Зора Нил Хёрстон
Мулы и люди

Zora Neale Hurston

Mules and men

With preface by Franz Boas

© Функ Д.А., предисловие, 2024

© Исаева О.Н., перевод, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

* * *

Предисловие к первому русскому изданию

Буквально недавно книжная полка классических антропологических работ на русском языке пополнилась тремя книгами Зоры Нил Хёрстон. Сначала вышел перевод ее книги «Барракун. История последнего раба, рассказанная им самим» (2022), далее – «Скажи моей лошади. Вуду в обычной жизни на Гаити и Ямайке» (2023), а год спустя – «Их глаза видели Бога. Роман о любви и надежде» (2024). Отрадное событие, особенно если учесть, что имя этой исследовательницы у нас в стране было практически неизвестным, разве что узкий круг специалистов знал кое-что о ней и ее творчестве. В какой-то мере сходная ситуация была и там, где она создавала свои труды, поскольку порой имя Хёрстон на несколько десятилетий выпадало из поля зрения антропологов, а ее книги, как, например, «Барракун» (Barracoon), издавались уже через много лет после ее смерти.

Зора Нил Хёрстон[1] родилась в Алабаме, скорее всего в январе 1891 года – она сама не любила вдаваться в детали, – но выросла в Итонвилле, «чисто негритянском городе» (a pure Negro town), как называла его сама Херстон, небольшом городке к северу от Орландо (Флорида). Отец ее, Джон Хёрстон, был баптистским священником. Мать Зоры, Люси, воспитывавшая восемь детей, умерла рано, и отец, вскоре женившийся на другой, отправил Зору в школу в Джексонвилл на севере штата. Именно здесь Зора впервые осознала, что она не просто маленькая девочка, но именно «цветная». После гибели отца в автокатастрофе Зора устремилась на север и оказалась в итоге в Вашингтоне, где собиралась учиться в Говардском университете. И именно в Говарде, как она позднее вспоминала, она обрела почву под ногами. Она не была лучшей в учебе, но именно здесь начала писать рассказы, эссе и стихи сначала для университетского издания, а затем для журнала Opportunity, который вскоре стал одним из лидеров в публикации образцов литературного творчества афроамериканцев. Осознав свои неуспехи в учебе и успешное начало в роли литератора, в январе 1925 года Зора собирает свои вещи и с полутора долларами в кармане устремляется дальше на север, в Нью-Йорк. Здесь начинается ее погружение в жизнь литературной богемы (так называемый гарлемский ренессанс), но здесь же она оказывается и среди студентов Барнардского колледжа …в котором преподавал знаменитый Франц Боас. Она прилежно училась, и вскоре, в феврале 1927 года, Боас, называвший ее своей дочерью (и в шутку – ошибкой молодости), посылает Зору в экспедицию во Флориду собирать фольклор. Нельзя сказать, что те полгода, которые она провела там в попытках разговорить людей, были совсем неудачными. Они дали ей, по крайней мере, первый опыт такой работы и понимание того, что поле, в котором бесконечные и обескураживающие ответы-отговорки типа «да мы все забыли!», стократ сложнее, чем кажется. После краткого пребывания в Нью-Йорке Зора снова устремляется в экспедицию на юг, в этот раз при содействии филантропа Шарлотты Осгуд Мэйсон. Лишь весной 1930 года она снова оказывается в Нью-Йорке с обещаниями «Королю» (именно так она называла Боаса) засесть за обработку материалов и выдать, наконец, нечто стоящее: сбор материалов был не более чем стенографией, как она полагала, а антропология же – это нечто большее. В январе 1935 года Зора становится докторанткой в Колумбийском университете, а Боас соглашается стать ее научным руководителем. Осенью того же года на свет появляется ее книга «Мулы и люди» (Mules and Men), которую мы сейчас можем читать по-русски.

Весной следующего года Хёрстон отправляется сначала на Ямайку, а полгода спустя – на Гаити, где наблюдает за локальными сообществами с их сложной расовой идентичностью, их фольклором и религиозными практиками. Будучи прекрасно подготовленной в ходе своих предыдущих полевых изысканий к встречам с ритуальными специалистами, она всюду оказывалась своей и легко получала доступ к сакральным знаниям. Две премии Гуггенхайма (Guggenheim Fellowship) позволили ей в общей сложности работать на Карибах практически целый год (с перерывами). Поздним летом 1937 года она возвращается в Нью-Йорк, везя с собой идеи и почти готовый к тому, чтобы стать книгами, материал для новых своих публикаций.

В сентябре 1937 года выходит книга Хёрстон «Их глаза видели бога» (Their Eyes Were Watching God), в которой она в жанре литературной этнографии показала процесс взросления людей, представила внутренний мир женщин и мужчин, которых они любят, и все это было сделано на фоне демонстрации бесконечных расовых предрассудков и повседневного апартеида, которые сопровождают жизнь ее героев, той реальности, в которой даже мертвые имеют свою «окраску» и расовую «принадлежность».

Это была та самая раса, значение которой в разделении человечества усердно отрицалось членами кружка Боаса и которая, скорее всего, как полагают историки науки, делала Хёрстон изгоем даже среди антропологов. Хотя ее академическая карьера довольно быстро закончилась, она практически перестала появляться на кафедре и так и не закончила докторантуру, но все же оставалась потрясающим этнографом – и в поле, и в своих великолепных книгах, в которых она искала и, как мне видится, нашла и реализовала свою собственную культуру письма, что лишний раз говорит об отсутствии прямой связи таланта и академических регалий.

Поздней осенью 1938 года вышла еще одна ее книга, основанная на полевых материалах, собранных на Ямайке и Гаити, – «Скажи моей лошади» (Tell my Horse). Книга эта, впрочем, не была успешной в плане продаж, а средства, остававшиеся у Зоры от Гуггенхаймовских премий, закончились. Хёрстон переезжала с места на место, периодически заезжая «в поле» на юг и в Нью-Йорк, что-то писала и читала лекции, пыталась снова (но вновь без особых успехов) устроить свою личную жизнь. Жила на гонорары от изданных книг и авансы на заказанные ей книги.

В 1942 году выходят ее мемуары, названные «Пыльные следы на дороге» (Dust Tracks on a Road), которые были несвоевременны тому периоду в США из-за глубокой критики европейского колониализма, что и стало причиной для существенного редакторского вмешательства в этот текст.

К концу сороковых Хёрстон потеряла связь практически со всеми, с кем когда-то была знакома и дружна. После ложного обвинения в 1948 году писательница впала в очередную депрессию и подумывала о суициде. Она пыталась подрабатывать, где только могла, – расставляла книги в библиотеках, занималась с отстающими учениками, убиралась в чужих домах. После того как ее выселили из собственного дома и она пережила инсульт, Хёрстон поселилась в небольшом прибрежном городке во Флориде, в окружном доме для малоимущих, где она и скончалась 29 января 1960 года, вскоре после того как ей исполнилось 69 лет.

Большая часть ее рукописей и материалов пропала, а то немногое, что еще оставалось, почти полностью было сожжено ретивой уборщицей. Похоронена Зора Нил Хёрстон на кладбище в Форт-Пирсе, во Флориде. Лишь на ее заброшенной могиле – единственной из всех значимых членов знаменитого кружка Боаса – есть слово «антрополог».

* * *

Книга «Мулы и люди», напомню, вышла в 1935 году, в том же, когда (чуть ранее) Маргарет Мид издала свой труд «Пол и темперамент» (Sex and Temperament). Эти книги были по-разному встречены читателями и рецензентами. Если работа Мид многими приветствовалась как глубокий комментарий к универсальным чертам человеческой культуры, то на публикацию Хёрстон смотрели скорее лишь как на рассказы чернокожей писательницы о жизни своих неискушенных собратьев в глубинке. Но книга Хёрстон – это отнюдь не рядовой сборник устных рассказов афроамериканцев, живших во Флориде. Херстон «сделала больше, чем просто записала сказки», как отметил критик Генри Ли Мун в своей рецензии в New Republic. «Бдительная и остро наблюдательная, она изучала нравы, народные обычаи и суеверия, социальную и экономическую жизнь этих людей, что стало важным фоном для ее книги». В результате «Мулы и люди» стали, по словам Боаса, «весомым вкладом в развитие наших представлений о внутренней жизни негра».

Неслучайно автор книги через год после появления этой публикации получила престижную премию Гуггенхайма. Специфика подачи насыщенного антропологического описания, избранная Хёрстон, описания на грани с художественной литературой, не просто позволяет легко воспринимать написанное. В этом повествовании фольклор предстает не как сборник текстов, вырванных из контекста жизни тех, кто хранит и рассказывает его, но как часть этой жизни. Может быть, не самое удачное сравнение, но мне приходит на ум роман Джека Керуака «На дороге» (On the Road, 1957), вышедший гораздо позже, чем «Мулы и люди» Хёрстон, в котором автор столь же детально рассказывает о встречах с людьми, об их и своих переживаниях, как бы погружая читателя в эту жизнь, а не выдергивая из нее те или иные фрагменты. Именно такой подход – сама Хёрстон определяла область своих научных изысканий как литературные исследования (literary science) – позволил Зоре Нил Хёрстон показать кем, где, при каких обстоятельствах и как именно рассказывается тот иной фольклорный текст. Благодаря этому ее книга становится не сборником «мертвых» текстов, но антропологической работой, поскольку показывает большой пласт жизни наблюдаемой группы в ее естественном состоянии и динамике.

Внимательный читатель без труда заметит разницу двух частей, из которых состоит книга. Если первая, бóльшая, посвященная фольклору, читается как единый связный нарратив, то вторая, в которой Хёрстон рассказывает о своих встречах с вуду (худу, как она называет эти религиозные представления и практики), выглядит по большей части как фрагменты из ее полевых дневников, а порой и просто как некий конспект, сухой этнографический материал (Хёрстон сама это отмечала). Тем не менее вся книга в целом дает возможность глубоко погрузиться в повседневный мир афроамериканцев[2], ярко представленный нам исследовательницей, которая сама являлась частью этого мира.

Дмитрий Функ

Москва, 20–21 апреля 2024 г

Предисловие

Со времен дядюшки Римуса[3] негритянский фольклор занимает воображение американской публики. В печати то и дело появляются сборники негритянских сказок, песен, пословиц и поговорок, выходят работы, посвященные негритянской магии и вуду, но все они весьма скудно отражают повседневную жизнь негра в его близком кругу. Огромная заслуга мисс Хёрстон в том, что она сумела снова стать своей для южных негров, товарищей ее детства, и увидеть их жизнь без прикрас, без наигрыша, к которому они часто прибегают, защищая свой мир от взоров белого наблюдателя. Столь же успешно ей удалось завоевать доверие колдунов вуду, и в этой книге она приводит немало сведений, проливающих новый свет на широко обсуждаемые вудуистские верования и практики. Добавьте сюда очарование личности автора, ее свободный, открытый стиль, и станет ясно, что перед нами необычная книга. Мисс Хёрстон вносит весомый вклад в развитие наших представлений о внутренней жизни негра.

Для историка культуры этот материал ценен не только тем, что дает представление о мировосприятии негра, о его эмоциональной жизни, юморе и страстях. Он позволяет лучше ощутить своеобразное сочетание африканской и европейской традиций, что очень важно для исторического понимания жизни американского негра с ее мощными вест-индийскими корнями, влияние которых ослабевает по мере удаления от южных регионов.

Франц Боас

Введение

Когда мне предложили отправиться в экспедицию за негритянским фольклором, я обрадовалась, ведь для меня это родная среда. Выпав вниз головой в этот мир, я попала прямиком в негритянскую колыбель. С самого раннего детства я знала о смешных проделках Братца Кролика, знала, чтó кричит совка, когда усядется ночью на крышу. Но это знание было сродни тесной рубашке: стоит ее надеть, и рассмотреть узор на ней уже не получится. Лишь в университете, вдали от родных мест, я смогла взглянуть со стороны. Но для этого мне понадобился телескоп, роль которого сыграла антропология.

Франц Боас спросил, куда бы я хотела поехать, и я ответила: «Во Флориду». Туда съезжаются белые со всего мира и негры со всего Юга, а порой даже из северных и западных штатов. Во Флориде видишь срез южной негритянской культуры. К тому же я была новичком в этом деле, имело смысл выбрать знакомую обстановку.

Для начала я отправилась в Итонвиль, где прошло мое детство. Не для того, чтобы покрасоваться перед старыми друзьями, похвастаться университетским дипломом и блестящим «шевроле». Их не поразишь ни тем ни другим. Для них я Зора, дочь Люси Хёрстон, и останусь ею, даже если, по здешнему выражению, рожу ребенка от кайзера Вильгельма[4]. Если бы я захотела пустить им пыль в глаза, они сказали бы: «Ну и что, что ты жила на Севере, стерла зубы над книжками, а теперь заявилась обратно вся из себя гордая и нарядная, – нам нет дела до тебя и твоего хвастовства». На том бы все и кончилось. Нет, я приехала в Итонвиль, потому что знала, что смогу собрать здесь богатый материал спокойно, никого не обидев и ничем не рискуя. Сколько я себя помню, многие наши, особенно мужчины, собираются вечером на веранде местной лавки и обмениваются байками. Иногда и женщины останавливаются рассказать сказку-другую. В детстве, когда меня посылали за чем-нибудь в лавку Джо Кларка, мне ужасно не хотелось возвращаться домой: вот бы еще послушать!

Собирать фольклор не так-то просто. Самый лучший материал – в забытых богом уголках, где меньше всего внешних влияний, но люди, живущие там, бедны и забиты жизнью, они стесняются говорить о себе, о том, чем живет их душа. А негры, несмотря на их смешливый и с виду покладистый нрав, особенно скрытны. Мы люди вежливые, вместо того, чтобы послать собеседника к черту, улыбаемся и говорим то, что он хочет услышать: белые знают о нас так мало, что все равно не заметят подмены. Индеец отвечает любопытствующим холодным молчанием. Негр прибегает к тактике пуховой перины. Зонд легко проникает внутрь и намертво увязает в смешках и любезностях. «Белый вечно сует нос в чужие дела, – думает негр. – В душу его не пущу, а выставлю ему за дверь какую-нибудь безделушку. Мой почерк он прочтет, а мысли – никогда. Подкину ему игрушку, чтобы отстал и ушел, – а уж тогда и выговорюсь, и спою».

Я знала, что даже мне было бы непросто среди незнакомых, но в Итонвиле все свои, тут мне помогут. Проехав Палатку, я в нетерпении прибавила скорость. Я вспоминала сказки, которые слышала девочкой. Даже Библию наши пересказывали по-своему, расцвечивая ее причудами воображения. Дьявол в их рассказах всегда обхитрит Бога, а благороднейший Джек или Джон[5] окажется умней самого Дьявола. Братец Лис, Братец Олень, Братец Крокодил, Братец Пес, Братец Кролик, Старый Масса и его жена ходят по земле как первые люди в те времена, когда Бог жил среди нас и говорил с нами. В те самые времена, когда он отвешивал глину, чтобы слепить из нее горы.

Огибая озеро Лили, я вспоминала, как Он создал мир, стихии и людей. Он сделал для людей души, но не спешил их раздавать.

* * *

– Люди еще не готовы, глина не высохла. Душа – самое сильное, что я сотворил, не хочу, чтобы она утекла в трещины. Человек должен стать сильным, чтобы вместить душу. Если я в него сейчас ее вложу, она разорвет ему грудь. Все будет в свое время.

И много тысяч лет люди жили без душ. А душа – тогда еще единая – лежала себе, прикрытая старыми божьими одеждами. Порой налетал ураган, приподнимал край ткани, и тогда мир наполнялся молниями, и ветры обретали дар речи, а люди говорили: «Это Господь глаголет в горах».

Белый человек на душу посматривал, но не трогал. Индеец с негром мимо ходили осторожно. Все они слышали, как поет ветер, пролетая над ней, все видели сияние алмазов, когда он ворошил ткань. Еврей шел мимо, услышал песню души и вдруг схватил ее, сунул за пазуху и убежал. Душа жгла, ранила, швыряла его оземь, подбрасывала, гнала через горы, он хотел бросить ее, но не мог. Он звал на помощь, но все разбежались и попрятались от него. Потом, много позже, выбрались понемногу из нор и темных углов и подобрали упавшие кусочки души. Бог смешал их с чувствами и раздал людям.

Потом, когда Он поймает того еврея, то разделит душу на всех по справедливости.

* * *

Я обогнула озеро Парк и по прямой помчалась в Итонвиль. В этом городке есть пять озер, три крокетные площадки, триста темнокожих жителей, триста отличных пловцов, множество гваяковых деревьев, две школы и ни одной тюрьмы.

Прежде чем въехать в городок, я хочу поблагодарить миссис Шарлотту Осгуд Мейсон за сердечное тепло, за духовную поддержку, за то, что она из собственных средств оплатила мою экспедицию. Воистину это Великая Душа и добрейшая женщина на свете.

Часть первая. Народные сказки

Глава первая

Не успела я въехать в Итонвиль, как завиднелась широкая веранда городской лавки, а на ней – местные балагуры. Как хорошо! Городок не изменился, так же любит душевные беседы и песни. Я подъехала к лавке. Да, вот они: Джордж Томас, Кельвин Дэниелс, Джек и Чарли Джонс, Джин Брэзл, Би Мозли и еще один парень по прозвищу Берег. Увлеченно режутся во флоридский сброс[6], а кто не режется – дает советы или, как это здесь называют, «уточняет ставки». Я перевела машину в нейтраль.

– Привет, ребята!

Они подняли глаза от карт, и на секунду показалось, что они меня забыли. Потом Би Мозли воскликнул:

– Да это же Зора Хёрстон!

Все тут же окружили машину, заговорили разом:

– Надолго, Зора?

– Да, несколько месяцев пробуду.

– А у кого остановишься?

– Наверное, у Метт с Эллисом.

Метт – Арметта Джонс, моя близкая подруга с самого детства, а Эллис ее муж. Их дом стоит на главной улице, под огромным камфарным деревом.

– Привет, красавица! – крикнул градоначальник Хайрем Лестер, спеша мне навстречу. – А мы тут наслышаны о твоих успехах на севере. Домой, значит, приехала? Насовсем, надеюсь?

– На время. Я собираю сказки и старые байки, а у вас их уйма. Поэтому я первым делом домой…

– Это какие сказки? – спросил Би Мозли. – Наши враки, что ли? Басни, что мы плетем на крыльце, когда делать нечего?

– Ну да. Про Старого Массу[7], как черный брат в рай попал, а еще… Ты сам знаешь какие.

– Да брось! – прищурился Джордж Томас. – Ты сама-то не сочиняешь с утра пораньше? Кому это нужны байки про Братца Кролика и Братца Медведя?

– Многим нужны, Джордж, вы просто цены им не знаете. И нужно их все записать, пока не поздно.

– Что – не поздно?

– Пока их не забыли.

– Ха! Нашла чего бояться! Да тут некоторые только и делают, что байки травят да еду переводят…

– О, вспомнил! – радостно объявил Кельвин Дэниелс. – Про Джона и жабу…

– Дай ты ей из машины выйти! Она вон сколько проехала, надо же отдохнуть. Пусть сперва переведет дух, вещи разложит, испечет большой пряник[8], – тут и мы подтянемся: пряник есть и байки травить.

– Да, так лучше будет, – согласилась я. – Но к вечеру все приходите, жду!

Я вынула вещи из машины, пристроила ее второй в Эллисов гараж и пошла в дом. Арметта заставила меня прилечь с дороги, а сама тем временем испекла в большом противне пряник для гостей. Первыми объявились Кельвин Дэниелс и Джеймс Мозли.

– Кельвин! Здорово, что ты пришел. Ну давай, рассказывай про Джона и жабу, я весь день жду…

– Я потому и пришел пораньше, чтобы рассказать и дальше двинуться. Мне потом в Вудбридж надо.

– Спасибо, что зашел, не забыл.

– Я, если обещал, то уже не забуду. Просто слышал, что в Вудбридже вечеринка с пальчиками, хочу и туда успеть. И Джеймс вон тоже со мной собрался.

– Вечеринка с пальчиками! Это что еще такое?

– А вот поезжай с нами – увидишь.

– Я же людей позвала, они придут, а меня нет. Подумают, что я рехнулась.

– Да ладно, в другой раз придут. Поедем, тебе понравится!

– Ты сперва сказку расскажи, а я как раз за это время решу.

– Да ну ее! – Джеймсу не терпелось на вечеринку. – Выводи машину, и поедем. Сказку он по дороге расскажет. Поедем, Зора!

– Нет, сейчас одну и еще по дороге.

– Давай, Кельвин, рассказывай уже, а то народ набежит, пронюхают, что мы в Вудбридж собрались…

– Не набежит. Они про Вудбридж сами знают и тоже туда нацелились.

– Ладно. Про Джона и жабу.

Джон и жаба

Как-то раз ночью у Старого Массы пересохло в горле. Зовет он своего любимого раба Джона[9]:

– Джон!

– Чего желаешь, Масса?

– Холодненького желаю, в горле у меня пересохло. Сходи-ка, Джон, к ручью и принеси мне в графине холодной воды.

Джон по ночам шататься не любил, боялся, да тут Масса просит, а Массе он всегда угождал. Делать нечего:

– Слушаюсь, Масса, – говорит. – Схожу к ручью, принесу тебе воды холодненькой.

– Поспеши, Джон, пересохло у меня, прямо когтями дерет.

Пошел Джон к ручью, а у ручья на грех здоровенная жаба сидела. Джон графин-то окунул, вода плеснула, жабу спугнула. Та как квакнет, и в ручей плюхнулась. Ну, Джон подавай бог ноги: графин бросил, бежит к хозяйскому дому и голосит: «Масса, Масса! За мной Бугер[10] гонится!»

– Окстись, Джон, нет никакого Бугера!

– Есть, Масса, в нашем ручье живет!

– Это тебе со страху померещилось. А вода моя где? Забыл? Иди опять за водой.

– Нет, Масса, что хочешь делай, не пойду. Там Бугер сидит, меня дожидается.

А Джон никогда раньше Массе не отказывал. Ну, понял тут Старый Масса, что Джон и впрямь кого-то у ручья видел. Спрашивает его:

– На кого этот твой Бугер похож?

– Глазищи горят, как шары ворочаются, коленки навыворот, ходит скачками, а хвост как обрубленный…

* * *

Джеймс забыл про вечеринку и слушал с увлечением, а когда Кельвин закончил, вдруг сказал:

– Ну, теперь я расскажу. Если хочешь, конечно.

– Я-то? Я хоть до рассвета слушать буду.

– Ты с рассветом погоди, – вдруг заартачился он. – Пряник-то будет?

– Пряник на кухне, я остальных жду.

– Э, нет! Нашу долю сейчас давай. Остальные, может, до послезавтра не явятся, а мне поесть да в Вудбридж двигать. Я к тому же от краешка хочу, а эти набегут и все мои краешки слопают.

Сейчас так сейчас. Я отрезала им пряника и налила пахты[11].

– А если я расскажу, поедешь с нами в Вудвридж?

– Ну хорошо, если остальные не придут, то поеду.

И Джеймс рассказал про брата, который из Джонстауна в Рай попал.

«Вы настоящей воды не видели!»

Знаешь, почему молния бывает? Это ангелы смотрят вниз в подзорные трубы, а стекла отсвечивают. Гром гремит – значит, бочки с дождем выкатывают. А разобьют ненароком бочку-другую, – у нас дождь идет. Ну вот, и был как-то раз на Небе праздник, большое дело, всем ангелам новую одежку выдали. От подзорных труб небо в молниях, а тут еще Бог велел все бочки внутрь закатить, да побыстрей, и пошло у них громыхать-погромыхивать. Молнии, значит, по небу скачут, гром, а тут ангелы на радостях бочки-то упустили, порядочно бочек вниз попадало, и пошел у нас ливень будьте-нате! А в Джонстауне – это город такой – там прямо потоп начался, народу потонуло ужас сколько, как в Судный день. Ну, после смерти, как водится, одних туда забрали, других сюда. А ты сама знаешь: не бывает такого, чтобы что-то стряслось, и ни один негр в это дело не замешался. И там тоже отыскался наш брат черный, которого после потопа в Рай забрали. Ну, хорошо, дошел он, значит, до райских врат, старик Петр впустил его: «Располагайся, – говорит, – живи». А брата Джоном звали. И спрашивает Джон у Петра-апостола:

– У вас тут сухо?

– Сухо. А ты зачем спрашиваешь?

– Так ведь я к вам с потопа попал. Вдруг и тут такой грех случается? Ты, Петр, настоящей-то воды не видал, а посмотрел бы, что у нас в Джонстауне творилось!

– Да мы знаем, знаем. Ты, Джон, поди сейчас с Гавриилом, он тебе одежку новую даст.

Джон пошел с Гавриилом и скоро вернулся весь нарядный, да только пока переодевался, все уши архангелу прожужжал про потоп. Ну, значит, одежкой обзавелся, дают ему золотую арфу и под руки сажают на золотую скамеечку. До того он им с потопом надоел, думали, начнет играть, забудет. Петр-апостол говорит ему:

– Играй, сынок, что хочешь, отводи душу.

Сидит Джон на скамеечке, арфу настраивает, а мимо два ангела идут. Джон арфу бросил и к ним:

– Эй! – кричит. – Слыхали, какой у нас потоп был? Матерь Божья! Бочками с неба лило! У вас такого, поди, не видано…

Ангелы скорей-скорей, и ушли от него. Он было еще одного за рукав поймал, только начал рассказывать, а тот улетел. Гавриил ему уж и так, и сяк намекает, мол, ты уймись с потопом-то. А Джону хоть бы что: как ангела встретит, заводит свою шарманку… Ну, долго ли, коротко, приходит он к Петру-апостолу:

– Это что ж у вас творится? Ты говорил, тут все хорошие, вежливые…

– Так и есть. А тебя разве обидел кто?

– Да я вот подошел к одному, начал было про потоп наш рассказывать, а он нет бы ответить по-хорошему, фыркнул только: ты, мол, настоящей воды не видал! И ушел, а я как оплеванный стоять остался…

– Погоди. Это старик был? С гнутым посохом?

– Старик.

– И борода по пояс?

– По пояс.

– Так это ты, брат, на Старика Нору[12] налетел. Нашел тоже, кому про потоп рассказывать!

* * *

Тут вперебой загудели клаксоны, и я поспешила к двери. Под огромным камфорным деревом стояли четыре старых рыдвана: наши съехались, веселые и шумные.

– Зора, давай с нами в Вудбридж! Там вечеринка с пальчиками, выпивки-закуски навалом. Небылиц мы тебе и завтра наскажем, чего-чего, а любви и вранья у нас вдоволь. Завтра вечером, вот те крест, а сейчас поехали, если хочешь.

Я набила в машину соседей, сколько влезло, и мы поехали. Вудбридж – крохотный негритянский городишко, примыкающий к Мэйтленду с севера, как Итонвиль примыкает с запада. В отличие от соседей, в Вудбридже не нашлось предприимчивых натур, чтобы привести все в порядок, поэтому тут нет ни школы, ни почты, ни даже градоначальника. Все живут как-то врозь. Кстати, в городке есть и белая женщина, одна-единственная. Когда катили по шоссе номер три[13], я спросила Арметту, у кого гулянка.

– У Эдны Питтс, но там хочешь есть – плати монетку.

– Весело будет?

– А то! Говорят, куча народу будет, из Лонгвуда и Алтамонт Спрингз приедут. Может, и из Уинтерпарка…

Мы ехали в хвосте, и когда свернули с шоссе, услышали, как впереди наши «бокурят»[14] на подъезде. Чарли Джонс «гавкал»[15] громче всех:

– Эй, вы, там, погодите, все не расхватывайте! Мне-то оставьте пальчиков, порозовей да помельче!

– Лучшие – мне! – завопил Питер Стэг.

– А ну цыц, убогие! – рявкнул Содди Сьюэл. – Сперва взрослый дядя выберет!

– Мне шоколадные!

– А мне любые, лишь бы десять!

Красавчик Браун, всю дорогу провисевший на подножке с гитарой в руке, трезво заметил:

– Пальчики – хорошо, да только если к ним страхолюдина прилагается, то на кой оно мне надо!

Когда мы доехали, вечеринка только начиналась: дом прибран и по мере сил украшен, угощение на виду, народ понемногу собирается, но веселья нет, всё еще не закрутилось как следует. Иными словами, вечеринка была мертва, пока не нагрянули итонвильские. Тут все ожило.

– Ну что, сколько пальчиков продали? – спросил Джордж.

Уилли Мэй Кларк выразительно глянула на него:

– А тебе-то что, Джордж Браун?

Джордж тут же сник. Все знают, что у них с Уилли амуры.

– Нет, народу мало было, – ответила Эдна. – Но сейчас можно и начать.

Эдна с подружками-помощницами, составлявшими что-то вроде распорядительного комитета, повесила через всю комнату длинную, до пола, занавеску, после чего вышла на крыльцо и позвала девушек. Некоторых пришлось уговаривать и тащить чуть не силой.

– Да ну, стыд какой! – воскликнула одна. – Кто на мои корявые позарится?

Другие нарочно отнекивались, чтобы парни их просили. Я пошла вместе со всеми, и нас затолкали за занавеску.

– Что такое вечеринка с пальчиками? – спросила я соседку.

– Ну ты даешь! Ты что, раньше на такой не была?

– Нет. Я только сегодня с севера вернулась, а там такого нет.

– В общем, девушки встают за занавеску, чтобы только ступни торчали. Бывает, что разуваются, но обычно так, в обуви. И когда все в ряд встали, заходят парни, смотрят и, если им ступни понравились, покупают их за десять центов. И кто купил, должен ту девушку весь вечер угощать и прочее. Иногда так, а иногда девушки каждый час за занавеску заходят, и все заново.

Я выставила ступни вместе со всеми, и за время вечеринки их купили пять раз. Когда кто-то покупал чьи-то «пальчики», у занавески поднималось волнение: покупатель хотел скорей увидеть, кто ему достался, засмеют его или будут завидовать. Пару раз неделикатные кавалеры при виде девушек давали стрекача. Красавчик Браун играл на гитаре, народ отплясывал, не жалея подметок. Угощения было вдоволь: курица печеная, жареная и тушенная с рисом, крольчатина, свиные рульки, вареная требуха, пряный арахис. Выпить тоже было что. Всем непременно хотелось меня угостить:

– Зора, возьми что-нибудь, дай тряхнуть мошной! – надрывался Чарли Джонс. – Тебя уже каждый паршивец тут угостил, кроме меня. Уважь друга, откушай курочки!

– Спасибо, Чарли, я уж раз пять откушала. Мне теперь либо новым желудком разжиться, либо с едой заканчивать.

– Ну хорошо, с едой закончи, подумай чуток да за питье принимайся. Что тебе взять?

– Кока-колу со льда, и щепотку соли туда брось: у меня голова побаливает.

– Вот еще, на сладкую воду деньги тратить! Дернем лучше енотьего корня!

– Чего?

– Ну, это бурда такая, здорово в голову бьет. Там виноградный сок, брага кукурузная, костный отвар и еще кое-что. Давай возьмем! Может, у нас с тобой чего закрутится…

Мы вошли в соседний двор, где наливали выпивку, и Чарли заорал хозяину:

– Сеймур, слышь! Плесни еще кварту твоей бурды, у нас сейчас веселье пойдет!

Хозяин вручил нам стеклянную банку, в каких обычно закатывают домашние консервы. Енотий корень, как здесь называют неочищенный самогон, оказался мне не по силам. Стоило мне пригубить жидкость из банки, как в голове у меня что-то взорвалось. Я сплюнула и скорей потянулась к арахису. Тут возник Вилли Сьюэл по прозвищу Здоровяк:

– А дай-ка я тебя, красотка, святейшей птичкой[16] угощу. Моя деньга других не хуже!

Градоначальник Лестер услышал и ввернул словечко:

– Курица-то кончилась. Ты, брат, смотри, прежде чем угощать …

– Только что была.

– Ага, «была»! «Была» в рот не положишь. Есть можно только то, что есть.

– Да отцепись ты, Хайрем! Пойдем, Зора, в дом, потанцуем.

А в доме вечеринки уже не было, просто толкалась кучка людей. Веселье затухало, ни у кого не осталось ни гроша, торговля пальчиками пришла в упадок. Столы, недавно ломившиеся от угощений, были завалены куриными костями и пустыми тарелками – незачем было и пальчики продавать. Поэтому, когда Колумб Монтгомери предложил двинуть домой, Содди Сьюэл вскочил и схватил шляпу:

– Двинули!

Итонвильские подхватились и уже успели набиться в одну из пяти машин, когда внезапно прибыла делегация из Алтамонт Спрингз – Джонни Бартон и Джорджия Берк. Все высыпали обратно.

– Джонии, гитара с тобой?

– Куда же я без нее? – отвечал Джонни, одетый франтом: накрахмаленная синяя рубашка, шейная запонка с шикарной цепочкой и брюки беж в тонкую черную полоску. – Я туда и не хожу, где играть нельзя…

– Когда ты на гитаре, а Джорджия альтом своим выводит, чертям в аду жарко. Джонни, сыграй «Палм-бич»!

Красавчик Браун взял свою гитару, Джонни Бартон примостился на фортепианном табурете. Джонни, Джорджия и Джордж Томас запели про округ Полк[17], где вода сладкая, как вино. Грусть кольнула меня в сердце, слезы потекли сами собой. Где-то на тридцать седьмом куплете…

Я лучше жил бы в Тампе, где стрекочет козодой,

А здесь мне все немило, а здесь я всем чужой…

Я, не стряхнув дремоты, поднялась и побрела к своему маленькому «шевроле». Народу там было битком, но я так хотела спать, что все лица казались мне незнакомыми, ясно было только, что это итонвильские. Какой-то парень вопил про любовь, я спросила про его дружка – сейчас не вспомню причину.

– Нет у меня дружка. Его убили, а меня ограбили. А мне их и не надо, друзей, была бы женщина вроде тебя. Хорошо бы всех мужиков, кроме меня, убили. Хочешь, я твоим любимым сынком буду?

– Ну, это тебе слабо… – отозвался чей-то голос.

Потом мы кое-как доехали, я добралась до постели, а наутро Арметта напекла вафель с тростниковым сиропом.

Глава вторая

В тот же вечер народ пообщительней по обычаю собрался на веранде городской лавки. Тут были все игроки во «флоридский сброс» и «одиннадцать»[18]. Завидев меня, они закричали, что вечером придут в полном составе, и не обманули.

– Если ты за байками приехала, то здесь у нас самое место, – сказал Джордж Томас. – Сейчас навру тебе всякого до небес!

– И мы. Я лучшего друга привел, Джина Брэзла. Так что лось, считай, с горы спустился[19]…

– Наврем так, что в глазах потемнеет, – подтвердил тот самый Джин.

Вечер вышел замечательный, со сказками, смехом, болтовней. Сидели на крыльце, ели пряник, запивали пахтой, некоторые принесли с собой енотий корень, но не хлестали из горла, а только прихлебывали, как положено в приличном обществе. А сказок рассказали на целый том! Были всем известные про двух ирландцев, Пэта и Майка (или про двух евреев, тоже с характерными именами). Были европейские – одни в чистом виде («Джек и бобовый стебель»), другие с небольшими местными вариациями. Но негритянское воображение столь богато, что ему почти не требуется подпитка со стороны. Скромный сын Агари[20] предстал, как Иосиф, в великолепном наряде и красовался перед нами так и сяк. Каждый в тот вечер был Иосиф-сказочник.

На той стороне улицы в церкви Св. Лаврентия собрались методисты под предводительством Стива Никсона, к нам долетали звуки гимнов и общего покаяния[21]. Заговорили о церкви и церковниках.

– Я священникам лапки кроличьей не дам[22], – сказал Эллис Джонс. – Встречаются хорошие, но большинство только дуром голосят и руками машут, и никакого призвания у них нет.

– Обычные паршивцы, не лучше нас, – добавил Би Мозли. – Рот тоже щелью прорезан. У кого крестом прорезан, только тот и не врет, а остальные все врут.

– Тяжело на жаре-то батрачить, вот и слышат глас божий, через одного идут в проповедники, – вставила женщина, почему-то носившая имя Золотце[23]. – Я слышала, один брат делянку раскорчевывал, а жара страшенная была, такая жара, что жернов растаял и утек в тенек отдохнуть. Устал брат, сел на бревно и принялся ворчать:

– Хребет перетрешь на этой работе! Как ни старайся, а наемщик торопит, да начальник грозит. Надоело! Хорошо живется проповеднику: народ всегда поможет, все за тебя сделает…

Огляделся он, увидел узенькую тень вдоль бревна и лег в нее, к бревну поближе. Лег и говорит:

– Дай мне знак, Господи! Давай так: если ты меня сейчас на ту сторону бревна не перекинешь, значит, ты меня призвал проповедовать.

Ну, Бог, конечно, не перекинул, а тот обрадовался и пошел всем рассказывать, что Господь его проповедовать призвал…

– Так много народу в проповедники попало, – подтвердил Эллис. – А я знал одного брата, которого мул призвал!

– Мул? Кто поверил, пусть вверх ногами встанет! – воскликнула Ида-Коротышка.

– Да, мул призвал проповедовать. И если ты помолчишь чуток, я расскажу, как все было.

Раздались голоса:

– Хорош сочинять!

– Давай, Эллис, разъясни народу про мула!

– И разъясню.

Как черный брат пошел в проповедники

Было два брата, один пастор, а другой – так. Пастор знаменитый был, только в богатых приходах читал и каждую субботу имел большой сбор. При деньгах, говоря короче, пастор. Ну, второй брат думает: как бы и мне так устроиться. Пошел на болото за большой плантацией, а там среди деревьев полянка была, молельная вроде. Встал на колени: «Господи, – говорит, – хочу я пастором стать, все мне кажется, будто ты меня призываешь. Если так, дай мне знак какой – я пойду людям проповедовать».

И тут же услышал голос:

– И-да-а-а! И-да-а-а! Иди-и-и! Иди-и-и!

Ну, он, конечно, всем рассказал, я, мол, пастор теперь, а дальше – затык. В хорошие места его не приглашали, так, в церквушку какую-нибудь захудалую, на лесопилку, на скипидарню… Проваландался он кое-как десять лет, встречает брата, большого пастора. Тот посмотрел и говорит:

– Похоже, дела у тебя не очень.

– Дела, брат, аховые, едва на прокорм хватает. День к вечеру, а я еще тарелку не запачкал.

– А что же прихожане? Не помогают тебе?

– Помогают, да там у самих кот наплакал. В большие-то церкви меня не зовут, проповедую лесорубам и дегтярникам…

Большой пастор задумался, а потом спрашивает:

– А тебя точно Господь призвал? Может, не для тебя это дело?

– Точно! Я голос слышал.

– Что-то Он тебе помочь не спешит. Сходи-ка ты опять туда, где слышал голос, и спроси еще раз.

Пошел он, бедолага, опять на старое место, встал на колени, а только деревьев-то нет уже вокруг, все расчистили. Ну, помолился и говорит:

– Господи, десять лет назад на этом самом месте спросил я тебя, и голос мне ответил, что я призван. С тех пор тружусь я в твоем винограднике духовном, а винограда мне что-то мало перепадает. Если ты и правда призвал меня, дай мне еще раз знак.

И опять раздался голос:

– И-да-а-а! И-да-а-а! Иди-и-и! Иди-и-и!

Обрадовался он, подскочил:

– Призван я! Тот же голос! Спрошу его, куда мне идти проповедовать…

А голос не умолкает. Чуднó. Обернулся он и видит: на плантации мул из загона башку высунул и кричит:

– И-а-а! И-а-а!

– Ах, вот оно что! Выходит, это ты, паршивец, меня проповедовать призывал!

Бросил он церковные дела, взял плуг и пошел землю пахать – вот какое у него настоящее-то призвание было.

* * *

– Сейчас много таких, кто призваны пахать, а рвутся проповедовать, – сказала Арметта. – Хорошо бы, как мы мулов запрягаем, так и мул пришел бы в церковь, обротал такого говоруна – да в поле.

– А вот еще был случай, – продолжал Эллис.

Как проповедник всех на колени поставил

Я знал священника, которого Бог призвал в отколовшейся церкви служить. Маленькие церкви от большой откалываются, получаются отдельно, а эта откололась, потому что все люди в ней были супротивные, ни с кем ужиться не могли. Священник-то был хороший, но такая тугая паства попалась, что за целый год он ни одной души в веру не обратил. Тогда он сел и написал письмо другому пастору, попросил приехать, веру возродить и новую паству привлечь. Этот пастор, которому он писал, был мужчина внушительный, твердый, и голосище – как труба. Про него говорили, что он любого обратит. Ну, приехал он, две недели распинался, а этим хоть бы что: приходят, смотрят как бараны, хоть бы кто «Аминь!» сказал или колено преклонил. До того тугие!..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Подробно жизнь и труды Хёрстон представлены в следующих книгах: Boyd V. Wrapped in Rainbows: The Life of Zora Neale Hurston. New York: Scribner, 2003; Cotera M. Native Speakers: Ella Deloria, Zora Neale Hurston, Jovita González, and the Poetics of Culture. Austin: University of Texas Press, 2008; Hemenway R. Zora Neale Hurston: A Literary Biography. Urbana: University of Illinois Press, 1977; Kaplan C., (ed. Zora Neale Hurston): A Life in Letters. New York: Doubleday, 2002; King C. Gods of the Upper Air. How a Circle of Renegade Anthropologists Reinvented Race, Sex, and Gender in the Twentieth Century. Doubleday, New York, 2019.

Вернуться

2

В книге сохранены использованные Боасом и Хёрстон термины «негр» и «ниггер», в настоящее время рассматривающиеся как некорректные. И переводчик, и редактор посчитали возможным не вторгаться в документ эпохи и не заменять эти слова на термин «афроамериканец» и др. –  Д. Ф.

Вернуться

3

Имеются в виду знаменитые Сказки дядюшки Римуса (Uncle Remus), образцы афроамериканского фольклора, собранные и опубликованные в девяти книгах Джоэлем Чандлером Харрисом (1849–1908). –  Д. Ф.

Вернуться

4

«Родить от кайзера» значит уехать из родных мест и вернуться с богатым, часто белым, мужем. –  Прим. пер.

Вернуться

5

Герой народных сказок, а не Джон Генри, занимающий в негритянском фольклоре то же место, что у белых занимает легендарный машинист Кейси Джонс.

Вернуться

6

Карточная игра, происходящая от мексиканской игры кункен, в которой нужно сбрасывать карты в определенных комбинациях. –  Прим. пер.

Вернуться

7

Старый Масса (искаж. англ. master) – хозяин, рабовладелец. –  Прим. пер.

Вернуться

8

Имеется в виду большой, на весь противень, плоский бисквит с пряностями и патокой, который пекут в южных штатах. –  Прим. пер.

Вернуться

9

Имя героя в негритянских сказках. См. Глоссарий.

Вернуться

10

Бугер (от англ. boogie man) – сказочное чудище. – Прим. пер.

Вернуться

11

Пахта – жидкость, которая остается после сбивания масла. В наши дни часто используется в кулинарии в южных штатах. –  Прим. пер.

Вернуться

12

Старик Нора – Ной.

Вернуться

13

Шоссе, пересекающее остров Мерритт во Флориде с севера на юг. –  Прим. пер.

Вернуться

14

То есть громко болтают, шутят, подначивают друг друга (от франц. beaucoup).

Вернуться

15

То есть громко болтал. См. Глоссарий.

Вернуться

16

Курица. Считается, что ее очень любят священники.

Вернуться

17

Округ в штате Флорида. –  Прим. пер.

Вернуться

18

Разновидность пасьянса для двух игроков. –  Прим. пер.

Вернуться

19

«Случится что-то важное».

Вернуться

20

Отсылка к библейскому сказанию о наложнице Авраама Агари, у которой родился сын Измаил, давший начало арабским племенам. –  Прим. пер.

Вернуться

21

См. Глоссарий.

Вернуться

22

То есть не признаю их. –  Прим. пер.

Вернуться

23

В описываемый период афроамериканцы нередко носили подобные говорящие имена и прозвища. В дальнейшем читатель встретит имена вроде «Сладкая», «Офицер» и т. д. –  Прим. пер.

Вернуться