Мария Воронова
Дорога, которой нет

Издание осуществлено при содействии Натана Яковлевича Заблоцкиса

© М.В. Виноградова, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

– Нет, нет и нет! – произнесла Ирина. Получилось очень внушительно, жаль только, никто не услышал. Женечка спал после кормления, а больше никого не было дома. –  Нет, – повторила Ирина и, радуясь, что это так хорошо у нее выходит, поправила одеяльце своему третьему сыну и отправилась в кухню варить борщ.

Шинкуя овощи, Ирина репетировала свою вечернюю речь с отказом, и чем больше она находила веских аргументов, тем яростнее стучал нож по разделочной доске.

– Приглашать в дом бывшего зэка, Кирилл, – это очень и очень плохая идея. Мало ли чего он там на зоне подцепил, а у нас дети! Что? Ты говоришь, он прошел полный медосмотр и настолько здоров, что его взяли работать на скорую помощь? Ну пусть так, ладно, хотя ты не хуже меня знаешь, насколько можно доверять нашим медосмотрам.

Сгрузив нарезанные овощи на сковородку, она помешала их лопаточкой и выскочила посмотреть на сына. Тот безмятежно спал. Ирина завела руки за спину, чтобы Женя не почувствовал запах лука, и, нагнувшись, как журавль, поцеловала круглую щечку.

– Скоро гулять пойдем, – шепнула она и помчалась в кухню, к заправке, уже начавшей угрожающе потрескивать на сковороде. – Ладно, пусть он здоров физически и не опасен нашим детям, пусть. Но что у него в голове творится? Зона – это тебе не санаторий и не какая-нибудь духовная семинария, уж поверь. После пяти лет колонии он не мог выйти оттуда таким же хорошим парнем, каким сел, пусть даже сел и ни за что. Особенно если сел ни за что. – Тут Ирина многозначительно подняла красный от свеклы палец, ведь и правда мало что ломает человека так, как несправедливое наказание.

Сгрузив овощи в бульон, Ирина попробовала суп, подсолила, бросила пару лавровых листочков и горошинок перца, но тут же спохватилась, схватила ложку и принялась вылавливать перчинки, которые чувствовали себя в кипящем вареве как рыбы в воде и ни за что не хотели спасаться.

– Давайте, давайте, – с азартом приговаривала Ирина.

Недавно Володя перешел на взрослую еду, и все было отлично, пока бедный ребенок не разгрыз случайно попавшую ему в тарелку горошинку перца. У Ирины тогда чуть молоко не пропало от страха за сына и чувства вины, и с тех пор она приправляла еду очень сдержанно, и только молотым. А сегодня вот забылась, готовя программную речь.

– Ну не выливать же из-за тебя одной весь суп, – строго цыкнула она на последнюю строптивую перчинку, и та наконец сдалась.

Ирина с лязгом бросила ложку в раковину и воскликнула:

– Вот видишь, Кирилл, он уже мешает нам спокойно жить! Я нервничаю и забываю самые элементарные вещи!

Что ж, если добавить в голос чуть-чуть слезы и немножко визгу, этим аргументом она с легкостью парирует «Ну Ирочка, мы в городе, Тим на даче, он совершенно нам не помешает!».

– Не помешает он, как же. – Включив краны на самую слабую мощность и положив на дно раковины тряпочку, чтобы шум воды не разбудил сына, она взяла железную мочалку, с силой провела ею по куску хозяйственного мыла и принялась надраивать сковородку. – На даче он поживет, а как начнется сезон, так сразу съедет. Ну да, ну да… Ты, Кирюша, еще молодой и не знаешь, что не пригласить и выгнать – это две совершенно разные по сложности задачи. Ой, скажет твой Тим, куда же мне идти? А я ведь такой скромный, занимаю так мало места, которого у вас, извините за выражение, хренова гора. Неужели вам жаль крохотного уголка для безвинной жертвы проклятого режима? Или молча пойдет собирать свои пожитки с таким несчастным видом, что нам с тобой, Кирилл, станет стыдно, и мы первые начнем хватать его за фалды, умоляя остаться с нами навсегда. И что, прикажешь мне с тремя детьми жить в одном доме с уголовником? Да, Кирюша, он уголовник, раз осужден и отсидел. Чему он научит Егора? Уж явно не тому, что ему пригодится в той жизни, какой мы для него хотим. Ты клянешься, что он съедет прежде, чем наши ноги переступят порог дачи? Но, Кирюша, сейчас март, а в апреле мы уже выезжаем на субботу-воскресенье, куда твоего товарища девать? Зачем ему такая короткая передышка, пусть сразу ищет себе нормальное жилье. Это же логично? – спросила себя Ирина и сама себе ответила, что более чем. – И это, Кирилл, я тебе обрисовала еще самый идеальный вариант, а в реальности он напьется до беспамятства и спалит нам дом, вот и все. Или не спалит, но приведет в такое состояние, что нам самим захочется его сжечь. У нас великий народ, все ему по плечу, любые горы может свернуть, любую блоху подковать, единственное, чего он не умеет, – это отличать свое от чужого. Так что, Кирилл, нет. Так всем будет лучше, в том числе и ему. И ты сам прекрасно это понимаешь.

Тут Ирина вздрогнула, уловив в своих словах типичную мамину риторику. Ну а что, она взрослеет, стареет, напитывается жизненным опытом и здравым смыслом. Имеет право.

В самом деле, что может противопоставить защита ее безупречной системе аргументов? Что «Тим – братишка»? Простите, товарищ адвокат, но вы тоже не молодеете, юность ваша давно позади, вы солидный семейный мужчина, вам сейчас следует думать не о братишках, а о детишках, коих у вас трое. Пусть ваш Тим обращается к другим своим друзьям, которые все еще держат себя за молодых и рьяных. Таких у него наверняка полно. Должно быть. Он же за правду пострадал, боролся с ненавистным режимом, к нему сейчас со всех сторон должны протянуться руки таких же бунтарей.

– Вот именно, – буркнула Ирина вслух, осторожно, чтобы не загреметь, убирая сковородку в духовой шкаф, – бунтарей, а не скучных обывателей вроде нас.

Женечка все еще спал, борщ уютно и тихо побулькивал на плите, наполняя воздух приятным ароматом домашней еды, в любимой кружке дымился чай с молоком для улучшения лактации… Не идиллия, но радостная, безмятежная жизнь, в которой Ирина чувствовала себя очень хорошо и абсолютно не скучала по риску, тревогам и тяжелой обязанности принимать решения.

– Ну его к черту, этого Тима! Устроится он прекрасно и без нас!

Сказав это, Ирина поморщилась, потому что знала, что лукавит. Не устроится этот Тим. За пять лет не один только Кирилл обзавелся семьей и сделал карьеру. Большинство их друзей остепенились, им есть что терять, а те, кто до сих пор протестует, нахлебничают у родителей, которым последнее, что нужно в этой жизни, – это посадить себе на шею бывшего зэка в дополнение к балбесу-сыну. Так что придется бедняге пробиваться самостоятельно. Как это в свое время сделал Кирилл, и ей самой тоже никто не помогал… Правда, их с мужем не сажали в тюрьму по идиотскому обвинению на самом пике молодости…

Ирина тряхнула головой. Ну и что, не она же выносила приговор, так и не обязана исправлять чужие ошибки. Вот пусть тот судья берет Тима к себе пожить, вот это будет справедливо, а она ни при чем!

Ни при чем! Правда, если уж речь зашла о справедливости, то стоит заметить, что дача принадлежит Кириллу. Досталась ему в наследство от родителей, его собственность, на которой он может творить все, что только пожелает. Интересно, было бы наоборот, стала бы она спрашивать мужа, кого из подруг ей приглашать на дачу? Ага, сейчас! Послушалась бы его запрета… Нет, послушалась бы, но злобу затаила, это точно. Да что моделировать гипотетические ситуации, когда вот она, реальность: Гортензия Андреевна давно стала членом семьи, но даже в самом начале их дружбы Ирина ни разу, ни единого разочка не спросила мужа, можно ли ей пригласить старушку на дачу. Просто звала, и все, а воспитанная Гортензия Андреевна наверняка считала, что разрешение получено. Да и мама приезжает, когда хочет, и живет, сколько заблагорассудится. И Кирилл ни разу не возмутился, ни разу не дал понять, что самоуправство жены ему неприятно.

М-да, Ирина Андреевна! Грешите на соотечественников, а, пожалуй, у вас самой чувство собственности тоже в первобытном состоянии.

И если уж на то пошло, то детей, интересы которых она защищает, трое только у нее. Егор от первого брака, но Кирилл его усыновил, заботится о нем как о своем и вообще ведет себя так, что мальчик давно забыл, что он неродной. А ничто, между прочим, не мешало мужу в начале их знакомства сесть и подумать точно так же, как она сейчас. Тоже взвесить все «за» и «против» разведенки с прицепом, и тут же все бы и закончилось, ибо против женитьбы на бабе с ребенком все, а за – только если бы вдруг она оказалась последней женщиной на земле.

Так что надо отдавать себе отчет – она сейчас благополучна и счастлива только потому, что муж в свое время не испугался трудностей и обязательств.

– Только все равно пускать в дом зэка – настоящее безумие, – прошипела Ирина, – все равно я права. Пусть не так сильно права, как думала с утра, пусть не в белом пальто, но все равно права. Скажу Кириллу, что я все понимаю, что мне очень жаль, но дети важнее всего, даже нашей чистой совести. Даже разрешу ему на меня сердиться. Признаю вину, и, когда с Тимом со своим будет разговаривать, пусть все валит на меня. Скажет, жена, стерва такая… Только мужикам от всех этих страстей ни холодно ни жарко, им важен результат. Я постучал в твою дверь, ты не пустил, а что да почему, вопрос десятый.

Тяжело вздохнув, Ирина уставилась в окно. Там подрагивала одинокая слабая веточка – это дотянулась до подоконника верхушка большого куста сирени, росшего возле их парадной. Чуть изогнутая, с едва проклюнувшейся почкой, она вдруг показалась Ирине похожей на перископ. Наверное, он выглядит таким же хрупким и беззащитным, когда его поднимают над поверхностью океана.

Просто веточка, едва заметная среди хмурой серой воды, но от нее зависит сотня жизней, сто сердец бьются в холодной глубине…

Наверное, это очень крепкие узы. Когда вы действуете как единый организм, а слова «один за всех, и все за одного» не заезженный лозунг, а суровая реальность, то после этого вы никогда не становитесь друг другу чужими.

– Да пусть делают что хотят! – воскликнув так, Ирина неожиданно для себя самой засмеялась. – Пусть хоть сожгут, хоть разломают, в конце концов, это дача Кирилла и друг Кирилла, вот пусть у него голова и болит. Если дом каким-то чудом достоит до лета, я поеду с инспекцией и, будьте уверены, заставлю Кирюшу все языком вылизать перед заселением детей.

Ирина снова засмеялась, теперь уже злорадно.

– Обычно я сама дачу готовлю к сезону, а в этот раз буду только ходить и пальцем тыкать. И платочком беленьким палубу протирать, как царский офицер. И не дай бог, вот просто не дай бог… А если этот Тим ничего себе не найдет до мая… Хотя почему «если»? Когда он себе ничего не найдет, пусть летом в бане перекантуется. А там, глядишь, устроится. Дом он, как собирается, конечно, не отстроит, но вдруг общагу получит или женится. При нынешнем дефиците мужиков даже сиделому нетрудно покорить сердце дамы с жилплощадью. Ну а нет, так, с другой стороны, и неплохо, когда дом жилой круглый год. Кирилл собирается машину покупать, так будем зимой на выходные ездить, воздухом дышать да на лыжах кататься. Все к лучшему обернется в конце концов.

Да, пожалуй, теперь, с высоты прожитых лет, она уже имеет право на такой вывод. Вспомнить страшно, сколько было пролито слез после развода, в какое дикое отчаяние она тогда впадала, убежденная, что жизнь кончена. А когда пыталась увести из семьи женатого начальника, вообще жила так, будто у нее вместо нервов колючая проволока. Только прошло время, и жестокие удары судьбы оказались пинками, подталкивающими ее к настоящему счастью. Господи, как же хорошо, что бог не слышал тогда ее молитв и не дал того кошмара, который она так страстно для себя просила.

Религия, конечно, опиум для народа, никто не спорит, и смирение – не то качество, которым должен обладать настоящий советский человек, но жизнь показывает, что именно оно приносит счастье и спокойствие. Именно когда перестаешь требовать у судьбы того, чего ты, по собственному мнению, достоин, а принимаешь то, что у тебя есть, и начинаешь думать, что с этим делать и как жить, в душе воцаряется мир и дела идут на лад.

Взять хоть имя для сына. Еще до родов договорились, что дочка будет Машей в честь Ирининой матери, а сын либо Вениамин, либо Андрей, в честь отцов Кирилла и Ирины с Гортензией Андреевной соответственно.

Когда родился сын, финальный выбор оказался невероятно труден. Кирилл говорил, что папа, все золотые годы детства проведший под псевдонимом Витамин, не особенно любил свое имя и уж точно не хотел бы подобной участи для внука. Мама, с одной стороны, была рада увековечить память папы, а с другой – хотела, чтобы покойный муж отдельно, а любимый внук – отдельно. Прикидка отчества тоже аргументов не добавляла, Андрей Кириллович и Вениамин Кириллович звучали одинаково мелодично. Гортензии Андреевне с Ириной нравились оба имени, они просто вглядывались в личико младенца, пытаясь понять, кто перед ними: Веня или Андрюша. И не находили ответа.

Наконец Витя Зейда на правах крестного отца предложил довериться судьбе, орудием которой была назначена Гортензия Андреевна. Зейда выпросил у Егора тетрадный листок и удалился в кухню, где в условиях строжайшей секретности изготовил два конверта и на тарелочке преподнес их старушке.

Гортензия Андреевна, закатив глаза, поводила над тарелочкой ладонью, наконец с криком «ах, была – не была» схватила левый конверт, распечатала и в изумлении прочитала:

– Женя!

Зейда отчаянно клялся, что первая буква В, а не Ж, и надо понимать, в конце концов, врачебный почерк, а Ирина с Кириллом посмотрели на сына и вдруг поняли, что он Женя, и никто другой. И даже странно думать, что можно назвать его как-то иначе. Так что из двух возможных вариантов в реальности обычно происходит третий, когда к добру, когда к худу, такова уж жизнь.

Сделав этот шокирующий своей новизной вывод, Ирина выключила суп. Не хотелось тормошить так крепко спящего Женю, но пора было в садик за Володей. Конечно, его мог бы забрать Егор по дороге из музыкальной школы, но Ирина подозревала, что не высидит все три года по уходу за ребенком – сердце, а главное, председатель суда Павел Михайлович позовет ее на работу гораздо раньше, – и хотела дать старшему сыну хотя бы год, полностью свободный от обязанностей няньки.

* * *

Как только Кира вошла, шоферы замолчали. Кира знала, что они не плетут заговор против нее, просто без мата им тяжело формулировать свои мысли, а выражаться в присутствии женщины нельзя. В закутке за шкафом она быстро переоделась в рабочее и пошла к диспетчеру узнать, с кем сегодня ее поставили в смену.

Узнав, что с Шереметьевой и Косых, Кира приободрилась. Хорошая бригада, грамотный врач, умелый фельдшер, а главное, они не закатывают глаза к небу в немой мольбе избавить их от такой страшной напасти, как водитель-женщина. Хотя бы в ее присутствии так не делают, а там кто знает…

Кира вернулась в комнату водителей, и разговор снова, как по волшебству, смолк. Ей стало жалко мужиков из-за того, что она не дает им спокойно обсудить какую-то животрепещущую тему, поэтому не стала заново кипятить чайник, залила растворимый кофе тем, что было, и вышла в коридор, яростно растирая ложкой набухшие коричневые комки.

Можно было бы устроиться в сестринской, с девушками, но там Киру тоже не ждали. Там свои темы, свои интересы, свои интриги.

«Везде я лишняя, шоферам чужая, потому что женщина, а женщинам – потому что шофер», – вздохнула Кира, вспрыгнув со своей кружкой на широкий подоконник в коридоре и усердно делая вид, будто любуется открывшимся перед ней пейзажем.

Пейзаж был так себе: трамвайная линия, уходящая ввысь, на виадук, и длинный ряд помпезных сталинских домов в ноздреватом мартовском снегу.

Дребезжа и вздыхая тормозами, подходил трамвай, неожиданно нарядный на унылом сером фоне. «Красный, как снегирь», – улыбнулась Кира и пригляделась к лобовому стеклу, точнее, к цветным квадратным фонарям сверху, по бокам от номера. Она только недавно узнала, что у каждого трамвайного маршрута свой цвет фонарей – чтобы люди издалека могли узнать номер.

Получается, каждый трамвай ходит под своим флагом… Кира усмехнулась. В прежней жизни она наверняка почуяла бы скрытый смысл в этой простенькой метафоре и записала бы ее в блокнотик, чтобы потом предложить своему любимому писателю. Как название бы подошло для подростковой повести. «Под флагом трамвая»… Загадочно, хоть и слегка пошловато. Ну да что теперь об этом думать, та жизнь кончилась, и ничего не осталось. Ни смыслов, ни блокнотика, ни любимого писателя.

Кира хотела загрустить, но диспетчер окликнула ее. Пора было на вызов.

Медики, сев в машину, вежливо улыбнулись. Конечно, расстроились, что именно им выпало отпахать смену с неполноценным шофером, но виду не показали. Женщина за рулем, – страшное дело. Пусть она водит аккуратно и безаварийно, но в сложной ситуации обязательно растеряется, никаких сомнений. И от хулиганов не защитит, и тяжелого больного на своем горбу с пятого этажа хрущевки не стащит. Правда, Кира всегда помогает с носилками, и баллоны и чемоданы с растворами в случае чего поднимает, а, например, водитель Степанов принципиально отказывается выполнять санитарские обязанности. Ни за что не выйдет из кабины, хоть полгорода умри. Но зато он в теории может унести на себе мужика средних размеров. Хотя бы в теории. А она, Кира, нет.

Устроившись в кабине, Шереметьева, миловидная белокурая женщина средних лет, завела с Кирой нудный разговор про спецодежду. Что должны выдавать и деньги на это выделяются, но вот куда-то пропадают, профсоюзу плевать с высокой колокольни, а коллектив молчит, боится остаться без путевок и очереди на жилье…

Кира говорила «да-да-да» в нужные моменты, но на душе стало немножко обидно. Шереметьева вовсе не такая мелочная, просто считает Киру тупой, вот из вежливости и опускается до уровня собеседницы.

Сзади со скрипом отодвинулось стекло в окошечке между кабиной и салоном.

– На что хоть едем? – спросила Валя Косых.

– Птичка-перепил, – усмехнулась Шереметьева, – хотя двадцать один год, наверное, еще острая лучевая болезнь.

Кира улыбнулась. Это была старая байка, как студент на военной кафедре слушал лекцию про лучевое поражение, вечером напился, а на следующее утро обнаружил у себя тошноту, резь в глазах, головную боль и жажду, то есть все симптомы острой лучевой болезни, о которых накануне говорил лектор, и с готовым диагнозом позвонил в скорую.

– А что мужикам не дали?

– Наша очередь.

– Могли бы и пропустить, – вздохнула Косых, – знают же, что у нас сегодня стопроцентно женская бригада, в случае чего не отобьемся.

– Я с вами поднимусь, – сказала Кира, осторожно заезжая в узкие ворота с подернутыми ржавчиной чугунными завитками. Она знала этот дом, бывала тут в прошлой жизни и догадывалась, в какую квартиру они идут, хоть Шереметьева и не называла ей номер.

– Да ладно, Кир, сиди. Что ты сделаешь?

– Ну мало ли.

– Будь осторожна, гляди по сторонам. И ты, Валя, смотри в оба, – напутствовала Шереметьева.

Вызовы к алкоголикам и наркоманам считались самыми опасными. Вообще нельзя угадать, что ждет за дверью чужой квартиры, но у этой категории граждан точно ничего хорошего. Грязные иглы, неадекватные и агрессивные друзья, способные убить доктора за жалкие две ампулы промедола в кармане, густой слой нечистот – вот далеко не полный перечень опасностей.

Кира выскочила из машины, сжимая в кармане перцовый баллончик, хотя и догадывалась, что он не произведет сильного впечатления на человека в белой горячке. Но другого оружия у нее все равно не было. Разве что старая дружба, но она давно выдохлась и забылась…

Забылась, забылась! Поднимаясь по знакомым ступеням, Кира ничего не чувствовала. Никакая ностальгия по прежним временам не терзала ее сердце. Не екнуло оно, даже когда дверь открыл старый знакомый Славик Кунгуров. Она потупилась, скрывая лицо, но у приятеля сейчас были дела поважнее, чем разглядывать девушек.

– Скорее, скорее, – суетился он, подталкивая Шереметьеву в комнату.

Кира нахмурилась, припоминая. В далекие дни их дружбы Славик вроде бы активно потчевал свою поэтическую музу банальной русской водкой, но не злоупотреблял, до зеленых чертей никогда не допивался и вообще вел относительно спартанский для рок-музыканта образ жизни, но приятелям позволял делать все, что они хотят.

Кира огляделась. Принципиально ничего не изменилось, все то же удручающее сочетание богатства и распущенности. Просторные комнаты с высокими потолками, старинная мебель, ковры, люстры, словом, роскошная обстановка, в которой резали глаз неубранные постели, разбросанные вещи, пустые бутылки под столом, пусть даже из-под дорогого коньяка, ощетинившиеся окурками пепельницы и тяжелый табачный дух. Все это в совокупности называлось творческим беспорядком, и в прошлой жизни Кира переносила его спокойнее, а сейчас содрогалась от отвращения. Наверное, потому, что после многих вызовов к опустившимся алкашам понимала перспективу, видела конечную точку, во что превращаются жилища непризнанных гениев после пары лет интенсивного творческого процесса.

Нет, никакой ностальгии, все стало чужим и чуждым, даже на диване, где она когда-то впервые целовалась с любовью всей своей жизни, теперь среди засаленных простыней лежало бездыханное тело.

Бледный до голубизны, в испарине, с заострившимся носом, бедняга был очень похож на труп, и на секунду Кире показалось, что он им и является, но тут мощные рвотные позывы развеяли ее страхи.

– У-у, – сказала Шереметьева с веселым интересом, – тут другую бригаду надо бы вызывать, ну да ладно, парень молодой, давай покапаем. Физраствор, Валя!

Команду пришлось повторить, потому что молоденькая Косых глаз не сводила со Славика.

На всякий случай Кира встала в дверях. Она не думала, что в квартире еще кто-то есть, кто может наброситься на бригаду с целью завладения чемоданом с лекарствами, но подстраховаться никогда не лишнее.

– Давай, Валюша, а то человек мучается, – поторопила Шереметьева.

Кира прислонилась к косяку.

Валя поставила капельницу, ввела лекарства, и через несколько минут бедный парнишка перестал стучать зубами, повиснув над тазиком, откинулся в подушки и расслабился, и тут Кира его узнала. Имени не вспомнила, парнишка в ее время был совсем молодой, кажется еще школьник, только-только входил в тусовку, но уже имел среди своих репутацию невероятного таланта. И вот куда это его привело.

Кире стало грустно, но она не знала, что сказать этому парню. Дай бог, если он так набрался первый раз и теперь, испытав все радости жесточайшего похмелья, поймет, что пьянство, по большому счету, не самое приятное занятие, но надежд на это, откровенно говоря, мало.

Пока пациент возвращался в унылую реальность, Славик очень мягко взял Шереметьеву под локоток и отвел к окну. Вторая рука его еще более вкрадчиво потянулась к карману врачебного халата, но была перехвачена.

Шереметьева никогда не брала денег, но в то же время она была еще и добрая женщина, поэтому делала для пациентов многие вещи, которые не входили в ее прямые обязанности.

– Спасибо, спасибо, доктор, – с чувством повторял Славик.

Отмахиваясь, Шереметьева вернулась к больному и накачала манжету тонометра.

– Сто десять на восемьдесят, – процедила она, – ну что, в больницу поедем?

– В психиатрическую?

– Угадали, молодой человек.

– А можно дома?

– Можно. Отказ подписывайте, и все можно.

Славик стремительно схватил ручку в страхе, как бы доктор не передумал. Бедняга не знал, что алкаша нигде не ждут с распростертыми объятиями, просто Шереметьева любит брать отказы, чтобы не тащить на себе груз лишней ответственности.

Валя Косых медленно, будто под водой, собирала чемодан. Слава Кунгуров действовал на нее завораживающе.

– Ну все, мы пошли, – Шереметьева сняла манжету с руки парня, – если хотите жить, больше сегодня ничего не принимайте, пейте побольше жидкости и соблюдайте покой. Ну и пересмотрите планы на жизнь, само собой.

– Спасибо, доктор, я прослежу. – Славик цыкнул на своего подопечного: – Понял, ты?

Парень молча повернулся к стене.

– Не мое дело, но вы бы обыскали квартиру на предмет заначек, – буркнула Шереметьева, – заодно и прибрались.

Забыв про осторожность, Кира засмеялась, и тут Славик наконец ее узнал.

– Кирка, ты? Здесь? Откуда? Ну и чудеса!

– Привет, Славик! – Кире очень понравилось, как равнодушно звучит ее голос. Будто ничего не было, а расстались они вчера. – Как видишь, я на работе.

– Ты врач?

Кира хотела сострить что-нибудь насчет дедукции и отсутствия на ней белого халата, но просто сказала, что работает на скорой водителем. Славик писал отличные песни и неплохо их исполнял, но в обычной жизни был туповат.

– Ну удивила!

– Прости, Кунгур, долг зовет.

Одарив Славика улыбкой, которая в прежней жизни была бы снисходительной, Кира побежала по лестнице вслед за Шереметьевой в машину, но та, как назло, выйдя из парадной, устроилась покурить на лавочке, куда местные пенсионерки предусмотрительно положили сухую картонку.

Славик тоже спустился прямо в тапках и, остановившись на мокром бетонном крыльце, достал сигареты. Предложил девушкам, Кира покачала головой, а Валя взяла, хотя и не курила. Обмирая от восторга, она склонилась к сложенным лодочкой рукам Славика, в которых мерцал огонек спички, прикурила и неумело затянулась, точно так же, как делала Кира в прежней жизни.

– Надо же, какая встреча! – не унимался Славик. – А я слышал, ты умерла или спилась, а ты вон где! Никогда бы не подумал, что ты на скорой, где угодно, но не тут.

Кира пожала плечами:

– Да почему? В детстве я всегда мечтала водить большой белый автомобиль. И, как ты видишь, в принципе сбылось.

Славик засмеялся:

– Так рад тебя видеть! Хотя повод, конечно…

– Вы, товарищ, найдите все-таки хорошего врача для своего обормота, – сказала Шереметьева, – молодой, жалко.

– Да сам знаю.

– Это еще вам повезло, что Елена Алексеевна приехала, – вступила Валя, откашлявшись, – а кое-кто другой бы капать не стал. Церукал бы сделал, и до свидания, пусть дальше мучается.

– Валентина! – одернула Шереметьева. – Молчи. Но в принципе ты права. Не думайте, что каждый раз к вам будут приезжать добрые Айболиты с волшебным чемоданчиком.

– Я понял. Но вы лучше меня знаете, что никак человек не бросит, если сам не хочет.

– Значит, надо, чтобы захотел. Ладно, Валя, пойдем. Пусть старые друзья пообщаются.

Тяжело поднявшись со скамейки, Шереметьева потащила упирающуюся Валю к машине.

– Кира, ты не думай, я на тебя зла не держу. – Славик хотел взять ее за руку, но Кира отступила.

– А я и не думаю. Вообще, знаешь, не до вас как-то было.

– Да понятно, – вздохнул Кунгуров, – и нам не до тебя. Забылось все, Кира. Так что приходи, если хочешь.

Она покачала головой.

– Подумай, Кир! Сама знаешь, сейчас на волне перестройки в такую классную тему можно вписаться… А у тебя всегда голова варила.

– Ты мне льстишь.

– Рок выходит из подполья, а это значит что?

– Что?

– Бабки реальные, вот что. Думаешь, чего я тут с придурками вожусь? Оно мне надо, старому человеку?

– А, понятно.

– Иди к нам администратором, Кира!

– Зачем?

– Господи, ну ради чистого искусства, зачем еще, – расхохотался Славик.

– В смысле – я тебе зачем?

– Ты умная, а главное, у тебя ведь остались старые подвязки?

Кира нахмурилась:

– Чулки, что ли?

– Связи, дорогая моя, связи!

Кира покрутила пальцем у виска:

– Ты видишь меня шофером скорой и задаешь такой вопрос? После того дела всех как гильотиной отрубило, и наших, и ваших.

– Время изменилось, ты что, не видишь? И в том числе благодаря тебе!

– Да?

– Конечно! Ты не родину предавала, а приближала перестройку. Ты вообще народной героиней можешь стать, если грамотно себя подашь. Да все твои старые друзья и родственники за честь почтут возобновить с тобой знакомство.

Славик выскочил на улицу в одной футболке, и на промозглом мартовском ветру плечи его покрылись гусиной кожей. Кира улыбнулась:

– Ладно, Слава, мне пора. И ты иди, а то замерзнешь. Рада была с тобой повидаться.

Славик хотел записать ей номер своего телефона на пачке сигарет, но ручки не нашлось, тогда он сказал его вслух, зная, что она запомнит. У Киры действительно была отменная память на цифры, но звонить она не собиралась.

Поэтому не записала номер и даже не сказала его Вале, которая всю дорогу до станции выспрашивала Киру, откуда она знает самого Кунгура, бессменного лидера группы «Красная тьма», красу и гордость Ленинградского рок-клуба.

– Так, друзья детства, – сказала Кира уклончиво, – такие давние, что я думала, он меня и не вспомнит. Мы давно не общались и дальше не будем.

Не признаваться же Вале, что когда-то у нее была совсем другая жизнь. Настолько другая, что слово «спецодежда» имело в ней такое же отношение к реальности, как и слово «звездолет».

– Ну познакомь меня, пожалуйста, – ныла Валя, – а потом не общайся сколько хочешь…

Наконец Шереметьевой это надоело, и она категорически велела Вале заткнуться, а Кире – ни при каких обстоятельствах не водить Валю в эту помойку. «А то оглянуться не успеем, как ты туда начнешь с работы наркотики таскать!» – заключила Шереметьева.

«Точный прогноз, – вздохнула Кира, выруливая на проспект Стачек, – и я ведь была такая же, мне тоже они казались не торчками и алкашами, а буквально богами, несущими в мир свет истинной правды и настоящей любви. Правда, мне никогда не надо было добиваться их внимания, они сами из кожи вон лезли… Ну да дело прошлое, даже не верится, что то была та же самая я, что и сейчас…»

– Там, Валечка, гений на гении сидит и гением погоняет, – усмехнулась Кира, – обычным людям, как мы, с такими очень быстро делается скучно. Поверь, оно того не стоит.

Но Валя все равно смотрела такими умоляющими глазами, что Кира поняла – грядут перемены. Теперь она сделается в сестринской самой желанной гостьей. В конце концов, среди девчонок не одна только Валя фанатеет от Ленинградского рок-клуба.

* * *

Мачеха назначила встречу в аэропорту, и Тимур, зная ее пунктуальность, приехал с большим запасом и целых полчаса расхаживал вдоль стеклянной стены и разглядывал самолеты. Хлопья снега, медленно кружась в густом от непогоды воздухе, опускались на лайнеры с голубой полосой, на автобусы с пассажирами и вереницы багажных тележек. Вдалеке темнел лес, как кружевной траурный шарф. По краю летного поля, подняв воротники, шагал экипаж. Снег оседал на фуражках и плечах пилотов. Проехал низкий, похожий на сома буксировщик и потерялся вдалеке… Женский голос читал какие-то объявления, в которых что-то понять можно было, только если точно знаешь, о чем речь.

Тимур улыбнулся. Всю эту суету он помнил с детства и вырос в сознании, что она должна стать его жизнью. На вопрос «кем ты хочешь стать?» он с садика привык, не задумываясь, отвечать: «Летчиком, как папа». А когда задумался, все оказалось не так просто.

– Здравствуй, Тимур!

Он обернулся:

– Антонина Матвеевна!

За прошедшие годы мачеха совсем не изменилась. Все та же идеальная фигура в идеально сидящем костюме бортпроводницы, гладкая прическа с тяжелым узлом на затылке и форменный головной убор, держащийся на голове вопреки всем законам физики…

Тимур с удовольствием поцеловал ей руку и сказал, что она выглядит еще моложе, чем когда они виделись в последний раз.

– У меня ровно двадцать минут, Тимур, – процедила она, отнимая руку, – так что хватит любезностей.

– Как скажете. Только это не любезность, а констатация факта.

Они поднялись на второй этаж, в кафе, где, по счастью, почти никого не было. Антонина Матвеевна устроилась за столиком у окна, а Тимур взял кофе в крохотных пижонских чашках и для мачехи бутерброд с икрой.

– Шикуешь? – спросила она без особой злости.

– Да нет, просто помню, что вы любите.

– Подлизываешься?

Тимур пожал плечами:

– Можно и так сказать.

– А ничего у тебя не выйдет, не старайся. Ты давным-давно исчерпал все лимиты, хотя я, честно говоря, думала, что у твоего отца они безграничны.

– Да?

– Да господи, он же тебя обожал! – воскликнула Антонина Матвеевна. – Только и слышно от него было: «Мой сын, мой сын»! Все тебе, все к твоим ногам, а нам уж что останется. Тьфу, как вспомню…

Лицо мачехи исказилось в такой гримасе, что Тимур вздрогнул.

– А вы меня сильно ненавидите? – осторожно спросил он, когда она немного перевела дух.

– А ты как думал, если я из-за тебя десять лет в любовницах проходила? Детей не родила, потому что ах, как же, Тимочка такой ранимый… Еще от потери матери не оттаял, а я новую женщину в дом приведу. Ах, он мне не простит, ах, я сына потеряю, давай потерпим. Ну терпели.

– Антонина Матвеевна, я же не знал.

– Пока был несмышленый, ладно, а потом мог бы уже сообразить, что человек не должен быть один. Что папа твой – молодой мужчина… – Мачеха махнула рукой. – Да какое там, ты только о себе думал, а отец у тебя был на положении раба. Все твои прихоти выполнял, все в тебя вкидывал, время, деньги, и ладно бы хоть что-то путное выросло, так нет. Все как в черную дыру.

Тимур вздохнул, не зная, что ответить на этот упрек.

– Меня бы в детстве пороли за такие фортели, как ты выкидывал, а ты все у отца был самый лучший. Все были виноваты, кроме тебя. Хулиган – энергичный, тупой – учителя плохо объясняют, ну и так далее. Он тебя безумно любил, Тимур! Поверь, он бы все тебе простил, даже убийство. Даже изнасилование бы простил, наверное. Но ты старался как мог и нащупал-таки слабое место в его обороне. Путем долгих проб и ошибок нашел то, что он не смог в тебе принять.

Тимур нахмурился:

– Да я понимаю, Антонина Матвеевна.

– Если бы понимал, мы бы сейчас с тобой не разговаривали. Тима, отец и так всю душу в тебя вложил, для себя ничего не оставил. Ладно, время, деньги, этого для родного ребенка не жалко, но ему слишком на многое приходилось закрывать глаза, слишком многое в себе ломать, чтобы гордиться сыном. Одно только и осталось, самое для него главное, вера в коммунизм. Не заставляй его и это ломать.

– И не собирался даже, – улыбнулся Тимур, – времена такие пошли, что без меня ломают.

– Именно поэтому он и считает своим долгом твердо держаться.

Сказав это, Антонина Матвеевна хмыкнула так неопределенно, что Тимур не понял, уважает она или презирает подобную стойкость духа.

– Сам подумай, о чем вы с ним будете говорить, когда ты предал все, что для него важно? Когда он знает, что ты тоже приложил руку к тому, что гибнет все, чему он всю жизнь верно и преданно служил?

По гладкости фраз Тимур понял, что мачеха сейчас повторяет слова отца, поэтому промолчал. Действительно, о чем говорить? Поблагодарить разве что за посылки, которые папа регулярно собирал ему на зону, хотя за все годы прислал только одно письмо? Рассказать, как сиделось, как работалось? Что вообще может утешить и примирить с действительностью человека, у которого вместо сына-летчика вдруг вырос сын-уголовник? А теперь еще выясняется, что по вине этого неудалого сына не случилось других, более качественных детей…

– Мне очень жаль, что у вас с отцом так из-за меня вышло, – сказал Тимур, – простить такое, наверное, нельзя, поэтому и не прошу.

– Слушай, Тима, я тебя, конечно, за это ненавижу, но понимаю, что конкретно в этом ты не виноват. Это твоего отца было такое решение.

«Господи, такая красавица, – вдруг пришло ему в голову, – помню, как я впечатлился, когда папа ее знакомиться привел, да и сейчас, в полтинник, еще глаз не оторвать. А в двадцать это, наверное, было вообще нечто, Софи Лорен отдыхает. Неужели она так любила папу, что столько лет его ждала? И как я мог этого не замечать, не видеть великой любви буквально у себя под носом?»

Ему срочно захотелось сделать мачехе что-нибудь хорошее, только он не знал что.

– Может, еще бутербродик вам взять?

Она покачала головой:

– Времени нет. В общем, Тима, не заставляй меня быть посредницей между вами. Не буду я за тебя просить.

– Я и не собирался.

– Зачем же тогда… – не договорив, она сделала глоток кофе. Крохотная чашка подчеркивала изящество тонких пальцев с идеальным маникюром. Только обручальное кольцо было слишком толстое, слишком вульгарное, украшенное полоской бриллиантов, оно будто кричало, что досталось своей владелице после многих страданий и напряженных трудов.

– Во-первых, хотел узнать, все ли в порядке у вас, здоровы ли, не нужна ли помощь.

– За это не переживай, – отрезала она, – а во-вторых?

– И в главных, – вздохнул Тимур, – хотел узнать про Лелю.

Мачеха поставила чашку, и лицо ее смягчилось.

– Так а что узнать, Тимочка? Отец все тебе написал.

– Да, в единственном письме.

– Поверь, он очень тебе сочувствовал.

Тимур кивнул:

– Я понял. Вы ему, если не трудно, передайте, пожалуйста, что его письмо меня очень сильно поддержало тогда. По-настоящему мне стало легче.

– Он сам пережил такое, наверное, знал, какие слова могут помочь.

– Не в словах дело.

– И то правда, – вздохнула Антонина Матвеевна, – но, поверь, папа написал тебе все как было, ничего не утаил.

– Я знаю, знаю. Просто мне до сих пор не верится. Так хочется думать, что она жива, просто придумала про смерть, чтобы я не расстраивался, что она от меня ушла.

– Уж кто-кто, а Леля бы тебя не бросила и уж точно бы не стала так чудовищно лгать.

– Знаю, – повторил Тимур, – но лучше бы так.

– Я была на похоронах, Тима.

Он кивнул и сжал кулаки. Сам он тогда сидел в СИЗО, в Крестах, следователь сообщил ему о смерти жены, но не отпустил на похороны. Тимур готов был признать вину, лишь бы только ему дали попрощаться, но следователь только ухмыльнулся и заметил, что с такой доказухой в суде и без его признания прекрасно обойдутся.

Из-за того, что не проводил Лелю, Тимур долго не мог поверить в ее смерть. Умом понимал, что правда, а сердце надеялось на чудо. Что-то перепутали, обознались, или вдруг Леля специально подстроила, чтобы скрыться от мужа-уголовника? Он не видел ее мертвой, не целовал холодный лоб, а сухие, но сочувственные строки отцовского письма не убеждали в утрате самого родного человека.

– Пока сидел, вроде бы привык, что ее больше нет, – сказал он, – а сейчас вернулся, так будто рана заново открылась. Будто только что узнал.

Вдруг он почувствовал, как на его руку легла сухая и теплая рука.

– Смирись, Тима, – почти шепотом произнесла Антонина Матвеевна, – смирись, больше все равно ничего не остается человеку.

* * *

– Ирина Андреевна, здравствуйте, дорогая, здравствуйте, моя спасительница, – приговаривал Макаров, в старомодном поклоне целуя ей руку, – а где же ваш индивидуально-трудовой супруг?

– Теперь уже кооперативный, – засмеялся Кирилл, выходя в прихожую с Женей на руках.

– О, а с этим молодым человеком я еще не знаком, – Федор Константинович протянул Жене палец, но тот смутился и спрятал личико на груди у отца. Зато Егор с Володей вышли к гостю, чинно поздоровались и удалились обратно в детскую немедленно после ответного приветствия. Ирина гордо улыбнулась: школа этикета Гортензии Андреевны, высокий класс.

Лицо Макарова, обычно суровое, вдруг смягчилось:

– Да, товарищи, все течет, все меняется… Как же дети быстро растут, особенно у таких престарелых родителей, как я. Старшая, Ленка, помню, я все жил и жил, а она все маленькая и маленькая, а сейчас… Моргнул, и в садик пошли. Завтра проснусь, а они уже в институте. Время летит стрелой. Ну да вы еще молодые, вам до этого еще далеко, слава богу. Наслаждайтесь моментом.

– Да и вы не старый, Федор Константинович, – заметил Кирилл, провожая его в комнату.

Ирина предложила чай-кофе, но Макаров сказал, что не будет злоупотреблять гостеприимством, а быстренько обсудит с Кириллом забор и поедет. Осенью Макаровы купили дом неподалеку от их дачи. Федор Константинович служил теперь в Москве на высокой должности, пользовался всеми прилагающимися к ней номенклатурными благами, в том числе дачей, и был вполне доволен жизнью, но тут грянула перестройка. Проведя нехитрые исторические аналогии, Макаров рассудил: первое, что делает долгожданный ветер перемен, это выдувает денежки из карманов граждан, а потом и мозги из их черепных коробок. Вспомнил щуку из «Понедельник начинается в субботу», как она сокрушалась, что хозяйка печку топила керенками, быстренько собрал все накопления и приобрел дачу. Она располагалась на той же железнодорожной станции, что и дом Кирилла, но в поселке архитекторов. Эта условность со временем, когда первые и даже вторые владельцы дач умирали, а их наследники овладевали совсем другими профессиями, все больше теряла смысл, но отлично прижилась в качестве топонима. Ирина с семьей жила в поселке физиков, на границе с писательским поселком, дальше располагалась обитель медиков, в которой то ли действительно не осталось ни одного врача, то ли они отчаянно шифровались, чтобы не превращать законный отдых в амбулаторный прием, а через дорогу, ближе всего к озеру, уже находились архитекторы.

Казалось бы, кругом интеллигентные люди, но Федор Константинович, не собираясь пока часто живать в своем новом поместье, решил на всякий случай обнести его крепким и надежным забором, в чем Кирилл с удовольствием готов был ему помочь.

– Я все-таки поставлю чайник, – Ирина пошла в кухню, но вдруг остановилась на пороге комнаты, как громом пораженная чувством счастья.

Внезапно она остро, вплоть до мельчайших деталей, увидела Кирилла, в одной руке младший сын, в другой карандаш, которым он что-то чертит на листке в клеточку, увидела, как в детской старшие расположились на ковре. Егор в какой-то немыслимой позе йога читает, а Володя со свирепым выражением лица раскрашивает альбом. Она вдруг каждой клеткой тела поняла, что это ее гнездо, ее мир, ее счастье, которое пусть длится всего миг, но останется с нею навсегда.

И Макаров, гость редкий и человек не близкий, всего лишь будущий сосед, тоже попал в орбиту этого мгновения.

И только Ирина успела почувствовать, как спокойно настоящее счастье, как легко дается третье материнство, предыдущим опытом очищенное от многих напрасных тревог и страхов, и что ничегошеньки-то ей в жизни и не надо, кроме домашнего уюта, как зазвонил телефон.

«Ну вот и все, – сердце Ирины сжалось от нехорошего предчувствия, – порадовалась. Железный закон, стоит только подумать, как хорошо тебе живется, тут же выходит плохо. Сейчас что-то произойдет».

Она не ошиблась.

– О боже мой, Ирочка, – раздался в трубке голос Натальи Борисовны, соседки по даче.

«Помяни черта!» – обреченно вздохнула Ирина, опускаясь на табуретку. В арсенале Натальи Борисовны были два вида приветствия: «О боже мой, Ирочка» и «Ирочка, я сейчас умру». Первое было предпочтительнее, поскольку подразумевало, что на соседку просто обрушился очередной несправедливый удар судьбы, а в случае второго варианта Ирине следовало немедленно куда-то бежать и что-то делать, чтобы спасти жизнь несчастной женщине. Например, непонятная квитанция за электричество – это было «Ирочка, я сейчас умру», и приходилось срочно с карандашом в руках доказывать, что лишние четыре копейки – это не зловещие интриги электриков против лично Натальи Борисовны, а вполне законные их требования, а потом нести на почту ее квитанцию вместе со своей. А недолив молока в бидон проходил под рубрикой «Боже мой, Ирочка», потому что, какой бы отзывчивой женщиной Ирина ни была, призвать хамку-молочницу к порядку было не в ее силах.

Ирина догадывалась, чем вызван звонок, и обрадовалась, что Наталья Борисовна не начала его с «Ирочка, я сейчас умру», значит, есть шанс, что от нее не потребуют активных действий, но предчувствовала, что это «Боже мой, Ирочка» затмит все предыдущие «Ирочки».

– От кого-кого, а от вас я не ожидала такой беспечности, – надрывалась соседка. – Ирочка, вы же такая разумная, такая ответственная женщина…

«Может, свалить все на Кирилла?» – мелькнула у ответственной женщины трусливая мыслишка, а Наталья Борисовна продолжала так, будто обладала даром телепатии:

– И я знаю, вы имеете большое влияние на мужа, он бы не посмел ослушаться вас, если бы вы категорически запретили…

«Ослушаться, слово-то какое. Будто я директор царской гимназии и над ним с плеткой стою», – мысленно усмехнулась Ирина, поудобнее устраиваясь на табуретке. От соблазна бросить трубку ее удерживало смутное предчувствие, переходящее в твердую уверенность, что тогда Наталья Борисовна превратит ее дачную жизнь в ад.

– Ирочка, дорогая, простите, что я вас беспокою, но вы тоже поймите мое состояние… Приезжаю на дачу спокойно поработать, подышать свежим воздухом, и здрасте-пожалуйста! Этот уголовник. Я глазам своим не поверила! Первая мысль была, что он самовольно к вам забрался, я хотела даже вызвать милицию, но нет, оказалось все официально! С вашего разрешения!

– Ну да. Служебное жилье когда ему еще дадут, не в канаве же человеку ночевать.

– Ирочка, я всецело за гуманизм и милосердие, но при чем тут вы?

– Мне казалось, что мы с мужем имеем право приглашать к себе гостей, если они не нарушают общественного порядка. Он же, надеюсь, не нарушает?

В трубке выдержали многозначительную паузу:

– Пока нет. Пока, – веско заметила Наталья Борисовна, – но это вопрос ближайшего времени. Он и в юности-то был хулиган, а зона, она, знаете ли, если меняет людей, то далеко не в лучшую сторону.

Ирина потерла лоб:

– Подождите? Вы его разве знаете?

– Ну разумеется, Ирочка! Он ведь жил у вашего мужа, пока не сел.

– Да? Не знала…

– Ах, дорогая моя, у Кирилла вечно паслось целое стадо всякой подозрительной молодежи. Еще даже при жизни матери, а потом-то уж вообще… – вздохнула соседка. – Патлатые, все в черном, в цепях каких-то, девки будто прямиком неудобно сказать откуда. Честно скажу, все эти годы между возвращением вашего супруга из армии и женитьбой я провела как на иголках. Каждый день ждала, что они или поубивают там все друг друга, или дом сожгут, или что еще похуже.

– Например, вызовут Сатану.

– Что, простите?

– Ничего, Наталья Борисовна, так…

– Вам все шуточки, а мы всей улицей жили как на пороховой бочке.

– Но, насколько я знаю, ничего страшного не произошло.

– Чудом, Ирочка, чудом! Вы просто не можете себе представить, как я обрадовалась вашему появлению! Молилась бы за вас каждый день, если бы в бога верила!

– Почему? – оторопела Ирина.

– Ну как же, я была уверена, что он женится на какой-нибудь лахудре и вся эта карусель только хуже закрутится, а тут вы, такая приличная, уравновешенная женщина, просто манна небесная. Казалось, все, Кирилл повзрослел, остепенился, наконец-то вместо притона под боком появился солидный семейный дом! Я нарадоваться не могла, глядя на ваше семейство! Успокоилась на ваш счет совершенно, и вдруг такой поворот!

– Наталья Борисовна, я вас уверяю, что мы разрешили Тарнавскому жить у нас только при условии соблюдения всех правил общежития, – отчеканила Ирина, – как только он нарушит ваш покой, я лично выставлю его вон.

– Дай бог, если так, Ирочка, дай бог, если так. Только вы не учли один деликатный момент… Вы не подумали, как присутствие Тимура отразится на душевном спокойствии Степана Андреевича?

Ирина растерялась:

– Честно говоря, нет. А что, должно как-то отразиться? Он ведь на другом конце улицы живет.

В трубке горько засмеялись:

– Ах, Ирочка, вы, наверное, не следили за процессом?

Ирина нехотя призналась, что нет. Хотя как специалист должна была интересоваться, может быть, даже сходить на заседание, как сделали многие другие ее коллеги. Все-таки дело было необычное, можно сказать, экзотическое, на грани законности и произвола, а фактически за гранью. Но она тогда все силы, что у нее были, подчинила одной цели – увести из семьи любовника и женить его на себе. Профессиональные вопросы вообще находились вне поля ее зрения.

– Так вот Степан Андреевич во многом инспирировал этот процесс, – сказала Наталья Борисовна с тяжелым вздохом, – он в Союзе писателей создал инициативную группу, опубликовал большую статью в «Литературке», потом на суде выступал общественным обвинителем… Поверьте, у него не было никаких личных мотивов, наоборот, он глубоко сочувствовал Тимуру как человеку, но считал это своим гражданским долгом, предполагая, что пример Тарнавского убережет других молодых людей от опрометчивых шагов… Кто же знал, что начнется перестройка и все перевернется с ног на голову!

Ирине хотелось сказать, что на такой случай надо иметь совесть и поступать сообразно с ней, тогда резкие смены политического курса не застанут тебя врасплох, но она и тут промолчала.

– Степан Андреевич совершенно справедливо опасается, что Тарнавский захочет ему мстить, да и вообще…

– Конечно, присутствие человека, которому ты разрушил жизнь, не может не раздражать, – усмехнулась Ирина, – ну пусть тогда Степан Андреевич даст Тимуру денег на кооператив. И совесть успокоится, и опасный человек уберется из поля зрения.

– Ирочка! Да как вам не стыдно! – от напора праведного гнева Натальи Борисовны Ирина чуть с табуретки не свалилась. – Степану Андреевичу не в чем себя винить, он поступил совершенно правильно, в интересах нашей страны и в назидание всяким патлатым дружкам, которые за джинсы готовы родину продать. Это Тимуру должно быть стыдно показываться ему на глаза. И вам, – добавила Наталья Борисовна после некоторого раздумья, – что пускаете к себе в дом таких ненадежных людей.

– Что делать, узы старой дружбы ко многому обязывают, – Ирина зачем-то взяла оправдывающийся тон, злилась на себя за это, но не могла с него слезть, – бывают ситуации, когда просто невозможно отказать, и у нас именно такой случай. Наталья Борисовна, Кирилл ручается за своего товарища, он уверен, что Тимур будет вести себя прилично, но если только он злоупотребит нашим гостеприимством…

– Не если, а когда, – перебила соседка с сухим смешком.

– В таком случае мы немедленно примем меры.

– Уж будьте любезны, моя дорогая! Ах, Ирочка, я на вас надеюсь…

В личном разговоре на этом моменте Наталья Борисовна обязательно поднесла бы к глазам изящный платочек, который всегда держала за обшлагом рукава, а сейчас, наверное, не стала.

С жаром заверив соседку, что за всем проследит, Ирина вернулась в комнату, совершенно забыв, что собиралась ставить чайник, и вообще чувствуя себя как выжатый лимон.

– Ирина Андреевна, простите, невольно подслушал ваш разговор, – вдруг заговорил Макаров, – я правильно понял, что у вас на даче живет Тимур Тарнавский?

«Господи, ты еще!» – с этой мыслью Ирина упала в кресло и пробормотала, что да, есть такое дело.

Федор Константинович улыбнулся:

– Что ж, рад слышать, что он жив и, надеюсь, относительно здоров?

– Вашими молитвами, – процедил Кирилл.

Макаров вздохнул:

– Слушайте, ребята, не хочу оправдываться перед вами, но, честное слово, я до последнего сопротивлялся открытию этого так называемого уголовного дела.

– Да?

– Да, Кирилл. Совесть у меня такая гибкая, что можно считать, что ее практически и нет, и бывали случаи, что я обходил закон, но никогда не прогибал его под себя. В деле же этого несчастного парня не было состава преступления, поскольку нет такой статьи в Уголовном кодексе, которая бы запрещала публиковать за рубежом свои литературные труды, и первый раз мне удалось закрыть дело за отсутствием состава.

– Почему же он все-таки сел? – спросил Кирилл, хмурясь.

– Потому что вылез гений чугуна и чернозема Никитин с очередным «Доколе?», – поморщился Макаров, – такой раздул стратостат, что только держись. А я как раз в отпуск ушел, возвращаюсь, а следствие уже в полном разгаре. Уже пельмени обратно не разлепишь. Что-то я дернулся раз, дернулся два, но, когда парня потихоньку начали под госизмену подводить, понял, что лучше быстренько в суд передать как есть, не усугубляя, и надеяться на здравый смысл и порядочность судьи.

– А госизмену-то с чего? – удивился Кирилл.

– У него там среди прочего было несколько рассказиков, как он служил на подводной лодке. И вот якобы под соусом невинного юмора он выдал стратегические секреты нашему вероятному противнику.

– Господи, какая чушь! Он же фельдшером служил, никаких секретов не знал, а узнал бы, так ничего не понял, – засмеялся Кирилл, – и вообще, если вспомнить, сколько военных писали воспоминания о службе, так что они, все теперь изменники?

– Они на родине печатались, а не за рубежом.

– Какая разница, все равно любой шпион мог почитать.

– У нас они цензуру проходили, в том числе военную, – заметила Ирина, – и специалисты убирали все подозрительные куски, а за рубежом напечатали как есть.

Федор Константинович снова поморщился:

– Да не было там ничего секретного, даже, строго говоря, антисоветчины особой не просматривалось, только такое возникло чувство, что беднягу хотят посадить любой ценой, не за одно, так за другое. Вот я и разрешил передать дело в суд, пока в ход не пошли расстрельные статьи. А то бы еще сообразили, что за публикацию полагается гонорар, да и пришили парню валютные махинации, а это вплоть до высшей меры.

Несмотря на оживленный разговор, Женя заснул у Кирилла на руках, и муж поднялся, чтобы отнести его в кроватку.

– Федор Константинович, я сейчас уложу сына, – сказал он, – поставлю чайник, и вы нам все подробно расскажете. Времена изменились, вдруг получится на реабилитацию подать?

Когда Кирилл вышел, Федор Константинович по-совиному склонил голову набок и уставился на Ирину с загадочной улыбкой:

– Забавное совпадение… – протянул он после долгой паузы, – напомните мне, как у нас зовется муза литературы?

Ирина приосанилась, радуясь случаю блеснуть своей эрудицией:

– Отдельной нет, но там целый департамент, муза трагедии, муза комедии, муза эпической поэзии…

– Что ж, Ирина Андреевна, по всему выходит, что вы займете в этом департаменте достойное место музы запрещенной литературы, – хмыкнул Макаров, – одного опального писателя пригрели, другого покрываете…

Сердце Ирины екнуло.

– Прямо не знаю, дорогая Ирина Андреевна, что теперь про вас и думать, – продолжал Макаров, смеясь, – кем считать, то ли агентом ЦРУ, то ли прорабом перестройки.

Она сглотнула:

– Вы знаете про Чернова, Федор Константинович? И знаете, что я знаю?

– Ну а как же! Иначе плохой бы я был прокурор. И весь город, кстати, знал бы, если бы я не распорядился оставить человека в покое, потому что вывести этих престарелых аферистов на чистую воду задача была, прямо скажем, не со звездочкой. Правда, коллеги убеждены, что я таким образом из номенклатурной солидарности покрываю убийцу, а не наоборот, ну да ничего. Многое моя репутация выдерживала, выдержала и это.

– Но как вы догадались?

– Как говорил Шерлок Холмс, дело на одну трубку. Я ведь тоже когда-то заканчивал университет, и мне стало интересно, что такое стала наша альма-матер, ведущий вуз страны или замок Синей бороды?

– И как вы поняли, что не второй вариант?

– Как только узнал о странном переезде Чернова. Вам, молодым, еще не понять, насколько с годами привязываешься к своему жилищу, даже не из сентиментальных соображений, а на чисто физиологическом уровне. Тело помнит, где ступенька, где выключатель, где самое удобное место на диване, где тебе свет падает, чтобы лучше побриться… Стариковские такие штучки, вроде мелочи, но с годами они становятся очень важны. По себе знаю.

– Не выдумывайте, Федор Константинович, вы совсем не старик, – поспешно перебила Ирина.

– И тем не менее ощутил это во всей красе, когда в Москву переезжал. Первую пару месяцев в служебной квартире будто в чужих ботинках ходил. Короче, чтобы пожилой человек вдруг без всякой необходимости переехал, да не просто так, а в жилище других людей, где все чужое… В общем, явно это «ж-ж-ж», как говорил Винни Пух, было неспроста. Вызвал я его к себе под предлогом узнать, не обидели ли его наши доблестные органы, да и расколол. Крепкий он, конечно, орешек оказался, но и я не лыком шит.

– И не выдали?

– А зачем? Авантюра у них была, конечно, идиотская, но на тот момент я как раз пребывал под впечатлением суда над Тарнавским и другого способа избежать колонии для них не видел. Там ведь была не просто статья в эмигрантской стенгазете на общественных началах, как у Тимура, а полноценный бизнес с огромными тиражами и международным признанием. Боюсь, если бы все тогда вскрылось, Союз писателей бедняжку на части бы разорвал еще до того, как мы дело завели.

Ирина засмеялась.

– Кстати, – сказал Макаров с тонкой улыбкой, – вы произвели на Черновых очень хорошее впечатление и, кажется, стали прообразом героини очередного увлекательного романа.

– Жаль только, что не получится про себя почитать…

– О, не волнуйтесь об этом. Времена изменились, и я думаю, что очень скоро весь самиздат и тамиздат будет спокойно печататься у нас на родине. Ну а если вдруг нет, то на правах старого приятеля возьму для вас рукопись на пару деньков.

Она пожала плечами:

– Думаете, будет? Как-то не верится, после стольких лет сплошной цензуры…

– Будет, будет, – засмеялся Макаров, – так что передайте вашему Тарнавскому, если он грамотно разыграет карты, есть реальный шанс слегка компенсировать себе пять лет зоны, войдя в литературу звездой и победителем.

– Федор Константинович, вы действительно думаете, что режим победили такие, как он? – спросил Кирилл, входя в комнату и втаскивая за собой сервировочный столик.

Столик дрожал на тонких алюминиевых ногах, как новорожденный олененок, и посуда на нем тревожно позвякивала.

– О, спасибо, такой сервис… – улыбнулся Макаров.

– Как в лучших домах Лондона и Жмеринки, – сказал Кирилл заезженную шутку и налил гостю темной терпкой заварки, – другого не предлагаю, раз вы за рулем.

Ирине почему-то не сделалось стыдно, что чайные столики по дому катает Кирилл, а не она. Она даже не вскочила нарезать какого-нибудь дополнительного сыра, чтобы показать свое радушие, а самым наглым образом стала есть печенье курабье, запивая чаем с молоком.

– Тимур победитель в том смысле, что достойно перенес выпавшие на его долю испытания, – пояснил Макаров, насладившись ароматом чая, – но думать, что он своими рассказиками пошатнул режим, это слишком много ему чести. Страну погубили не инакомыслящие, а инакомыслие. Не люди, а явление как таковое. Как ни крути, а невозможно вечно жить мимо реальности.

– Почему погубили-то? – вскинулась Ирина. – Наоборот. Сейчас, мне кажется, такой расцвет начнется… Экономика встает на рыночные рельсы, в культуре – гласность, международная обстановка улучшается с каждым днем. В прошлом году такую страшную катастрофу пережили, и ничего, справились.

Мужчины переглянулись и посмотрели на нее почему-то с жалостью, как на дурочку.

– Ваши бы слова, да богу в уши, дорогая Ирина Андреевна, – произнес Макаров с тихой печалью.

Женя мирно посапывал в своей кроватке, Володя тоже угомонился, Егор читал в кровати, но тут уж ничего нельзя было поделать. Ирина помнила себя в его возрасте, тоже дочитывалась до упора, пока глаза не закрывались, а книга не выпадала из рук. Кирилл уселся за вычисления – ему нужно было рассчитать размеры и составить смету макаровского забора. Тихие, спокойные минуты, во время которых Ирине, как кормящей матери, следовало срочно прыгнуть в койку и отключиться.

Вообще Ирине грех было жаловаться на своих детей, она почти не знала, что такое бессонные ночи. Все трое сыновей, тьфу-тьфу, с аппетитом ели и крепко спали. Как было у Егора, она уже плохо помнила, а Володя с большим достоинством перенес прорезывание зубов, и сейчас, когда внимание матери оказалось отвлечено на младшего брата, не капризничал и не плакал, отчего Ирине порой становилось так тоскливо, что она забирала его из садика сразу после обеда до дневного сна.

Все, и родственницы, и мамаши во дворе, и даже книги, говорили о том, что у детей возникает конкуренция за мамино внимание, ревность и даже ненависть друг к другу.

Ирина была готова к этому, но, как ни старалась, не видела никаких признаков раздора. Егор спокойно нянчился с младшими братьями, с азартом крутил ручку валиков в стиральной машине «Тула 6», отжимая пеленки и распашонки, а порой и гладил их перед телевизором, если показывали что-нибудь интересное. Володя вроде бы оставался таким же жизнерадостным сангвиником, как и до появления Жени.

Иногда Ирина радовалась царящей в семье идиллии, а иногда сердце тревожно сжималось: вдруг она просто не хочет видеть, как страдают ее дети? Вдруг боится заглянуть внутрь пряничного домика, построенного ими для нее?

Она заглянула в комнату к Егору, поцеловала, пожелала спокойной ночи, потом вошла в бывший кабинет Кирилла, где теперь властвовал Володя. Подоткнула одеяло и прилегла на краешек узкой маленькой тахты, чтобы сын, если проснется, почувствовал маму рядом.

Вспомнив, что, если хочешь уснуть, надо подстроиться под дыхание спящего человека, Ирина задышала в такт Володиному посапыванию и в приятной полудреме принялась размышлять о своем новом постояльце Тимуре Тарнавском, победителе и потенциальной звезде, соединяя в единую историю то, что рассказали Кирилл и Макаров.

Кирилл с Тимуром подружились во время службы на подводной лодке. Муж был простой матрос, а Тарнавский – целый фельдшер, но разница в общественном положении компенсировалась тем, что они были, во-первых, земляки, а во-вторых – одаренные музыканты. Ну и возраст сыграл свою роль. Кирилл несколько лет имел отсрочку, как единственный кормилец, и оказался прилично старше других матросов, а с фельдшером они были одногодки.

Впрочем, Тарнавский дружил со всеми: и с матросами, и с офицерами, был, что называется, душа компании. Природная открытость отшлифовалась медицинским образованием, с его уникальным сочетанием цинизма и милосердия, так что фельдшера на лодке любили все.

Оба хорошо играли на гитаре, но если Кирилл пел просто неплохо, то Тимур обладал великолепным баритоном такой силы, что командир называл его подарком для вражеских акустиков.

Восхищенные слушатели говорили, что Тимуру надо в консерваторию, или на радио, или прямо на сцену Большого театра, но все эти достойные учреждения прекрасно обходились без фельдшера-самородка.

К сожалению, Тимур заранее не знал, что половое созревание сделает с его голосовыми связками, поэтому не учился в музыкальной школе, а без нее поступить в музыкальное училище, и тем более консерваторию, очень сложно. Покорять же подмостки не только без связей, но и без диплома – дело практически безнадежное. Тимур и не пытался, честно служил, с удовольствием пел на сцене Дома офицеров, а со временем, глядя на Кирилла, приобщился к писательскому труду.

Кирилл писал стихи, а Тимур сочинял рассказы и мечтал когда-нибудь создать большой авантюрный роман типа «Трех мушкетеров».

На заре своего творческого пути Тимур был вполне лоялен к советской власти, описывал героический труд моряков-подводников без всякой иронии и тем более издевки, но все редакции, куда он отсылал рукописи, или возвращали их обратно, или присылали короткое письмо с отказом и советом автору меньше подражать Станюковичу и Леониду Соболеву, а чаще всего хранили гордое молчание.

Тимур внимал советам специалистов, расширял горизонты своего творчества вплоть до научной фантастики (условно научной, потому что в физике и математике он был полный ноль), усиливал любовную тему, но ничего не помогало. Даже такие мощные козыри, как отсутствие высшего образования и достойная боевая биография, в его случае почему-то не сыграли. Впрочем, Тимур не унывал или просто хорошо владел собой, во всяком случае, никто не заподозрил бы в этом жизнерадостном мужике непризнанного гения, снедаемого завистью и обидой на весь белый свет.

Тимур собирался служить на флоте до предельного возраста, но однажды на учениях сломал ногу, долго лежал в больнице, и хоть кости в итоге срослись, для строевой службы он больше не годился.

Тарнавский вернулся в Ленинград через полгода после демобилизации Кирилла. Тот с радостью взял приятеля под свое крыло и ввел его в рок-тусовку, где Тимур очень быстро освоился. Его тут же подхватил творческий коллектив с многообещающим названием «Сны Сатаны», у которого для сумасшедшего успеха было все, кроме вокалиста. Правда, в итоге группа не добилась своей амбициозной цели, несмотря на то что новый вокалист не только великолепно пел, но был еще и адски сексапилен, сводя девушек с ума одним своим появлением на сцене. Только в его сильном голосе явственно слышалось эхо комсомольских строек и покорения космоса, что мешало впадать в экстаз всем остальным. Чего-то не хватало: хрипотцы порока, визга протеста, баса обреченности…

Да, он добросовестно пропевал депрессивные тексты сатанистов, но как-то сразу становилось ясно, что песню о Родине Тим исполнит с не меньшим чувством.

«Сны Сатаны» тем временем чувствовали себя примерно как тот мелкий чиновник, что выиграл в лотерею лошадь. Своим жизнеутверждающим вокалом Тим сводил на нет весь инфернальный шик их песен, но просто так отказаться от столь мощного солиста они тоже не могли. Тем более он был не абы кто, а протеже самого Кирилла Мостового, на тот момент очень значительной фигуры в рок-клубе.

Как известно, одно из значений слова «рок» – судьба. Так вот сразу становилось понятно, что для Тима рок – это не судьба. Он не горел этой культурой, не был готов месяц голодать, чтобы купить пластинку «AC/DC», а потом еще три километра убегать с нею от ментов. Для сцены он без проблем рядился в рваные тряпки, но в жизни ходил как типичный отставной прапорщик, скромный, аккуратный и скучный. Безусловно, талантливый прозаик, он был до странности равнодушен к поэзии и не был готов проводить сутки напролет в страстных спорах из-за текстов песен. В общем, чуждый элемент, но из-за легкого характера его любили даже самые безумные адепты тяжелого рока.

У Тима сохранилась ленинградская прописка, только жить в полуторакомнатной хрущевке вместе с отцом и его новой женой взрослому мужику было неудобно, поэтому Кирилл пригласил его временно остановиться у себя на даче, где в ту пору держал доморощенную студию звукозаписи. Это было удобно и Тарнавскому, и Кириллу – таким образом дом, который часто посещают не самые ответственные люди, не остается без присмотра.

Не успев распаковать рюкзак, Тимур выяснил, что в местной ЦРБ, расположенной за десять километров от дачного поселка, адский дефицит медработников, отправился туда и через два дня вышел на смену в качестве фельдшера скорой помощи.

…Поцеловав крепко спящего Володю, Ирина осторожно и бесшумно поднялась с тахты, с неудовольствием отметив, что теперь это упражнение дается ей не так легко, как в двадцать лет, и вернулась в большую комнату, где на столе еще лежали старые фотографии, которые Кирилл показывал Макарову.

Ирина снова перебрала их. Вот муж с Тимуром топят печку, веселые, взлохмаченные, в растянутых свитерах, вот где-то за столом, бутылки вина, как частокол, у Кирилла в руках гитара. А вот очень интересный снимок, на фоне чьих-то чужих обоев Кирилл и Тимур, а посередине редкостно красивая девушка, будущая подельница Тимура Кира Сухарева. Высокие скулы, точеный носик, пышная прическа маллет, которая в те годы еще даже не входила в моду, а только робко переминалась на ее пороге. Одета красавица в простенькие брючки и водолазку, но даже на черно-белой фотографии чувствуется лоск, которым может обладать только иностранка или девушка из очень непростой семьи. Ирина задержала взгляд на снимке, запечатлевшем мгновение из той жизни Кирилла, которая была до нее. Хотелось углубиться в тему Киры: почему смотрит в объектив так спокойно и что выражает улыбка Кирилла? Действительно ли из его глаз струится свет любви или это галлюцинация ревнивой жены?

– Это просто фотография, – пробормотала Ирина себе под нос, – просто свет и тень, и очень легко в этих тенях насмотреть всякое. Пасть жертвой скиалогического шантажа, как говорит фтизиатр Лида. Что было, то прошло, нечего гадать.

Она решительно переместила снимок в самый низ стопки. Вгляделась в следующий, на котором Тим был запечатлен возле машины скорой помощи.

Картинка вышла удивительно добрая, наполненная молодостью и радостью. Над машиной нависал огромный куст сирени, и фотографу удалось уловить кружевную тень от его веток на капоте и белом халате Тима и передать ощущение напоенного солнцем погожего дня, и нельзя было понять, смеется Тарнавский или просто щурится от яркого света, но чувствовалось, что в эту секунду он в полном ладу с миром и собой.

Снова разложив на столе снимки, кроме того, что с девушкой, Ирина внимательно вгляделась в них. Приятно и немножко грустно было смотреть на молодого Кирилла, растрепанного, беззаботного и радостного, хоть жизнь всегда была к нему строга. Жаль, что она не знала своего мужа в те времена, что прекрасное время ранней юности с ее жадными страстями и великими надеждами они провели врозь, но жизнь продолжается, впереди много чего еще ждет, и они вместе увидят, как их сыновья переживают эту счастливую пору.

«Ах, юность…» – вздохнула Ирина и тут же рассмеялась от своего стариковского кряхтенья. Если уж грустить по прошлому, то честно, и признать, что если бы она провела зарю жизни не за учебниками и в мечтах о замужестве, а среди неформалов, то влюбилась бы скорее в Тарнавского, чем в Кирилла.

Кирилл видный мужчина, и юношей был очень привлекательным, сам по себе великолепный экземпляр, но Тимур его затмевал, это видно даже на фото.

Даже на противном снимке с девушкой понятно, почему она смотрит на Тимура.

Хотя он не косая сажень в плечах, как Кирилл, и черты лица самые обычные, никакой тебе особой гармонии или прихотливого рисунка рта. Не Пол Ньюман, короче говоря, но даже через фотографию чувствуется в нем мощнейший заряд положительной энергии, та самая мужская самоуверенность, в основе которой не заботливо взлелеянное бабушками сознание собственного величия, а спокойное убеждение, что даже если весь мир против меня, я сам себя не подведу. Ну и что там лукавить, горит в глазах тот самый «пламень томный, наслаждений знак нескромный». В таких мужчин влюбляются весело, радостно и мимолетно.

Итак, после демобилизации Тимур не пошел по кривой дорожке, как можно было ожидать, учитывая тяжелую травму, творческие наклонности и дружбу с таким видным неформалом, как Кирилл.

Он не курил, мало пил и тем более сторонился наркотиков, которые в их среде в те годы были еще редкостью, но уже не экзотикой, добросовестно трудился на скорой, так же добросовестно пел с группой, а в свободное время продолжал сочинять рассказы.

«Сны Сатаны» ожесточенно трясли всеми связями в надежде запустить своего фронтмена на орбиту официальной эстрады, чтобы открыть в группе вакансию солиста. Несмотря на зловещий посыл своих песен, ребята они были добрые и стеснительные и не могли в лицо сказать Тиму, что он им не подходит.

Тарнавский с удовольствием ходил на прослушивания, но везде ему отказывали. Один старенький консерваторский профессор попытался принять участие в судьбе талантливого юноши, но не успел начать заниматься с Тимуром, как его настиг маразм, и добрые родственники быстро сдали деда в интернат, откуда ему было невозможно пропихнуть своего протеже в консерваторию.

Другие специалисты сразу находили в Тимуре какой-нибудь неустранимый изъян. Видимо, никому не хотелось создавать себе столь мощного конкурента.

Примерно так же дело обстояло и с литературными опытами молодого человека. Над рассказами о буднях скорой помощи хохотала вся больница, а это, между прочим, нелегко – рассмешить профессионала байками про его профессию, но издательства и редакции журналов оставались к приключениям медиков так же равнодушны, как прежде к приключениям моряков.

Тарнавский совершенно точно не был тщеславным человеком, например, певческая карьера в подпольной рок-группе вполне его устраивала, несмотря на то что такой голос заслуживал много большего, чем квартирники, кустарные магнитофонные записи и грампластинки из старых рентгеновских снимков. Ему нравилось петь – он пел, а уж слышат его пять человек или миллионы – дело десятое. Только, наверное, это совсем разные вещи – петь для друзей и писать в стол. Добиваться публикации своих текстов заставляют писателя не жажда денег и славы, а какие-то более глубокие чувства, неведомые обывателю. Пусть под псевдонимом, пусть бесплатно, лишь бы только рукопись стала книгой.

Такая жажда обуяла в конце концов и Тимура. Он стал искать протекции среди молодых журналистов, заглядывавших к рокерам на огонек бунтарства, но ребята сами сражались за каждую строчку в газете и ничем не могли ему помочь.

Оставалось только горестно вздыхать, по дороге на работу проезжая на велике мимо писательского поселка с его большими участками и шикарными домами.

На ближнем к даче Кирилла краю литературной территории располагался дворец наиболее именитого автора, лауреата Государственной и даже (только тссс!) Сталинской премии Никитина. Этот певец великих свершений коммунизма очень грамотно замешивал поднятую целину и Днепрогэс на самой дешевой мелодраме, был любим народом, да и сама Ирина другой раз не без удовольствия его почитывала. Каждой своей строкой Никитин изо всех сил приближал коммунизм, но, пока тот не наступил, жил в свое удовольствие и, проповедуя всеобщее равенство, не якшался с обычными дачниками. Его немаленький участок был со всех сторон обнесен высоким глухим забором, за который удавалось проникнуть только Ирининой соседке Наталье Борисовне, и то потому, что она много лет была бессменным редактором Никитина. Как участок ее находился на границе между писателями и физиками, так и сама Наталья Борисовна занимала некое промежуточное положение между писателями и обычными людьми. Сияла, так сказать, отраженным светом, но не зазнавалась, была женщиной общительной и приветливой, на взгляд Ирины, так даже слишком.

К прочим достоинствам Наталья Борисовна была женщина практичная, поэтому не скандалила с Кириллом из-за странных гостей, а оттачивала на них свое фирменное «боже мой» и «я сейчас умру». Пока жил у Кирилла, Тимур таскал соседке воду, копал грядки и оказывал множество других мелких услуг, в точности как свой книжный тезка, только без команды, а в благодарность умирающая женщина согласилась показать его рассказы Никитину.

Корифей соцреализма не снизошел до личного общения, вернул рукопись через Наталью Борисовну, а на словах просил передать, что слог у автора легкий, но рассказы поверхностные и пустые и художественной ценности не представляют.

В это время Тимуру дали комнату в общежитии, он съехал с дачи Кирилла, и, как часто бывает, дружба сохранилась, а общение сошло на нет. «Сны Сатаны» наконец набрались мужества и изгнали Тарнавского из своих адских рядов, зато в ЦРБ из-за дефицита кадров его сунули работать по совместительству фельдшером в доврачебный кабинет поликлиники, так что у бедняги, пашущего практически на две ставки, уже не оставалось сил мотаться в город.

В результате о том, что Тимур передал свои рассказы для публикации в США, Кирилл узнал уже от следователя, куда его вызвали в качестве свидетеля. Правосудие желало знать, почему он предоставил стол и кров ярому клеветнику на советскую власть.

В те дни Кирилл впервые столкнулся с тем удивительным явлением, что в полной мере прочувствовал на собственной шкуре позже, когда сам попал под каток социалистической законности.

В кухнях, среди своих, проверенных людей, все страстно обличали советскую власть абстрактно, в целом, но, как только требовалась конкретная практическая помощь, сразу становились до боли законопослушными. Молодой журналист, вчера с пеной у рта призывавший к свержению проклятого режима, сегодня не хотел даже подумать, а так ли уж виноват непризнанный гений, в поисках славы напечатавший несколько совершенно беззубых рассказов в эмигрантской помойке тиражом сто экземпляров. Тем более что эта публикация не произвела эффекта разорвавшейся бомбы, а, точнее говоря, осталась незамеченной.

Пассионарные товарищи Кирилла внезапно повели себя совершенно по-обывательски, мол, знал, на что шел, а мы все равно ничего не сможем сделать, нечего и пытаться, только лишнее внимание властей привлекать. Рок-клуб только создан, а уже на ладан дышит, на сопле висит, одно неловкое движение – и разгонят всю малину, что окажется невосполнимой потерей для всей мировой культуры. Нет уж, Тим сам вляпался, сам пусть и выгребает.

По-товарищески проявили себя только «Сны Сатаны», они вместе с Кириллом скинулись на адвоката, а больше и вправду ничего нельзя было сделать. Сочинили коллективное письмо в защиту Тарнавского, но никто из известных людей его не подписал, поэтому ни в одной редакции не приняли сей документ всерьез.

Зато коммюнике ленинградских писателей, сурово осуждающих наглого выскочку и особо подчеркивающих, что он никогда не состоял в их славных рядах, поместили в «Ленинградской правде» на самом видном месте. Особенно усердствовал Никитин, в обличительном порыве выпустивший еще пару статей и давший интервью по радио. Наверное, испугался, что всплывет факт его знакомства с Тимуром, пусть и шапочного, поэтому добросовестно отрабатывал про бездуховность советской молодежи и низкопоклонство перед западом, доходящее до предательства Родины. Призывал к ответу он и подельницу Тарнавского Киру Сухареву, ту самую девушку с фотографии.

Кира была дочерью высокопоставленного дипломата, золотой молодежью, по классике жанра болтающейся с богемой от пресыщенности. Она сама не пела и не сочиняла песен, но любила потусоваться среди неформальных кумиров. Тем более что эти кумиры сами преклонялись перед нею. Надеялись, что близость с номенклатурной дочкой поможет им добиться всенародного признания, а самые хитрые метили в мировые звезды и просили Киру доставить их кассеты в США, когда она снова поедет к родителям. Кирилл подозревал, что кассеты вместо Америки отправляются на ближайшую помойку, поэтому ни о чем таком Киру не просил, и вообще она не очень нравилась ему. («Поверим», – усмехнулась Ирина.)

Вторым человеком, который не пресмыкался перед Кирой, был беспечный соловей Тимур. И тут, видимо, снова по классике жанра, сработало «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

Кирилл, естественно, не знал, что творилось в душе у девушки, и что к ней чувствовал Тимур, тоже было ему неизвестно, но в итоге Кира отвезла в Нью-Йорк рукопись Тимура и пристроила в эмигрантский журнал.

Два номера вышли с его рассказами, прежде чем спохватился КГБ. И заметался в ужасе, потому что публиковать свои произведения за рубежом официально законом не запрещено, но непорядок. Непорядок!

Ирина вздохнула. Человеческая память короткая, особенно в хорошие времена. Сейчас, в наступившую эпоху гласности, уже и не сразу понимаешь, какой великий подвиг совершил Макаров, когда распорядился закрыть дело за отсутствием состава преступления. Кресло под ним тогда, наверное, прогнулось так глубоко, что он задницей почувствовал жар от ядра Земли.

Но куда прокурору против напора лауреата Сталинской (только тссс!) премии, инженера человеческих душ… При чем тут закон, когда непорядок! Нет статьи – откройте Уголовный кодекс и найдите, нечего тут всякую антисоветскую шушеру покрывать!

А с другой стороны, покрыл одну малюсенькую антисоветскую шушерку, зато сколько сберег государственных денег и рабочих часов! Следствие, суд, все это не с неба падает, а оплачивается из народного кармана. Те же народные заседатели получают зарплату, а ничего не производят, пока сидят в процессе. Но кто те деньги считает, когда нужно искоренить и изжить! Надо всем миром накинуться на гнусного диссидента, потому что так здорово быть смелым борцом, когда у тебя в противниках жалкий одиночка, а в союзниках весь репрессивный аппарат государства.

Нет, прав Макаров, не инакомыслящие погубили страну, а инакомыслие. Очень трудно жить, когда простое высказывание своих мыслей становится подвигом или преступлением, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Когда человек – это только то, что хотят в нем видеть, а все остальное безжалостно отсекается, травмы могут оказаться несовместимы с жизнью.

Ирина поморщилась, чувствуя, как в душе поднимается изжога застарелой обиды. Сколько раз она уже прощала маму за детство, проведенное в образе хорошей девочки, как в железной деве, а все равно нет-нет да и накатит…

Ладно, сейчас не об этом.

Видно, такова была сила негодования Никитина, что дочку дипломата тоже прихватили, не стали выгораживать.

На суде Тимур сначала отрицал все, кроме авторства своих рассказов, но под конец процесса, когда Кира заявила, что вина целиком лежит на ней – это она увезла рукопись втайне от Тарнавского, потому что считала его тексты достойными мирового признания, он изменил свои показания и заявил, что все наоборот, это он попросил Киру передать запечатанный конверт редактору эмигрантского журнала, не уточняя, с какой целью и что внутри. Девушка просто оказала ему любезность, вот и все. Да, не проявила должной бдительности, но она, так уж получилось, считала его порядочным человеком. Доверчивость – это не преступление, и слава богу!

По-хорошему, при таких разных показаниях судья должен был для уточнения меры вины подсудимых вернуть дело на доследование. Как минимум вызвать в качестве свидетеля редактора этого несчастного журнала, чтобы тот показал, что и как кто ему передавал. Только редактор этот – эмигрант, мерзкий предатель родины, и не исключено даже, что жидомасон, но все же не полный идиот и в СССР добровольно не поедет ни при каких обстоятельствах, а принудить его невозможно. Впрочем, судья выбрался из этого процессуального тупика довольно изящно. Перед нами антисоветчина? – Антисоветчина! Русским по белому? – Русским по белому! Человек думал гнусные мысли и не сохранил их внутри своей головы, а перенес ручкой на бумажку, вот вам и пожалуйста ст. 70 УК РСФСР, антисоветская агитация и пропаганда. Чего тут дальше-то мучиться? Отправлял ты свои пасквили за рубеж, не отправлял – какая разница, если их прочитало не сто американцев, а один русский, антисоветской агитацией и пропагандой они от этого быть не перестают. Как говорил султан в фильме про волшебную лампу Аладдина, залез он или не залез, нас это уже не интересует. Так что держите, граждане, в обе руки. Пять лет общего режима молодому человеку, и девушке два года условно. Два года – потому что нечего возить диппочтой всякую гадость, а условно, потому что дочка дипломата.

На суде Кириллу не удалось поговорить с товарищем, и после им свидания, естественно, не дали, но все эти годы друзья переписывались. Сначала открыто, а когда Кирилл женился, то посчитал, что его теплые отношения с заключенным, осужденным по такой страшной статье, могут бросить тень на репутацию супруги-судьи, и переписка продолжалась через ударника «Снов Сатаны», работавшего истопником и не боявшегося за свою карьеру.

Ирина была до слез тронута такой деликатностью мужа, но не в этом суть. Главное, что друзьям тогда не удалось поговорить по душам, а сейчас Тарнавский не хотел возвращаться к этой теме. Было и было. Таким образом, Кирилл знал о деле больше из сплетен, чем из первых рук.

Естественно, посадка Тимура надолго стала предметом для обсуждения, особенно когда он уже уехал в колонию, тут-то волна народного гнева и поднялась. Зазвучали на кухнях страстные речи, филиппики и иеремиады, в которых все было правильно и хорошо, кроме одного – они немного запоздали.

Оставшаяся на свободе Кира исчезла из поля зрения, после суда она ни разу не появлялась на тусовках, и след ее вскоре потерялся. О ее роли в этой истории ходили разные версии. Одни говорили, что она просто выполнила просьбу Тимура, другие склонялись к мнению, что Тарнавский действительно ничего не знал, а Кира отвезла рукопись в Америку по собственной инициативе. Те, кто сходился в этом мнении, спорили насчет мотива девушки. Некоторые творческие натуры с особо развитой фантазией считали, что это КГБ внедрил своего агента Киру, чтобы очернить неформальное движение, поставить знак равенства между понятиями «рок-музыкант» и «предатель Родины». В других версиях девушке тоже отводилась незавидная роль. Все знали, что Кира влюблена в Тимура, а он не то чтобы совсем не отвечает ей взаимностью, но и жгучей страстью не пылает. Большинство считало, что она сделала этот шаг, чтобы покрепче привязать к себе Тимура, стать его единственной ниточкой к мировой славе, но находились и такие, что видели в ее поступке акт женской мести. Якобы Тимур бросил ее ради другой девушки, вот она и затеяла эту комбинацию, специально чтобы посадить его в тюрьму. В эту последнюю версию мало кто верил, ведь в итоге Кира разрушила жизнь не только Тимура, но и собственную, но Ирина знала силу женской ярости. Когда тебя бросают ради другой, на все пойдешь, а что себе навредишь, так тебе и так хуже некуда. Ты осталась одна, с разбитым сердцем, куда дальше-то? Потом, Кира, наверное, рассчитывала, что высокопоставленный родитель ее прикроет. Но ошиблась, не учла запас прочности родителя, а он сильно истощился, пока доченька хороводилась со всякими маргиналами, несмотря на все запреты. Вот папа и решил: пусть ребенок узнает наконец вкус ответственности за свои поступки. А заодно и он себя покажет стойким коммунистом, который ради советской власти родную дочь не пожалеет.

Вполне вероятная комбинация, но реальность обычно куда проще. Жизнерадостные юноша и девушка решили покорять мир, потому что он казался им прекрасным местом, в котором с ними ничего плохого не произойдет, ведь они сами тоже не делали ничего плохого. Просто отдали рукопись очередным рецензентам, вот и все.

На суде вели себя благородно, выгораживали друг друга, а не топили. Порядочные и сильные духом люди, Тимур – талант, Кира – красавица. Конечно, надо их сломать, пригнуть, чтобы не выделялись, чтобы жили серо и уныло, как все, и не мечтали о том, что им не положено.

Когда человек начинает свободно говорить о том, что он думает и чувствует, мало просто его не услышать. Нет, надо срочно его заткнуть, причем так, чтобы другим неповадно было. А что уж он там хотел сказать, может, важное что и полезное, да какая разница, ведь Ленин уже сказал все, что нужно человечеству, ни добавить, ни убавить.

– Ты что не спишь? – За раздумьями Ирина не заметила, как Кирилл вошел в комнату.

– Так, фотографии смотрю.

Кирилл взял снимок Тимура под сиренью и поднес к глазам:

– Да… – вздохнул он, – перепахала жизнь.

* * *

Дома играли по радио позывные «Маяка» и пахло кофе.

– Сырнички будешь? – прокричала мама из кухни.

Кира в ответ прокричала, что да, и прямиком направилась в ванную, мыться и переодеваться после смены. Строго говоря, в крохотной квартирке орать было необязательно, но приятно.

Когда она вышла после душа с влажной головой и в халате, ее уже дожидалась тарелка с сырниками, на которых с помощью клубничного варенья были нарисованы улыбающиеся рожицы.

– Сметанки? – Мама стояла возле холодильника, высокая и худая, как спица.

– Спасибо, мамуль.

– Кофе будешь или сразу спать?

Кира задумалась.

– Сделаю, – мама насыпала зерна в кофеварку, – в случае чего сама выпью. Как смена у тебя прошла?

– Как обычно. Бабки – алкаши, алкаши – бабки. Перепой совсем молодого парнишки еще один для разнообразия.

– Что-то их все больше становится, – нахмурилась мама, – если дальше такими темпами пойдет, то скоро и наркоманы под каждым кустом будут валяться. Тлетворное влияние Запада, куда ты денешься.

Последние слова Кира скорее угадала за визгом кофемолки.

– Какой аромат, – сказала она, когда мама хищно нависла над туркой, ловя тот единственный бульк, после которого надо немедленно выключить огонь, – лучше не спать, чем твой кофе не попить.

Мама засмеялась:

– Да, тяжелый выбор. Ты знаешь что, если сразу не уснешь, пробегись на лыжах.

Кира взглянула в окно, будто только что и не пришла с улицы и снег всю ночь не летел ей на лобовое стекло. Умытый снегом и морозом город проснулся бодро, как ребенок, румяный от утренней зари. И правда жаль в такую погоду сидеть дома.

– Мам, столько намело…

– А я специально утром пробежалась, так что лыжня есть, – мама резко подняла турку с огня и выключила газ, – зачем еще родители нужны, в конце-то концов, как не проложить путь? Давай, Кика, не ленись, обидно будет, если пропадет такой денек.

В детстве Кира страшно злилась, когда ее звали Кикой, кричала, что она не утка из Айболита, а теперь это было приятно.

– Еще пару недель, и все растает, и тогда до ноября уже, – мама аккуратно, чтобы не попала гуща, налила кофе в чашку, добавила молока и поставила перед Кирой.

– Я схожу, схожу. Доем только.

– Не торопись. Весь день впереди.

– Слушай, мам, – вдруг решилась Кира, – а знаешь, к кому был вызов?

– К кому?

– К Славе Кунгурову! Помнишь?

– Хотела бы забыть, – усмехнулась мама. – Неужели спился? Да, что с нами делает время…

Мама сокрушенно покачала головой, но так, чтобы Кира поняла – ей нисколько не жаль.

– Не он сам, друг его какой-то.

– Понятно. Спаивает, скотина двуличная. Ну да, так проще и надежнее, чем просто мозги дурить. Ну и что, он тебя снова проклял?

Кира засмеялась:

– Ты знаешь, нет, а совсем даже наоборот. Звал к себе работать.

– Да? Кем?

– Я сама толком не поняла, что-то вроде администратора. Похоже, он думает, что я все еще могу устроить ему мировое признание. Сейчас-то за это точно уже не посадят.

Мама улыбнулась:

– Ну да, он же не знает…

– Похоже, что нет.

– Но ты все равно не ведись на его провокации, да и вообще держись от него подальше.

– Ну, теперь-то что, теперь мне уже нечего терять.

Мама фыркнула:

– А ты с ним свяжись, и быстро поймешь, что было что, но будет уже поздно. Славик твой как петля кишки при ущемленной грыже. Пролезет, куда не звали, ущемится, а потом нырнет в живот, и хрен его найдешь.

– Но все же тогда он поступил со мной как порядочный человек. Это я, получается, его подвела.

– Ну а ему все нипочем, быть стукачом так стукачом, – пропела мама.

– Честным стукачом.

– Да-да. Сонечка Мармеладова в чистом виде. Если хочешь знать мое мнение, это он вас тогда и сдал со всеми потрохами.

Зная, что по этому вопросу спорь не спорь, а каждый останется при своем, Кира поднесла к губам чашку, медленно вдохнула кофейный аромат и сделала крошечный глоток. Кофе мама варила лучше всех на свете.

Будучи дочерью дипломата в ранге чрезвычайного и полномочного посла, Кира с детства знала, что за ней наблюдают соответствующие службы, и относилась к этому спокойно, скорее как к лишнему поводу держать себя в руках, чем как к обременительному ограничению свободы. В их кругу естественно было быть «на виду», и Кира рано поняла, как радостно жить, когда тебе нечего стыдиться, пусть эта радость и достигается некоторыми самоограничениями.

Она не пила, не курила, не ложилась в любезно распахнутые для нее постели, не воровала, не лгала, не ругала советскую власть, так что прятаться? Пусть смотрят, ради бога.

Когда Кира на подаренном родителями японском магнитофоне стала слушать рок, ей в голову не пришло, что она делает что-то нехорошее. В берущих за душу балладах «Красной тьмы» она не увидела ничего антисоветского, ребята пели о любви, об одиночестве, об ужасах войны. Да, в названии группы присутствовали определенные коннотации, но их нужно было еще уловить и осмыслить. На официальные площадки с таким репертуаром вход заказан, но это из-за неординарных художественных решений, а идеология тут как будто ни при чем. Понятно, когда ты полвека заведовал культурой и все эти годы тебе ласкали слух разные «Полюшки-поля» и «Калинки-малинки», то, услышав впервые тяжелый рок, ты решишь, что это все твои соседи одновременно меняют батареи, и от ужаса не станешь вникать, о чем там вообще речь. Чисто рефлекторно заслонишь нежные детские уши от этого кошмара. Обычный конфликт поколений, старикам всегда хочется, чтобы молодые не придумывали свое, а несли их наследие в даль веков. Вот и все, а антисоветчиной тут и не пахнет. Поэтому, когда через однокурсника, сына таких родителей, что он мог совершенно свободно выбирать себе друзей, появилась возможность войти в эту среду, Кира с радостью согласилась, не видя в этом никакого вреда для своей репутации правоверной папиной дочки. Почему бы не пообщаться с ребятами из художественной самодеятельности, которая у нас вообще-то приветствуется.

Сначала ей просто хотелось поразвлечься, впрочем, любой наркоман или алкоголик скажет абсолютно то же самое.

Новая среда понравилась творческим духом, непринужденными отношениями, которые чопорной Кире были в новинку, ну и небольшая доза подхалимства со стороны новых знакомых оказалась весьма приятной. Любое блюдо вкуснее с этой приправой…

Она тогда училась в МГИМО на международной журналистике, но почти каждые выходные каталась в Ленинград, иногда на сейшены, иногда просто посидеть в «Сайгоне». Благо, в Ленинграде жила бабушка и можно было легко объяснить свои поездки тем, что Кира скучает по ней.

Она была на волоске от того, чтобы потерять девственность со Славиком, удержало только сознание, что связь кумира и поклонницы – это поˊшло, а Кира всегда сторонилась пошлости. После довольно бурной, но не напористой попытки Кунгуров предложил ей свою вечную платоническую дружбу, а вскоре признался, что КГБ заставляет его следить за Кирой. Он вынужден был согласиться, с одной стороны, чтобы не ссориться с могущественными людьми, а с другой – в интересах Киры. Это же гораздо лучше, когда ты в сговоре с осведомителем и он докладывает своим хозяевам только то, что ты считаешь нужным, чем когда за тобой следит настоящий враг?

Кира согласилась. Действительно, отказ был бы весьма благородным жестом, но разрушил бы его жизнь и навредил Кире, а так все остались в плюсе. Заодно эта ситуация приятно будоражила кровь, заставляла ребят чувствовать себя настоящими Штирлицами, с легкостью обхитрившими папашу Мюллера. Обвели вокруг пальца целый КГБ, это вам не фунт изюму! Правда, в отличие от Штирлица, они никаких радисток Кэт не выручали. До того момента, как ее арестовали, Кира вообще не просила Кунгурова утаивать что-то от своих кураторов, да и вся тусовка в целом не слишком-то шатала режим. В самом деле, не может же великая и могучая советская власть, такая народная, такая справедливая, поскользнуться на чьем-то сальном ирокезе и оглохнуть от гитарного запила?

Родители требовали, чтобы дочь немедленно прекратила якшаться со всяким сбродом, иначе не видать ей достойной работы и счастливого замужества, но из-за океана их угрозы долетали до нее в сильно облегченном виде.

Она была юна, душа требовала любви и свободы, а этого добра в тусовке было не то чтобы прямо много, но сильно больше, чем в любом другом месте. По крайней мере, тут не нужно было, прежде чем что-то сказать, мысленно прикидывать тысячу вариантов истолкования своих слов, при этом зная, что слушателя вдохновит на донос тысяча первый.

С этими патлатыми ребятами в «Сайгоне» и в огромных ленинградских коммуналках она могла говорить свободно и вообще быть самой собой, и если ради этого нужно было пожертвовать блестящей карьерой, что ж, оно того стоило. Так она думала, пока не загремела под суд. Кира знала правила игры и не удивилась, что от нее немедленно и безоговорочно отвернулось все высшее общество. Позорное исключение из института тоже не стало сюрпризом, хотя условный срок не запрещал получать высшее образование.

А вот что оказалось полнейшей неожиданностью, так это холодный прием в тусовке. Кира была уверена, что теперь, как настоящая борцунья с советской властью, сделается в компании не просто царицей, а богиней, но вышло ровно наоборот.

Кира не оправдывалась в суде, и перед Славиком тем более не стала, а он представил ее какой-то провокаторшей и предательницей, якобы она специально внедрилась к ним по заданию КГБ и провернула всю комбинацию, чтобы опорочить все рок-движение в глазах советских людей, а условный срок – это для отвода глаз.

На какой-то затхлой помойке своей памяти Кунгуров откопал древнее слово «поделом» и бросил ей в лицо, как заплесневелую тряпку. Кира обиделась, но, поразмыслив немного, сообразила, что Славик считает, будто она подставила его. Наверняка куратор хорошенько его взгрел, что не доложил о курьерской деятельности своей подопечной, а главная, не высказанная, обида состояла в том, что Кунгуров тысячу раз просил ее провезти его магнитофонные записи и пристроить какому-нибудь ушлому продюсеру. Кира всегда отказывала. Она не знала продюсеров и не хотела нарушать советские законы, в том числе неписаные, даже ради мировой славы Кунгурова. А ради Тимура, значит, захотела… И неважно, чем это закончилось. Ради мировой славы Слава был готов рискнуть и был уверен, что с пленками бы не поймали. Он утверждал, что кагэбэшники еще не врубились, что музыка имеет на молодежь гораздо большее влияние, чем литература, и за этой отраслью культуры следят вполглаза. Кира тогда ответила: «Что ж, тебе виднее, это же ты сотрудничаешь с КГБ, а не я», – чем окончательно сожгла все мосты.

Тогда Кира осталась совсем одна, наедине со своей бедой. Родители были в США, друзья отвернулись, а бабушка была уже старенькая, поэтому ей ничего не рассказывали, чтобы не волновать. Трудное то было времечко…

– Ты расстроилась, Кикуля? – спросила мама.

– Как тебе сказать… Сама не пойму. Помнишь, в детстве я лежала в больнице Раухфуса?

– Конечно. Тебе гланды тогда удаляли. Ты уж прости, что меня не было рядом.

– Я не сержусь, мам, и речь вообще не об этом, – отмахнулась Кира, – хочу сказать, тогда она казалась мне огромным и таинственным дворцом… А недавно я работала с педиатрической бригадой, пациента привезла, смотрю, господи, больница как больница, ничего особенного. Красивая, добротная, но не тот гигантский замок людоеда, как я думала о ней всю жизнь. Пока маленький, вещи кажутся тебе огромными, а когда становишься подростком, то же самое происходит с чувствами: все у тебя великое, – любовь, мечты, разочарование. А когда повзрослеешь, обернешься назад – так все как у всех.

– Знаешь, Кирочка, если твоя любовь казалась тебе великой, то пусть такой будет и дальше, – мама потрепала ее по макушке, – не разрушай свою память рефлексией, в конце концов, что у нас остается, кроме воспоминаний…

Кира перехватила ее руку и прижала к щеке. На глаза навернулись едкие тяжелые слезы бесплодных сожалений.

– Ах, мама, ради чего я все разрушила… – прошептала она, – ради мечты о том, чего не бывает…

– Оно того стоило.

– Ты меня должна ненавидеть.

Мама быстро и коротко обняла ее за плечи:

– Да ну что ты, прекрати, глупости какие! Ты знаешь, Кирочка, вся эта пурга поначалу меня, конечно, расплющила, но зато заставила понять одну очень важную вещь. Если человек поступает не так, как тебе нравится, не так, как ты считаешь правильным, вовсе не обязательно, что он злобный идиот и порождение ада. Нет, скорее всего, он такой же человек, как и ты, просто жизнь давила на него иначе, чем на тебя. Ты ослеплен одним, он другим, у тебя жажда власти, у него инстинкт продолжения рода… Дело житейское, короче говоря. Ты имела право влюбляться и делать глупости, а что у нас за это так жестоко наказывают, так не ты в этом виновата.

– И про папу ты так же думаешь? – спросила Кира тихо, так чтобы мама могла ее не услышать.

– Про папу? – мама пожала плечами. – За одно, во всяком случае, я ему благодарна – за то, что он оставил мне время для выбора. Да – за это ему огромное спасибо. Иначе, признаюсь тебе честно, я не знаю, как бы поступила. Очень может быть, что не сидели бы мы с тобой сейчас здесь…

– А ты не жалеешь? Не скучаешь по нему?

Легко заведя руки за спину, мама развязала тесемки фартука, сняла его и аккуратно повесила на крючок.

– Скучаю ли? Как сказать… А ты, Кикуля?

Кира пожала плечами:

– Я не знаю. Иногда мне кажется, что я его не помню. Какой-то человек, рядом с которым надо было очень хорошо себя вести… – Она задумалась. – Один раз только я отвезла его в ГУМ, и он похвалил, как хорошо я вожу машину, а больше мне о нем рассказать нечего. Если посчитать, сколько времени мы провели вместе, так, наверное, и года не наберется.

Тщательно вытерев руки об уголок фартука, мама взъерошила Кире волосы и засмеялась:

– Та же самая ситуация, хоть я и прожила с ним бок о бок двадцать лет. Кто он, какой он, я об этом понятия не имела, – мама задумчиво улыбнулась. – По сути, я не была его женой, а работала супругой чрезвычайного и полномочного посла, и это, Кирочка, большая разница. Ладно, побегу. Хочу до приема еще долги по ВТЭК отписать. А ты все-таки пройдись на лыжах, проветри голову.

* * *

– Так, Ирочка, я сейчас умру, – заявила Гортензия Андреевна.

– Господи, и вы туда же, – простонала Ирина.

– Все там будем, моя дорогая. – Стоя на пороге, старушка энергично притопывала сапожками, сбивая с них комья снега. – И после трехчасового разговора с нашей дражайшей Натальей Борисовной я действительно чуть туда не воспарила. Кстати, я теперь единственный разумный человек во всем нашем большом семействе. Раньше вы тоже могли претендовать на этот статус, но больше нет. Забудьте.

Старушка наконец вошла в квартиру. Ирина закрыла дверь и аккуратно повесила ее пальто на плечики, чтобы просохло.

– Разве что Мария Васильевна еще более разумный человек, способный остановить апокалипсис, пока безмозглая дочь со своей престарелой подружкой напихали полную дачу диссидентов-уголовников, – засмеялась Гортензия Андреевна.

Ирина покачала головой:

– Мама пока не знает.

– Узнает, не беспокойтесь. И лучше будет, если вы ей сами скажете.

Ирина обещала вечером позвонить.

– Простите, что мы вам сразу не сказали, – спохватилась она, – но Тимур вроде как обещал съехать до начала сезона, и в любом случае он вас никак не стеснит, Гортензия Андреевна. Ваша комната останется за вами, Кирилл запретил Тимуру туда ходить.

Старушка фыркнула:

– Да делайте что хотите, это ж ваша дача, у меня ровно столько же прав там находиться, сколько у него.

– Нет, не столько, а гораздо больше.

– Ирочка, я просто пользуюсь вашим гостеприимством и ничего не решаю. Но как вы думаете, это соображение остановило Наталью Борисовну?

– Думаю, нет.

– Вот именно, мадам три часа заставляла меня призвать вас к ответу. Все повторяет и повторяет, одно и то же да одно и то же, а я трубку бросить боюсь.

– Вы? Боитесь? Ни за что не поверю!

– Ирочка, это в городе каждый сам по себе, а в сельской местности главный принцип – никогда не ссорься с соседями. Слушайте, а зачем я разделась, если мы собирались с Женечкой гулять? И вы меня не остановили.

– Я думала, мы чаю попьем.

– Если вы не хотите, Ирочка, то я тоже не хочу. И вы, пожалуйста, меньше думайте над моими странными поступками, потому что на меня надвигается маразм, а он, как известно, не поддается логике. Если видите, что я творю какую-то дичь, сразу останавливайте меня. Не ищите скрытых смыслов.

Прежде чем Ирина успела придумать подходящий к случаю комплимент, Гортензия Андреевна быстро оделась и выкатила коляску, а Ирина перепеленала Женю, оделась сама, в самую последнюю очередь завернула сына в тяжелое ватное одеяло, проверила, что ключи лежат в кармане пальто, и вышла на улицу.

Гонять вверх-вниз по лестнице было тяжеловато. Ирина свято соблюдала правило, что в лифт нельзя закатывать коляску с ребенком, поэтому делала две ходки, для коляски и для сына. Внизу, под лестницей, пропадала прекрасная ниша, но оставлять там экипаж, даже пристегнутым к батарее железной цепью с замком, было бы безумием. Если бы не украли целиком, так скрутили бы колеса, или в крайнем случае соседи совершили бы какой-нибудь легкий акт вандализма, возмущенные тем, что она нагло занимает общее пространство. И неважно, что это мертвая зона, главное, с какой стати у судьихи условия лучше, чем у других?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.