Саша Хеллмейстер
Безмолвный Крик

Коллекция странных дел

© Хеллмейстер С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Плейлист

00 | Tom Player – AXIS

01 | Nick Cave & The Bad Seeds – Red Right Hand

02 | Alexandre Desplat – The Imitation Game

03 | After Dark – Mr. Kitty

04 | Type O’Negative – Christian Woman

05 | Tormented – Bound By Blood

06 | Nickelblack – If Everyone Cared

07 | Halsey – Without Me

08 | Fall Out Boy – Church

09 | Fall Out Boy – What You Did In The Dark

10 | Iron Maiden – The Writing On The Wall

11 | Cigarettes After Sex – You’re All I Want

12 | Rammstein – Spiel Mit Mir

13 | Chase Eagleson – Wicked Game

14 | Donovan – Season Of The Witch

15 | Antony and the Johnsons – Cripple and the Starfish

16 | Bryan Adams – You Can’t Take Me

17 | Bryan Adams and Sarah McLachlan – Don’t Let Go

18 | Magnus Deus – Chost In The Shell

19 | Otis Taylor – Nasty Letter

20 | GHOSTKID – UGLY

21 | Glitter and Gold – Barns Courtney

22 | Ane Brun – The Light From One

23 | Les Friction – Love Comes Home

24 | Sanna Nielsen – Undo

25 | Cigarettes After Sex – Caesar Roosvelt

26 | Vengeance – iwildiehere

Пролог

Скарборо. Штат Мэн. 16 сентября 2020 года

Кейси забрала рыжие волосы в хвост и неторопливо прибирала на кухне, пока ждала друзей. Время детское: электронные часы на духовке показывали половину девятого вечера, но в сентябре темнело рано. Она мельком взглянула на пакет с продуктами: закупилась в супермаркете в полутора милях от дома, – а потом побрела разбирать его без особого желания. Она выгрузила на кухонный остров картонную коробку с банками колы лайт, несколько пакетов готового попкорна, бутылку кукурузного масла и замороженные котлеты для бургеров. Булки и нарезка для начинки ждали готовыми с утра, но Кейси к бургерам вообще не прикасалась: парни сами зажарят их на гриле – вон он, стоит во дворике на площадке, выложенной плиткой.

Кейси забила холодильник, чтобы до приезда родителей ни о чём не волноваться: она всё здорово продумала. Следы сегодняшней вечеринки уничтожит завтра вместе с Джулс, на это останется целый день.

Она размяла шею и поставила в холодильник две большие бутылки молока. Что плохого в вечеринке? Отдохнут, выкурят косячок, посмотрят незатейливое кинцо – ужастик какой-нибудь, где тупую грудастую девчонку дают в расход маньяку в маске. Чёрт возьми, это же классика! Фильм она пока не выбрала, но для этого есть Джек – он в их компании эксперт по такому.

Кейси поставила на плиту тяжёлую сковороду, налила в неё кукурузного масла и решила обжарить попкорн, залив его сверху карамельным сиропом, чтобы было как в кинотеатре «Пантейджс Скарборо». Там попкорн готовили в большом аппарате с центрифугой, и сироп был таким горячим, что застывал карамельными каплями, а если пригорал, то через сладость чувствовалась странная кукурузная горчинка, приятная такая, вязкая на языке, по вкусу – как поцелуй взасос.

Сунув фольгированный пакет с зёрнами попкорна под крышку, Кейси устроилась за кухонным островом. Она скучала, зевала и листала журнал, попавшийся под руку. Пакет уже потрескивал, когда в кармане джинсов завибрировал телефон. Писал Бен:

«Что делаешь, пума? Мы тут задержимся минут на тридцать».

Кейси со вздохом закатила глаза. За окном уже ни черта не видно. Только фонари вдоль забора ярко светили по периметру, а за ними простиралась безраздельная чёрная мгла и лента асфальтированной дороги. Деревья вдали высились корявыми разлапистыми тенями. При свете дня всё выглядело совсем не так жутко, но, когда на землю опускалась ночь, Кейси чувствовала, как каждая привычная вещь или тень становилась чужой, незнакомой и враждебной.

А ведь только начало сентября. От августа прошло чуть больше пары недель, но солнце теперь слишком быстро закатывалось за горизонт, окуная небо в чернильную мглу. Что будет зимой в этом чёртовом захолустье? Как она хотела бы уехать отсюда куда подальше! Как же Скарборо надоел ей за целую жизнь!

Кейси раздражённо постучала ногтями по столешнице.

Опоздают на полчаса? Где полчаса – там и час. Вот дьявол.

И вообще, она терпеть не могла, когда Бен называл её пумой. Поёрзав на стуле, она написала:

«Я уже жарю попкорн, придурок. Имей в виду – через час еду к Винсу на вечеринку. Чёрта с два буду здесь торчать!»

Она раздражённо бросила телефон на стол и обернулась на потрескивающую фольгу, всю в масле. Под ней в крышку сковороды стрелял попкорн, превращаясь из зёрен в белые облачка. Кейси хотела проколоть фольгу и залить их карамельным сиропом, но телефон снова издал трель. Кейси чертыхнулась и быстро прочла:

«Не сердись, детка. Будем минут через десять. Не скучай без меня!»

Кейси покачала головой. Она и не собиралась скучать.

Он был полный ноль, её Бен, благо папаша купил ему неплохую тачку и часто отчаливал в командировки. Плюсы, конечно, в этом имелись. У него был большой дом с не менее большим бассейном в Западном Скарборо – минут тридцать неторопливой езды от дома Кейси, и там разрешалось устраивать крутые вечеринки. Ещё один плюс – бар с кучей алкоголя. Кажется, папаша Бена Камминга даже не в курсе, что именно из выпивки есть у него на полках, потому что Бен никогда не говорил, чтоб ему попало за выпитый виски или пару исчезнувших бутылок текилы. В остальном же Кейси знала: Бен – это просто этап. Он не навсегда и даже ненадолго. Это тот самый провинциальный парень-футболист, дебильное клише, обязательный пункт в программе популярной девушки, готовящейся попасть в дамки – то есть получить корону королевы на предстоящем выпускном балу. Как бы смешно это ни звучало, но других развлечений в Скарборо не было, кроме социального самоутверждения над школьными лузерами. Удовольствие приходилось искать в таком вот простом дерьме.

Бросить Бена нужно было уже после поступления в колледж, пусть только довезёт её вещи – и её саму тоже – на машине до общежития, а дальше – свободен. Так что чёрт с ним. Пусть себе опаздывает. Она блефовала и не планировала ехать к Винсу Тейлору: там наверняка скукотища. Кейси повернулась к попкорну, но неугомонный телефон снова зазвонил.

Входящий вызов с незнакомого номера.

8–10–1–207–8241218

Кейси нахмурилась и сбросила, не понимая, кто и какого чёрта её донимает. Вдруг – опять звонок, тот же номер. Она скрестила на груди руки, буравя взглядом телефон, лежащий на кухонном столе, и с сомнением хмыкнула. Девушка, дом, попкорн, звонок. Прямо как в фильме ужасов.

Не в её правилах отвечать незнакомцам, но, быть может, это отец или мама? Они укатили на симпозиум в Денвер, оба – пластические хирурги, весьма успешные. Вдруг у них сели телефоны, а им нужно ей что-то сказать по сотовому коллеги? Вдруг с ними что-то случилось, а до неё не дозвониться? Она колебалась ещё пару секунд, а потом всё же ответила:

– Алло?

Попкорн на плите затрещал сильнее. Густой запах жареного масла плыл по кухне, в панорамных окнах перламутрово переливался прямоугольник бассейна. Вода в нём казалась лазурно-голубой из-за плитки, выстилавшей стены и дно. Цвет назывался «Средиземноморская лазурь»: миссис Кокс любила такие вычурные штуки.

– Привет.

Кейси ответил мужской, среднего тембра голос. Хриплый, как после сигарет или лёгкой простуды. Это точно не её отец и никто из его коллег-стариканов, которых она привыкла развлекать на скучных взрослых вечеринках. Они мерзкие мужики. Они так не звучали.

Кейси изогнула бровь – в трубке после «привета» молчали.

– Простите, с кем я говорю?

В ответ трубка усмехнулась:

– А с кем хочешь?

Кейси поняла и расслабилась. Это, кажется, игра такая: подростки помладше ею часто развлекаются, но, кто знает, вдруг её оболтусам она тоже кажется забавной? Она улыбнулась и ответила:

– С придурком Беном Каммингом.

– Не угадала.

– Да? – Она была уверена, что это её неизобретательные друзья. Быть может, их даже подначила Джулс. Вот же сучка! – Тогда кто же это? Теряюсь в догадках.

– Ну подумай лучше.

Он говорил небрежно. У кого может быть такой тембр? Взрослый голос. Ленивый, тягучий. Тихий. Кейси вынуждена вслушиваться: этот чёртов ковбой из времени делает жевательную резинку. Кто мог бы так говорить?

Она закусила губу и, потянувшись к плите, уменьшила огонь.

– М-м-м, Ричи?

– Какой? Рамирес? [1]

Кейси хохотнула и придержала телефон, зажав его между плечом и щекой.

– Точно не он, он шутить не умеет. Тогда… Билли?

– Лумис? [2]

– А ты знаешь очень интересные имена, – отметила Кейси и прищурилась. – Хорошо, Мистер Незнакомец, давай так. Я тебе имя, ты мне – ассоциацию. Тэд?

– Банди [3].

– Родни?

– Алькала [4].

– Кэлвин?

– Джексон [5].

– Ого, – присвистнула Кейси, а в трубке собеседник мягко рассмеялся. И смех тот был недобрым. У Кейси по спине пробежали мурашки: он её возбуждал. – Последний кон. Джо!

– Какой? – Он заигрывал с ней, чёрт!

От вибрирующего обертона в конце у Кейси пробежал холодок по рукам. Она сказала в ответ:

– Джозеф.

И он бросил так, словно пытался именем серийного убийцы, десять лет кряду подвергавшего Калифорнию ночному террору, открыть двери в её сердце:

– Деанджело [6].

Теперь она была уверена, что это не Бен, не Джек, не Ричи и не Чак и никто из них или других ребят со школы. Она почувствовала сразу, что этот кто-то от всех отличается – тяжёлым багажом тех странных знаний, которые всегда увлекают в тёмные миры только реально плохих парней, и, сколько бы Бен ни старался выпендриваться и казаться крутым на своём новеньком спортивном шеви, ругаясь сквозь зубы и выкуривая косячки втайне от мамы с папой, он никогда таким не будет. Для этого нужен внутренний драйв.

– Ух ты, – протянула Кейси и прищурилась, забыв про попкорн: он уже здорово стучал в фольгу. Ей было плевать. – Вот в такие игры я могла бы играть очень долго.

– Хочешь поиграть? – В его голосе заворочалось любопытство. – Я не против. Люблю игры.

– Я тоже. Главное, играть на что-то, а не просто так.

– Н-да? Это почему?

– Так интереснее.

Она улыбнулась. Хотелось бы сказать «давай, детка» и начать первой. Но это было не в её правилах. В её правилах – ждать, когда добыча сама зайдёт в ловушку. Ничего личного. В этой жизни всё просто: кто-то охотник, а кто-то – жертва.

Кейси прищурилась:

– О’кей, я в деле. А ты?

– Почему нет. Я люблю игры.

– Отлично.

Она покачала носком кроссовка и, сделав голос безразличным, уточнила:

– А что за тема? В смысле, во что играем?

– Ну, скажем… – Незнакомец задумался. – Может, в викторину?

– Сколько тебе лет, мистер пенсионер? – хмыкнула Кейси.

– Неважно. Будто тебе есть дело. И оставь в покое мой пенсионный фонд.

– Конечно. Вдруг ты старый грязный извращенец?

– Непременно. И у меня даже есть вставная челюсть. Так что? Ты любишь ужасы?

– О… – Ещё как любит! – Терпеть не могу.

Но ему правду знать необязательно, верно?

– Жаль. Я люблю. Хотел предложить кое-что забавное. Тебе бы понравилось.

– Ты будто из фильма Уэса Крейвена [7], детка, – улыбнулась Кейси и взглянула в окно на внутренний дворик.

– Я даже не стараюсь, детка. Я и впрямь оттуда.

Снаружи, во дворе, поскрипывали сверчки. Совсем густая тёмная ночь опустилась на штат Мэн. Бассейн отбрасывал бледно-голубые водные блики на кафельные бортики. «Только больные делают здесь, в этом холодном захолустье, бассейны, – внезапно подумала Кейси и поёжилась. – У нас же не Калифорния. Здесь больше холодных дней в году, чем тёплых». Но её родители были из числа упрямых придурков, которым нужен бассейн не для того, чтобы плавать, а чтобы обслуживать его, чистить, сидеть на шезлонгах холодными днями и чтобы все друзья и соседи видели его, как показатель достатка. Он был нужен для престижа.

Незнакомец молчал. Кейси охватило тревожное предчувствие. В голову лезла всякая дрянь, и со странной уверенностью Кейси подумала: сегодня случится что-то плохое.

Она отошла от окна к холодильнику и взяла оттуда банку колы. С треском вскрыла пломбу. Кола приятно окатила горло, придала кислой слюне во рту горьковато-лимонадный вкус.

– Эй, алло, – позвал незнакомец и ухмыльнулся. – Ты там что, умерла, детка?

– Не дождёшься, – беззлобно огрызнулась она. – Просто пила.

С улицы послышался громкий плеск воды. Кейси вздрогнула и опустила банку на стол. Может, это фильтр в бассейне?

– Я недавно пересматривал «Кошмар на улице Вязов» и «Хэллоуин». Новые части – полнейшее дерьмо…

Кейси не слушала. Она приблизилась к панорамному окну и прислонила ладонь к стеклу, беспокойно оглядев пространство перед домом. Зелёная ухоженная лужайка, мамины гортензии вдоль аккуратной ограды, барбекю и шезлонги перед бассейном, а больше – ничего. По воде плавал надувной мяч и розовый круг-пончик, по синей глади от ветра пробежала небольшая рябь. Кейси повернула ручку стеклянной двери и вышла во двор. Прохладный осенний ветер неласково раздул волосы, зато из ноздрей пропал приторный запах попкорна: почему-то теперь Кейси от него подташнивало.

Как она и думала, во дворе всё было спокойно.

– …ты меня вообще слушаешь? – Незнакомец вздохнул и сделал паузу, а потом подытожил. – Ладно, я понял. Ты не любишь нудных мужиков.

– Всё так. Ну так что? Ты хотел поиграть. Предлагай. – Кейси зашла обратно, заперев дверь на щеколду.

– А ты смелая. Не боишься продуть?

– Я люблю риск. Но. – Она прошла в гостиную и упала на диван, прижав колено к груди и беспечно болтая другой ногой, стараясь больше не пугать сама себя дурацкими мыслями. – Просто любопытно. На что мы играем?

– А на что хочешь ты? – Он казался действительно заинтересованным.

Кейси задумалась.

– Сперва твой вариант.

– Хорошо. Если ты проиграешь… пойдёшь со мной на свидание. – В его голосе прорезалась тревожная хриплость. Большая, чем до этого, будто запершило горло. – Один на один.

– Не слишком многого ли хочешь, большой мальчик?

– Я не из скромных. А ты? – Он быстро перевёл стрелки. – Чего хочешь ты?

– Даже не знаю. – Она запнулась, перебирая в уме варианты. – В голову ничего не лезет.

– Давай я тебе помогу, – мягко сказал он. – Это просто, как дважды два, детка. И, думаю, тебе мой приз понравится.

Кейси широко улыбнулась, предвкушая, что же он скажет.

– Если ты выиграешь, – он сделал эффектную паузу, – я оставлю Бена в живых.

Фольга на плите очень громко хрустнула. Кейси показалось, этот звук донёсся откуда-то издалека, будто за тысячи миль отсюда. Улыбка медленно сползла с губ.

– Что? – Она повернулась к окну и посмотрела во дворик. – Повтори.

– Что повторить?

– То, что ты сказал.

Тогда он непринуждённо бросил:

– Сказал, угощу тебя ужином.

Кейси встала. Он над ней издевается. Где-то в доме был пульт с тревожной кнопкой. Кажется, у родителей в спальне. Но там вечный бардак, отец даже зарядку для телефона с трудом находит. И всё же Кейси прикинула, где этот пульт может быть. В тумбочке возле кровати? Или на туалетном столике матери? В последний раз она брала оттуда её противозачаточные. Мама ничего не заметила, но Кейси хорошо помнила – пульта там не было.

– Ты не это сказал, – вслух пробормотала она.

– Да? – удивился незнакомец.

– Ты сказал не это.

– А что я, по-твоему, сказал? – медленно спросил он, и в его голосе почудилась ухмылка.

Кейси это разъярило:

– Пошёл ты, придурок.

Она раздражённо повесила трубку: столько времени угрохать на этого кретина! Ведь он же просто очередной идиот, насмотревшийся ужастиков. Но всё равно в груди тревожно защекотало.

Кто он?! Наверняка один из дружков Бена. Иначе как объяснить то, что она услышала? Оставлю Бена в живых. Дурь какая.

Вдруг во входную дверь позвонили. Кейси подскочила на месте и резко развернулась лицом к тёмному коридору. Верхний свет не был зажжён, а мягкий и приятный полумрак комнаты начал казаться угрожающим. Она всмотрелась в темноту, раздумывая, что делать дальше.

В дверь опять позвонили.

Ну если это Бен с дружками, им точно не поздоровится. Выругавшись, Кейси набрала на телефоне три цифры, которые до этого видела только на билбордах или школьных брошюрах в духе «Береги себя и помни – девять-один-один спасает жизни!».

На секунду она замешкалась, встав между кухонным островом и большим креслом в гостиной. Вдруг это действительно чей-то розыгрыш? Кейси представила, как к дому подрулят копы на тачках с сиренами и двор озарится красно-синим светом. А потом они схватят её придурковатого парня с друзьями возле отцовского гаража, потому что те решили глупо пошутить.

Наверняка так оно и будет.

Но что, если нет?

Она не успела нажать на кнопку вызова, как в стекло за спиной постучали.

– О Господи! – воскликнула Кейси и быстро развернулась.

В окне было пусто. У бассейна горели светильники с датчиками движения. Кейси нервно сжала кулаки и дрожащим голосом крикнула:

– Какого чёрта здесь творится?!

В руке завибрировал телефон. Она взглянула на экран: он осветил её бледное, напряжённое лицо. Звонок был от Бена. Кейси выдохнула, раздражённо смахнула пот со лба и яростно выкрикнула:

– Слушай, ты! Это не смешно. Я уже позвонила копам, готовься мямлить им свои оправдания, и твой папаша…

– Бен сейчас занят. Прости, детка. Он подбирает свои выпущенные кишки с пола, – произнёс тот же самый хриплый голос и тихо, низко рассмеялся. – У тебя, кстати, попкорн вот-вот сгорит.

Кейси вздрогнула и торопливо отошла от окна к плазме. Она сделала это быстрее, чем поняла: кто-то наблюдает за ней.

Показалось, что её швырнули в замёрзшее озеро или что на макушке со всей силы разбили сырое куриное яйцо. Холод пошёл от головы до кончиков пальцев. Она была как рыба после шоковой заморозки и совсем по-рыбьи схватила губами воздух.

– Что тебе нужно? – Она бегло осмотрела двор, погрузившийся в неясную тьму, и нахмурилась. Как назло, свет у бассейна погас.

А ведь кто-то был там около минуты назад. Ходил у неё за спиной.

– Что. Тебе. Нужно. – Яростно повторила она, потому что незнакомец не торопился отвечать. – Ты, дерьма кусок, не молчи!

Он тяжело, жадно обронил:

– Взглянуть на тебя изнутри.

В глазах стало мутно и колко, будто песка насыпало. Кейси машинально отключила звонок. Она даже не поняла, как это случилось.

Она хотела больше никогда не слышать таких слов. Никогда.

Это просто парни шутят. Это всё не взаправду. Не всерьёз. Это как в кино. Такие вещи не случаются в их скучном городе, в их скучном штате. Просто тупая шутка, за которую эти уроды точно ответят. Она уж об этом позаботится. У папаши есть связи в полиции, их так взгреют, что мало не покажется.

Новый звонок в дверь заставил Кейси вскрикнуть и подпрыгнуть на месте. Что-то внутри шепнуло: помнишь, когда ты в последний раз так сильно боялась?

Кейси моментально вспомнила своё детство и монстра. Он жил в её шкафу. Каждую ночь стоял за штангами с одеждой, прятался за полками. Он шелестел своим пыльным нечеловеческим голосом тогда, прошелестел и сейчас: хочешь знать, твои ли это друзья или они впрямь мертвы? Открой дверь. И тогда узнаешь правду.

Он подстерегал её каждую ночь, когда накатывал удушливый приступ кошмаров, и знал маленькую рыжую девочку Кейси Кокс лучше всех. А потому подло добавил: ты же в курсе. Если не откроешь, он всё равно войдёт. Или думаешь, твоя сопливая стеклянная дверь его остановит? Ты вообще знаешь, кто он такой?

Снова грянул звонок. Один раз, другой, третий: Кейси громко выругалась. Тотчас в дверь заколотили кулаком. У Кейси дрожали пальцы.

Опять зазвонил телефон, но она не взяла трубку. Она не хотела слушать, что скажет ей этот ублюдок, – и подождала столько, сколько нужно было, чтобы он заскучал и сбросил вызов. В дверь всё ещё колотили. Кейси сползла вниз по стене и наконец набрала тот самый номер.

«Девять-один-один, что у вас случилось? Соединяем с оператором».

Что-то над головой грохнуло, будто неловко задели тяжёлую мебель. Кейси задрала подбородок и всмотрелась в потолок. Ей не показалось. Там, наверху, кто-то был.

Играла лёгкая музыка в режиме ожидания ответа оператора, иронично – Сара Воган, «Я рада, что это ты». В кухне послышался хлопок, от которого Кейси подскочила на месте. Попкорн под огромным надутым пузырём из фольги серебряно раздулся и выстрелил, словно был заряжен пистонами. Огонь уже высоко лизал сковороду, попкорн пах горелым. Кейси поджала губы. Не хватало только поджечь дом. Она совладала с собой за мгновение, быстро подошла к плите и выключила её, а следом вынула из подставки на кухонном острове столовый нож. В трубке как раз смолкла музыка, у Кейси отлегло от сердца.

Она дождалась оператора, сейчас всё будет о’кей. Всё должно быть о’кей. Потому что это просто тупой розыгрыш, только и всего. Она будет так думать, потому что это проще и безопаснее. А если нет – приедет полиция и со всем разберётся. Двери в доме заперты. Сюда никто не войдёт.

А потом музыка остановилась. Кейси быстро сказала в трубку:

– Алло! Вы слушаете меня? Алло! Мне угрожают по телефону, ломятся в главную дверь. Незнакомец, мужчина. Настроен агрессивно. – Оператор молчал, тогда она добавила: – Вызовите сюда полицейский наряд. Мне нужна помощь.

– Всем нам нужна помощь. Иногда, – хрипловато ответили ей. – К тебе тоже обращались за помощью, помнишь?

Кейси замолчала, отступив к плите и столкнувшись с ней. Она опустила руку с ножом вдоль бедра, со страхом посмотрела в тёмный коридор. Почему-то ей казалось, что незнакомец там, в тишине трубки, неприятно улыбался.

– Ты не хочешь играть, Кейси, – сказал он. – Ай-яй-яй. Нехорошая девочка.

Монстр вышел из шкафа.

– С чего ты взял?

– Хорошие девочки не спят с деловыми партнёрами своего папаши. Хорошие девочки не накачивают подружек алкоголем, пока те не отрубятся. И хорошие девочки не снимают их голыми в такие моменты. Это только пара мерзких вещей, которые ты делала. А список у тебя большой. Продолжить?

– Откуда ты знаешь? – похолодела Кейси.

– Знаю, вот и всё. Не только это, но даже больше. Как курился тот косяк на озере, Кейси Кокс? Хорошо? Ты даже не хочешь взглянуть, как сейчас отдыхают твои друзья. У тебя в гараже.

Пальцы занемели на рукояти ножа.

– Во что ты хочешь поиграть? – слабо спросила она. – В какую игру?

– Ну подумай сама. Ты громко кричишь повсюду, какая умная. Ты же всегда знаешь, что, кому и когда делать. Не так ли?

Он помолчал и вдруг рявкнул:

– Разве не так?!

Кто-то болезненно закричал. Там, в трубке. Кейси встрепенулась. Крик этот был и в динамике телефона, и прямо здесь, в её дворе. Она прокралась мимо окон в гостиную, вспомнив, что оставила планшет заряжаться на длинной тумбе под телевизором.

– Тут Джулс. Она хочет передать тебе привет, – сказал ублюдок. – Давай, детка, скажи пару словечек своей подружке.

Кейси включила планшет и смахнула заставку. Дрожащими пальцами зашла в настройки, пытаясь подключиться к сети вай-фай. Это была злая насмешка судьбы. Чтобы спастись самой или помочь друзьям, ей нужно было сделать грёбаную тысячу телодвижений. В трубке прорыдала какая-то девушка, и Кейси не сразу узнала в ней обычно дерзкую Джулс.

– Кей… Кей… Кейси! – Она была дьявольски напугана.

– Джулс?! Это правда ты?! Ты в порядке? – Кейси прижалась спиной к стене и забилась в самый угол, держа на коленях планшет.

– Он перерезал горло Джеку и Рону, – всхлипнула Джулс. – Господи, он их убил. Полоснул им ножом по горлу! Он их выпотрошил!

Кейси быстро набрала в браузере «вызвать 911». Ну же, третий раз пытается! Почему это так сложно?! В первой же открывшейся вкладке у неё запросили код штата и код города. Хотелось заорать «какого чёрта?!». Разве эта дрянь не должна работать по щелчку?

– Он убьёт и меня, – шепнула Джулс и отчаянно зарыдала. – Кейси, помоги мне. У… умоляю. Сделай всё, что он просит. Я прошу!

– Кто он, Джулс? – Кейси облизнула губы. – Кто он такой?

– Я не знаю. Он в маске…

Вдруг послышалась какая-то возня, и уже мужской голос холодно произнёс:

– Молодец, детка, ты всё рассказала как следует.

Кейси трясло. Она кое-как забила в поисковую строку: код штата Мэн – двести семь, код города – Скарборо. У Джулс забрали телефон. Кейси слышала, что она надрывно кричит и плачет, и только когда раздался хлёсткий хлопок, похожий на пощёчину, заткнулась.

– Теперь ты поговорила с подружкой, – спокойно сказал урод. – И знаешь, что я всех выпотрошил, как котят, кроме Джулс и твоего парня.

– Чего ты хочешь? – прошептала Кейси. – Отстань от меня.

Это казалось кошмаром. Она будто спала, но не могла проснуться. В панике она скопировала коды в строку службы экстренной помощи. Перед ней открылся чат с оператором. Вот оно!

– Хочу, чтобы ты решила, кто из них, – вдруг сказал убийца.

И Кейси забыла, как дышать.

Она замотала головой, и он, точно видя это, мягко рассмеялся.

– Ну, будет тебе, детка. Это просто. Только выбери, он или она.

– Пожалуйста, оставь нас в покое, – глухо сказала Кейси. Буквы расплывались перед глазами.

– Не могу, – возразил он. – Ты ведёшь себя по-детски. Не хочешь брать ни за что ответственность. Слушай, детка, тебе и нужно-то – назвать имя. Только подумай чьё.

– Я не стану! – выкрикнула она.

Пальцы дрожали, но она напечатала на планшете адрес и следом – даже не просьбу. Буквально вопль о помощи.

«В моём доме вооружённый человек, он забрался внутрь и убил моих друзей. Умоляю, помогите!»

– Тогда пеняй на себя, – сухо прокомментировал убийца и отключил телефон.

Тотчас в кухне погас свет. Кейси вздрогнула и осторожно выглянула в окно. Очевидно, его отключили во всём доме: лампы в угловых окнах на втором этаже тоже не горели. В темноте Кейси стала робкой тенью себя. Её лицо освещал только экран планшета. Оператор службы спасения уточнил адрес. Потом спросил, в безопасности ли она. Кейси обозлилась. Какого дьявола, ясно же, что нет! Наконец в чате появилось сообщение, что полиция уже в пути: это совсем не успокоило.

Кейси включила фонарик на телефоне и осветила его ярким белым глазом всё вокруг. Знакомые предметы, обычная мебель – всё стало угрожающим и жутким. Чужим. Она перевела дыхание и спрятала лицо в руках, на несколько коротких секунд оказываясь наедине с оглушающим страхом и собственным сердцебиением. Сердце бухало, как сумасшедшее. Тук. Тук. Тук.

Тук-тук-тук. Это было уже не её сердце, вовсе нет. Стучали ей в окно, прямо там, где она пряталась. Кейси вздрогнула и поджала ноги ближе к груди. На телефон пришло сообщение, и она взглянула на экран.

«Ты даже не спросила, что это за игра, детка. Может, совсем простая. И тогда твоя Джулс была бы жива».

Она зажала ладонью рот и крепко зажмурилась: в стекло снова издевательски постучали, и на половицы упала густая длинная тень, но спустя секунду исчезла. Из-под плотно сомкнутых век по щеке Кейси скатилась слеза. Надежда на то, что полиция успеет, таяла.

Кейси, всхлипнув, утёрла запястьем лицо и, едва попадая пальцами по клавиатуре, набрала:

«Там нужно что-то угадывать? В твоей игре?»

Сообщение пришло почти сразу.

«Что ты, детка. Мы же не в грёбаном фильме ужасов. Это жизнь. Игра совсем простая. И если хочешь попробовать, напиши “да”».

Кейси расплакалась.

«Или я могу прислать тебе аудио, как закричит твой дружок, когда я отрежу ему яйца».

Она выдавила «не надо», зная, что он всё равно услышит. Она в это верила, потому что чёртов мудак наблюдал за ней. Она не хотела, чтобы он убил Бена. Или её саму. Словно читая мысли, убийца написал:

«О’кей, я понял. Ставки повышаются. Выиграешь – отпущу вас всех. Ну, всех, кто выжил. Проиграешь – убью. Но выиграть просто. Подумай об этом. Так что?»

Кейси не знала, сколько времени выиграла для полиции. Но полицейских сирен не слышала. Она с надеждой посмотрела в панорамное окно на кухне. Дворик видом выходил на шоссе. А что, если ей удастся отвлечь убийцу и сбежать? Она подумала, и подумала очень серьёзно.

И написала:

«Да».

Всё вокруг стало тишиной и тьмой. Кейси замерла, отложив планшет в сторону, и села на колени. Она напряжённо вслушивалась в каждый шорох и скрип в большом доме своих родителей. Сообщений больше не было, телефон молчал. Только её сердце взахлёб билось в груди. Нож в руке совсем не успокаивал. Она не была уверена, что сможет им кого-то ударить.

Вдруг в стекло что-то грохнуло с такой силой, что Кейси показалось – содрогнулся даже пол под ней. А потом окно осыпалось искристым дождём, целым водопадом осколков. Кейси завизжала от ужаса. Прижав к груди телефон, она бросилась прочь, но в неё швырнули что-то большое, влажное, скользкое. Это сбило Кейси с ног, придавило своей тяжестью. Она упала, ударившись спиной о диван и исцарапавшись об осколки – хрустким серебряным ковром они теперь выстилали паркет. Кейси взглянула перед собой и завопила. Это были Бен и Джулс. Окровавленные. Мёртвые. Со слипшимися в крови волосами. С вырезанными рваными впадинами вместо глаз. С отрезанными носами. Изо ртов по подбородкам широкими полосами текла кровь. Кейси попыталась отпихнуть обоих с себя и пропорола руку крупным осколком стекла, вскричав от обжигающей боли. А потом услышала чьи-то шаги.

Хруп. Хруп. Хруп. Тяжёлые шаги в тяжёлых чёрных ботинках. Кейси подняла взгляд на того, кто невозмутимо навис над ней. В руке у него был нож, на лице – белая маска. Она сначала ошарашенно подумала, что это был бледный хмурый человек, но потом увидела чёрные дыры вместо глаз и чёрные бесстрастные губы. Кровавые слёзы стекали по его впалым щекам и острым скулам.

– Привет, Кейси, – сказал он и склонил голову чуть набок.

Даже с дороги можно было услышать её громкий крик.

Глава первая
Дом, (не) милый дом

Скарборо. Штат Мэн. 29 августа 2020 года

Три. Два. Один.

Мама провернула ключ в замке и толкнула дверь. Та стукнула о стену в коридоре, и первым делом в столбах солнечного света затанцевала поднявшаяся пыль.

Мы дома.

– Какой-то он старый, – сказала Хэлен и скривилась. – И двор дурацкий. У соседей совсем нет детей? Только кошки?

– Кошки – это даже хорошо, – сказала я. – Лучше кошки, чем дети.

– Мне здесь не нравится, – заявила Хэлен.

Мама не слушала. Она спустилась с крыльца и уже вовсю командовала грузчиками. Кому что выносить из грузовика, где ставить коробки и как лучше разместить диван в гостиной. Накануне она наняла человека, который очистит дорожки и лужайку от сорняков. Это было очень кстати: дорожка чертовски заросла, и было вообще не видно, где гранитные плиты вдавились в землю.

Хэлен полезла в почтовый ящик и сообщила, что нашла там паука.

– Замечательно, – сказала мама и вздохнула, с видом великомученицы оглядев наш дом от фундамента до конька старой черепичной крыши. – Что ж, он малость запущен, но здесь сносно.

– В Чикаго было лучше, – буркнула Хэлен.

Мама ничего не ответила. Оживившись, она крикнула грузчикам, чтобы были поаккуратнее с её письменным столом: это винтаж. Винтажным она называла свой старый нелепый стол из Чикаго, ага.

Я молчала, потому что жаловаться, возражать и ругаться было бесполезно. Мы уже приехали сюда. Мы проехали тысячу сто двадцать миль не для того, чтобы Хэлен сказала «Мне здесь не нравится, мам» и матушка прозрела, собрала вещички и бросила нам: «Поехали отсюда, девочки!» Вовсе не для этого. Хуже того, маму можно было запросто взбесить ворчанием. Она сидела на триптофане последние три месяца. Полагаю, даже убойная его доза, которую она с невозмутимым лицом приняла после приземления в Бангоре, не спасёт нас от её праведного гнева.

– Возьми лёгкие коробки и помоги носить, – скомандовала она, будто не слышала Хэлен.

Мы переглянулись. Хэлен было четырнадцать. Самый бунтарский возраст. Она всё ещё думала, что мама в относительном порядке и, если немного потерпеть, можно дождаться от неё нормального диалога. Когда тебе четырнадцать, ты вообще склонна верить всяким глупостям. Я потрепала Хэлен по пшеничной макушке и сказала:

– Зато ты можешь выбрать себе лучшую комнату.

– Правда? – Она немного оживилась.

– Конечно. Если будешь первой.

Ведь их тут всего три, и мама уже знает, кто где будет жить. Чёртова иллюзия свободы, но Хэлен помчалась разгружать поклажу. Я – за ней.

Дом встретил знакомыми старыми стенами. Я помнила их, потому что жила здесь, когда мне было шесть. Старые откосы. Старые деревянные колонны на широкой дощатой террасе. Старые доски на полу. Это дом папиной мамы, моей бабушки. Натали Клайд, моя мама, её терпеть не могла, и после смерти ба долгое время здесь хозяйничали только пауки и мокрицы, а теперь – мы.

В отличие от Хэлен, я знала, что в этом доме нет лучших комнат – они все одинаковые, но мне однозначно достанется самая тёмная – та, с видом на длинную улицу, уходящую на западную окраину города.

Я вернулась в Скарборо двадцать девятого августа, когда на ветках высоких клёнов и узловатых вязов, окруживших мой дом и протянувшихся стройными рядами через всю улицу, уже начали желтеть листья. Здесь вообще осень и зима приходили слишком рано.

Когда мы таскали коробки с вещами и ставили их друг на друга в прихожей и гостиной, задул холодный ветер, какой бывает только сырой ранней осенью. Я была в одной футболке и джинсовых шортах. Очень опрометчиво для штата Мэн. По плечам пробежали мурашки, затылок пощекотали растрепавшиеся в узле волосы. Я успела забыть, какой он – здешний ветер. Злой, колючий и очень, очень сердитый.

Мы носили вещи, пока руки не начало ломить. Я со стоном взяла ещё одну коробку из грузовика. Тогда какой-то высокий рабочий в перчатках, толстовке и бейсболке отложил метлу с металлическими прутьями, которой смахивал листья с лужайки, положил секатор к себе в поясную сумку и сказал:

– Идите в дом, я отнесу!

И забрал у меня коробку, взвалив её на ещё одну.

– Спасибо, – кивнула я ему и по ступенькам поднялась в дом.

Затем, не оборачиваясь и стараясь не вслушиваться ни во что (мама в кухне уже вовсю командовала, куда поставить коробку с надписью «Бьющееся!»), поднялась на второй этаж. Надеюсь, моя старая комната выглядит не так убого, как я её помню.

* * *

Меня зовут Лесли Клайд, и двадцать восьмого августа, вчера в полдень, мне исполнилось восемнадцать. Мы совсем не отмечали мой день рождения, потому что – первое, были заняты переездом из Чикаго в Скарборо. Второе – четыре месяца назад умер мой отец, Роберт Клайд, и все мы оказались в одной могиле с ним. Хотя его уже отпели в церкви, а мы были всё ещё живы.

Все по-разному переживают утрату. Кто-то пускается во все тяжкие. Тратит кучу денег, становится адреналиновым наркоманом, дурманит себя алкоголем. Кто-то теряет волю к жизни. Наша мама не из таких. Ей уже сорок два, и она точно не будет пить, чтобы заглушить свою боль, и не пойдёт в групповую терапию. Как она говорила – «смотреть на идиотов, которые сидят в кружочке и платят за это двадцать два бакса в неделю?! Вот уж нет, чем мне там помогут? Я найду, как потратить эти деньги с большей пользой».

У каждого есть свой способ бороться с болью. Я просто пережила папину смерть как положено, со смирением. Он не ушёл внезапно. Неожиданностью это не было, он долго болел. Хэлен восприняла это тяжело. Неделю плакала, потом, осунувшаяся и бледная, всё же взяла себя в руки и вернулась к жизни.

А мама вот борется радикально.

Четыре месяца нашего безрадостного существования были квёлыми, как сгнившие яблоки. Мы с Хэлен старались не отсвечивать и жили по-тихому, не как раньше. У нас дома больше не слышно маминого смеха или громкой музыки. Мы стараемся вести себя сдержанно, порой даже слишком. Мы скованы цепями траура, в котором устали пребывать. Но мама погружена в него по самую макушку, хотя утверждает, что это не так, и ей недостаточно было попрощаться у гроба со своим мужем и бросить на лакированную крышку горсть земли. Откровенно говоря, всем нам недостаточно этого, и память об отце никто не собирался перечёркивать. Но и ложиться в один гроб с ним – тоже.

Мне казалось, никто из нас. Но потом пришлось внести правки для ясности – никто из нас, кроме матери.

Она ходила к психологу, потому что на этом настоял прежний работодатель. Она уволилась с работы. Ей выписали медикаментозное лечение и успокоительные. Она заплатила психологу по чеку внушительную сумму – какую, не говорила, но я оценила примерный масштаб по тому, что ей пришлось залезть в мой накопительный счёт. В терапию она не верила. Всё, что ей пригодилось, – выписка на лекарства. Она немного забыла, что нам с Хэлен тоже больно и тяжело и что девчонка в четырнадцать не может уничтожать себя из-за онкобольного отца, угасавшего целых мучительных полтора года. Вовсе не может. И я не могу тоже.

Когда терапия, таблетки, группы помощи для тех, кто потерял близких, были отвергнуты, а погружения в работу с головой стало мало, мама решила проблему по-своему. Она отрезала всё наше прошлое. И всё, что мы помнили, знали и любили. Она не хотела оставаться в доме, где каждая вещь напоминала ей о папе, и решила, что мы не будем там жить. Вот так за всех сразу решила. Мы ещё жевали свои утренние хлопья в середине августа, а она уже продала наш таунхаус в Чикаго (сожгла мосты, считай) и сказала:

– Собирайтесь. Мы переезжаем в Скарборо. В старый дом.

Хэлен тогда спросила, где это, а я пошутила, что на другой планете. Видели бы вы, как мать на меня взглянула.

Мы не спорили, помыли свои чашки и начали сборы. Противостоять маме – всё равно что плевать против урагана «Катрина». Бессмысленно, глупо и опасно для жизни.

Вот так я оказалась в Скарборо. Подпёрла дверь коробкой и осмотрелась. Комната взаправду была такой, какой я её помнила. Маленькой, тёмной, обклеенной старыми лавандово-сизыми обоями. С деревянной кроватью, со встроенным в стену шкафом о двух решётчатых дверцах. С комодом, полкой и большим окном, правда, с видом самым унылым – на улицу, деревья и крыши соседских типовых домов. Блеск.

Ванная и туалет были общими на втором этаже. Мама оборудовала себе кабинет в дальнем конце коридора – раньше там была бабушкина швейная комната. Хэлен досталась спальня посветлее. И слава богу, ей эта депрессия вообще ни к чему.

На первом этаже была большая гостиная со стенами, обшитыми старыми деревянными панелями под морёный дуб. Там стояли два больших голубых дивана с бархатными подушками, кресло и – теперь вместо старого телевизора, который грузчики временно снесли в подвал, – огромная отцовская плазма, которую мы взяли больше как память о нём, нежели как реально нужную вещь. Не думаю, что мы будем собираться по вечерам за телевизором всей семьёй. Упаси господи.

Ещё на первом этаже был коридор в тёмно-зелёных тонах, с зеркалом, обувным комодом и крючками для верхней одежды. А также кухня со старой плитой, тёмного дерева гарнитуром и кухонным островом, с большим окном, выходящим на задний двор, и мойкой против него. Обедать полагалось за овальным деревянным столом. Обстановка была такой, что я чувствовала себя в декорациях девяностых годов. Эта трогательная классика прямо из фильмов «Бетховен» чертовски забавляла.

Целый день мы разбирали коробки, но не одолели и половины. После обеда мама закрылась у себя в кабинете. Обедали мы здешней пиццей – в порядке исключения. Мама считала, что пицца как еда – это в принципе плохая идея, но даже она в день переезда сдалась от усталости.

Пицца на вкус была пластиковой, с крахмальными грибами и несколькими тонюсенькими кружочками колбаски пепперони. Зато нам дали в подарок прохладную литровую колу, и я сразу с наслаждением выпила полстакана. Никогда так не уставала, как в тот день.

Новый дом – новые хлопоты. Вода в застоявшихся трубах шла рыжая и ржавая, пока не стекла до нормальной. Одна ванная комната на троих – тоже такое себе удобство. Хэлен привыкла торчать под душем часами, но тут вынуждена была пулей вылететь из душевой. Вдобавок завопила, что там, в сливе, видела мокриц.

До ночи я кое-как привела свою комнату в порядок. Всё, что успела выложить из коробок, распихала по местам. Остальные коробки затащила в шкаф и заперла с глаз долой.

Ночь пришла так быстро, что мы даже не успели осознать: она для нас первая на новом месте, в новом доме. Точнее, в доме, который принадлежал когда-то отцу, а до того – его родителям. Мы жили здесь недолго, в Скарборо, пока папа не получил повышение и не перевёз нас в Чикаго: тогда Хэлен была совсем маленькой. Она, наверно, и не помнит этот дом.

Постельное бельё пахло пылью. Подушки – затхлостью. Стены скрипели, вязы с улицы бросали длинные тени на пол. Я косилась в окно и не могла уснуть. Мне казалось, на меня кто-то смотрит. Дом говорил на все лады, и я готова была спорить – никто из нас толком не спал в ту ночь. А когда накатила усталость от перелёта и переезда, помноженная на многомесячные заботы о человеке, который был обречён умереть с самого начала, пришёл резкий, как чёрная яма, сон. Меня толкнули туда, и я растворилась в нём.

Чтобы стать во тьме – никем. И начать свой долгий путь к себе.

* * *

Он знал: в этом доме свет горит так поздно потому, что никто не спит, хотя в других домах окна уже черны. Но он был терпелив и дождался, когда и в этом всё погаснет. Он хорошо прятался в поздних сумерках, непроглядных и чернильных, какие бывают только в маленьких городах вроде этого. Да, он дождался, когда свет выключат и дом номер одиннадцать погрузится в такую же млеющую сонную тишину, как все остальные.

Если подтянуться на террасной балке и уцепиться за черепицу на низкой крыше над ступеньками, можно взобраться на узкий выступ, куда поместится только половина стопы. Затем, если ты достаточно ловок, можно пройти по нему и вскарабкаться на второй этаж.

Там, с западной стороны, есть окно с пыльными тёмными стёклами. Сколько ни заглядывал он в него до, там не было почти ничего интересного. Только старые фотографии, приклеенные цветным скотчем к лиловым обоям, и на них – девочка лет пяти или шести с каштановыми тёмными волосами, со смуглым личиком, с наивной широкой улыбкой. Там были ещё другие люди, но девочка казалась ему лучше всех.

Он иногда смотрел в это окно. В окно дома, который долгое время пустовал. Он всегда нравился ему, этот дом. Он мечтал поселиться в таком однажды. Думал, что никто сюда никогда не явится, но сегодня случилось что-то удивительное: девочка сошла с тех фотографий. Она очень даже выросла, но улыбка была, кажется, такой же славной, как в детстве. Вот только девочка превратилась в девушку.

Ему нужна была девушка, и эта была прекрасна.

Он легко прыгнул без разбега, вскарабкался по той самой балке на ту самую крышу. Затем прыгнул ещё – мимо выступа, сразу цепляясь за оконный карниз сильной рукой, подтянулся и заглянул в окно, где уже крепко спала она. Он увидел её сразу, пусть в комнате и было дьявольски темно. С этим не беда, его самого частенько звали дьяволом.

Он приложил козырьком ладонь к лицу и сгорбился, крепко держась рукой за ржавый откос. Прильнул к стеклу ещё ближе. А ну как она проснётся? Что тогда увидит?

Маску, зашившую ему рот, иначе тот, верно, отпал бы в немом вопле, как с картины Модильяни. Он задумался. Хотел бы показаться ей сейчас?

Нет. Пока слишком рано. До этого нужно ещё много всего сделать.

Он склонил голову чуть вбок, прищурился в прорезях глазниц. Никто не видел тень от тени в темноте оконного навеса. Это было самое желанное и самое безопасное место на земле. Девушку за окном звали Лесли, и она повернулась набок, скинув одеяло. Под ним показалось обнажённое бедро. Облегающая короткая майка, в которой она спала, облепила тело, как вторая кожа. Лучше, чем кожа.

Он посмотрел в небо, откинув назад голову и обнажив кадык над тугой горловиной чёрной футболки. Да. То, что она приехала, – знак.

Он скоро всколыхнёт этот город. Изменит всё, чем живут люди здесь. Хорошо это или плохо? Это неотвратимо, как дождь, буран, торнадо или буря. Это перемены.

К лучшему или к худшему? Перемены случаются, как стихийное бедствие. Они есть, и от них не сбежать. Очень скоро всё здесь переменится.

Он взглянул в последний раз за эту ночь на неё, обещая себе, что у них будут другие ночи. Что он придёт к ней и завтра. И послезавтра. И когда захочет.

И очень скоро перевернёт её жизнь, потому что теперь она принадлежит ему, как и всё в этом городе. И потому что он так решил.

* * *

Если бы его могучая грудь не подымалась и не опускалась, можно было бы с лёгкостью подумать, что пленник, заключённый в камеру с толстыми бетонными стенами, мёртв. Но даже если бы он не дышал, Иктоми не решилась бы сказать однозначно, слышит он её или нет. Потому что он умел притворяться и был плутом и мастером лжи, пускай не он был богом обмана, а Йелль или Койот – а может, оба сразу. И, хотя он был погружён в глубокий искусственный сон, она не могла также утверждать, что он не проснётся, если уже не проснулся.

Она не доверяла ему.

Он был опасен из-за колоссальной мощи, которой обладал и которой так небрежно распоряжался. Но теперь Иктоми нашла способ сделать так, чтобы он служил ей, хочет того или нет.

– Всё спокойно, мэм, объект не подавал признаков активности, – сказал Джо Кассиле, которого она наняла как одного из лучших специалистов по совету вышестоящего руководства.

Собственно, этой рекомендации он заслуживал, хотя Иктоми поспорила бы с этим. Лучшим в её глазах был Кит, но Кит принадлежал ей и только ей, и он был слишком хитёр, а она не могла позволить ему наблюдать за пленённым повелителем кошмаров.

– Хорошо. – Она медленно подняла руку и постучала длинным, острым тёмным ногтем по пуленепробиваемому стеклу в толстой запечатанной двери.

Тонкая, высокая, гибкая женщина в отлично пошитом костюме-двойке и с чёрными волосами, убранными в гладкий узел, замерла среди громады железа, стали и бетона, спрятанных под толщей стекла в небоскрёбе, принадлежавшем компании «Энтити Инк».

– Я хочу, чтобы вы удвоили охрану и вели за ним постоянное наблюдение, – сказала она, неприкрыто любуясь тем, кто был заточён её же стараниями в бетонную тюрьму.

– Мы осуществляем непрерывный контроль через камеры, датчики движения и охранника.

Иктоми повела изящной, ухоженной рукой, и Кассиле замолчал.

– Нет. Вы не знаете всех его возможностей. И не всё за вас сделают камеры, а одного наблюдателя недостаточно. Он способен влиять на технику. Хотя мы и глушим сигналы с той частоты, с которой он способен повелевать ею, но человека обмануть сложнее, чем машину. А единственный наблюдатель может устать или отвлечься, и тогда случится то, чего допустить никак нельзя.

Иктоми с лёгкой вежливой улыбкой и абсолютно холодными глазами взглянула на наёмника. От улыбки этой, похожей на хищный оскал, у Джо по спине под бронежилетом пробежали мурашки.

– Думаете, я предлагаю вам такие выгодные контракты за то, чтобы вы выполняли работу пары операторов за пультом контроля видеокамер? Поверьте, мистер Кассиле, – Иктоми приблизилась к двери, обдала дыханием стекло и вгляделась в болотный туман, окутавший колодезное тёмное помещение, точно густой белёсый пар, – в случае с ним лучше смотреть в оба. И порой человеческий глаз увидит быстрее и больше. Пусть наблюдателей будет двое. А лучше – четверо. Если у вас не хватает людей, увеличьте свою команду.

– Но, кроме них, больше нет других кандидатов, – тихо сказал Кассиле и сглотнул, когда Иктоми взглянула на него через плечо. – Нас и так только четверо, мэм. Не считая тех троих. Но я не доверяю этим пинто [8], мэм, как хотите!

В её тёмных глазах, возле едва приметных двойных зрачков, отливавших странным сиреневым бликом, не было ничего человеческого. Она покачала головой, и Джо замолчал, поняв, что её не стоит перебивать.

– Тогда создайте новых, – велела Иктоми и, взглянув на дорогие наручные часы, степенно отошла от камеры. – Хотя бы из тех, на кого охотятся в Овхаре. Выберите среди них кого получше.

Джо Кассиле, потерев гладко выбритый затылок, с трудом удержался, чтобы не выругаться. Проблем не оберёшься с этой компанией, пусть стерва Паучиха и платит весьма прилично, а тут ещё это!

– Позови Уокера, – резко сказал он наблюдателю. – Пусть сменит тебя, а ты поднимайся в центр, есть разговор.

– Хорошо, командир.

Последний раз бросив короткий раздражённый взгляд на бессознательного узника, из-за которого у них было столько мороки, Кассиле пошёл к служебным лифтам, доставая из-под форменной куртки спецпропуск. Вскоре его шаги, гулко отдающиеся в пустом коридоре, стихли, и некоторое время всё было спокойно.

Но камеры не уловили, как на лице пленника, закутанного в кокон из алых нитей и подвешенного за их бесчисленное множество в самом центре бетонного колодца, точно в паутине, приоткрылись три пары узких красных глаз. Веки дрогнули, послышался короткий вдох – и он втянул в грудь воздух, которым дышала богиня Иктоми.

А затем вновь погрузился в сон.

Глава вторая
Бай-бай, Кейси

Скарборо. Штат Мэн. 17 сентября 2020 года

– Лесли. Лесли!

– Боже, она цела?!

Кто-то убрал упавшую стремянку. Потом меня подняли. Несколько пар рук трогали и ощупывали руки-ноги. Послышался чей-то смешок. Я принялась слабо отбиваться.

– А крепко её головой приложило, – сказал какой-то парень. – Гляди-ка, она меня оцарапала!

Когда звон в ушах стих, поняла, что это был Энтони.

Болел лоб. Ещё – колено и лодыжка. Нужно же было умудриться и упасть почти с семи футов! Какому светлому уму понадобилось поставить меня на стремянку? Я потёрла кулаком глаза. В них то темнело, то светлело.

– Ты в порядке? – очень медленно, почти по буквам, спросила Дафна, склонившись надо мной.

Я моргнула раз-другой, сфокусировала взгляд на ней и заявила:

– В большем порядке, чем твоя причёска.

Дафна вздохнула, отвела со лба редкую чёлку и объявила:

– Она бредит.

Я осторожно села: с двух сторон меня поддержали. Внимательно посмотрев на поваленную стремянку, спросила:

– Красиво хоть грохнулась?

– Нет, прям камнем. Помнишь? – обрадовалась Дафна.

Энтони нахмурился.

– Не думаю, что помнит. Не стоит к ней сейчас особо с этим приставать.

– Почему? Она должна знать, что опозорилась. А мы поймём, в каком она состоянии. Если даже не покраснеет, всё о’кей. Может, вызвать такси и съездить в больницу?

Больница! Ох, нет. При одном слове всё внутри сжалось. Сердце стало как сплошная рана, но я сделала беспечный вид и отмахнулась:

– Обойдусь.

Энтони и школьный рабочий в оранжевом жилете подхватили меня под локти, я медленно встала и посмотрела по сторонам. Голова была точно колокол.

– Всё в порядке? – спросил немолодой усач в таком же жилете. Он стоял неподалёку и с укором глядел на меня.

– Вполне.

Он покачал головой и сделал знак второму:

– Ты бы, милочка, поосторожнее себя вела. Так и разбиться недолго. Вик, бери лестницу и тащи в фургон. А вы, ребята, – и он неодобрительно осмотрел нас троих, – постарайтесь теперь без травм.

Он побрёл за напарником, который легко поднял стремянку и уложил её в кузов грузовика, припаркованного на школьной стоянке. Мы молчали – все трое, пока рабочие не уехали вместе с проклятой лестницей. Дафна вздохнула:

– Украсили, называется, школу к Хэллоуину. Что скажешь в своё оправдание?

– Что до Хэллоуина времени – больше месяца.

– Мне кажется, ей сейчас не до твоих расспросов, – заметил Энтони. – Не ты полетела вниз головой на асфальт.

– Я думала, у тебя с координацией всё в порядке.

– Вообще-то, никаких проблем. Просто я не ожидала, что ты установишь лестницу неправильно. – Я посмотрела на содранные колени и расстроенно цокнула языком.

– Кто? – возмутилась Дафна. – Я?! Меня решила обвинить, значит?!

– Не шуми. Дай лучше попить.

Небо по-осеннему хмурилось, зелёные кроны уже тронули золотые и оранжевые цвета. Совсем немного, и скоро их переоденут в другие наряды. На лужайке был вкопан высокий столб с табличкой «Старшая школа Скарборо».

– Хочу домой, – пожаловалась я и отпила воды из спортивной бутылки Дафны. – Украсим двор потом?

– Завтра?

– В никогдабре.

Энтони хохотнул, неторопливо поднял с травы мой рюкзак и закинул его на плечо. Он потрепал меня по волосам, а другой рукой обнял Дафну за плечи.

– Пошли, никогдабрь. Я угощу тебя какао.

* * *

Мы прогуливались по осенней улице, пили какао из автомата и наслаждались вязкой тишиной, какая бывает только в маленьких городах вроде этого. После бесконечного гомона и галдежа школьных коридоров это было прекрасно – просто молчать и идти, слушая, как под ногами шуршат листья.

– О чём задумалась? – спросил Энтони.

Я пожала плечами и отпила какао, не торопясь отвечать. На это не было совсем никакого настроения.

– Ну как хочешь, – равнодушно сказал он.

Я поморщилась и посмотрела в сторону:

– Устала от всего. Думала, хоть шею на лестнице сверну, а нет. Вы с Дафной прямо служба спасения.

– Вот дура, – восхитился он. – А я весь день только и думаю о Камминге и Кокс. Обо всех них. Собакам собачья смерть, конечно, но не до такой же степени я их ненавидел.

– О ком?

Он округлил глаза:

– Точно головой стукнулась… – и отдал мне свой смартфон. – Весь день о них сплетничают! Ты в каком мире живёшь?

– В чудесатом. Я очень плохо знала тех ребят. В курсе, что кого-то грохнули, конечно, все только об этом и говорят… Кто они такие?

– Иногда полезно общаться не только с нами. – Почесав в затылке, Энтони щёлкнул пальцами. – О’кей, помнишь рыжую девчонку с биологии? Прямые волосы. Высокая.

– Ты думаешь, я замеряю их ростомером?

– Я думаю, ты язва. Это одна из самых популярных девушек в старшей школе, как ты вообще можешь не знать такого?

– Я мало заинтересована в социальных взаимоотношениях. Дай мне скидку! Я здесь каких-то две недели.

– Это не оправдание. Так и скажи, ты – одиноко одинокий одиночка.

Его правда. Слишком человеколюбивой я никогда не была, хотя изгоем – тоже, так, серединка на половинку, но с Энтони Валорски и Дафной Льюис сошлась очень быстро. Хотя, буду честна, Дафну я знала с детского сада, только потом мы с ней не общались, когда мы с семьёй уехали в Чикаго. Так что это не считается.

– Ладно, что теперь? – лениво спросила я. – Это из их компании кого-то убили?

Энтони загадочно улыбнулся и открыл на телефоне передовицу «Скарборо сегодня».

– Ты хотела сказать, всю их компанию?

Я опустила глаза на экран и прочла:

РЕЗНЯ В ПРИГОРОДЕ СКАРБОРО

КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Ночью с шестнадцатого на семнадцатое сентября в доме семьи Кокс были найдены убитыми пятеро подростков-одноклассников, учащихся Старшей городской школы. Согласно последним данным и свидетельским показаниям, четверо из них были зарезаны. Полиция не разглашает деталей. Тело своей единственной дочери, Кейси, уже опознали её родители, Карл и Рейчел Кокс. Кейси была жестоко выпотрошена. По предварительным данным, опрошенные соседи не были свидетелями ничего подозрительного в тот вечер. Полиция начала расследование по делу…

Я вскинула брови:

– Ничего себе.

– Их всех прирезали, как свиней. Дэрил сказал, кухня и внутренний дворик все в крови. И у них не досчитались языков и много чего другого… а саму Кокс подвесили к забору, вывернув буквально наизнанку, и снесли нижнюю челюсть. Можешь представить себе, какой её положат в гроб?

Меня передёрнуло. Тревога стиснула сердце холодной рукой. Я посмотрела в серое осеннее небо и нахмурилась, словно пытаясь отстраниться от новости, которая потрясла весь город. Она была дурной настолько, что отпускать так сразу не хотела.

– Вот уж некстати матушка сюда переехала, – пробормотала я. Энтони что-то вопросительно промычал. – Нет-нет, я сама с собой.

– Ты с этим завязывай, – усмехнулся он. – Так и свихнуться недолго. Слушай. Хочешь ко мне? Дома братец, но он приезжает только на обед, а потом свалит в участок допоздна… Давай, что ли, посидим, пожуём чего-нибудь. Включим фильм. Да просто отдохнём от всей этой белиберды.

– Лучше домой. Прости, Тони. Правда устала.

Остаток пути мы молчали, погружённые каждый в свои мысли. Тони активно с кем-то переписывался, а я в который раз с удовольствием разглядывала Скарборо. Такой типичный небольшой американский городок. Место тихого ужаса. Здесь, часом, нет своей улицы Вязов? Антураж и небольшие атмосферные магазинчики наталкивали на мысль, что есть. Большинство частных, похожих друг на друга домов располагались в специально отстроенном жилом районе, сначала на небольшом расстоянии друг от друга, затем – всё дальше и дальше. Люди при деньгах предпочитали жить в пригороде, как те же Коксы. Земли там было больше, соседи не мешали. В центре были отстроены пятиэтажные дома с квартирами. На западе Скарборо высились недостроенные высотки, которые должны были сначала стать офисным комплексом, затем – жилыми домами, первыми в новом квартале, а после – торговым центром. Ни то, ни другое, ни третье не помогло строительству завершиться. Долгострой так им и остался и переходил от одной компании к другой, словно эстафетная палочка.

Между старых тополей и вязов наконец показался мой дом. Каре зелёной лужайки, заросшие кусты, корявые тёмные вязы по обе стороны дороги. Серая крыша и светлые стены с краской, которая успела кое-где облупиться из-за времени и сырой скарборской погоды. Тони вздохнул:

– Мы на месте, босс. Ты точно в порядке?

– Да. Конечно.

– Приложи дома лёд к голове, – посоветовал он.

– Я не ударилась головой.

– По твоей реакции так не скажешь.

– Да иди ты!

Тони с довольной улыбкой бросил «пока» на прощание и поплёлся по дорожке между деревьев к себе домой, а я зашла за наш низенький, некогда белый, а теперь посеревший от времени и непогоды штакетник. Сунула руку в карман джинсовки и нашла ключи. Домой не хотелось, но нужно было идти. Я разочарованно посмотрела на дорогу, уходящую лентой за холмы, вдаль, к горизонту.

Медленно гаснущий закат уже начал разливаться персиковым и алым. Смеркалось. Я поднялась на террасу и провернула ключ в замочной скважине. Тихо открыла дверь.

Как толчок в грудь, меня оглушил громкий мамин голос:

– Господи боже, Лесли! Ты видела, который час?..

Час расплаты?

* * *

Наказание всегда должно быть соразмерным преступлению.

Так писали в учебниках социологии, так говорили во всех правовых передачах. Очевидно, мама никогда в жизни не была знакома с этой простой истиной, потому что я опоздала всего на полтора часа, но распекали меня так, словно домой не явилась вовсе.

Я смотрела ей в лицо, в усталые тёмные глаза. И ещё – на плотно сжатые челюсти и скрещенные на груди руки. Она осунулась за эти четыре месяца. Странно, но даже когда отец уже неизлечимо болел, она была этакой живой весёлой пышкой. Когда он ушёл, жизнь начала стремительно слезать с костей вместе с мясом. Но разве не должна была она пережить пик своего горя за полтора года рабского ада – ада, где все живые и здоровые члены семьи поклоняются своему умирающему идолу?

И вот теперь она стояла на верхней ступеньке лестницы и смотрела на меня драматично – сверху вниз. Лицо было заткано закатными тенями из узеньких окон по обе стороны двери, волосы – в полном порядке, убранные в небольшой пучок, но что-то в выражении глаз придавало Натали Клайд странной жёсткости. Юбка воланом, как агрессивный росчерк, шла выше щиколоток. Каждая черта была знакома как собственное отражение. Даже больше. Но я покрылась холодом, когда она покачала головой:

– Эта безответственность…

Узнаю тон. Мне от него дурно. Кажется, я в одном из своих кошмаров, но только этот – наяву. И вроде бы она ничего ужасного не говорит и не делает, но хочется сбежать. Или чтобы это скорее кончилось. От собственного безволия меня передёрнуло. Я знала: иногда проще и лучше сказать не то, что думаешь, а то, что от тебя ждут:

– Прости, мам. Этого больше не повторится.

И вот я опять оправдываюсь. Она посмотрела на меня с презрительным выражением лица, как на моль, на муху, на ничтожество, на пыль, – и сложенные в замок руки знаменовали жест «я так недовольна тобой». От него одного у меня вся спина была в мурашках. Не знаю почему. Какой-то странный священный ужас ребёнка перед родителем.

– И это всё? – Голос звучал эхом былого гнева, сейчас в нём было лишь разочарование. – Хэлен должна была поехать с тобой в церковь на хоровое пение, но ты опоздала, и теперь я повезу её на машине. Вместо того чтобы работать.

Говорилось с укором и в упрёк. Я попыталась всё исправить:

– Я отвезу её на такси. Никаких проблем.

– Ты всегда создаёшь проблемы. – Как она так умудряется? Говорит спокойно, а лучше бы, кажется, кричала. – Из-за твоей безответственности вечно всё так.

– Прости, я правда не хотела. Мисс Хилл оставила меня после уроков. Я вообще-то сказала, что занята…

Она брякнула ключами в руке и начала спускаться. Когда последняя ступенька тихо скрипнула под её ногами, мама, совершенно игнорируя меня, прошла мимо, сняла с крючка пальто и неторопливо оделась, крикнув в тёмную гостиную:

– Хэлен! Сколько раз ещё повторять? Я выхожу через две минуты. Ты к тому времени уже должна была собраться.

– Сейчас!

Я стояла с рюкзаком на плече и виноватым лицом, не смея раздеться.

– Хэлен! – снова позвала мама. Меня в прихожей словно не было. – Долго будешь копаться?

Хэлен вышла из гостиной полностью одетой. В одной руке у неё был внушительного размера красный рюкзак, в другой – концертный костюм в чехле. Она отдувалась и недовольно косилась на маму, но, когда встала напротив меня, голубые глаза метали молнии уже в мой адрес.

– Ты, – говорит и тычет в меня пальцем, как в предательницу, – ты опоздала!

– Я случайно, малышка.

Вряд ли это её убедило. Мама поджала губы:

– Садись в машину. И быстро.

Сестра прошмыгнула мимо нас в дверь, впуская в тёмный коридор остатки последнего закатного света. Мама неодобрительно покачала головой:

– Ну и вид у тебя…

– Я упала со стремянки, – пришлось сознаться.

– Что ж, ничего другого я от тебя не ожидала. – Она посмотрелась в зеркало и набросила на шею платок. – Всё потому, что ты жуткая растяпа. Ты неорганизованная. Однажды сломаешь шею из-за своей невнимательности. Ладно, всё равно… – она поправила волосы и оценивающе повернулась боком в зеркале, – это бесполезно. Тебя уже не перекроишь. Так. На кухне размораживается курица, приготовь её к ужину. И наведи порядок в своей комнате. Вещи так и остались неразобранными. Неужели тебе нравится жить в таком свинарнике?

– Мам.

Она осеклась и сузила глаза.

– Ты в курсе, какой в шкафу бардак? Поэтому ты всегда ходишь такой помятой…

Я небрежно бросила:

– Ма. Ты вроде как на хоровое пение опаздывала. Может, поторопишься?

– Что ж. – Взгляд её был ледяным, тон – бритвенно-острым. – Оставайся. – Она резко взялась за дверную ручку и потянула на себя. – Раз тебе всё равно, как ты живёшь, так мне тем более плевать. Это твоя жизнь. Только твоя.

– Ма, я всё сделаю. Просто давай не будем ругаться. Знаешь, я…

Но она уже вышла за дверь и хлопнула ею. И пусть на языке оставался противный кислый привкус ссоры, всё равно стало легче. Как и всегда – одной.

* * *

– По последним данным, расследованием занимается Департамент полиции округа Скарборо. Неизвестный убийца ярко заявил о себе, оставив кровавый росчерк в истории города и убив пятерых учащихся Старшей школы. Пока тайна следствия не разглашает всех деталей совершённого преступления, полиция отрицает, что Скарборо стал одним из городов, где появился свой маньяк. Но это событие уже всколыхнуло спокойную жизнь города и навсегда отпечаталось в памяти жителей датой скорби. Независимые свидетели заявили прессе, что убийство было совершено с особой жестокостью: однако следствие не торопится разглашать подробности. Шериф Эрик Палмер на сегодняшней пресс-конференции сообщил, что на орудиях убийств и месте происшествия не было найдено посторонних отпечатков пальцев. Но жители хотят знать: неужели дружеская вечеринка закончилась бойней из-за личных распрей участников? Завершится ли кошмар в Скарборо на этой трагической ноте или нас ожидает новый акт жестокости? Эбигейл Виздом, третий канал.

Я удобно устроилась на диване, поджав под себя ноги и не отрываясь от телевизора. Курица подрумянивалась в духовке. Кукурузные хлопья давно размокли в чашке с молоком, и я отставила их в сторону: мне было всё равно. Гораздо важнее совсем другое. За спиной репортёра, вещавшей из ухоженного дома, огороженного жёлтыми полицейскими лентами и окружённого рощицей из пышных деревьев, парамедики выносили тела, накрытые специальными простынями.

Я щёлкнула пультом. Экран погас, в гостиной сразу стало очень тихо. Я сунула в рот ложку хлопьев, прожевала. Интересно, почему копы так категорично заявили, что в доме не было никого постороннего? Там ведь такая глушь. На несколько миль – ни соседей, ни единой живой души. Значит, они нашли доказательства, что убийца – один из приглашённых гостей?

Есть, конечно, такие убийцы, которые сами желают открыть миру свои личности. Ну вот Зодиак например. Он оставлял письма полиции с каждым новым преступлением. Или Карточный убийца в Испании. Он убивал красивых девушек и рядом с их телами подкладывал игральные карты. Вопреки убеждению, на самом деле немногие маньяки имеют свой фирменный почерк. Это просто красивое голливудское клише. Не у всех на это хватает мозгов, желания и фантазии. Не все убивают ради послания. Но если этот наш скарборский убийца – один из одержимых своей манией величия урод, развесивший кишки убитой девушки по деревьям и забору, – то у нас большие, очень большие проблемы, а копы просто чего-то недоговаривают.

Я встала с дивана и задумчиво остановилась против окна.

Снаружи давно стемнело, только подъездные дорожки и палисадники в соседских домах освещались фонарями. Улица казалась безжизненно тихой. Почти возле каждого дома стояло по припаркованной машине. Это значило – все, кто должен быть дома, уже и так дома.

Я сняла тонкий трикотажный жилет и осталась в домашней юбке и майке на бретельках. Жёсткая ткань юбки саднила разбитые коленки. Я неторопливо взяла ложку и миску с остатками хлопьев, прошла на кухню и помыла посуду. Возле раковины было ещё одно окно. Отжимая губку от пены, я внимательно рассмотрела наш задний дворик, пустой и тихий, как всегда.

Чтобы побороть тревожное чувство после просмотра новостей, где по местным каналам говорили только об убийстве школьников, нужно занять себя чем угодно, хотя бы уборкой. Но первым делом прошлась по дому и второй раз за вечер тщательно проверила щеколды на окнах и замки на двух дверях – входной и во двор. Не то чтобы я верила, что пресловутый маньяк обязательно заберётся ко мне в дом после просмотренного новостного эфира… но всё же.

Я поплелась наверх и, щёлкнув выключателем в комнате, уныло обвела взглядом неразобранные коробки и одежду, которая была разложена где угодно, но не там, где нужно, и бардак на письменном столе. Мне не нравилась эта спальня и не нравился этот дом. Ужасно не хотелось жить здесь, приводить в порядок это место и делать его своим. И, хотя сам Скарборо был весьма неплох, домой меня не тянуло. Ни капельки.

Я открыла одну из коробок, уже позабыв, что туда сложила. Оказалось – тёплые вещи: пуховик, свободное шерстяное пальто и пару курток. В другой коробке были книги. Раз полки в старом шкафу пустуют, пришло время расставить их по местам. Я отпихнула коробку с одеждой в сторону и с трудом подтащила к стеллажу книжки, доставая их – одну за другой. И куда мне столько? Все давно прочитаны, а перечитываю лишь единицы. Не к каждой истории хочется вернуться. Я провела ладонью по «Коллекционеру» Фаулза и достала следом «Игуану» Васкес-Фигероа. Страшные истории о страшных событиях. Слишком тяжёлые, чтобы расслабиться, но такие притягательные.

Вдруг зазвонил телефон. Он лежал на туалетном столике с овальным зеркалом на стене. Экран моргал во время вызова, на нём высветился номер какого-то Д. Такета. Кажется, это тот высокий парень с литературного класса, который всегда сидит в наушниках: мы недели две назад обменялись книгами. Такое было учительское задание. Он отдал мне Мелвилла, я ему – Лавкрафта, «Хребты безумия». К его «Моби Дику» я пока не прикасалась. Не было времени.

Зачем он звонит? Я сдвинула ползунок и ответила:

– Алло?

– Привет, Лесли.

Голос низкий, с хрипотцой. Я попыталась вспомнить имя Д. Такета. Дэннис? Даниэль? Дэмиэн? Джордж? Чёрт, как неловко.

– Привет. – Я зажала трубку между ухом и плечом и вынула из коробки «Доктора Сон» Кинга. Суперобложка уже где-то потерялась.

– Чем занимаешься? – небрежно спросил он.

Я прикинула, стоит ли отдать книжку в местную библиотеку – наверняка её с удовольствием бы приняли. Или всё же оставить себе? Я любила Кинга, и книжка эта очень даже неплоха. Я бы сказала, получше «Сияния» в каком-то смысле, хотя критики посчитали иначе и выкатили ей не слишком высокий рейтинг.

– Убираюсь дома. А ты?

– Можно сказать, тоже.

– Забавное совпадение.

Интересно, а куда я дела его книгу? Не хватало только потерять. Я рассеянно обвела комнату взглядом. Куда мог запропаститься такой толстый том?

– И не говори. Мир полон совпадений. Видела сегодня по новостям, что творится?

– Я в шоке, что это происходит у нас в городе. – Я вернулась к коробке и отложила в сторону «Маленького принца» Сент-Экзюпери.

Никогда его не любила. Это издание – красивое, с бесподобными иллюстрациями – подарила Брук, моя старшая сестра, которая сейчас живёт в Бостоне. Не скажу, что она хорошо знает мои вкусы. Инфантильная метафорическая сказка про Принца и Лиса меня не впечатляла даже в детстве. Я машинально перелистала несколько страниц и на титульной увидела подпись:

Дорогой сестрёнке Лесли! С днём рождения!

28 августа 2016 года.

Брук

Мне тогда было тринадцать. Я захлопнула том и отложила его в сторону. Отдам Хэлен или подарю кому-нибудь.

– О да, – протянул Дэ-Такет. – Мир сходит с ума, у людей в головах одна дикость.

– Дикость? – Я улыбнулась. – Скорее, жестокость. Послушай, ты что-то хотел?

– В плане, от тебя? – Он хмыкнул. – Да нет, просто решил поболтать. Позвонил, потому что, знаешь…

В трубке послышался вздох.

– Как-то не по себе стало после этого всего. Я сейчас дома один. Это немного напрягает.

– Да, я тоже. Но меня отвлекает уборка.

Я вышла из комнаты. В коридоре свет был ужасно тусклым. Дэ-Такет молчал, и я неловко продолжила:

– Ну так может у тебя есть друзья, к которым можешь сходить в гости и развеяться?

– С ума сошла. – Дэ-Такет хрипловато рассмеялся. Голос всё же взрослый. Я бы сказала – не мальчишеский, а мужской. Это немного странно. Какой был голос у него в классе? Я не помнила. – Сейчас только дурак сунется на улицу.

– Думаешь, все боятся убийцу? – Я усмехнулась, щёлкнула в ванной комнате выключателем.

В старом плафоне под потолком зажёгся свет. В маленьком сетчатом окошке вилась мошкара; перемотанный изолентой кран – мама всё никак не вызовет мастера – немного подтекал.

– А ты считаешь, нет?

– Ну чтобы тебя реально боялись, мало единожды кого-то замочить.

Я открыла воду. Она забила пенистым потоком о фарфоровые толстые стенки раковины и начала с шумом убегать в слив.

– Согласен. Но сдаётся мне, это не первое его убийство. И не последнее.

– Да с чего бы. Мы же не знаем всех подробностей, – возразила я, хотя в глубине души была с ним согласна. – Может, этот парень просто чокнулся. Ну знаешь, забрался к ним в дом и перебил всех за пару баксов в кошельке и украденные мобилки.

– Полиция говорит, ничего не украли.

– Будто они так тщательно проверяли. Знаешь, большинство убийств происходит на бытовой почве, и не всегда для этого нужен какой-то супермотив. Шериф вообще сказал, это всё несчастный случай.

Я выключила кран локтем, стряхнула воду с мокрых рук и пошла обратно в комнату, мимо двери в мамин кабинет – он был всегда заперт. Напротив – её спальня. Дальше – комната Хэлен, самая солнечная в доме. И в самом конце коридора, с чердачным люком прямо над дверью, – моя комната.

– Думаешь, это не маньяк? – усомнился Дэ-Такет и хмыкнул. – Ты оптимистка.

– Стараюсь.

– А кто же их грохнул? Пять человек. Кровищи было. Так по телеку сказали.

– Тебе нужно меньше смотреть телек. – Я улыбнулась.

– Вот как? Так что, ты веришь этому козлу Палмеру, что они массово самоубились, по-твоему?

– Иногда происходят странные вещи. Если это не убийца, то они сами могли упороться наркотой или алкоголем и перебить друг друга. Или всё это сделал какой-нибудь их бешеный дружок. – Я толкнула дверь к себе. – Я читала в одном блоге, что у ребят в доме нашли марихуану. Вот тебе и мотив. Молодёжь с нестабильной психикой. Большая тусовка. Такая ерунда случается постоян…

Я запнулась и замерла на пороге своей спальни, растерянно глядя на поднятую оконную раму. От тихого ветра мягко колыхались полупрозрачные вуалевые шторы. Ночь вместе с прохладой незваной гостьей вошла в комнату, и я почувствовала, как по коже пробежал озноб.

Дэ-Такет что-то ответил в трубке, но я не слушала. Это чёртово окно было заперто.

– Алло? Эй? – Он помолчал. – Алло? Ты в порядке?

Нет, не в порядке. Я опустила раму и замкнула щеколду, тревожно озираясь. А вдруг кто-то успел пробраться в дом?

– Да, я здесь. Слушай, извини, но мне пора.

– Пора? – удивился Дэ-Такет. – Постой. А ты…

Однако я уже сбросила звонок и зашла в список контактов. Появилось странное чувство надвигающейся беды. Не успев нажать на вызов, я вздрогнула: телефон зазвонил.

Снова.

На экране высветился контакт: Д. Такет.

– Чёрт.

Я раздражённо сбросила его и набрала маму. Сначала были долгие гудки. Всё это время сердце тревожно билось им в унисон.

– Слушаю, – ответила она наконец. Голос был раздражённым.

– Мама! Мам, прости, что отвлекаю, это очень важно. Только не сердись. Хочу спросить, вы скоро вернётесь?

Вместо ответа грянула органная музыка. Я отодвинула телефон от уха и поморщилась. Когда всё смолкло, мама ответила:

– Репетиция заканчивается через сорок минут. Что-то срочное?

– Да. Понимаешь…

О таком говорить странно, а молчать страшно. Я нервно зачесала волосы за уши и продолжила:

– Когда вы ушли, я проверила все окна и двери, и… это…

– Давай короче, я в церкви! Здесь нельзя говорить по телефону, – шикнула она.

– Сейчас у меня в комнате открыто окно. Я точно помню, что закрывала его. Понимаешь?

Она помолчала. Я думала – насторожилась, но она лишь тяжко вздохнула:

– Ты всё забываешь. Его тоже наверняка забыла закрыть.

– Я уверена, что нет! Мам. Я серьёзно.

– Я тоже. Ты целый день надо мной издеваешься. Нарочно, да?

Я беспокойно прошлась по комнате, открыла дверцу шкафа. Там было пусто, как и под кроватью. Это немного успокоило меня, но, с другой стороны – за такую уйму времени тот, кто пробрался в дом – гипотетически, конечно, – мог спрятаться где угодно. Мама продолжила со вкусом чихвостить меня, пока я её не перебила:

– Я вызову полицию.

– Полицию?! – встрепенулась она. – Зачем?

В трубке на фоне детские голоса старательно тянули:

Ночь тиха, ночь свята,
Озарилась высота,
Светлый Ангел летит с небес,
Пастухам он приносит весть…

– Вдруг кто-то забрался в дом?

Я критически присмотрелась к лампе у окна. Если ей как следует врезать по голове, мало не покажется. Вполне сойдёт за орудие самообороны. Мама вспыхнула на другом конце трубки:

– Ты издеваешься надо мной?!

– Я серьёзно! Мне не по себе.

Орган смолк, голоса тоже. Я с надеждой ждала, что она скажет.

– Хорошо. – У неё звенел голос. – Чёрт возьми, Лесли, почему с тобой вечно происходит какая-то ерунда? Если это просто твоя невнимательность…

Она помолчала, наверное, чтоб я прониклась её невысказанной угрозой, и наконец заявила:

– Мы сейчас переоденемся и приедем. А ты лучше позвони миссис Кук. Она наверняка у себя.

Миссис Кук была нашей соседкой. Двор у неё был немного запущен, она частенько отдыхала у себя на террасе в кресле-качалке и собирала купоны на продукты.

– Мам, – терпеливо сказала я. – Миссис Кук сто лет. И у неё сто кошек пополам с шизофренией и старческим маразмом.

– Хорошо, я позвоню сама. Запри дом и подожди нас у неё. Думаю, ты просто забыла закрыть окно и подняла панику, – проворчала она. – Я схожу за Хэлен. Она будет ужасно расстроена, что мы уедем раньше. Это ведь генеральная репетиция, последний прогон!

В трубке послышались гудки. Я прижала ладонь ко лбу: казалось, он горел.

Когда всё в моей жизни стало таким непростым? Когда отец умер? В тот момент начался отсчёт? Или гораздо раньше?

Я взяла джинсовку из шкафа, накинула её на плечи и вышла из комнаты, когда чья-то длинная тень скользнула по стене на лестнице. Кто-то поднимался сюда. Я попятилась назад, в комнату, неотрывно наблюдая за растущей тенью. Тихо прикрыв за собой дверь, сразу провернула щеколду, впрочем, понимая, что это бесполезно – мою хлипкую дверь можно выбить одним ударом. И отмерла, когда круглую ручку дёрнули несколько раз.

Незнакомец потряс её, потом пару раз стукнул кулаком в дверь. Сжав плечи, я отступила к дверце шкафа и лихорадочно подумала, не стоит ли спрятаться. Хотя о чём я говорю, в моём шкафу даже ребёнок не поместится. За дверью всё стихло, но я посмотрела вниз и увидела на старых половицах тень, проскользнувшую ко мне в спальню.

Я машинально сунула руку в карман джинсовки и достала телефон. Пальцы не слушались, пока я набирала девять-один-один и нажала на кнопку вызова. Звонок тотчас сбросили. Я пробовала ещё и ещё – безрезультатно. Тогда до меня дошло.

Он глушит мой сигнал.

Вдруг на дверь обрушился град ударов. Каждый был таким сильным, что полотно дрожало на петлях. Казалось, ещё чуть-чуть – и он ворвётся.

Бам. Бам. Бам. Бам. Бам!

Я облизнула пересохшие губы и бросилась к лампе, сжав её в руке. У меня нет ни электрошокера, ни газового баллончика, ни даже чёртовой биты. Абсолютно ничего, чем можно защититься, кроме чёртовой лампы! Тут я вспомнила про окно, подбежала и посмотрела вниз. Всего два этажа, и есть узкий карниз. Я могла бы попробовать перебраться по нему в соседнюю комнату или вовсе спрыгнуть вниз. Две проблемы: я боюсь высоты и плохо группируюсь при прыжке, так что запросто могу свернуть себе шею.

Я подняла оконную раму. Потную кожу на руках и шее лизнул холодный ночной воздух. Вдруг за дверью всё смолкло, и в создавшейся тишине зазвонил телефон, так громко, что я подпрыгнула на месте.

Дэ-Такет. Как ты умудрился…

Я быстро взяла трубку. Это был мой шанс спросить помощи. Быть может, ублюдок поставил глушилку только на определённые номера, а этот не учёл! Тогда я затараторила, вместе с тем выискивая в ящике письменного стола перочинный ножик, и радостно вскинула его, когда нашла:

– Послушай меня внимательно и не перебивай. Кое-что случилось, и я не шучу.

– Хм, ладно, – скептически усмехнулся он. – Выкладывай.

– Кто-то залез ко мне в дом. Я заперлась в комнате, но не уверена, что это его остановит. Я не могу позвонить в полицию. Пожалуйста, вызови копов прямо сейчас.

Он промолчал, и я испугалась: вдруг сбросит вызов или решит, что это розыгрыш.

– Прямо сейчас! Всё очень серьёзно. Пожалуйста. – Я крепче сжала в руке телефон и добавила: – Мне кажется, я в опасности.

Дэ-Такет молчал, но я знала, что он был там. Я слышала его дыхание, и мне казалось, что пауза уже слишком затянулась.

– Алло…

За дверью послышались шаги, будто кто-то прошёлся вдоль неё. Я быстро посмотрела перед собой.

– Чёрт возьми, пожалуйста. Скажи что-нибудь. Скажи, что ты уже звонишь в полицию. Умоляю.

И он сказал – уже гораздо серьёзнее. Голос его я услышала в трубке и из коридора. Одновременно.

– Нам с тобой копы совсем ни к чему.

А потом ударил в дверь.

– Вот дьявол! – Я отключила звонок.

У двери стоял тяжёлый дубовый комод. Я бросилась к нему и навалилась, и он громко, протяжно скрипнул ножками по старому паркету, но всё же сдвинулся на дюйм-другой. Давай же, чёрт возьми! Дверь заходила ходуном. Я сжала зубы и налегла ещё, буксуя на месте. Этот комод кое-как перенесли из одной комнаты в другую двое взрослых мужчин. Настоящий, мать его, раритет! Куда мне одной с ним совладать! Но вот дубовый монстр поддался. Ножки громко заскрипели по половицам. Едва ли мне удалось подпереть им дверь и отойти назад.

Теперь пора бежать через окно. Дверь гуляла в петлях, пока замок не выдержал и попросту не вылетел из пазов. В щель между ней и стеной показалась рука в чёрной перчатке. Пальцы вцепились в стену, и человек, дюйм за дюймом толкая комод, с низким рыком всё же сумел открыть дверь на ладонь шириной. Тогда я впервые увидела его маску.

Маску, на которой по щекам от глазных прорезей бежали три тусклые красные дорожки, похожие на слёзы. Слезами этими была чья-то настоящая кровь, и я, кажется, даже знала чья. Чёрные глазницы холодно и пусто смотрели прямо на меня. Чудилось – прямо в глаза и глубже. Взгляд приковывал к месту. Я была оленем, замершим на дороге в свете фар. Я была той бестолковой жертвой, неспособной пошевелиться под взглядом своего убийцы, даже забыв, как дышать. Мне показалось, время со страшной силой тянулось, и в нём вне остального мира были только я и он – а потом он с такой силой пнул дверь и комод, что тот криво сдвинулся.

Тогда-то я бросилась к окну.

Убийца ловко влез между дверью и стеной и остановился, вынул нож с ремня на бедре и внимательно посмотрел на меня. Я была уже на подоконнике и лишь на мгновение обернулась, увидев, как он медленно поднял руку в перчатке и поманил меня, согнув средний и указательный пальцы.

Подойди сюда сама, детка, и я убью тебя не так больно.

Счёт пошёл на секунды. Я подняла оконную раму и наполовину высунулась наружу, наступив босой ногой на холодный деревянный карниз. Ещё миг – и я буду снаружи. За спиной убийца с оглушительным грохотом сдвинул комод до самого конца и бросился ко мне. Думать было некогда. Это всего лишь второй этаж. Что делать, прыгать вниз? А я смогу? Нет, вопрос неправильный. Правильный – есть ли у меня выбор?

Иногда малейшее замешательство предопределяет ход вещей. Иногда секунда имеет значение, а любое колебание приводит к дальнейшим последствиям.

Я подалась вперёд, готовая к прыжку, хотя внизу был только неухоженный палисадник со штакетником, а дальше – залитая бетоном дорожка. Высота показалась слишком внушительной. Я заколебалась, но затем всё же разжала руку, которой держалась за раму. В тот же миг убийца схватил меня за кисть, а потом – поперёк талии.

– Помогите! – крикнула я, но недостаточно громко: крик этот потонул в осеннем воздухе, в кронах вязов, обступивших дом.

Убийца легко поднял меня и стащил с окна обратно, в спальню. Я взмахнула своим перочинным ножичком. Он вывернул мою руку, тот упал на ковёр.

Сердце бешено колотилось, в лёгких совсем не было воздуха. Я ударила ублюдка локтем, даже не зная, куда именно попала, но всё же сумела вырваться. Тогда снова бросилась вперёд и завопила в открытое окно:

– Помо…

Он накрыл мне рот большой ладонью, стиснул подбородок и скулы так крепко, что от боли я застонала. Затем тряхнул меня, как куклу, и швырнул в угол комнаты с такой силой, что я ударилась затылком о стену и ногой задела одну из коробок с вещами. Всякие безделушки, моя косметика, которая пока не пригодилась, стеклянный шар со снегом из Чикаго, коробка с «Монополией» – всё рассыпалось по полу и повалилось прямо на меня.

Он сделал широкий шаг и бросил длинную чёрную тень, в которой я сжалась от страха и боли в голове.

Он выпотрошит меня, как Кейси Кокс. Разделает и раскромсает, как мясную тушу. Я умру, но перед этим мне будет очень, очень больно.

Он наступил на снежный шар. Стекло лопнуло под чёрным каблуком тяжёлых армейских ботинок. Со странным наслаждением он хрустнул осколками и впечатал их, и серебряный снег, и блёстки в ковёр.

Этот шар я купила в Сочельник, когда мы уже знали, все знали, что отец, скорее всего, не доживёт до Рождества.

На короткое, острое мгновение во мне волной поднялась злость, и я посмотрела в маску подонка, который посмел сделать это. Он остановился, заметив перемену во взгляде, и громко хмыкнул. Глазницы, очерченные чёрной краской, были похожи на лезвия ножей. Чёрные губы – плотно сомкнутые – окроплены красным. Вот он, убийца во плоти, прямо передо мной. Он одет в чёрную водолазку-безрукавку, но руки всё же прикрыты компрессионными рукавами, какие носят спортсмены, почти от самых плеч, оставляя видимой лишь узкую полоску кожи – её цвета толком не разобрать. Он крепко сложён, высок и мускулист. Он весь был литым и чёрным, как дикая кошка, и двигался с кошачьей же мягкой грацией. Голова была скрыта под капюшоном. На бёдрах и ляжках – кожаные массивные ремни с креплениями под оружие. Его маска – мужское жестокое лицо с резкими точёными чертами, с чёрными впадинами глаз, с чёрной же полоской нарисованных неулыбчивых губ и хмурой, выпуклой складкой бровей. Больше я не могла разглядеть ничего. Только большой серебристый нож в левой руке. Самое главное, пожалуй. Потому что им меня будут убивать.

Я слышала его неожиданно лёгкое дыхание, хотя всегда считала, что маньяки и потрошители должны дышать тяжело и нахраписто. Он должен быть отвратительным, как все они, но в нём не было ничего такого. Он внушал лишь ледяной ужас, застывший привкусом железа на кончике языка, который я до крови прикусила. И захотелось оглушительно закричать, чтобы всполошить всех соседей, но вместо этого я слабо засипела. Под маской убийца понимающе усмехнулся.

Меня никто не услышит. Помощь не придёт. Этот дом станет моей могилой, потому что смерть стоит напротив. Он как сама неизбежность, неотвратимость судьбы, насмешка очень злого рока и очень короткой судьбы. Моя жизнь принадлежит ему, хочу я того или нет. И неважно, что было до него, ведь после не будет ничего.

Он шагнул ко мне, одной рукой схватил оба запястья и рывком поднял с пола. Я застонала от боли в плечевых мышцах, но стон быстро перешёл в рыдания, когда он встряхнул меня и с размаху вжал спиной в стену. Сверху убийца навалился на меня бедром и коленом, поднял руки – свою и мои – над головой. Мне под грудь он положил холодный нож и склонился так низко, что я слышала через маску его тихое дыхание.

Как это будет? Быстро или мучительно? Он будет издеваться перед тем, как всё кончится? Ходили слухи, что друзьям Кейси вырезали глаза и отрезали языки. Я жалко заплакала, отвернув лицо от чудовищной маски. Но он молча отнял нож от груди и приподнял лезвием мой подбородок так, чтобы я посмотрела в его маску.

Он тоже отрежет мне язык? Изнасилует перед смертью? На что он пойдёт? И к чему мне готовиться?

Никогда никто не хотел жить сильнее, чем я в тот момент. Я готова была буквально на всё, лишь бы меня отпустили и пощадили. Я готова была умолять его. Предложила бы всё, чего он только захочет. Эти торги со смертью не кончатся ничем хорошим, потому что он был наделён властью и пришёл сюда не чтобы жалеть, а чтобы карать. И всё же из моего горла вырвался плач:

– Пожалуйста. Не нужно.

Он, наверное, был очень жалок, потому что убийца словно в насмешке склонил голову сначала на один бок, затем – на другой. Он смотрел на меня всё так же пристально, не отнимая от подбородка ножа. А затем опустил острие лезвия и играючи поддел им бретельку моей майки, но не разрезал.

– Пожалуйста… – повторила я, не надеясь на его милосердие.

Губы дрожали, я забыла, как дышать, а голову сдавило до сокрушительной судороги. Спасительная тьма, приди! Пусть упаду без сознания, пусть он ударит меня по голове, пусть не увижу, не почувствую ничего! Я не хотела смотреть туда, где страшно, но он меня заставлял. Он сдвинул нож ниже и оттянул лезвием ткань топа с моей груди вниз, обнажая ложбинку. Каждый нерв в моём теле обострился. Все ощущения стали такими яркими, что его прикосновения отдавались вибрирующей дрожью в животе и позвоночнике.

– Пожалуйста, – прошептала я, – не надо.

Всё ещё держа нож, той же рукой в перчатке он коснулся моей щеки и костяшками пальцев вытер слёзы, тоже чёрные из-за следов от растёкшейся туши. Убийца хотел, чтобы я смотрела на него. И мне пришлось покориться.

– Знаешь, как потрошить человека правильно? – шепнул он, навалившись сверху всей тяжестью своего тела поверх моего.

Я хотела бы плюнуть ему в лицо или презрительно бросить: «Пошёл ты!», – но вместо того слабо и послушно покачала головой. Это была его игра, и я в неё играла, чтобы выкроить лишнее мгновение жизни.

Он прижался лбом к моему виску, и я почувствовала, как напрягается, тяжелеет и крепнет его тело, почти нечеловечески жёсткое и сильное. Он неторопливо провёл ножом между моих грудей, опустился на живот и ниже.

– Потрошение – это такой особый вид смертной казни, – сказал он. – У живой жертвы вырезают кишечник. Удобнее выволакивать его за тонкую кишку. Человек не умрёт так быстро, если ты вынешь из него только кишечник, понимаешь, – но будет всё видеть и всё чувствовать, если не потеряет сознание от боли и кровопотери. Я знаю, как приводить в чувства таких ублюдков. Я хочу показать им всё, на что способен. Так что сначала делаю надрез над лобком и завожу нож глубже. Вот тут.

Он уколол кончиком лезвия над поясом моей юбки. От страха я зажмурилась. У меня дрогнули губы.

– Если не вырезать лёгкие или сердце, проживёшь ещё несколько часов. Но у меня почти никогда нет столько времени. Правда, эти уроды, Кокс и её компания, – они смотрели, как я потрошу каждого из них. По телеку вам не рассказали, что я повесил сучку Кейси на её собственных кишках? Но до вас уже всё донесли эти стервятники из прессы.

Я молча замотала головой, и он сухо рассмеялся.

– Ты считаешь, они этого не заслужили? Ну-ну. Не осуждай меня. Я не жестокий. Просто экстремально справедливый. Слышала о воздаянии? Оно придёт ко всем, кто этого заслуживает, детка. Каждый получит, что заслужил.

– Я ничего не сделала. Умоляю. Я никому не сделала ничего плохого.

– Знаю, детка, – прошептал он. В чёрной тени прорезей маски я увидела его глаза. Не могла различить, какого они цвета, но видела только их лихорадочный холодный блеск. – Знаю. Ты хорошая девочка. Даже слишком, Лесли. Я пришёл сказать, что ты мне нравишься. До такой степени, что я хотел бы убить тебя просто так. Понимаешь? Но не стану. У нас с тобой большие планы друг на друга. У меня большие планы на тебя.

Он замахнулся и коротко ударил меня рукоятью ножа в висок. Мир опрокинулся, опрокинулась и я. Мне стало за секунду всё равно, кто меня подхватит. Всё равно даже, убьют или нет – в голове всё смешалось.

– Я тебя давно себе присмотрел. Как знал, что ты вернёшься.

Он разжал ладонь, и я рухнула ему под ноги. Перед лицом были подошвы его армейских ботинок, испачканные в липкой блестящей луже искусственного снега, по которому он прошёлся, как по всей моей жизни.

Тогда я и выблевала на ковёр весь ужин, съеденный за просмотром телевизора. Живот скрутило снова и снова. Он присел возле меня на корточки, и я содрогнулась, когда он погладил меня по макушке, ласково, почти как раненое животное.

– Ты должна меня запомнить. Хорошенько запомнить. Как следует. Больше ты ничья: только моя. Это главное, что я советую тебе уяснить.

Он поднял мою ладонь и легко взвесил в своей, наблюдая, как меня выворачивает наизнанку, пока в желудке не осталась одна желчь, а глаза не застило от слёз.

– Знаешь, что такое тавро? Нет?

Он поднял нож и легко провёл ножом по моему предплечью. Я ощутила слабую боль и прижала ладонь к тонкому порезу, кольцом опоясавшему мою руку. А когда насилу подняла голову, разрывающуюся от боли, обнаружила, что убийца исчез.

Словно его и не было.

Глава третья
На месте добычи

– Замки не вскрыты. Это не выглядит как проникновение со взломом. Щеколды и петли на окнах тоже не повреждены. Ни одного повреждения. Снаружи открыть эту раму нельзя так, чтобы мы не заметили. У него был ключ?

– Господи боже, нет! – сказала я, но тут же осеклась.

Откуда мне знать? Может, и был. Я опустила взгляд на колени. Темнокожий полицейский офицер ростом выше меня на две головы снисходительно усмехнулся.

– Тогда как он пробрался в дом?

– Вы считаете, моя дочь врёт? – резко спросила мама.

– Нет, мэм, что вы, напротив. Нам нужно разобраться со всеми деталями… дела. – Вид у него сделался сконфуженным.

И поделом!

– Сто раз уже сказала. Я всё проверила.

– Двери и окна были заперты?

– Да, но он влез в окно моей спальни.

– Мы внимательно осмотрели его и не обнаружили следов взлома.

– Но не призрак же он, чтоб пройти сквозь стену?! – огрызнулась я. – А что насчёт моей руки?

– Ты могла рассечь её при падении, Лесли. Мало ли что могло случиться с тобой, пока ты была одна, – рассудил он и отвёл от меня взгляд.

– Вы не можете отличить след от ножа от другого следа?

– Ты же сказала, при тебе был перочинный нож. Во время падения…

– Я не им поранилась!

Мама тихо вздохнула и продолжила массировать виски, утопая в кожаном старом кресле. Хелен сидела рядом и теребила подол своей белой юбки. Она была бледнее обычного.

– Поймите меня правильно, – смутился офицер. У него на груди, на синей форме, была нашивка «Патрик Мейсон». На вид ему – лет сорок пять, а глаза были усталыми и почти безразличными. – Нельзя возбуждать дело, не обнаружив никаких улик.

– А синяк на голове?

– Ты лежала возле комода. Ты могла случайно удариться о него.

– Он угрожал мне ножом! – Я была в бешенстве. – Он был в маске! В чёрной одежде. Высокий такой!

– Лесли.

– До этого он звонил несколько раз с телефонного номера моего одноклассника.

– Мы уже проверили тот номер. – Патрик Мейсон серьёзно взглянул на мать. – Он чист. Ни одного совершённого вызова. А сам Дерек Такет весь вечер был дома, это подтвердили его родители и репетитор. Он занимался с преподавателем по скайпу.

– Да вы издеваетесь надо мной! – Я поднялась из кресла.

Мама – следом.

– Мистер Мейсон. Если вы считаете, что моя дочь вызвала вас напрасно, чтобы поиздеваться… – начала она, но полицейский жестом остановил её.

– Я так не думаю. И ни в чём не виню Лесли. Я не сказал, что это ложный вызов. – Он понизил голос и заговорил малость душевнее. Мне на эту душевность было плевать. – У меня тоже есть дочь, миссис Клайд, не подумайте, что я вам не верю. Моя дочь учится в средней школе, и сегодня там только и было разговоров об этом случае. Дети очень впечатлительные.

– Говорите прямо, – устало сказала мама, – что вы имеете в виду?

Дэрил Валорски, старший брат Энтони и патрульный офицер Скарборо, задумчиво оторвался от протокола, который старательно вёл до этого, и нахмурился, почесав карандашом висок над шлемом своих набриолиненных чёрных волос.

– Я думаю, миссис Клайд, Лесли перенервничала, – мягко сказал офицер Мейсон. – Не хочу вас пугать, но, если бы это был действительно тот, кто убил Кейси Кокс и других ребят, она могла бы закончить совсем иначе. И скажу честно, мы до конца не знаем, что там произошло, у Коксов. Понимаете, о чём я говорю? Никто не говорит, что в Скарборо завёлся убийца. А эти газетчики – им бы только страху на людей нагнать. Может, там кроме ребятишек и их наркотиков и не было никого.

Он приподнял брови. Мама терпеливо сжала челюсти. Снова села в кресло и откинулась на спинку, барабаня пальцами по подлокотнику. Посмотрела на меня. Затем – на офицера. И повторила:

– Ложный вызов.

– Не то чтобы, – смутился он. – Она могла насмотреться и наслушаться всех этих ужасов. У всех разная психика, миссис Клайд. Игры разума, знаете ли, и вся эта чертовщина. А в интернете и по телевизору – там только масла в огонь подливают.

– Я ничего не придумала! – выкрикнула я и сжала руки в кулаки. – Он был так же близко от меня, как вы! Белая разрисованная маска с красными полосами! Я могу описать, во что он был одет. Какого роста. Могу описать его голос! Он проник в мой дом, неужели вы мне не верите?!

Офицер Мейсон сочувственно покачал головой и сказал матери:

– Девочка могла вообразить что угодно. Услышать шум на улице. Над ней вполне могли пошутить друзья: знаете, мы сегодня уже арестовали троих таких идиотов, пугали друзей по соседству, забирались во двор с пластиковыми ножами. А Лесли слишком уж остро это восприняла. Упала у себя в комнате, споткнулась о ковёр, ударилась виском. Обычное дело. Я бы отвёз её в больницу.

– Она уже падала сегодня в школе, – задумчиво сказала мама. Я цокнула языком. – Сказала, со стремянки. С большой высоты. А потом позвонила мне и начала утверждать, что в доме кто-то есть.

– Это не имеет к делу отношения! – резко сказала я.

Офицер Мейсон вздохнул. Меня, конечно, никто не слушал:

– Вполне имеет, Лесли. Тебя не осмотрела школьная медсестра? Это может быть сотрясение мозга, пусть и лёгкое. Тогда это совсем не шутки. Я правда советую свозить её в больницу, миссис Клайд. Хотите, даже на патрульной машине. Этот вызов не засчитаю. Но имейте в виду, не стоит поддаваться панике, потому что мы держим всё под контролем. А твоего шутника мы найдём, Лесли, это я тебе обещаю.

* * *

Я стояла под душем уже сорок минут. Мама заходила трижды и поторапливала меня, но не ругала. Это даже странно. Похоже, она впрямь решила, что меня лучше ненадолго оставить в покое.

В воде было легче, хотя мой порез здорово щипало. Я закрыла глаза, хорошенько умыла лицо и подставила его под поток: вода упруго залила нос, рот и глаза. А потом я резко вдохнула и раскашлялась, прижавшись спиной к холодной плитке, когда в голове сама собой появилась догадка. Ну конечно! Всё просто, как дважды два! Когда он мог пробраться в дом? Ответ лежит на поверхности. Убийца был внутри, когда я осталась одна. До того, как всё закрыла. Он прятался там очень долго – и очень хорошо. А окно открыл, чтобы поиграть со мной. Чтобы я до смерти напугалась.

Всё это время он был здесь. И хуже того! Я заперлась с ним в одном доме. Поэтому и не было никаких следов взлома, как и самого взлома.

Я на автомате завернула вентиль на кране, наступила на коврик для ног и сняла с крючка большое бежевое полотенце, быстро им вытираясь. Всё это время в голове колотилась одна и та же мысль: он был здесь.

Я отложила полотенце и посмотрела на своё размытое отражение в запотевшем зеркале. И как теперь мне заснуть? Он может в любой момент вернуться. А вдруг уже пробрался в мою комнату и ждёт там?

Открыв зеркальную дверцу шкафчика, я нашла пластырь и сняла другой, намокший, с рассечённого виска. Даже рукоятка у его ножа – и та острая! Я в видах ножей не разбираюсь, но уверена, что он охотничий. Похожая модель долго красовалась на рекламной афише оружейного магазина «Браунеллс» в Чикаго, напротив «Старбакс», где мы с подружками часто пили кофе после школы. Для руки я взяла бинт: простым пластырем здесь не обойтись. Потом надела просторную футболку с надписью «Спасите дельфинов Панама-бей!» и спальные шорты и побрела к себе в комнату.

Первым делом, оказавшись там, я обшарила всё, от шкафа до места под кроватью, и только потом плотно закрыла дверь. Замок работал исправно. Это была настоящая чёртова подстава. Ублюдок всё продумал заранее, чтобы мне никто не поверил. Он хотел, чтобы не нашлось человека, способного меня защитить в следующий раз, когда заявится снова. Я в этом уже не сомневалась. И что значили эти слова «у нас с тобой большие планы друг на друга»?

Мама работала у себя в кабинете. Хэлен болтала с подружкой по скайпу. Я осталась наедине с собой и села на кровать, устало вперившись глазами в никуда.

Ветер выл в окна, но особенно сильно это ощущалось на чердаке. Чердак был прямо над моей дверью, и я хорошо слышала, как дом продувает со всех сторон. Судя по короткому дробному стуку в стёкла, снаружи пошёл дождь. Тогда я легла под одеяло, косясь на тёмное окно, прикрытое белой вуалью, и погрузилась в тяжёлые мысли.

Он вернётся за мной, это точно. Но что именно ему нужно? Стараясь отвлечься, я обвела свою простенькую комнатку взглядом и только сейчас поняла, почему она мне так не нравится. Всё это мне словно не принадлежит. Не соответствует моим вкусам. Не подходит, как одежда не по размеру.

Словно это всё – не моя жизнь.

Я равнодушно посмотрела на прикроватную тумбочку: в круге света от лампы стоял небольшой деревянный поднос. Мама оставила после ужина таблетку аспирина на блюдце и стакан колы, чтобы запить. Это очень кстати: голова гудела; мне чудилось, поднялся жар. Я коснулась лба. Он казался горячим; подушка, напротив, была холодной. Выпив таблетку, я положила ладони лодочкой под щёку и очень долго смотрела в окно с качающимися от ветра ветками, пока не уснула.

* * *

Скарборо. Штат Мэн. 18 сентября 2020 года

Он хорошо помнил себя в семнадцать. Помнил, каким казался мир – тёмным и недружелюбным. Это было место, где он был никому не нужен и никто не был нужен ему. Он ненавидел собственное отражение, но знал, что другого у него не будет, и научился тому, чего не было у других семнадцатилетних хороших мальчиков: самоуважению.

Он знал: что посеешь, то и пожнёшь, и терпеливо пожинал одну неудачу за другой, которые сеяли он и другие такие, как он. Единственное, что не мог найти так долго и что отыскал сейчас, – своё предназначение.

Оказывается, кто-то в этом мире рождён, чтобы убивать. И это нормально. Это такое же дело, как любое другое, не лучше и не хуже.

– Это, в самом деле, совсем несложно, – успокоил он лысеющего мужчину с животом, нависшим над тугим брючным ремнём. – Если отбросить всю моральную гниль, которую вдалбливают в головы школьникам, – про человечность, про взаимопомощь, про «не убий»… Не дёргайтесь, Мозес.

У мужчины на лбу выступила испарина. Квадратные очки с толстыми линзами тоже запотели. Он шумно дышал, но ничего не мог выдавить из-за кляпа, который ему затолкали в самую глотку. Он постоянно боролся с приступом рвоты. Удушливая волна съеденного гамбургера с чесноком то подкатывала, то отступала.

Мозес знал, что задохнётся, если его стошнит. Ведь этот нечеловек – он не вытащит кляп, даже если тот подавиться рвотными массами.

Убийца сидел напротив пленника, забившегося в угол ванной комнаты, на корточках и говорил тихо и почти мирно. В игре теней и света казалось, что его безразличная жуткая маска улыбалась.

– Есть такая форма влечения, – вдруг сказал он с большим интересом в голосе, – гибристофилия. Слышали о ней?

Мозес покачал головой. Он хотел умереть или освободиться – что угодно, только быстро. Сердце заходилось в сбивчивом биении. Он не мог ни о чём больше думать. Даже об убийце с ножом напротив себя не мог тоже. И тот прекрасно всё понимал.

– Очень многие женщины очарованы серийными убийцами, – сказал он и усмехнулся. – Представляете, Мозес? В самом деле, даже у самых жестоких из них не было отбоя от поклонниц и фанаток. Маньяки убивали этих бедных девочек и трахали их трупы, а в тюрьмах становились… прямо рок-звёздами, понимаете?

Он покачал головой.

– Безумие, вы скажете. Знаю. Полный кошмар. Но мир вообще безумен. У людей в головах дикость. Поэтому я их не люблю.

Мозес умоляюще простонал. Тёмно-зелёный галстук, который запихнули ему в рот вместо кляпа, вот-вот норовил провалиться в глотку язычком. Мозес боялся умереть от удушья. Он представлял, каким его найдут: школьного учителя биологии, почётного гражданина Скарборо, с распухшим синим лицом, с глазами навыкате. От этого становилось не по себе.

– Тед Банди. Он повсюду прятал трупы и после убийств возвращался к ним, чтобы возлечь. Представляете?! Он их наряжал, красил, чтоб макияж хоть немного освежил покойницу. На суд многие женщины пришли с причёсками, как у его жертв. Красились и одевались, как они. Хотели возбудить его. Они же ненормальные. Ещё хуже него.

Он поигрывал ножом в пальцах. Лезвие красиво бликовало в тусклом свете лампочки под потолком.

– Ричард Рамирес – ну, тот, что ночной сталкер – он вообще пользовался огромным успехом у женщин. И он, и Банди, и много кто ещё получали письма с предложением жениться. Со многими из них на личных свиданиях зачинали детей. Вы представляете, Мозес? Детей – от убийцы?

Последний вопрос был насмешливым, удивлённым и по-странному возбуждённым – всё сразу. Какое выражение обрело его лицо под маской в тот момент? Он хлопнул Мозеса по щеке ладонью в чёрной перчатке, и тот лишь дёрнулся, боязливо сжавшись.

– Так вот, зачем всё это? Я ответ знаю: гибристофилия. Читал в научном журнале, это явление очень распространённое. Психиатры говорят, сексуальная патология. Одержимость. Мол, я – избранница самого тестостеронового, самого опасного мужика из всех. Он – мой хищник, мой любимый монстр. Он почти бог. Он легко отнимает жизни у других, но меня не трогает. Синдром Бонни и Клайда. Женщины от этого балдеют.

Он поднялся и прошёл взад-вперёд против Мозеса. Тот был очень бледен. Он давился своим чёртовым галстуком и не способен был соображать, иначе понял бы простую истину: из ванной комнаты собственного дома ему не выбраться никогда.

Голову он разбил о кафельную плитку, когда упал, пытаясь сбежать от высокой фигуры в чёрном и с маской. Убийца настиг его – он был не в пример проворнее и быстрее.

Набросив на свою жертву цепь и пристегнув её к пьедесталу раковины, он затолкал Мозесу Пайку дурацкий галстук в глотку. Затем ударил в висок рукоятью ножа. Вот же обидно. Мозес терпеть не мог галстуки, но их заставляли носить в школе.

В свои сорок пять Мозес не был ни спортивным, ни выносливым. Он захныкал сразу же, как стало больно, потому что не умел терпеть боль и не хотел. Потому что – мамочка, спаси меня! Господи, спасите, хотя бы кто-нибудь! – он знал, что его песенка спета.

– Она думает: он плохой парень, убивает людей. – Убийца хмыкнул и развёл руками. – Каждый чёртов раз надеется: ну теперь-то он одумается, потому что у него есть я! Дамочки сексуально возбуждаются от такого и знают: он никогда не изменится, а что ещё хуже – может и их сожрать, когда чужого мяса ему не хватит. Вы думаете, они больные?

Он весело хмыкнул и постучал по чёрным выцветшим губам своей маски кончиком ножа. Мозес Пайк испуганно поднял на него вымученный блестящий взгляд.

– Такая женщина думает: его никто не понял, он бедный, несчастный, недооценённый гений, поэтому пошёл убивать. Такая женщина думает ещё: он хитёр, умён и сексуален. И знаете? Он сострадателен вдобавок. Никто не видит его хорошей стороны. Кроме неё. Хищник и жертва. Такой блевотный примитив, ей-богу. Но ведь работает же.

Он низко рассмеялся. Покачал головой. Затем выбросил руку вперёд – и Мозес Пайк засипел, потому что его горло облилось тонкой алой полосой, из которой на рубашку хлынула кровь.

– А ещё эта ультрамужественность. Любимая убийцы всегда будет под его защитой, потому что… как там пишут в этих дурацких книжках – герой пожертвует тобой ради мира, а злодей пожертвует миром ради тебя.

В груди у Пайка разгорался пожар, он перестал чувствовать тошноту, потому что показалось – не может дышать совсем. Он думал, это хуже прочего. Мозес беспомощно пучил глаза и смотрел на убийцу, когда тот вздохнул и присел рядом.

Его нож посмотрел Мозесу в живот.

– И ещё кое-что. Эротическое возбуждение. Такая мощная штука. Мне ли не знать! Хуже наркотиков. Знаете, Мозес, многие мои сверстники скололись в своё время. Иногда думаю, лучше бы они убивали…

Он порвал Пайку рубашку, раскроил нательную белую майку и сделал глубокий надрез над пупком, подцепив кожу ножом так, что та лопнула, как кровавый пузырь. Затем раздвинул края раны указательным и средним пальцами, внимательно посмотрев в потное, искажённое агонией лицо своей жертвы.

У Мозеса Пайка глаза вылезли из орбит.

Он умирал, потому что у него было перерезано горло, но продолжал мучиться от боли в последние секунды угасающей жизни. Убийца тянул края его плоти в разные стороны. Под эластичной чёрной водолазкой ублюдка, вершившего его судьбу, мышцы окаменели и вздулись. Он был весь как стальной и почти не казался человеком. Мозесу чудилось, он был Сатана – или кто-то гораздо хуже. Не библейское. Древнее и жестокое, ему непонятное. В глазницах маски сверкало безумие. И он непрерывно говорил:

– Я читал про это. Хорошая книжка, на самом деле. Всем бы дамочкам её почитать. Мол, женщины с неодолимой тягой к маньякам слишком ласковы и трепетны, и у них нет шансов на нормальные отношения. А этот субъект, он же почти идеальный мужчина. Он думает только о ней. И изменять ей не будет у себя в камере заключения.

Он разорвал светлую кожу, одрябшую за почти пятьдесят лет жизни, залив свои руки кровью, и, когда сделал это, Мозес обмяк в своих путах. Тогда убийца взял нож и хорошенько поработал им, пока брызги не окропили его плечи, грудь, щёки и лоб маски.

Он вывалил кишки мистера Пайка на плитку, вынул желудок. Мозес уронил голову на грудь и в последние секунды своей жизни с ужасом посмотрел на свои внутренние органы. Он был так шокирован их видом, что даже очнулся от болевого забытья.

– Он хочет только её, – продолжил убийца. – Он ни на кого больше не смотрит. Он тоже одержим. Потому всю свою нежность она компенсирует его агрессией. Укрощает внутреннего зверя.

Затем он смолк на секунду и вытер лоб тыльной стороной запястья, сжимая в этой же руке нож.

– Ну вот, Мозес. Вот так примерно потрошат кроликов. Подумайте над этим. Говорят, мозг живёт ещё минуту после смерти. Так что у вас есть целая минута понять, почему вы мне попались.

Глава четвёртая
Танец со смертью

– Эй, Лесли!

Мы с ребятами обедали снаружи за деревянным длинным столом и жевали то, что взяли в столовой. Прошло уже два дня, а я не рассказала о случившемся дома ни Дафне, ни Тони. Неизвестно, насколько это безопасно для них и для меня. Дома всё только поутихло, да и в больницу меня, к счастью, не повезли.

Я подняла взгляд от своего рисового пудинга: от дверей в столовую к нам торопилась блондинка со спортивной сумкой на плече. Я её знала. Дрю Браун, мы учимся в одном классе социологии.

– Что ей нужно? – поинтересовалась Дафна, лениво ковыряя вилкой фруктовый салат.

– Понятия не имею, – отозвалась я.

– А я уж тем более, – весело откликнулся Тони. – Но послушать очень интересно.

Дрю села рядом с ним и положила сумку на скамейку. Вид у неё был измученный.

– Ну и денёк, – закатила она глаза. – Все на ушах стоят. И у нас отменили биологию.

– С чего бы это? – Дафна подняла вилку с кусочком груши на уровень глаз и внимательно рассмотрела её.

– Мистер Пайк заболел, – сказала Дрю.

– Везёт, – протянул Энтони. – Нас никто отпускать не собирается. Вот бы старуха Броуди тоже заболела, да?

– Да. – Я мстительно кивнула.

Я ненавидела алгебру у миссис Броуди. Она была как древнее ископаемое – притом очень злое – в роговых очках с толстыми линзами, с седыми волосами, убранными в высокий пучок, в вязаном жилете и блузке под горло, и неважно, жара стояла или холод. Из-под её клетчатой юбки, точно костыли, торчали худые старушечьи ноги с варикозом. Но характер у неё – спаси и сохрани. Настоящая грымза, ещё и зоркая, как орлица. Списать у неё было нереально.

– Я хотела остаться на вечернюю тренировку по чирлидингу, – небрежно продолжила Дрю, точно её никто не перебивал, – но Карл Мейхем раздавал листовки. Погоди-ка.

Она вжикнула молнией сумки, достала два ярких пригласительных и вручила мне и Дафне. Энтони с улыбкой развёл руками:

– Разумеется, меня здесь нет. – Выглядел он издевательски великолепно.

Я взглянула на лист и вскинула брови.

«Прощальная вечеринка»

– Вечеринка в семь. Пойдёте? – спросила Дрю.

– Издеваешься? – Я вскинула брови. – Вашу подружку до смерти искромсали ножом. Кроме того, мать вздёрнет меня на дереве, если узнает, что я пошла.

«По телеку не сказали, что я повесил сучку Кейси на её собственных кишках?»

Я похолодела и легонько качнула головой. Не время думать о словах этого ублюдка. Не вспоминай о нём!

– Я могу пригласить тебя домой с ночёвкой. – И Дафна показала пальцами кавычки.

– У-у-у, хотите обмануть миссис Клайд? – оживился Энтони. – Что для этого требуется? Я в деле.

– Никто не в деле! – резко сказала я. – Дрю, прости, но у меня вряд ли получится. Моя мать – нервная истеричная персона. Если она узнает, что я сбежала на вечеринку, мой хладный труп найдут закопанным в саду безо всяких там маньяков.

– Я тебе не говорила? Отец сыскал себе невесту через сваху из Бангора, – с улыбкой бросила Дрю.

– Сочувствую.

– Это я к чему, – заметила она. – У всех родители с заскоками, но, если они мешают жить нам, приходится нарушать правила.

– Не думал, что в чём-нибудь соглашусь с ней, – встрял Энтони и воздел указательный палец. – Но она права. Как давно ты никуда не выбиралась?

– С пелёнок, – сказала я. – Как только выбралась из утробы, так больше случая не довелось.

– Тем более. – Дафна комично подвигала бровями. – Нас никто не сдаст. Мы будем начеку. Всё продумаем. Попрошу маму, она прикроет.

У Дафны отец был в Таллахасси: он работал в судебном производстве и был очень занят карьерой. А с её мамой проблем действительно не возникнет, она понимающая… и вдобавок увлечена бокалом вина за вечерним сериалом больше, чем воспитанием дочери. Энтони же вырос в строгой ортодоксальной патриархальной семье. Как он, со своими стильными нарядами и сарказмом, текущим в жилах вместо крови, остался жив, неясно, но, судя по всему, на радикально настроенных родственниках Тони оттачивал годами мастерство красноречия. И оба смотрели на меня, как черти, уже планируя, что наплетут моей матери.

Дрю скучала. Положив ногу на ногу, она уткнулась в смартфон и в обсуждении не принимала участия. Кому-то она могла показаться заносчивой, но я знала, она милая и весёлая, когда этого хочет, и мы с ней неплохо общались, в отличие от Энтони и Дафны, потому что тренер хотела взять меня в команду по чирлидингу на отборочных, но пришлось отказаться: матушка не одобрила график тренировок.

Были здесь, во дворе, и другие ребята, с которыми я училась. Некоторые имена приходилось запоминать на уроках и практических. Сегодня утром, к примеру, приятно поболтала с Элис Лайонелл – она пишет стихи и неплохо разбирается в препарировании лягушек, или Сюзи Картер: на той неделе она поднатаскала меня по математике. Но была здесь компания, на которую, кажется, смотрели почти все во дворе.

Звёзды есть в каждой школе, и эти пятеро как раз были такими – всегда в центре внимания. В их число обычно входила Дрю Браун, но почему-то сегодня она предпочла отсидеться в стороне. Среди тех пятерых была ещё одна девушка, невысокая брюнетка и полная противоположность Дрю – Лора Чейз. Я неплохо узнала её на дополнительных занятиях по политологии и поняла, что она смотрит с пренебрежением на всех, а не только на меня, и лицо у неё вечно выглядит так, будто у себя под носом она унюхала дерьмо. Рядом с ней стоял высокий темнокожий парень с коротко стриженными курчавыми волосами: Винсент Тейлор, иначе – как его звали друзья – Винни. Он казался мне приятнее других… всегда, но не сегодня. Наш разговор прервал как раз он. Винни окликнул школьного уборщика в тёмно-синей форме и дутом жилете. Тот мёл площадку, опустив голову под козырьком кепки.

– Эй! – окликнул Винсент. – Эй! Крейн! Вот тут тоже есть мусор, ты пропустил!

Он одним взмахом выбил стакан с напитком из руки своего друга, высокого загорелого блондина. Я и его знала. Это был Стивен Мейхью – капитан школьной футбольной команды «Скарборские Пумы». Он с сожалением посмотрел на свой стакан в траве и липкую лимонадную лужу. Пятёрка рассмеялась – все, кроме Дрю. Она сидела рядом с нами, не поднимая глаз от телефона, и делала вид, что не замечает ребят. Мне казалось, она делала это напоказ.

– Какая мерзость, – глухо сказал Энтони. – Винс симпатяга, но иногда так меня разочаровывает.

Уборщик неторопливо подошёл к ним, посмотрел из-под козырька бейсболки на лужу и смёл её в совок. Затем поднял стаканчик и выкинул в мусорный пакет, растянутый на специальной тележке.

– Смотри, где машешь метлой, пинто, – громко сказал пятый парень.

А это – это человек-проблема. Он высокий и нескладный, со слишком широкой, дёрганой улыбкой и русыми волосами по шею. Он постоянно держит руки в карманах и скользит по друзьям взглядом так торопливо, словно боится что-то упустить. Самый задиристый парень в нашей школе, Джонни Палмер, сынок шерифа Палмера. Тот ещё ублюдок.

Все они хорошо знали Кейси Кокс и её друзей. И кажется, никто не думал по ней скорбеть. Или, по крайней мере, ни один из них не показывал вида. Но почему? Пока я размышляла над этим, прозвенел школьный звонок. Дрю поднялась со скамьи и спросила:

– Так что? Ты придёшь?

Я не успела ответить: за меня это сделала Дафна.

– Готовьте выпивку на нас троих, – сказала она. – Я её вытащу.

– Отлично! – Они встали со скамьи и, обсуждая детали тусовки, пошли в здание. Дафна держала свой поднос в руке, чтобы выбросить остатки еды в мусорный бак. Тони поравнялся со мной и сочувственно опустил ладонь на плечо:

– Я в курсе, что к тебе вломился какой-то урод.

– Кто тебе рассказал? – мрачно спросила я. – Братец?

– Да, – сознался он. – Козёл Мейсон считает, ты всё придумала. Типа, стукнулась башкой, когда упала с лестницы. Или просто решила обратить на себя внимание матушки.

– Конечно, а ты не знал? Я та ещё суицидальная психичка. А сам что думаешь?

– Я хотел бы верить в версию с убийцей, – с сомнением в голосе сказал он. – Она однозначно круче, чем бредятина с падением со стремянки.

– А что, если я тебе скажу… – на секунду я запнулась. Затем смелее продолжила: – Что это действительно был тот психопат с ножом, который зарезал Кейси?

Энтони остановился у дверей в школу. Затем взглянул на меня, очень серьёзно.

– Если это так и ты не шутишь, – тихо произнёс он, – то у тебя огромные неприятности.

* * *

– Я не очень доверяю всем этим ночёвкам, – неодобрительно сказала мама, но положила в мою спортивную сумку пижаму. – В чужом доме, одна…

– Ма, – я криво улыбнулась, – там будет Дафна и её младший братец, и миссис Льюис. Всё в порядке. Я у них ночевала трижды. Пока что они не съели меня заживо, но в духовку к ним я не полезу, даже если меня уломают помыть её изнутри.

Мама покачала головой. Я знала: если бы миссис Льюис не позвонила ей и не уговорила отправить меня на ночёвку, ничего бы не выгорело. Симону Льюис это даже забавляло. Она всегда говорила, что моей матери следует научиться тонкому искусству расслабления, и частенько упоминала, что та ходит с таким видом, будто жердь проглотила. Тем более Симона сама взялась отвезти нас к Карлу Мейхему. Ровно в четыре заехала за мной на своей Тойоте и посигналила дважды. Я закинула на плечо сумку и улыбнулась.

– Веселей, мам.

– Обещай не ловить у них в гостях фантомного убийцу и не падать с лестницы, – с иронией сказала мама и отряхнула руки от муки. Она готовила яблочный пирог. – А может, всё же не поедешь?

Я хмыкнула и быстро выскочила на террасу, пока она не передумала.

– Пока, мам! – бросила себе за плечо, сбегая по ступенькам на дорожку. – Люблю тебя!

В стриженой траве было полно опавших листьев. Наш газон и палисадник выглядел далеко не таким ухоженным, как у соседей, да и дом было бы неплохо покрасить. Миссис Льюис посигналила ещё разок, высунула руку из окна и помахала моей матушке. Та стояла на террасе и провожала меня долгим беспокойным взглядом. Я знала, что она просто потеряла себя и свой покой, когда умер отец, но не солгала: я очень любила её, пускай она и была невыносима.

– Привет, Лесли, – сказала Симона Льюис, когда я закинула сумку на заднее сиденье, а сама села рядом с водительским сиденьем. – Удерём отсюда, пока нас не поймал шериф в юбке?

– С большим удовольствием, Стрелок, – широко улыбнулась я, и мы выехали на дорогу.

До дома Льюисов было всего ничего – каких-то двадцать минут. Мы сразу направились в комнату к Дафне. У нас было меньше трёх часов, чтобы подготовиться к вечеринке: я хотела оставить время на дорогу, но Симона заявила, когда принесла нам колу:

– Запомните, девочки. Никогда не заявляйтесь на тусовку вовремя. Всегда – с опозданием. Во сколько начало?

– В семь. – На слове «тусовка» мы с Дафной переглянулись.

– Тогда к восьми приедем в самый раз, – одобрила Симона, подмигнула нам и вышла.

Я вскинула брови и посмотрела на Дафну. Она пожала плечами.

– Она принимает неплохие антидепрессанты. – Дафна открыла банку колы и отпила. – И они с отцом ходят к семейному психологу.

Я поморщилась:

– Сочувствую.

– Да нет. Это лучше, чем слышать их постоянные крики и ругань. Джейсон хотя бы перестал царапать себя по ночам. Но нервный тик так и не прошёл.

Родители у неё то расходились, то сходились, притом бурно, со скандалами и примирением. Дафна помолчала, уселась по-турецки на пушистый бежевый ковёр. Я неловко спросила:

– А раньше царапал?

– Да. Психолог сказала, это типа на нервной почве. Ну он так выражает свой стресс. Ма и па в начале лета снова разъехались. Но решили, что всё же гнать лошадей не стоит. И Джей очень переживал.

Дафна опустила взгляд, и мне почудилось, рот у неё скривился, как если бы она хотела заплакать. Но она сдержалась.

– Джею пришлось нелегко. Ему всего одиннадцать. – Она глотнула ещё колы. – Я могу кое о чём спросить?

– Без проблем.

Когда вот так спрашивают, становится очевидно, вопрос будет не из простых. Дафна отставила банку с лимонадом в сторону. Щёки у неё немного покраснели.

– Когда умер твой отец. Хэлен… как она это перенесла?

Я задумалась. Ответить вот так сразу было непросто. Может быть, потому что Хэлен вопреки ожиданиям оказалась очень стойкой.

– Легче, чем мы с мамой боялись.

– Она не переживала? Не появилось никаких вредных привычек?

– Она не такая, как мы, – задумчиво сказала я. – Она больше похожа на отца. И она всегда была очень… сильной. Но с тех пор полюбила оставаться одна и вообще чаще стала уединяться. Думаю, она всё копит в себе, и однажды эту маленькую плотину прорвёт. Но я и сама была тогда почти спокойна. Я со всем смирилась.

Дафна задумчиво уронила затылок на кровать. Я развела руками:

– Ничего не могла поделать: меня будто заморозило. Когда он умер, я плакала, конечно, но, знаешь, не было никакой истерики, никакой страшной боли внутри. После похорон стало легче. Но у нас другое. Мы знали, что это случится. Вопрос был только – когда. А у вас всё сложно. Жизнь – штука посложнее смерти, потому что здесь всегда приходится над чем-то работать.

Мы быстро перевели тему. Я старалась не вспоминать то время, Дафна больше не ворошила мои раны. Я, конечно, не рассказала, что никуда не делись одинокие слёзы в подушку, давящее чувство вины, похожее на могильную плиту, а иногда ночью или за завтраком – обычно в это время – мне становится так тошно, что хочется встать и заорать на весь мир и рассыпаться в пыль, чтобы никогда больше не чувствовать ни боли, ни разочарования, ни тоски, ни злости. Ничего. Вот только это и на десять процентов не отразит то, что я пережила – так зачем пытаться, если я всё привыкла держать в себе.

Я достала из сумки припрятанный чёрный топ из тонкой шелковистой ткани: мне нравилось, как он смотрелся с моими свободными голубыми джинсами, и нравилось, что не нужно было полностью переодеваться. Дафна помогла обернуть его длинные шнурки вокруг талии и завязать за спиной. Сама она надела короткое свободное платье цвета хаки и высокие сапожки.

– Как думаешь, кто ещё будет на вечеринке?

– Все старшеклассники. – Она подкрасила губы блеском и убрала его в ящик туалетного столика. – Кроме стрёмных ребят вроде Гэри Ньюмана или Джесси Пайнс. И таких же, как они.

– Тысячу лет не развлекалась так. – Я расчёсывала волосы, морщась, потому что они уже успели за целый день запутаться. В начале лета я обрезала их по лопатки кухонными металлическими ножницами, но за это время они здорово отросли. – Во сколько твоя мама нас заберёт?

– В десять. – Дафна улыбнулась. – Но, может, удастся уговорить, и золушки погуляют на час подольше.

* * *

К дому Карла Мейхема многие ребята добирались на своих тачках, других подвозили родители. Очевидно, все они решили, что это хорошая идея – провести «прощальную вечеринку» в честь погибших, и, судя по тому, что на крыльце гостей встречали мистер и миссис Мейхем, всё должно было выглядеть очень пристойно. В местных новостях появилась информация, что случившееся в доме Коксов – несчастный случай. Полиция разбирается в деталях, салют! Развлекайтесь, детки, ведь вы живы.

Миссис Льюис остановила машину напротив дорожки к дому и улыбнулась нам.

– В половину одиннадцатого, – сказала она, хотя Дафна спорила всю дорогу. – И чтобы ваши телефоны были всегда включены. Хотя бы один пропущенный звонок – тогда я выезжаю.

– Есть, мэм, – хором протянули мы, и миссис Льюис, кивнув нам, отсалютовала и вывернула на шоссе.

Мы с Дафной переглянулись, замерев возле живой изгороди. Я неловко пожала плечами:

– Это так странно. На днях грохнули Кокс и её компанию. А уже сегодня мы развлекаемся на большой тусовке.

– Помилуй боже, – закатила глаза Дафна. – Написано же – «в честь погибших»… И потом, кто его знает. Они баловались травкой. Может, накурились чего-то посерьёзнее в тот вечер и порешили друг друга. Я за другое волнуюсь. Надеюсь, Мейхемы не заказали пиньяту – тогда без крови реально не обойтись.

Возле обочины остановилась полицейская машина с выключенными мигалками, и из неё с каменным выражением лица вышел Энтони. За рулём был Дэрил, на пассажирском месте – другой коп, кареглазый и темноволосый, с квадратной челюстью, с волчьим взглядом. Он мне не понравился с первой секунды. В присутствии такого полицейского не чувствуешь себя в безопасности.

– Чёрная футболка? – скептично хмыкнула Дафна. – Кожаные штаны? Ты серьёзно?

– Я люблю произвести впечатление, – заявил Энтони и стукнул по крыше машины ладонью. – Давай, Дэрил, вали.

– Я заеду за тобой в десять, – сказал Дэрил, опустив стекло, и пригладил каштановые волнистые волосы. – Привет, девочки. А тебе всё ясно?

– Да-да, – проворчал Энтони. – Яснее ясного.

– Замечательно. Потому что в противном случае я накрою вашу вечеринку с нарядом полиции.

Коп с волчьим взглядом высунул локоть в окно и улыбнулся нам.

– Что, настроение хорошее? М? Имейте в виду, не дебоширьте. – Он подмигнул. – Особенно ты. Дай-ка только вспомнить. Лесли, Лесли…

У меня по спине пробежал холодок.

– Клайд.

– Точно! – Он щёлкнул пальцами. – Новенькая. Помнишь меня? Заходил к вам домой в первую неделю по приезде.

Я покачала головой, тогда он вздохнул:

– Депьюти Лайл Стивенс.

– Значит, помощник шерифа, – подметила Дафна. – Так что, вы – наша сегодняшняя охрана?

– Служить и защищать! – Он улыбнулся. – Я полагаю, охрана вам не требуется. Ладно, Валорски, поехали.

Дэрил поднял стекло, махнул нам рукой, и копы, взвизгнув напоследок сиреной, отбыли. Энтони закрыл глаза рукой.

– Я не могу смотреть на этот позор, – простонал он. – Вот бы кого-нибудь ещё замочили, и он бросил меня здесь на произвол судьбы.

– Не накаркай! – вздрогнула Дафна.

– Он считает, здесь достаточно безопасно, чтобы устраивать тусовки? – уточнила я.

Энтони улыбнулся и взъерошил мои волосы.

– Крошка, – понизил он голос, не обращая внимания, что я сердито отпихнула его руку. – Если ты не в курсе, этот дом сегодня – самый охраняемый в Скарборо. В округе припрятаны три полицейских тачки.

– Хочешь сказать, нас реально стерегут легавые?

Энтони щёлкнул пальцами.

– В самую точку. Мимо них мышь не проскочит, ясно? Ситуация под контролем, хотя Дэрил говорит, ни о каком убийце речи быть не может. Максимум, какой-нибудь поехавший дружок Кокс и её компашки наведался к ним в полном кумаре. Так что – поверь, всё будет зашибись. Или ты боишься?

Я посмотрела ему в глаза и вспомнила белую маску, украшенную кровавыми полосами, словно ритуальным рисунком. Вспомнила незажившую царапину у себя на руке. И твёрдо сказала:

– Ни хрена я не боюсь.

– Вот и умница.

* * *

Сначала детки развлекались прилично. Он смотрел со стороны – пока со стороны – и знал, что всё изменится, когда взрослые уедут из дома. Рано или поздно шум и музыка им надоедят. Соседи живут далеко отсюда, вечеринка подростков в доме Мейхема никому не мешает. Ещё одно доказательство, что всем вокруг глубоко плевать на происходящее. Копы сказали, у них всё под контролем, овцы ответили: «Нет проблем, сэр!» Не плевать только ему. Пока они ничего ещё не поняли, а потому не боятся. Им соврали, им показали тела, покрытые простынями. Семейку Кокс заткнули, когда шериф Палмер пригрозил им кое-чем похуже, если будут много болтать. У их дочери и её парня нашли наркоту; ничего особенно страшного, таблетки для кайфа и травку. Но шерифу Палмеру удалось убедить убитых горем мам и пап. А что, если вскроется, что ваши ребята наглотались пилюль и решили немного развлечься друг с другом, но переборщили?.. Что, если они друг друга и порезали? Что, если мы припомним несколько ваших старых грешков?

Вот так Палмер заставил всех молчать.

Но сейчас ему, убийце из плоти и крови, словно пощёчину влепили. Он увидел плакат над дверью и взбесился: «Прощальная вечеринка. Дань памяти друзьям». Друзьям! В большой гостиной на два уровня поставили длинный стол с закусками и пуншем. Всё это дерьмо никак не относится к почтению памяти усопших. Их тела ещё препарируют криминалисты, а эти уроды пьют грёбаный пунш и делают вид, что сострадают смерти друзей. Чёрта с два!

Он знал, что дом Коксов стоит пустым и что разгромленная гостиная и гараж, обклеенный полицейской лентой по контурам тел покойников, так же реальны, как он сам. Этого шериф не мог отрицать. Он знал, что отрезанные языки и выколотые глаза пока никуда не дели. Они – улика, как и отсечённые пальцы рук. Это была такая мозаика. Собери себе человека сам, ну или то, что от него осталось. Он оставил для копов подарок: не свалил внутренности в кучу, а разложил против тех, кому они принадлежали. Можно сказать, устроил аттракцион невиданной щедрости. Он помнил, что некоторые мрази – Тина Линдс, Корки Досон – продержались очень долго. Они были живы, даже когда он их потрошил, и смотрели – привязанные к потолочным балкам за верёвки – как разделывает остальных. К Тине были особые счёты: жестоким людям – жестокую расправу, и он намотал её кишки на мотор газонокосилки. Затем сел в гараже на ступеньку и смотрел, как она захлёбывается визгом, эта грудастая сучка Тина, когда цепь намотала её кишечник и поволокла на себя из тела. Почему-то в выпуске вечерних новостей об этом не рассказали. Он представил себе лица копов, когда те толкнули гаражные ворота, держа в руках пистолеты, и с «Господи Иисусе» выпрямились, в шоке разглядывая пол и стены, забрызганные кровью и ошмётками плоти. Он полагал, труп Кейси Кокс, привязанный к изгороди возле дома в петле из собственной тонкой кишки, служит вполне ясным посланием. Наркоман или проезжий грабитель, грохнувший ради столового серебра пятерых подростков, такого проделывать не станет. Впрочем, под рукой у него не было верёвки, а тонкая кишка – это пять или шесть метров фантазии, делай что хочешь. Но в этом городе осталась только бесчеловечная жажда вскарабкаться по трупам повыше, чтоб взглянуть на вакханалию смерти с хорошего места. Он размял шею. Раз так, значит, он зальёт Скарборо кровью.

Он поправил перчатки и взял свечу удобнее. Пока есть время, можно занять чем-нибудь руки. Один восковой лепесток ложился на колени за другим, когда нож снимал тонкие слои стружки. В свече он вырезал её черты и образ, который помнил ясно, как молитву. Прежде он не был верующим, но теперь, кажется, нашёл свою религию. Он просто продолжил делать, что делал, потому что терпеливым всегда воздаётся.

Через час чета Мейхемов укатила к соседям выпить вина и поболтать о главной новости, всколыхнувшей Скарборо. Перемыть косточки родителям погибших и поделиться своими догадками. Кто убийца? За что ребят так жестоко прикончили?

А вы слышали, мальчиков оскопили ещё живыми? Какой ужас.

Да нет, ерунда, слухи. У меня сестра встречается с копом, там ничего такого, просто подростки наглотались наркоты и перетыкали друг друга ножами.

Какой кошмар! Я слышала, эта Кейси встречалась с мужчиной старше себя вдвое. Не мог он её убить?

Кто-то из них точно принимал марихуану.

Он улыбнулся под маской и покачал головой. Они не знали даже половину правды. Наивные, глупые люди.

Вечеринка стала шумной. Возле бассейна столпилась одна часть ребят, в гостиной – другая, и только отдельные парочки разбрелись по комнатам наверху, чтобы уединиться. Дом у Мейхемов большой. Два этажа, палисадник, просторный задний дворик, три двери наружу, восемь комнат, чердак и подвал. Поёрзав и поменяв позу, когда тело начало затекать, убийца посмотрел на свечу. Он уже выточил из воска глаза, нос и губы. Очень скоро взялся за тело. Теперь он знал, какое оно, потому что касался его и чувствовал ладонями. Закрыв глаза, он попробовал пальцами воздух и провёл сверху вниз. Его ладонь приняла объёмы и очертания её тела. Он вырезал его по памяти. Касался везде, но не там, где нельзя: хорошо знал, что это испортило бы всё, и тогда – тогда он убил бы её.

Одна его часть хотела это сделать. Другая останавливала.

В самом низу шахты бельепровода было тесно и узко, но ему не привыкать. Вздёрнув подбородок туда, где в узкий квадрат неплотно подогнанной дверки бельевого лифта падал слабый свет, убийца прикрыл глаза. Ему достаточно было нескольких дешёвых камер, чтобы наблюдать за нужными комнатами. Он знал, что дождётся нужного момента, потому что был, как любой хороший охотник, терпелив. Ведь сегодня он пришёл не карать, а дарить. Не ненавидеть, а любить. И ему не мешало бы помолиться.

* * *

Казалось, здесь собралась вся старшая школа. Людей было столько, что им не хватило места в доме, поэтому толпа выплеснулась во внутренний дворик к бассейну. А школьники всё приезжали и приезжали.

– Что за чёрт? – поразилась я.

– Чего? – крикнула Дафна, морщась.

Из-за громкой музыки друг друга было плохо слышно. Я оттащила её к большой чаше с пуншем и дёрнула за локоть.

– Спрашиваю, какого чёрта они сюда едут? Неужели Мейхем раздал столько пригласительных?

– Никто на них не смотрит, – отмахнулась Дафна. – Ты не была на таких вечеринках?

– Пару раз. И народу было гораздо меньше.

– Всё в порядке, – успокоила она и улыбнулась. – Так оно всегда и бывает. Не парься. Хочешь пить?

Я покачала головой, наблюдая за тем, как Дафна наливает себе стакан пунша. Энтони вышел к бассейну с другими парнями. В гостиной остались только те, кто хотел танцевать, как мы, или флиртовать с мальчиками в мягком полумраке, как Дрю Браун или Бонни Дэниелс в красивом шёлковом топе. Дафна сделала несколько жадных глотков пунша.

– Ладно, уговорила. Может, и я выпью…

Здесь было темно и душно. Кто-то пожаловался на это, тогда открыли дверь в смежную малую гостиную со столовой, а ещё – окна, которые выходили на лужайку. Вдоль них росла высокая зелёная изгородь.

– Там Бен, – вдруг оживилась Дафна и поправила светлые локоны. – Ну ты его точно знаешь. Он играет в американский футбол за «Пум». Лайнбекер.

– Мне это ни о чём не говорит.

Она закатила глаза и взяла меня за подбородок, повернув силой лицо, куда надо было смотреть.

– Высокий бледный брюнет.

Я прищурилась. Он был прехорошенький, с ямочками на круглых щеках: пил с другом у стены пунш.

– Вот это другое дело.

Дафна улыбнулась и отпила ещё из своего стакана. Не знаю, что там подлили, но глаза у неё здорово заблестели. Я понюхала свой напиток и сделала глоток. Он жгуче прокатился по горлу. Господи, да там водка!

– Эй. – Я коснулась плеча Дафны. – Не налегай так на пунш, он алкогольный.

– Всё быстро выветрится, – отмахнулась она. – Послушай, как я выгляжу?

– Пьяной, – честно сказала я. – Но чертовски симпатичной.

Она рассмеялась и сморщила нос. Залпом допила пунш в своём стакане и вручила мне уже пустой.

– Всё, пожелай удачи.

– Охмури его! Давай!

– Иди ты, это не похоже на «удачи тебе, Дафна»!

Она вошла в толпу и исчезла в ней. В такой темноте – неудивительно: люди стали просто силуэтами без лиц и личностей. Одну часть большой гостиной освещали только споты возле окон, другую – хмурый свет от входной двери. Знакомых здесь было мало, и я подумала – надо бы выбраться во двор к Энтони, тем более здесь музыка становилась всё громче. Многие ребята явно выпили. Я отлепилась от стены и, работая локтями, вошла в круг танцующих, не представляя, сколько же народу сюда набилось. Уж явно не одна старшая школа Скарборо. Кажется, здесь молодёжи куда больше, чем в целом городе, – как так, что за магия? Вдруг кто-то позади крикнул:

– Эй, ребята! Ребята! Разбирайте маски!

Я остановилась и обернулась: в дверях стоял сам Карл Мейхем, загорелый и кудрявый, с очками для зрения, надетыми, как ободок, поверх русых волос по уши. В руках у него была большая картонная коробка. Рядом стоял его темнокожий друг и держал две бутылки пива. Со всех сторон толпа зашумела:

– Ого!

– Клёво, клёво.

– Привет, Карл!

– Ты видел эти маски? Жуть.

– Только не говорите, что Кокс замочил чувак в такой маске.

– Не. Её Бен выпотрошил.

Люди подходили к коробке, покрывали лица простыми белыми масками, имитирующими человеческое лицо, и снова пускались в отрыв. Вечеринка была всё меньше похожей на дань памяти усопшим, или как там это назвали? Я поморщилась и поискала взглядом Дафну и Бена, но нигде их не нашла. Толпа разошлась по двум комнатам – десятки безликих человек. Мне стало не по себе. Я снова направилась к выходу, но кто-то плотно закрыл дверь, и она будто растворилась в темноте. А потом над потолком зазвучал молитвенно трепетный мужской голос, выпевая почти по-церковному слово за словом, и ребята вскинули руки вверх, взревели, потребовали сделать ещё громче.

Я эту песню знала, хорошо знала – Тайп-О-Негатив, уже почти классика рока. И слова я выучила почти наизусть, затерев когда-то компакт-диск с альбомом этой группы до дыр.

Крест на стенах её кельи затмлён.
От милости Его отлучена.
В помыслах грешных и между бёдер
Желает лик святой она [9].

Грянуло гитарное соло, тьма окунулась в вибрирующую музыку, пробравшую до костей. Споты погасли. Ребята разбились по парам, меня толкнули справа, пихнули слева, кто-то ринулся в толпу. Впереди послышался громкий визгливый смех. Обычное для вечеринок дело, но я была вся как оголённый нерв. Кто-то взял меня за запястье и потянул назад. Я резко обернулась.

Умирающий полубог боли полон.
Кончишь же ты опять?
Ляг на спину или стань в молитве на колени
И научись просить и угождать.
Вопи, душа, о покаянье.
Какое хочешь наказанье?

В темноте я не смогла разглядеть ничего, кроме высокого силуэта. Меня утягивали в сердце толпы, между извивающихся тел и тех, кто в танце слился друг с другом в единую плоть. Анонимные гости, покрыв лица масками, захмелели и делали друг с другом, что хотели. Одни были пьяны алкоголем, другие – остротой ощущений из-за своих спрятанных лиц. Все кругом были чужими, все казались опасными. Я растерянно попробовала вырвать руку, но так просто это сделать не получилось. Кто-то держал – пусть не крепко, но настойчиво. Потом меня задели плечом; полный стакан пунша с водкой вылился из моих рук на пол и на чью-то одежду. Из-под маски послышалась отборная ругань, но похититель прикрыл меня плечом, взглянул сверху вниз на бранящегося, и тот стих.

За похоть и блуд
Гореть ей в Аду.
До пепла сожгут её душу.
Персты плоть утешат, избавят от мук.
И скажет – вот всё, что мне нужно.

– Спасибо! – пришлось крикнуть погромче. Музыка прямо гремела. – Здорово же я его окатила, чёрт возьми. Вот это мне сейчас досталось бы.

– Я так не думаю.

Этот голос я узнала бы из тысячи других голосов, он был незабываем после случившегося. Его выжгли на подкорке мозга. Высокий человек обернулся ко мне, и я остолбенела.

Под капюшоном была не обычная маска, а та самая.

– Тихо, – сказал убийца прежде, чем я закричала. – Ты же не хочешь, чтобы я повторил вечеринку в доме Коксов? Или сделал тебе больно, как в тот раз?

Он отвёл в сторону край чёрной куртки. Под ней блеснуло лезвие ножа. Мне хватило сил покачать головой.

– Это правильный ответ. Потому что я пришёл только поговорить.

Он подошёл ближе и обнял меня за талию. Большие ладони легли на неё и сомкнулись, как капканы. Танец с человеком, который убивает других людей, был точно не тем, чего я ожидала от вечеринки в пригороде.

– Как ты сюда пробрался? – От страха мой голос дрожал. – Кругом полно копов.

– Знал, что ты придёшь, вот и задался целью.

Какой, мать его, целеустремлённый! Я не знала, куда деть руки, и он сам медленно положил их себе на предплечья. Я едва коснулась их.

– Ты раньше никогда ни с кем не танцевала? – Он снова опустил ладони, но уже дотронулся ими до моих бёдер. Я вздрогнула.

– Почему же. Танцевала, но не с тем, кто швырял меня об стену. Или резал ножом.

– Ты пыталась сбежать, я этого очень не хотел, – сказал он. – И потом, кто старое помянет, слышала такое?

– Да. – И сглотнула.

Боюсь, в его случае это не фигуральное выражение.

– Вот и славно. Потанцуй со мной так, словно этого сама хочешь, о’кей?

В его руках я умирала. От страха сердце заходилось, воздух удушливой волной стыл в горле. Взглядом я пыталась найти в толпе хоть одно знакомое лицо, но лиц не было – только маски. Убийца мягко рассмеялся.

– Что такое? Кругом пьяные подростки и никого, кто мог бы помочь? Незавидное положение.

– А ты любишь издеваться над людьми, – пробормотала я, глядя мимо его плеча.

– Почему же? Ты зря меня боишься. Я обещал, что не сделаю тебе ничего плохого. Поверь, я человек, который держит слово. Убиваю только тех, кто этого заслуживает, не без причины.

– И я не вхожу в их число?

Он медленно покачал головой и крепче сжал руки. От его тела исходил сильный жар.

– Нет, не входишь. Тебя я убил бы просто так.

– Это обнадёживает.

– Уже чувствуешь себя особенной?

Я едва слышно шепнула:

– Ещё бы.

Она хотела бы познать Бога.
О-о-о, возлюбить Бога.
Чувствовать Бога внутри себя.
Глубоко внутри себя.

Я посмотрела в его маску. Сегодня алые слёзы под глазами были ярче. Он словно мысли мои читал, потому что заметил:

– Мне кажется, любые отношения нужно начинать с доверия. Я могу тебе доверять, Лесли. Верю, что могу. Знаешь, что это? – Он указал на свою маску.

Я смутилась, не зная, как ответить, чтобы не разозлить его и не сделать хуже. Он смягчился.

– Конечно, нет. Так я скажу. Я называю это – Ложное Лицо.

– Зачем оно тебе? – прищурилась я.

– Чтобы помочь тому, кто живёт внутри меня, выйти наружу. А другому – остаться внутри.

Я непонимающе покачала головой. Он сумасшедший? У него раздвоение личности? Он ухмыльнулся.

– Всё в порядке, я не рехнулся. Это просто такая игра. Вроде как самовнушение. Или ритуал.

– Ты сектант? – Я нахмурилась. – Или вроде того?

– Нет, Лесли. Никаких сект, надо мной не будет хозяев. Сейчас объяснять нет смысла, а потом ты сама поймёшь. Когда время придёт.

Мы покачивались в такт музыке, я – в коконе его рук, таких сильных, что из них было не вырваться. Вряд ли кто-то смог бы разжать их в ту ночь.

– Ты молчишь, – заметил он. – Думаешь, про что это он говорит – чокнутый кровожадный ублюдок.

Да, я так действительно думала. Слова про время меня не на шутку испугали. Ещё больше испугали его здравая речь и проницательность.

– Что ты имел в виду, когда это говорил – «когда время придёт»?

– Только то, что со временем смогу довериться тебе ещё больше. – Он помолчал. – Если до того ты не заставишь сделать то, чего я не хочу. Ведь ты не хочешь, чтобы я это делал?

Я покачала головой. Волосы на загривке встали дыбом, руки похолодели. Он опустил свой лоб на мой – для этого ему пришлось здорово наклониться – и кивнул.

– Ты умница. Ты понимаешь всё. Рад, что не ошибся в тебе. Было бы горько так долго мечтать о девушке, а потом её убить.

– Меня не нужно убивать, – быстро сказала я. – Раз ты любишь играть, мы могли бы обсудить правила. – И прибавила: – Если решили быть друзьями.

Он помолчал. Привлёк к себе так тесно, что я уронила руки ему на грудь, поверх чёрной кофты, и услышала, как гулко и ровно бьётся его сердце. В тот момент я поняла, что пока всё делаю верно.

– Я не хочу быть твоим другом. – Тихо сказал он. – Я хочу чего-то большего. Но правила – это всегда хорошо. Да, давай обсудим правила. – Он кивнул. – Запомнить просто, их всего три.

– О’кей, как скажешь. Какие?

– Не заставляй меня влюбляться ещё сильнее, хорошо?

Он меня чертовски пугал. Одержимый убийца. Что может быть хуже? Пока что плетёт паутину из сладких слов, а потом отрежет мне голову. Я в одно мгновение вспомнила истории маньяков, всех, кого могла. Никто из них не был эмпатичен. Никто из них по правде никого не любил. Все они были грёбаными социопатами.

Он прервал мои мысли и сказал:

– Правило первое. Не рассказывай никому, что порой я навещаю тебя.

– Это всё равно бесполезно. – Я помрачнела и опустила лицо.

С почти трогательной ласковостью он погладил меня по щеке большим пальцем.

– Они тебе не поверили, верно?

– Да. Никто из них.

– Всё в норме. Я этого ожидал. – Он хмыкнул. – В этом городе люди так глупы. Они не будут верить в то, что им невыгодно. Всё просто. Они хотят жить в спокойном обрюзглом мире, такие же спокойные и обрюзглые, как он сам. Это их правила, не самые честные. И тебе нужно их знать, если хочешь, чтобы с тобой всё было в порядке.

Он поднял моё лицо за подбородок и заставил посмотреть в свою жуткую маску:

– Правило второе. Не следи за мной и не спасай тех, кого я хочу убить. Не ставь мне палки в колёса. Это бесполезно, а для тебя – небезопасно.

– Ты же обещал, что не убьёшь меня.

– Так и есть, – спокойно ответил он. – Если ты не спровоцируешь меня. К тому же за мной обязательно откроют охоту легавые, рано или поздно они должны сделать это. По крайней мере, я этого очень жду. И когда так выйдет, тебе лучше держаться от проблем подальше.

Я была с ним согласна и кивнула во второй раз.

– И последнее правило. Оно тебе понравится. Не пытайся навредить мне, и я никогда не наврежу тебе. Что поделать, меня влечёт только взаимность.

– Ты шутишь? – пробормотала я. – Впечатлена.

– Правда?

– Да. Хотя это такое клише. – Я говорила очень спокойно, чтобы не свихнуться. От страха у меня дрожали даже колени, но не голос. – Я читала, у серийных убийц всё в порядке с чувством юмора, потому что, бывает, время от времени нужно расположить к себе жертву.

– Но я не шутил.

Я замолчала. Он продолжил:

– Не хочу, чтобы мы стали врагами. Не хочу делать тебе больно. У нас всё будет хорошо, если ты не натворишь глупостей.

От этих слов голова шла кругом. Меня охватила паника, но виду я старалась не показать. Тогда он остановил наш танец и повёл меня из толпы прочь, обняв за талию рукой и отгородив ею от всех остальных.

– Разве я многого прошу? Видеться. Касаться. Наблюдать.

– Ты часто наблюдал за мной?

От его ответа потянуло могильным холодом. Он кивнул:

– С тех пор как ты сюда перебралась. Посмотри, я мог бы наворотить много дел до нашего знакомства, но не стал.

Мы нырнули в тень второй гостиной, он завёл меня за распашные двери в тёмный закуток и прижал к стене. Я вспомнила тот страшный вечер, когда он ворвался в мой дом, но теперь не делал больно. Только удерживал. Меня колотила мелкая дрожь, похожая на лихорадочный озноб.

– Видишь ли, мне нужно любить кого-то, – тихо сказал он, – кого-то хорошего. Чтобы не думать, что этот мир окончательно свихнулся и прогнил.

Он погладил меня по волосам. И стало страшно, потому что этот человек делал то, что хотел, с тем, с кем хотел. Он не слушал и не слышал меня, он всё решил уже давно. Он преследовал меня, наблюдал, жаждал быть рядом. Теперь, если я буду глупа и подниму шум, он выследит меня и легко убьёт.

На копов нет надежды. Дома мне никто не верит. Бесполезно просить у кого-либо помощи. Я с тоской посмотрела в бледную маску убийцы.

– Тогда скажи, как тебя называть.

Он пропустил мои волосы сквозь пальцы. Задумчиво помолчал, уперевшись в стену другой рукой. А потом наклонился очень близко, так, что я могла рассмотреть выцветшую старую маску с кровавыми полосами, и шепнул:

– Меня зовут Крик. Есть и другое имя, когда-нибудь ты его тоже узнаешь.

Вдруг в гостиной кто-то завопил. Вопль этот подхватили другие – ещё и ещё. Резко включили свет. Народ хлынул из одной комнаты в другую. Убийца шагнул назад и смешался с людьми: я только и видела, как на маску он надвинул капюшон, а руки сунул в карманы куртки. Через мгновение его уже нигде не было видно. Когда я поняла, что осталась одна и он оставил меня в покое, медленно сползла по стене: ноги совсем не держали. Вдруг я услышала крик:

– О господи!

– Помогите!

– Вызовите скорую!!!

Что-то случилось. Что-то несомненно страшное. Я слабо повернула голову вбок, люди столпились на выходе, никто больше не решался идти дальше. Но между ними уже протиснулась Дафна. Она искала меня внезапно протрезвевшим взглядом.

– Лесли? Лесли! Боже мой, ты видела это? Кошмар.

Я так и сидела на корточках, слабо пялясь на неё. Она подлетела ко мне и тряхнула за плечо:

– Отомри, чёрт тебя подери! Ты что, напилась?

Я покачала головой.

Дафна схватила меня за руку и заставила встать.

– Ходу отсюда, через заднюю дверь на кухне.

– Что стряслось?

Она потащила меня прочь от гостиной. Я только обернулась на ходу, но разглядеть что-либо было невозможно.

– Карла убили, Ли, – бросила Дафна. – Ему перерезали горло, пока свет был выключен. Все думали, он просто уснул в кресле, но потом…

Она толкнула одну из дверей.

Мы оказались на большой светлой кухне. За столом и по углам были парочки.

– Девчонки, что такое?

– Что стряслось?

Дафна ничего им не ответила и бросила мне:

– Я уже написала маме, она будет ждать за домом. Нам надо убраться отсюда до приезда копов, чтоб не встрять в беду. Сейчас же!

Глава пятая
Крик

Скарборо. Штат Мэн. Округ Сагадахок

Место сравнительно небольшое. Обычный провинциальный город на северо-западе Штатов. Согласно последней переписи в две тысячи пятнадцатом году, здесь проживает четыре тысячи шестьсот жителей.

Из них порядка двух сотен мелких правонарушителей: они ограничиваются простыми штрафами. Затем около полутора сотен алкоголиков, которых на ночь иногда закрывают в камере, потому что жёны звонят с завидной регулярностью и требованием «сделать обязательно хоть что-нибудь с этим мерзавцем». Наутро отцы семейств и одиночки, у которых друг и жена – бутылка с крепким алкоголем, возвращаются домой в более-менее божеском виде. Ещё некоторый процент приходится на наркоманов, дебоширов и браконьеров. Обычное дело для маленького города.

Последний раз убийство произошло непреднамеренно: обычная бытовуха, и снова по пьяни. Ник Дэверо застрелил сожительницу, когда они повздорили, о чем – один Господь знает, соседи слышали только крики. Алкоголя в крови у них было столько, что её впору было разливать по бутылкам.

Но мистика маленького города подразумевала и необычные преступления. Вот, кажется, ты здесь всех с детства знаешь и со всеми знаком, но откуда ни возьмись в девяносто девятом мальчишка Уотсонов выпустил две обоймы в здешней школе и убил сторожа, двух учителей и пятерых учеников. Был большой траур.

В две тысячи пятом Чарли Мэнсон поджёг родительский дом на Хэвэроу-стрит, вышел на улицу и смотрел, как тот пылает и как пылают вместе с ним отец, мать, двое братьев и шестимесячная сестра. На вопрос, зачем он так сделал, сказал: «Мне так велели голоса из стен».

Спустя несколько лет Джон Сарлоу трагически погиб на незаконченной стройке – это был две тысячи девятый год. Он подрался с другим мальчишкой и сорвался с башенного крана с огромной высоты на арматуру в забетонированном фундаменте. Парня, который поспособствовал тому, что из Джона сделали шашлык, упекли в спецшколу. А сейчас история перешла все границы, потому что в Скарборо завёлся психопат, полиция бездействовала, все считали, что если убивает один человек, то возьмут его очень быстро. От его руки пало уже семь жертв, и вот-вот появится восьмая.

* * *

Винни Тейлор был дома весь вечер, это мог подтвердить кто угодно – даже отчим, валявшийся на диване с пивом и кое-чем покрепче. В таком состоянии он обзывал пасынка черножопым и клял его мать, которая трахалась с грёбаным чёрным.

Винни ненавидел, когда Тим напивался.

Он вернулся около семи, бросил короткий взгляд на сухощавого мужчину, который накачивался очередной порцией пива, – но из батареи пустых бутылок возле его вечного пристанища, дивана напротив телевизора в гостиной, увидел ещё и пустую тару из-под виски и вермута. Отчим пьяно хохотал над бейсбольным матчем.

Винсент презрительно скривил губы, но промолчал. Ссориться было бесполезно. Он легко сыграл бы в мяч оторванной башкой отчима. Одна проблема. Мать не прогоняла этого подонка.

– Бухой утырок, – хмуро бросил Винни.

Он оставил в коридоре сумку со спортивным инвентарём. В школе играл за футбольную команду и был раннинбеком: он должен пронести как можно быстрее и чище мяч к зачётной зоне противника. Винни вернулся с тренировки, где с него спустили, кажется, семь потов. Хотелось в душ, упасть на кровать и не шевелиться. За последние дни на него навалилась апатия – к домашним делам душа не ложилась, и даже с ребятами он стал выбираться гораздо реже.

Всё было очень, очень просто. Винни Тейлор чертовски боялся.

Пока Тим превращался из получеловека в полноценную свинью, Винни повесил куртку на крючок и поднялся к себе в комнату. Матери дома не было: она, в отличие от Тима, работала. Она говорила: «Так уж вышло», хотя Винни понимал: это просто такая дебильная присказка упёршегося рогом человека, которому зачем-то понадобилось тянуть на себе не только сына, но ещё и чёртового алкоголика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Ричард Рамирес – американский серийный убийца, известный как «Ночной охотник».

Вернуться

2

 Уильям «Билли» Лумис – антагонист фильма «Крик», убийца и психопат.

Вернуться

3

 Теодор Банди – американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил.

Вернуться

4

 Родни Алькала – американский серийный убийца, который представлялся жертвам фотографом.

Вернуться

5

 Кэлвин Джексон – американский серийный убийца, орудовавший в Вест-Сайде.

Вернуться

6

 Джозеф Деанджело – американский серийный убийца из Калифорнии, насильник и грабитель, также известный как Original Night Stalker.

Вернуться

7

 Уэсли Крейвен – американский кинорежиссёр, работавший над такими фильмами ужасов, как «Крик» и «Кошмар на улице Вязов».

Вернуться

8

 Пинто – член горного племени индейцев, живущих в Мексике.

Вернуться

9

 Песня Christian Woman американской метал-группы Type O Negative в авторском переводе.

Вернуться