием. Однако в ее спальне было слишком холодно. Мужчины обычно сидели на кухне или ходили во двор и обратно. Гертье и Йозина возились и играли друг с дружкой. Мартье сновала по кухне, как замученное животное, тяжело ступая, но, как ни странно, везде успевая. На полу вечно скрипел песок вперемешку с глиной от мужских сапог.

Однажды в начале декабря Селина отправилась в город. Идея поездки возникла как протест против окружающей ее жизни и поднявшейся волны ностальгии по чикагской грязи и шуму городской толпы. Утром в субботу Клас отвез ее на железнодорожную станцию в пяти милях от дома. Она собиралась остаться в Чикаго до воскресенья. За десять дней до поездки Селина написала Джули письмо, однако ответа не получила. Оказавшись в городе, она первым делом отправилась в дом Хемпелей. Миссис Хемпель встретила ее в холле и, поджав губы, сообщила, что Джули нет в городе. Она гостит у своей подруги мисс Арнольд в Канзасе. Обедать Селину не пригласили. Не предложили даже присесть. Когда она выходила из дома, ее большие прекрасные глаза, казалось, стали больше и глубже, а линия подбородка жестче, но слезы так и не пролились. Селина сразу же возненавидела Чикаго, который не хотел ее знать, чьи толпы проносились мимо и толкали ее в бок без извинений. Ей, успевшей привыкнуть к тишине прерии, трудно стало воспринимать звон, крики, свист и рев этого города.

«Мне все равно, – сказала она себе и действительно так подумала. – Мне все равно! Но погодите! В один прекрасный день я стану… ужасно важной. И люди будут говорить: “Вы знаете эту удивительную Селину Пик? Про нее говорят, что она когда-то была деревенской учительницей, спала в ледяной комнате и три раза в день ела свинину…” Да! Вот что я сделаю. Устрою себе обед и закажу все самое вкусное. Наверное, надо пойти в «Палмер-Хаус», где мы с папой… нет, я не выдержу. Пойду в ресторан при гостинице «Аудиториум» и закажу мороженое, куриный бульон в серебряной чашке, профитроли, всякие овощи и ребрышки ягненка. И обязательно, чтобы конец косточки был завернут в бумажку. А еще байховый чай».

Так она и сделала. Потрясенные официанты суетились у ее столика, желая посмотреть, как девушка все это съест. Примерно такие же официанты в свое время собрались посмотреть на Дэвида Копперфилда, который с невинным видом умял огромный ужин, заказанный в гостинице по дороге в Лондон.

Селина съела мороженое и выпила байховый чай (главным образом потому, что ей понравилось слово «байховый», оно навевало мысли о хризантемах, цветущей вишне, специях, веерах и девушках с узкими глазами). Она проглотила хрустящий салат с жадностью канарейки, клюющей листик салата-латука. Кокетливо обглодала ребрышки. Вспомнила о щедрых чаевых, которые всегда оставлял отец, и положила на стол такую же сумму, что на время заглушило ненависть официантов к женщинам, обедающим в одиночестве. Но Селина не могла сказать, что обед удался. Подумав об ужине, она совсем пала духом. С часу до трех она покупала подарки всем на ферме. Небольшие, чтобы их можно было унести в руках. В том числе бананы для Гертье и Йозины, у которых, как и у всех фермерских детей, эти мучнистые фрукты всегда вызывали восхищение. Она села на поезд в четыре тридцать пять, а затем не без труда прошла пешком пять миль от станции до фермы. Домой она явилась полузамерзшая и усталая, руки болели, пальцы на ногах щипало от мороза, но ее бурно приветствовали писк, хмыканье, лай и гортанные восклицания всех домочадцев. Селина искренне удивилась тому, с какой радостью она вернулась к кухонной печке, запаху жареной свинины и к своей комнате с ореховой кроватью и книжной полкой. Даже в мрачном барабане ей почудилось что-то доброе и родное.

5

Местным кавалерам Селина не казалась привлекательной: слишком она была маленькая, бледная и хрупкая на их здоровый и грубый вкус. Конечно, ее приезд стал событием для живущих обособленно фермеров. Она очень удивилась бы, если бы узнала, с каким жадным любопытством жители Верхней Прерии по крупицам собирают о ней новости – о ее внешности, манерах, одежде. Высокомерная ли она? Любит ли щеголять нарядами? Селина не замечала, как колышутся занавески за блестящими окнами гостиных фермерских домов, когда она проходит мимо по дороге в школу. Без очевидных возможностей передачи новостей сведения о Селине распространялись от фермы к ферме, как пламя лесного пожара перескакивает с одной рощицы на другую. Она была бы потрясена, если бы узнала, что каким-то невероятным образом жителям Верхней Прерии стало известно о ней все: от цвета ленточек на чистеньких белых лифах, которые она надевала поверх корсета, до количества книг на полке в ее комнате. Она говорит, что капуста красивая. Читает вслух книжки этому придурковатому Рульфу Полу. Перешивает для Мартье платье по фасону своего модного коричневого шерстяного, которое (что весьма глупо) носит в школе. Случалось, Селина встречала на дороге упряжки и здоровалась с возчиками. Бывало, ей даже отвечали – не сразу и как будто удивленно. А иногда просто смотрели на нее с изумлением. Она почти никогда не видела местных женщин, вечно занятых работой на кухне.

В пятое воскресенье пребывания в Верхней Прерии она отправилась на утреннюю службу в Голландскую реформаторскую церковь. Мартье редко могла себе позволить так беспечно тратить время. Но в то утро Клас запряг большую телегу с двумя скамьями и взял с собой всю семью – Мартье, Селину, Рульфа и косичек. Мартье сменила свое кухонное ситцевое платье на самое лучшее – черное, а в придачу к нему надела похоронную шляпу, которая выглядела особенно печально из-за свисающего тощего и потрепанного пера в нелепом обрамлении линялой тряпичной розы. Селине такой наряд показался несколько странным, как и нескладное выходное облачение Класа. Рульф было воспротивился поездке, но получил за это взбучку и всю службу просидел неподвижно, глядя на красные и желтые стекла. Позже он признался Селине, что втайне от всех с удовольствием наблюдал, как солнечный свет падает сквозь грубые рамы с желтыми стеклами, придавая несчастным прихожанам желтушный вид.

Появление Селины произвело сильное впечатление на собравшихся, хотя сама она об этом даже не подозревала. Паства входила в церковь по двое или по трое, и Селина подумала, что эта картина поразительно похожа на гравюру из старой книги, которая как-то раз попалась ей в руки. Воскресная одежда мужчин, их брюки и пиджаки, отличалась угловатой топорностью; казалось, что все мужские фигуры вырезаны из деревянной колоды. Как ни странно, женщины в шалях и порыжелых черных шляпах производили точно такое же впечатление. Впрочем, незамужние девушки были полные, краснощекие и весьма миловидные, с высокими округлыми скулами, на которых играл румянец, оживлявший лицо. Лбы у них были выпуклые, но о большом уме не говорили.

Но вот в это скучное собрание с некоторым опозданием, неторопливо, шурша городским модным пальто, вошла высокая женщина в шляпе, совсем не похожей на древние уборы жителей Верхней Прерии. Когда дама шествовала по проходу, Селина подумала, что в ней есть сходство с фрегатом, идущим под всеми парусами. Роскошная женщина с нежной светлой кожей и полными алыми губами. Высокая, крепкая грудь и широкие бедра, мерно покачивающиеся в такт шагам. Высокомерно прикрытые толстые веки. Руки, когда она стала листать страницы молитвенника, поражали гладкостью и белизной. При появлении этой дамы по церкви пробежал шорох, и головы прихожан повернулись в ее сторону. Несмотря на корсет, оборки и кринолин, вам на память, как ни странно, пришли бы стоящие в ленивых позах чуждые условностям белотелые дамы, которых художники шестнадцатого века всегда изображали обнаженными, с аккуратно подстриженными ногтями на ногах.

– Кто это? – шепотом спросила Селина у Мартье.

– Вдова Парленберг. Ужасно богатая.

– Правда?

Селине стало интересно.

– Взгляните незаметно, как она на него смотрит.

– На кого? На кого?

– На Первюса де Йонга. Вон он там, рядом с Геррит Пон, в голубой рубашке и страсть какой грустный.

Селина повернулась, чтобы как следует разглядеть этого человека.

– Он… ах, он очень красивый, правда?

– Конечно. Вдова Парленберг по нему сохнет. Посмотрите, как она… Ш-ш-ш! Преподобный Деккер на нас посмотрел. Я потом расскажу.

Селина решила, что теперь будет чаще бывать в церкви. Служба продолжалась, скучная и нудная. Его преподобие говорил на английском и голландском. Селина почти ничего не слышала. Все ее мысли были заняты вдовой Парленберг и Первюсом де Йонгом. Без всякой злобы она решила, что вдова похожа на холеную свинью, которую Клас Пол откармливает на убой у себя в хлеву и вскоре зарежет для рождественского ужина.

И тут вдова Парленберг с улыбкой обернулась. В глазах ее блеснуло что-то двусмысленное (как сказала себе Селина). Рот широко растянулся, а один уголок слегка опустился вниз чуть ли не похотливо.

Прихожане дружно подались вперед и посмотрели на Первюса де Йонга: как он отнесется к столь откровенному призыву? Но взгляд мужчины был серьезен и непреклонен. Он не отрывал глаз от скучнейшего господина – преподобного Деккера.

«Ему неприятно, – подумала Селина и обрадовалась этой мысли. – Я, конечно, не вдова, но уверена, что зря она так себя ведет. – А потом ей пришло в голову другое: – Интересно, каков он сам, когда улыбается». Судя по повестям из газеты «У камина» и прочих газет и журналов, Селине представлялось, что ему следовало бы тотчас же повернуться, не выдержав магнетического взгляда дамы, и улыбнуться в ответ исключительно нежной улыбкой, которая озарила бы его молодое суровое лицо. Вместо этого мужчина неожиданно широко зевнул. Прихожане разочарованно отвернулись. «Да, он, безусловно, красив, – подумала Селина, – но и Клас Пол тоже, наверное, был когда-то хорош собой».

Служба закончилась, пошли разговоры о погоде, рассаде, поголовье скота, приближающемся празднике. Мартье, занятая мыслями о воскресном ужине, пробивалась к выходу. По пути она быстро представляла Селину знакомым женщинам:

– Миссис ван дер Сейде, это школьная учительница.

– Мама Агги? – вежливо спрашивала Селина, но Мартье тут же тащила ее по проходу дальше, к двери.

– Миссис фон Мейнен, познакомьтесь со школьной учительницей. Это миссис фон Мейнен.

Женщины угрюмо смотрели на Селину. Селина улыбалась и нервно кивала, чувствуя себя юной, легкомысленной и в чем-то виноватой. Когда они с Мартье добрались до церковного крыльца, Первюс де Йонг отвязывал свою понурую лошадь, запряженную в разбитую кривобокую телегу. Стреноженное животное стояло с безнадежно жалким видом, как будто его специально подобрали к этой развалюхе. Быстро отвязав вожжи, де Йонг только-только собрался сесть в перекошенную колымагу, как со ступенек церкви на весьма приличной скорости для дамы столь пышных форм выплыла вдова Парленберг. Она шла прямо к нему. Юбки дамы вздымались волнами, оборки развевались на ветру, на шляпе раскачивались перья. Мартье схватила Селину за руку:

– Вы только посмотрите, как торопится! Могу поспорить, она хочет пригласить его на воскресный ужин! А теперь поглядим, как он замотает головой.

Селина вместе со всеми прихожанами, без стеснения наблюдавшими эту сцену, в самом деле увидела, как мужчина покачал головой. Все его тело словно говорило вдове «нет» – красивая голова, широкие выносливые плечи, мощные мускулистые ноги в черных воскресных штанах не по размеру. Первюс де Йонг покачал головой, подобрал вожжи и уехал, поставив вдову Парленберг пред необходимостью проявить исключительное мужество перед всем приходом Голландской реформаторской церкви Верхней Прерии. Надо сказать, что она и в самом деле сумела совершить этот подвиг с довольно величественным видом. Ее круглое розовое лицо, когда она обернулась, было спокойно, а большие коровьи глаза смотрели на собравшихся без эмоций. Селина отказалась от сравнения с откармливаемой свиньей и придумала другое: с огромной персидской кошкой, жирной и коварной, чьи когти спрятались в бархатных лапках. Вдова ловко села в собственный изящный фаэтон, запряженный ухоженной лошадью, и по твердой бесснежной дороге отбыла восвояси с высоко поднятой головой.

– Вот это да! – воскликнула Селина, словно стала зрительницей первого акта увлекательной пьесы.

Она глубоко дышала. Так же как и прочие зрители-прихожане. Словом, можно сказать, что вдова удалилась весьма эффектно. По дороге домой Мартье рассказала Селине всю историю, с наслаждением смакуя подробности.

Два года назад Первюс де Йонг овдовел. А еще через два месяца умер Лендерт Парленберг, оставив своей вдове самую богатую и доходную ферму в округе. Первюс де Йонг, наоборот, получив наследство от отца, старого Йоханнеса, владел скудными двадцатью пятью акрами самой плохой – расположенной исключительно в низинах – земли во всей Верхней Прерии. Все знали, что эти поля бесплодны. Весной, когда приходило время сажать рассаду для раннего урожая, шестнадцать из двадцати пяти акров практически всегда оказывались под водой. Первюс де Йонг терпеливо сеял, сажал, собирал урожай, возил его на рынок, но, казалось, ему никогда не встать вровень со своими соседями, хозяйственными голландцами, для которых преуспевание было настолько очевидной вещью, что даже не воспринималось как достоинство. Создавалось впечатление, что от Первюса де Йонга отвернулись и удача, и природа. Его рассада погибала, на скот вечно нападала какая-нибудь хворь, капусту пожирали вредители, жук-долгоносик съедал ревень. Если Первюс в надежде на сырую весну сажал больше шпината, то весна оказывалась сухой. Если же на следующий год, когда все предсказывали сухую весну и лето, он переключался на батат, то наступившее лето выходило самым влажным за последние десять лет. Словно какая-то злобная сила притягивала к его полям насекомых и плесень. Был бы Первюс мал ростом, тщедушен и ничтожен, его невезение вызывало бы презрительную жалость. Но он был ярок и хорош собой, как попавший в беду великан. В довершение всех неприятностей его домом неумело управляла страдающая от ревматизма пожилая родственница, чьи пироги и хлеб соседские кумушки называли не иначе как позором.

И вот к этому самому Первюсу де Йонгу воспылала страстью вдова Парленберг, обладательница богатейших земель, благоустроенного дома, золотой цепочки на шее, шелковых нарядов, белых и нежных рук и кулинарных талантов. Она ухаживала за ним открыто, прилюдно и с типично голландским упорством, которое уже давно покорило бы любого другого. Рассказывали, что она каждую неделю посылает ему пироги, пирожные и хлеб, настаивает, чтобы он брал у нее отборные семена и рассаду из теплиц, но он упорно от всего отказывается. Лестью и обманом она затаскивала его к себе, чтобы угостить сытным ужином. Даже, бывало, просила его совета в делах, а ведь это самая утонченная форма лести. Она интересовалась, что он думает о глубоком рыхлении, гумусе, севообороте – это она-то, которая так умело действовала на своих полях, что с одного акра они давали такой же доход, как его поля с десяти. Фермой вдовы под ее надзором прекрасно управлял некий Ян Брас.

Де Йонг был человеком простодушным. Вдова начала с того, что обратилась к нему грудным и ласковым голосом:

– Мистер де Йонг, не могли бы вы дать мне совет в одном небольшом деле? Я одинокая женщина, ведь нет больше со мной Лендерта, а посторонних людей моя земля совсем не заботит! Я про редиску, салат, шпинат и брюкву. Из-за этого Яна Браса в прошлом году они уродились не такие нежные, как обычно, и даже наоборот – были жесткие и волокнистые. Он настаивает на медленном выращивании, хотя, по-моему, эти овощи должны созревать быстро. Брас говорит, что мои удобрения ни к чему, но я с ним не согласна. А вы как думаете?

Ян Брас, узнав об их разговоре, с мрачным сарказмом поведал о нем всем соседям. И после этого мужская часть населения Верхней Прерии, встречая на дороге Первюса де Йонга, приветствовала его словами:

– Ну что, де Йонг, говорят, ты теперь даешь вдове Парленберг ценные советы по выращиванию овощей?

С погодой Первюсу в тот год особенно не везло. Столкнувшись с такими подтруниваниями, он понял, что хитрая вдова обвела его вокруг пальца. И тогда в его груди по-голландски медленно поднялась волна ярости: он был возмущен, что женщина посмела манипулировать им, мужчиной. Когда в следующий раз она обратилась к нему и льстивым голосом попросила рекомендаций, как лучше вспахивать землю, осушать почвы и собирать урожай, он отрезал:

– Попросите лучше совета у Харма Тина.

Харм Тин был местный дурачок, бедное безмозглое создание тридцати лет с развитием ребенка.

Зная, что все соседи подталкивают его к выгодной женитьбе на толстой, богатой, красногубой вдове, Первюс уперся, как бык, и решил, что ни за что ей не поддастся. Ему жилось неуютно в неприбранном доме, он был одинок и несчастен. Но он не желал сдаваться. Тут смешались и тщеславие, и гордость, и негодование.

Когда Первюс де Йонг и Селина впервые встретились, ему выпал шанс ее защитить. При таком начале знакомства дальнейшее было предопределено. К тому же на Селине было красное кашемировое платье, и она едва сдерживала слезы на виду у всей Верхней Прерии. Поддавшись уговорам Мартье (хотя ей и самой эта идея понравилась), Селина пришла на большой праздник с танцами в зале, расположенном над магазином Адама Омса неподалеку от железнодорожной станции Верхняя Прерия. Там собрались фермерские семейства со всей округи. Поводом к празднику послужила предполагаемая покупка нового церковного органа – вполне благочестивое основание для сбора. Требовалось всего лишь внести небольшую плату за вход. Адам Омс предоставил зал. Трое музыкантов играли бесплатно. Женщины должны были принести с собой ужин в коробках или корзинках и выставить его на аукцион. Мужчина, предложивший наивысшую цену, получал приятную возможность поужинать с той, чью корзину он купил. Участники могли выпить чашку горячего кофе. Все вырученные деньги должны были пойти на покупку органа. Само собой разумеется, никто не собирался перебивать цену, которую предложит муж. Каждая жена знала свою корзинку, как личико собственного ребенка, и каждый фермер, когда приходила очередь семейной корзинки, называл умеренную сумму, что автоматически передавало корзинку ему в руки. В 1890 году до Верхней Прерии еще не дошли более свободные нравы. Желанной добычей становились коробки и корзинки незамужних девушек и женщин. Мартье собрала свою корзинку в полдень и в четыре часа уехала на праздник вместе с Класом и детьми. Она должна была участвовать в суматошной работе одного из комитетов, в чьи обязанности входило все – от приготовления кофе до мытья посуды. Класа и Рульфа удалось уговорить отправиться ей помочь. Косички скользили взад-вперед по вощеному полу вместе с другими визжащими косичками, приехавшими с окрестных ферм, пока наконец не собралась большая толпа участников аукциона и предполагаемого вслед за ним ужина. Якоб Хогендюнк должен был привезти Селину, когда закончит домашние работы. Предполагалось, что корзинка Селины станет отдельным важным событием. Ее собирались выставить на аукцион вместе с корзинками других девушек Верхней Прерии – Катрин, Лин и Софий. Не имея никаких дурных предчувствий, Селина приготовилась собрать ее сама. Уезжая, Мартье оставила ей подробные, но сумбурные инструкции:

– Ветчина… потом печенье в горшочке… маринованные огурцы… аккуратно, не пролейте… сливовое варенье…

Корзина Мартье была гигантских размеров и содержимое имела поразительное. Сэндвичи напоминали огромные кубы, маринованные огурцы походили на дубинки, а пироги – на широкие плато.

Корзинка, которую дали Селине, хотя и не отличалась такими же размерами, все-таки, по ее мнению, была чересчур большой. И девушка сразу решила, что такая корзинка не пойдет. В ее сундучке нашлась картонная коробка вроде тех, куда упаковывают обувь. «Ее, конечно, хватит для ужина на двоих», – подумала Селина. Они с Джули Хемпель частенько использовали такие коробки по субботам, чтобы сложить туда еду для пикника. Она немного волновалась из-за предстоящего события и в общем-то боялась есть ужин с неизвестным кавалером из Верхней Прерии. А вдруг никто не купит ее коробку! Селина решила заполнить ее на собственный вкус, отказавшись от обильной пищи, которую советовала Мартье.

Кухня была полностью предоставлена Селине. Якоб работал в поле и в сарае. В доме было уютно и тихо. Селина вытащила обувную коробку, выстелила ее тонкой оберточной бумагой, затем, закатав рукава, достала миску, муку и сковородки. Ей всегда особенно удавались кексы в формочке. Она испекла шесть штук. Кексы получились прекрасного коричневого цвета, но немного тяжеловатые. Все равно это лучше, чем кусок сырого пирога, сказала она себе. Она сварила яйца вкрутую, разрезала их пополам, смешала желтки со специями, аккуратно заполнила ими белки и снова сложила половинки, закрепив зубочисткой. Потом каждое яйцо завернула в оберточную бумагу и закрутила ее на концах. Элегантность, решила она, станет отличительным знаком ее коробки. Хлеб она нарезала очень тонко и сделала сэндвичи с вареньем, с презрением отвергнув вездесущую свинину. Конечно, в коробке должны были бы лежать бананы, но где их взять! Вместо бананов она выбрала, натерев до блеска, два сочных яблока-ранета. Упаковав еду, она обернула коробку в бумагу и перевязала ее веселенькой красной ленточкой из того же сундука. В последний момент Селина выскочила во двор, сорвала маленькую еловую веточку и воткнула ее в бантик в центре коробки. Отошла на шаг и, осмотрев свое произведение, решила, что получилось очаровательно.

Селина была готова и стояла в ожидании в красном кашемировом платье и пальто с капюшоном, когда наконец Хогендюнк позвал ее ехать. Они прибыли с опозданием, потому что у зала Омса стояло множество разнообразных телег и повозок. Двумя днями ранее прошел сильный снегопад, поэтому здесь можно было увидеть маленькие санки, высокие пассажирские сани на двоих и более поместительные на несколько человек. Места в сараях на всех не хватило. Опоздавшие были вынуждены привязывать лошадей где придется. Лошади топтались в снегу и громко звенели колокольчиками.

Селина, бережно держа коробку, открыла дверь, ведущую на деревянную лестницу, потому что зал располагался на втором этаже. И тут на девушку обрушился ужасный шум. Она приостановилась. Казалось, что, если бы нашлись другие способы добраться назад, на ферму Полов, кроме как идти по снегу пять миль, она бы точно убежала. А пока ей придется подняться вверх по лестнице и окунуться в этот грохот! Наверху ей стало ясно, что аукцион корзинок еще не закончился. После продажи очередной корзинки послышался рев голосов, который постепенно стихал под оглушительный треск аукционного молотка. Несмотря на толпившийся в дверях народ, Селина смогла разглядеть стоявшего на стуле аукциониста. Перед ним возвышалась гора корзинок. В качестве трибуны использовалась бочка, которую взгромоздили на ящик. Торги вел сам Адам Омс, некогда школьный учитель Верхней Прерии. Это был маленький лысый человечек с лисьим лицом и писклявым голосом, деревенский клоун, чья изрядная хитрость скрывалась под маской клоунады с налетом злобного ехидства.

– Кто сколько предложит, джентльмены? Кто сколько предложит? – звучал его высокий, пронзительный голос. – Тридцать центов! Тридцать пять! Стыдно, джентльмены! Кто больше? Кто даст сорок?

Селина почувствовала, как ее начинает охватывать азарт. Она огляделась, ища место, куда бы положить снятое пальто. Все столы, стулья, крючки и полочки в коридоре были завалены одеждой. Она заметила вроде бы пустой ящик, скрутила пальто, шарф и капор в аккуратный узелок и только собралась опустить его в ящик, как увидела в его глубине обращенные к ней круглые розовые личики спящих двойняшек Кейпер шести месяцев от роду. Из большого зала доносились крики, хлопанье в ладоши, топот и свист. Продали очередную корзину. Боже мой! В отчаянии Селина положила узелок прямо на пол в углу коридора, разгладила свой красный кашемир, схватила коробку с ужином и бросилась к двери с горячностью ребенка, желающего быть вместе со всеми. Ей хотелось разглядеть, где в этом битком набитом зале стоят Мартье с Класом. И Рульф. В дверях она наткнулась на широкие спины в черных пиджаках, которые загораживали ей вид и проход. На коробке с ужином она еще дома аккуратным почерком написала свое имя. Но теперь Селина не знала, как добраться до Адама Омса. Она посмотрела на огромную спину, возвышавшуюся прямо перед ней. От отчаяния она решила толкнуть ее углом коробки. И толкнула довольно раздраженно. Спина дрогнула. Человек оглянулся:

– Эй! Что за…

Селина встретилась взглядом с возмущенным Первюсом де Йонгом. Первюс де Йонг глянул вниз в испуганные глаза Селины Пик. Они от природы были большие, а сейчас от ужаса перед содеянным стали просто огромными.

– Извините! Про… стите! Я хотела… я только хотела как-нибудь доставить туда свою коробку… Но тут такая толпа…

Худенькая хорошенькая милая фигурка в красном кашемировом платье на фоне пышных бюстов, разгоряченных тел, раскрасневшихся лиц. Он с трудом оторвал от нее взгляд, посмотрел на коробку и удивился еще сильнее:

– Это? Это ваша коробка с ужином?

– Да. Для аукциона. Я школьная учительница Селина Пик.

Он кивнул:

– Я видел вас в церкви в воскресенье.

– Видели? Я не думала, что вы… Правда видели?

– Погодите. Сейчас вернусь. Погодите.

Он взял у нее обувную коробку. Селина стала ждать. Первюс, словно Джаггернаут [7], пробился сквозь толпу, подошел к трибуне Адама Омса и поставил коробку – едва заметную рядом с гигантской корзиной с крышкой, одной из дюжины, ожидавших внимания Адама. Когда Первюс вернулся к Селине, он снова сказал: «Погодите», – и отправился куда-то вниз по деревянной лестнице. Селина осталась на месте. Она уже перестала волноваться, что никак не найдет Полов в толпе, хотя и поднималась на цыпочки. Наконец Первюс пришел, неся пустой деревянный ящик из-под мыла. Он установил его на попа прямо в дверях позади толпившегося народа. Селина поднялась на ящик, и ее голова оказалась чуть выше его. Теперь она могла оглядеть все помещение. Вон там стоят Полы. Она помахала Мартье, улыбнулась Рульфу. Мальчик двинулся было к ней и даже сделал несколько шагов, но Мартье ухватила его за полу и затащила на место.

Селина почувствовала, что должна что-то сказать. Она опустила взгляд на Первюса де Йонга. Шея его покраснела, как будто он делал над собой какое-то усилие. Селина инстинктивно это поняла и подумала: «Боже, он ведь тоже ищет какие-то слова». Тогда ей стало легче. Она подождет – пусть Первюс заговорит первый. Его шея стала уже совсем красной. Толпа из-за чего-то отхлынула от возвышения Адама Омса, и Селина, покачнувшись на ящике, машинально вытянула руку. И тут же ощутила, как ее удержала его большая, крепкая ладонь.

– Народу-то сколько, да?

Попытки найти подходящие слова наконец разрешились. Шея начала бледнеть.

– Да, очень много!

– Они не все из Верхней Прерии. Многие из Нижней. Даже из Нового Гарлема.

– Да что вы говорите!

Пауза. Еще одно усилие.

– Как вам работается? В смысле, учительницей.

– Все идет очень неплохо.

– Но для учительницы вы такая маленькая.

– Маленькая? – Селина вытянулась на своем наблюдательном посту в виде ящика из-под мыла. – Да я выше вас!

И они оба рассмеялись, словно это была чрезвычайно удачная шутка.

Адам Омс грохнул молотком (деревянной толкушкой для картофельного пюре), призывая к тишине.

– Дамы, – бах! – и господа, – бах! – Вы только посмотрите, какая у нас тут корзина!

Там и вправду было на что посмотреть. Громадную корзину так набили едой, что крышка уже не удерживала вздымавшееся горой содержимое. Сверху ее покрывала тонкая белая ткань, и по блеску можно было понять, что это дамаст. Джомолунгма среди корзинок. Все знали, что под этим снежным покровом спрятано золото – поджаренная сочная курочка с хрустящей корочкой, изумруды в виде маленьких маринованных огурчиков, рубины, растворенные в клубничном варенье, кексы, украшенные бриллиантовой глазурью, не говоря уж о полудрагоценных камнях в виде картофельного салата, сыров, сметаны, которую надо намазать на ржаной хлеб с маслом, кексы к кофе и печенье «хворост».

Бах!

– Корзинка вдовы Парленберг, дамы и господа! Вдовы Парленберг! Я не знаю, что там внутри. Вы тоже не знаете, что там внутри. Нам и не надо знать, что там внутри. Тем, кто хоть раз отведал курочку вдовы Парленберг, не надо ничего знать. Тем, кто хоть раз лакомился кексами вдовы Парленберг, не надо ничего знать. Так сколько вы дадите за корзинку вдовы Парленберг? Сколько дадите? Сколько? Сколько? Сколько? – Бах!

Сама вдова, статная, в черном шелковом платье, с богатой золотой цепочкой, поднимающейся и опускающейся от небольшого волнения, которое сейчас наполняло ее пышную грудь, сидела на стуле у стены, меньше чем в пяти футах от трибуны аукциониста. Она сдерживала эмоции, краснела, опускала и поднимала взгляд, с успехом изображая отрешенную и покорную турецкую рабыню на невольничьем рынке.

Адам Омс обвел взглядом зал. Наклонился вперед, и его лисье личико расплылось в улыбке. От вдовы, сидевшей на самом видном месте справа от него, его глаза пробежали по молодым и самоуверенным деревенским парням, людям постарше и посолиднее, вдовцам и холостякам. Разыгрывался главный приз вечера. Острый взгляд Омса описал дугу и наконец нашел возвышавшуюся в дверях высокую фигуру – нашел и остановился. Его глазки словно буравили Первюса де Йонга, который, однако, встретил этот взгляд в полном спокойствии. Омс вытянул вперед правую руку и взмахнул картофельной толкушкой. Все в зале повернулись к белокурому человеку в дверях.

– Кто сколько даст? Молодежь Верхней Прерии! Решайтесь! Эй, Первюс де Йонг! Сколько? Сколько? Сколько?

– Пятьдесят центов!

Предложение поступило от Геррита Пона с другого конца зала. Смелая сумма для начала торгов в деревне, где доход от продажи всей телеги овощей на рынке частенько составлял всего один доллар.

Бах! Грохнула толкушка.

– Пятьдесят центов! Кто даст больше? Кто даст семьдесят пять?

– Шестьдесят!

Это Йоханнес Амбюл, вдовец, чей возраст превышал предложенную сумму.

– Семьдесят!

Снова Геррит Пон.

Адам Омс заговорил шепотом, прямо-таки прошипел:

– С-с-с-семьдесят. Дамы и господа, я не могу вслух произнести такую цифру. Мне стыдно. Вы только посмотрите на корзинку, джентльмены, и тогда уж говорите… с-с-с-семьдесят!

– Семьдесят пять! – состорожничал Амбюл.

Красная краска, залившая лицо вдовы, опровергла ее внешнюю безмятежность. Однако, стоя рядом с Селиной, Первюс де Йонг наблюдал за торгами с видом человека, которого совершенно не касается происходящее. Верхняя Прерия глядела на него с нескрываемым ожиданием. Вдова прикусила алую губу и встряхнула головой. На многозначительную ухмылку аукциониста Первюс де Йонг ответил ровным взглядом незаинтересованного наблюдателя. Верхняя Прерия, Нижняя Прерия, Новый Гарлем – все присутствующие сидели в напряжении, как зрители в театре. Сейчас и в самом деле разыгрывалась драма перед теми, кому слишком редко приходилось испытывать подобные волнения.

– Джентльмены! – в голосе Адама Омса зазвучали слезливые нотки, какие бывают у человека скорее обиженного, чем разозлившегося. – Джентльмены!

Медленно, с безграничным уважением он приподнял уголок дамастной ткани, под которой скрывалось содержимое корзины, – поднял и заглянул внутрь с таким видом, будто там было припасено настоящее сокровище. Оценив увиденное, он театрально отпрянул – восхищенный, отчаявшийся и потрясенный одновременно. Закатил глаза. Причмокнул. Потер живот. Пантомима, которая со времен греческой драмы обозначает праздник желудка.

– Восемьдесят! – вдруг выкрикнул девятнадцатилетний Горис фон Вюрен, толстый и прожорливый сын преуспевающего фермера из Нового Гарлема.

Адам Омс потер свои ловкие ручки:

– Итак! Кто даст доллар? Доллар! Для такой корзины цена меньше доллара – просто оскорбление! – Он снова приподнял крышку, понюхал и сделал вид, что готов лишиться чувств. – Джентльмены, если бы здесь не сидела миссис Омс, я сам дал бы доллар! Доллар! Кто даст доллар? – Он наклонился вперед со своей самодельной трибуны: – Не вы ли готовы дать доллар, Первюс де Йонг?

Де Йонг невозмутимо посмотрел на него и даже не шевельнулся. Его безразличие передалось остальным, и пузатая корзинка вдовы сразу как будто бы усохла.

– Восемьдесят! Восемьдесят, джентльмены! Я хочу вам кое-что сообщить. Раскрою на ушко один секрет. – Худое лицо аукциониста засветилось лукавством. – Джентльмены, послушайте! В этой прекрасной корзине нет курицы. Там не курица. Там… – Драматическая пауза. – Там жареная утка

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Евангелическая христианская ассоциация США, занимающаяся распространением бесплатных экземпляров Библии. Основана в 1899 г. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Герои романа Ч. Диккенса «Лавка древностей».

Вернуться

3

Героиня романа Ф. Бёрнетт «Маленькая принцесса».

Вернуться

4

Персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби».

Вернуться

5

Речь идет о рассказе Вашингтона Ирвинга «Рип ван Винкль» (1829).

Вернуться

6

Предмет особой ненависти (фр.).

Вернуться

7

Слепая непреклонная сила, одно из имен Кришны в индуизме.

Вернуться