Никита Чирков
Вновь: ложный мессия

1

Изабелла впивалась жадным взглядом в яркое солнце, которое плавно втискивалось своей необузданной волей в объятия безоблачного неба и волн океана. Эта удивительная красота притягивала ее не столь редкой возможностью наблюдать все своими глазами, сколь странной, почти необъяснимой, вот-вот и достижимой изоляцией от преследующего прошлого. Прошлого, чей жар злого пламени продолжает болезненно проникать сквозь кожу, а запах пепла с мерзким привкусом во рту будто бы пытается отравить ее. Вновь и вновь это возвращается, утихая лишь на блеклые мгновения, прежде чем напомнить с удвоенной силой ее вину за еще не имеющую передаваемого клейма в истории, но ею лично называемую Материнская Пламень.

Легкие покачивания корабля вступают в синхронизацию с ее сердцебиением, даруя расслабляющий эффект единением с этим пульсирующим проявлением жизни планеты. На пике этого неестественного, незаслуженного и спасительного умиротворения Изабелла неожиданно знакомится с чем-то столь пронзительным и чистым, сколь легко теряет контроль над своим телом, которое лишь в последний момент перед падением за борт успевает подхватить Бэккер. Она испуганно взглянула на него влажными глазами так, как смотрят на чужака, позволившего себе излишнюю вольность. Его удивление было сдержанным, действия – аккуратными: он чуть отошел, дав ей место, и лишь после того, как она пришла в себя, услышал комментарий происходящего.

– Немного укачало. – Изабелла словно просыпалась от самого приятного сновидения в жизни, того, которое казалось чем-то более реальным для естественного мира, от чего ей всерьез слышался некий зов.

– Я думал, с твоим опытом космических перелетов ты такому не подвержена.

Бэккер старался быть доброжелательней обычного, что ей виделось слишком неуместным и наигранным. Она сказала с легкой издевкой то, что первым пришло на ум:

– Подстригся все же.

– Да. Как-то привычнее быть налегке.

– Криво вышло. Хоть бы попросил. – Бэккер дернул плечами. – Или это навевание ностальгии… единственного оставшегося в живых на пепелище мира?

Бэккер ответил на это дерзкое замечание лишь холодным, строгим взглядом того, кто не собирается реагировать на провокацию. Он подошел к перилам, встав рядом с ней, вглядываясь в прекрасную своей естественностью красоту, отражающую голубое небо, океан. Холодный ветер окутывал их наподобие живого одеяла, придавая обоим до сих пор непривычную возможность дышать в полные легкие этим чистым воздухом, который отлично подчеркивал чуждый своей бескрайностью простор.

– А, точно, ты же там был не единственный. – Изабелла сказала это с осмысленным стремлением к провокации конфликта. Ей не хотелось ссориться или поднимать старые конфликты, но иначе не получалось. Раздраженно, она грубо зачесала свои пряди рыжих волос к остальному хвосту, чтобы те не лезли в лицо из-за ветра, после чего как никогда ощутила желание помыться… хотя, скорее, отмыться.

– Ну, поделись, каково это – победить своего врага? Ты же не просто так проделал жертвенный путь, смею полагать, вкушаешь каждую секунду своего… торжества! Сначала похоронил целую колонию… своими же руками выкопал не одну могилу, перейдя на кремацию целого мегаполиса. Хотя какая там кремация – все те люди были живы, когда их город горел! Разумеется, да, не ты устроил гибель в Материнском Пламени, но поход, приведший к этому, все же был начат именно тобой.

Лишь когда она закончила свое гневное, полное желчной злобы обвинение, Бэккер заговорил с неестественной для себя внимательностью и сопереживанием в ее адрес:

– Я прекрасно знаю, что ты сейчас чувствуешь, Изабелла.

– В этом и проблема. – Она не позволяла себе и толики послабления. – Ты на личном опыте знаешь, что такое жить, когда все остальные умерли. И все это, сволочь, сейчас, здесь происходит лишь из-за тебя! Вновь, вновь все из-за тебя!

– То была не моя война, тебе это известно. Клендат и Кассандра…

– Избавь меня от перекладывания вины! Наши боги вели неподвластную человеческому пониманию игру, будет оскорблением обвинять их, когда выбор был у нас.

– Но все уже свершилось.

– Теперь это очень легко говорить, да?

– Но в этом и был замысел – отсечь прошлое от будущего. Ты была там вместе со мной, все видела и слышала, доводы наши были непреклонны критике.

– Я с этим не согласна.

– Вижу. Но мертвые не чувствуют боли, Изабелла.

– И как это понимать?!

– Ты была самой приближенной Клендата, веруешь в волю бога больше самых разумных доводов человека. К сожалению, вера не избавила тебя от боли.

– Мне и должно быть больно!

– Для этого ты взяла нас с Любой на борт? Чтобы было кого ненавидеть, обвинять, презирать… может быть, мстить?

Столь четко Изабелла знала ответ на этот вопрос, сколь была далека от понимания его сути, что, разумеется, испытывало ее веру в мудрость бога Клендата. Мрачный взгляд ее проникал в глубь безмятежного Бэккера, также черпавшего силы из веры.

– Я знаю, почему ты был так важен Клендату. Всего лишь фигура для спасения человечества от воли предавшей человечество Кассандры. Ты был нужным провокатором, жаждущим жестокой мести, игнорирующим побочный ущерб.

– Принятие этой правды и дарует мне пусть и блеклую, но надежду на… назовем это исправлением. Я делал страшное, сомнений тут нет. Но я хочу стать лучше – пытаюсь стать лучше. Вряд ли меня можно за это ненавидеть, но если тебе станет…

– Заткнись. Хотел бы искупления, переписал бы историю.

– Неужели ты думаешь, что Клендат не просчитал бы…

– Я не в нем сомневаюсь, а в тебе и этой Любе, которую ты почему-то оберегаешь.

– Похоже, мы с тобой по-разному помним те трагичные события.

– Нет. Я все отлично помню. Это твоя внезапная вера искажает воспоминания. Мы должны были остановить Кассандру, но вместо этого Люба перешла на ее сторону, а ты просто ухватился за спасительную идею, которую все та же Люба не без помощи Кассандры, подобрав момент, внушила тебе.

Бэккер смотрел на нее с новым для себя состоянием сочувствия, которое открывает ему желание принять на себя ее страдания, дабы облегчить хорошо знакомые терзания. Когда-то и он был таким, жаждущим понимания, вечно отстающим от следствий и причин, которые он же сам и провоцировал.

– «Спасительная идея» – хорошо подобрала слова. Ты права, я ухватился за нее, но не из-за страха или слабости перед неподвластной силой. Раньше я, как и ты сейчас, цеплялся за прагматичность мысли, выстраивая конструкцию из событий, дабы найти лазейку, чтобы выжить. Только вот мне не нужно было выживать. Процесс оказался важнее цели. Процесс оказался важней всего и вся. Уж в этих моих словах ты не будешь сомневаться. И сейчас я оберегаю Любу… даже, скорее сказать, верую в ее волю по двум причинам. Первая – я был на ее месте. Знаю лучше любого, как трудно нести бремя знаний грядущего, до жути боясь принимать хоть какие-то решения, ибо даже бездействие способно влиять на хронологию. Вопреки видимой причине, она все же идет за тобой.

– А вот теперь ответь-ка, почему это я должна оставить ее в живых? Она наверняка знает большее будущее, а на твоем примере применение не может не быть катастрофичным.

– Мне казалось у тебя есть весомая причина воспринимать Любу не только как…

– Не более чем то, кем она и является! – резко прервала она Бэккера. – Остальное не играет роли. Ты сам сказал, даже бездействие опасно.

– Ты и есть эта вторая причина. Боги оставили человечество, мы теперь сами по себе. У тебя имеются основания убить Любу. Раньше, пожалуй, я бы согласился. Она последняя, больше никто не способен вмешаться в хронологию. Но ты этого не делаешь. Либо ты пытаешься верить в лучшее, что я всецело поощряю и поддерживаю, либо… либо тебе запретил Клендат.

Ей не хотелось ссориться или поднимать старые конфликты, но иначе не получалось. Его правоту она не признает: обойдется, не заслужил. Впервые в жизни она не просто одна в окружении людей с противным ей мировоззрением и искаженными идеологиями – она загнана между чудовищными событиями прошлого в процессе приближающегося против ее воли, еще не тронутого этими людьми будущего. Давление ответственности за свой дом граничит с яростным желанием прервать праведным гневом любую активность Бэккера и Любы крайне радикальным образом. Эти люди одним своим существованием угрожают всему, что еще осталось в этом мире… осталось в этом мире дорого для нее. Но она не может предпринять то, за что ее уже некому будет судить. И это отдельно мучает ее. Все ведь так наглядно… но Клендат взял с нее слово, ставшее ныне испытанием веры, столь сложным, сколь кажущимся ошибочным.

– Думается мне, пришел я вовремя. – Эти слова коснулись Изабеллу и Бэккера в тот самый момент молчаливого обращения друг к другу, когда каждый искал, что бы сказать другому ради защиты персональной позиции. Слова со стороны разорвали создаваемое напряжение, вынудив вновь закрыться друг от друга, оставив незавершенным медленный прогресс формирования безопасных взаимоотношений.

– Не хочу показаться грубым, но вы бы хоть помылись – от вас дымом несет. Заодно переоденетесь в чистое.

Бэккер и Изабелла не реагировали на эту вполне обоснованную просьбу. Если он обернулся к нему открыто, то вот она, сложив руки на груди, немного зажалась, все еще подвластная своей злости и одиночеству. Сам подошедший был чуть выше остальных, немного исхудавший, пусть и крупный в плечах, почти безволосый, что ему очень даже шло, ведь при достаточно зрелом возрасте он казался так моложе. Вопреки первому впечатлению клонящегося к престарелому возрасту, что выдавалось не только морщинами и глазами большого жизненного опыта, он казался бодрее и внимательнее остальных, при этом его вдумчивость притягивала своей доброй атмосферой.

– Как ваши люди? – Бэккер спросил с искренним переживанием, реакцию на удивление чего Изабелла скрыла с трудом.

– Мы отплыли почти двенадцать часов назад – это было бы много при ином контексте. – Он осмотрелся вокруг. – Хорошо, что дыма уже не видно, так всем проще. – Задумавшись, обратился к Бэккеру. – И если они и мои люди, то мы в таком случае с ними – ваши люди.

– Многие из них могут не согласиться с этим. Вы оказывали медицинскую помощь, смогли организовать своеобразный лагерь на том пепелище и…

– Вообще-то я ветеринар. Чем могу – тем помогаю.

– Я просто хотел сказать спасибо.

– А я пришел говорить не об этом. Хоть и не против принять эту благодарность.

Бэккер и Изабелла даже кратко переглянулись, лишь подтвердив подозрения мудрого Гранта. Он немного подумал, вновь осмотрелся вокруг, после чего, хорошо подобрав слова, заговорил очень по-свойски, без угроз или намеков, следуя вдумчивому любопытству:

– Там сейчас сорок четыре выживших, плюс та женщина, которая привела их к вам, на этот корабль.

– Ее зовут Люба – ну или Любовь, если полное имя.

– Запомню. Когда она вышла на нас… в общем, не представилась, лишь просила следовать за ней, что было еще неожиданней при ее удручающем состоянии. К слову, сейчас она спит. – Грант задумался, следующие слова дались ему непросто не только из-за смысла содержимого, но и из-за закономерного недоверия к Изабелле и Бэккеру. – Я летел на самолете после экспедиции, когда все началось. Пересек почти весь город, прежде чем реактор внезапно отключился. Помню лишь, как падал у ферм на востоке от Опуса. Проснулся уже на земле, недалеко от разбитого самолета. Сначала я думал, что все сгорело… что все закончилось, но потом увидел все дальше расходящийся огонь. – Выдержав паузу, он сказал со значительно более глубоким страхом, переживая все заново: – Я видел за свою жизнь очень много, но чтобы огонь был таким… живым, таким осмысленным… Вообразить-то невозможно, не то чтобы увидеть.

Тяжелое молчание Гранта подстегнуло Изабеллу и Бэккера вернуться к недавней трагедии, вовлечению в которую способствовал сильный ветер, возрождающий чудовищный в своей жадности гул будущего пожара.

– Наверное, – Грант начала говорить от нежелания и дальше утопать в кошмарном воспоминании, – есть смысл в том, чтобы просто оставить… Но я не могу не спросить, что вам троим известно о причинах.

– Это нормальный вопрос.

– Нет, Бэккер. Вы уже собирались уплывать, когда эта Люба нас привела. Большинство вряд ли увидит, но я не мог не подметить напряженность между вами. Даже сейчас это видно. Я не пытаюсь быть неблагодарным. Но, при всем уважении, не похоже, чтобы это было вызвано простой скорбью.

Изабелла и Бэккер молчали в раздумьях.

– Ваш корабль удивительным образом содержит пятьдесят кают, большой запас еды и воды. Возможно, я занимаюсь домыслами… могу себе позволить, контекст позволяет. Но раз уж те люди сделали меня лидером, с чем, как я вижу, вы солидарны, то не могу просто принять все за данность. Я ведь исследователь, полжизни в дикой местности, чего только не делал и не видел. Но будет честно, если я скажу вам двоим, что мне страшно. А этого не было уже очень давно.

– Спасибо, что привел людей. – Изабелла чуть успокоилась, начала брать себя в руки так же, как и лидерство. – Это мой корабль. Он подготовлен для отплытия к станции Колыбель. Мы планировали отправить персонал с их семьями для большой командировки, чтобы изучать глубины океана. Можно было бы на космолете, но корабль позволяет лучше освоиться в среде во время пути.

– Почему я ничего не слышал об этом?

– При всем уважении, но не то чтобы должны были. Проект секретный, напрямую курировался Советом Опуса. Мы первые люди, кто туда плывет.

– И последние, кто уплывает… – Грант сказал это со странной интонацией, будто разочарован, что не могло не натолкнуть Изабеллу и Бэккера на дополнение этой лжи.

– Мы не знаем, что случилось. – Бэккер лучше ожидаемого втирался в доверие сопереживанием. – Когда все началось, мы были в горе Основателей. Думаю, ты слышал фамилию Карпентер – я наследник моих… уже погибших родителей. Изабелла привлекла меня в проект. Точнее, мои финансы, чтобы…

– Бюрократия очень сложная, давайте оставим эти подробности. Мы с Бэккером выжили, остальные – нет. Плывем в новый дом, там осядем, начнем искать выживших. Все просто.

– Не в том я возрасте, чтобы промолчать. – Грант выдержал паузу. – Надеюсь, это единственное, о чем вы лжете мне.

– Но мы и правда плывем в Колыбель.

Не успела Изабелла закончить, как поняла: обвинения были не про корабль и его конечный пункт прибытия, а про них с Бэккером и Любой. Это был непростой человек, недооценивать его нельзя. С минуту они молчали, трезво принимая контекст этого напряженного момента.

– Я бы хотел, чтобы вы обратились к людям, которых приняли на борт. Они заслуживают этого. Им нужно обрисовать наше общее положение.

– Спасибо вам, Грант.

– Пока что не за что, – ответил он Бэккеру.

– Не согласен. Думаю, из вас получился хороший лидер. Помочь тем людям, которых вы знаете меньше суток, все же важнее, нежели услышать новую ложь.

Бэккер и Грант на мгновение ощутили себя в равных друг другу силах на поле противостояния. Молодой, дерзкий и бесстрашный, и пожилой, опытный и мудрый. И оба были рады этому мгновению не меньше, чем скорому окончанию первого столкновения. Изабелла безошибочно углядела в них взаимное уважение, ощутив себя еще более одинокой, нежели ранее. В этом мире у нее почти никого и не осталось.

2

Настя не хотела ничего менять: прохладный чистый ветер раскачивает высокие деревья неизвестного вида, чья листва смеси черного и белого цвета на скрюченных ветках перекрывает серые тучи; пальцами получается нащупать мягкую траву с нежной землей; нависающие фигуры мамы и папы слева и справа от нее заботливо касаются ее нежными руками. Все происходит плавно, замедленно, но столь приятно, сколь большего она и не хочет. Совсем только недавно была реакция на что-то страшное, принесшее большую боль… но достаточно моргнуть, как она уже тут… где-то тут. Лежит там, где никогда ранее не была, куда попала через долгий и трагичный путь, начавшийся еще в родном городе Монолит, ставшем колонией планеты Кома сотню лет назад. Путь этот оказался дольше допустимых мыслей. Дом ее уже разрушен, возвращаться можно лишь на руины. Эта мысль помогает принять угасающий контакт с этим столь же чуждым, сколь удивительным своей непохожестью на ее дом миром.

– У нее очень много рваных ран, если мы не зашьем их, то потеря крови убьет ее быстрей, чем возможные внутренние травмы! – Рода спешно осматривала тело лучшей подруги, подмечая в уме все травмы от осколков стекла, ожоги и явные повреждения органов. Все это случилось каких-то минут десять назад, когда они исследовали подземную лабораторию, пока не случился подрыв, запустивший затопление, сбегая от которого через единственный лифт наверх они оказались на ровной поляне. Прятался выход из технологичного сооружения в подвале небольшого деревянного домика, который и стоял посередине этой поляны с тропинками вокруг строения, уложенными белыми камнями.

Рода вновь зачесала свои черные короткие волосы назад, чтобы те не мешали, падая ей на глаза, отчего сразу же показывались тонкие шрамы наискось через лицо. Она была бойкой, легко заводилась, но даже моменты злобы и приступы чудовищной ярости не могли заглушить в ней доброту. Ту самую, которую Настя, чуть ли не в самый ужасный момент жизни Роды, еще там, на Монолите, смогла разглядеть в подруге и простить ее за страшное преступление. Так что Рода не просто боялась потерять лучшую подругу.

– Ты говорил, что здесь будет полный медпакет! – Она умела красиво кричать. Сидевший с другой стороны Насти Алви очень спешно осматривался вокруг, особенно поглядывая на тот дом в паре метрах от них, который почему-то не просто пустовал, а был лишен даже мебели. Общий вид был немного угрожающим еще и из-за напряженного лица с сильным подбородком, лбом и очень заметными голубыми глазами, чей взгляд будто бы всегда многозначителен. Но стоит ему заговорить, особенно в обращении к кому-то конкретному, так вместо высеченной статуи появляется очень живой и добрый человек, сразу же вызывающий доверие.

– Тут есть храм, там, позади меня, видишь, тропа идет на резкое возвышение.

Рода знала, что делает, пусть и не была врачом, все же базовая медицинская подготовка внедрялась всем, кто работал вне Монолита, дабы в дикой пустынной среде прожить дольше желаемого. Оттого ей, как и Насте, это место, полное изобилия зеленой растительности с большой влажностью, является крайне неестественным.

– Бери Оскара, быстро туда и обратно! Я не позволю и ей умереть!

Обойдя ее, он подошел к Оскару, который стоял в метрах двадцати за спиной Роды, прямо у деревянного забора из бревен, пресекающего случайное падение с обрыва в тридцать метров вниз.

– Успеешь насмотреться на океан – идем! – Алви проронил слова спешно, толкая его за плечо для привлечения внимания. Но Оскар все стоял, чуть ли не прижатый к земле под собственным весом, его руки были опущены, небольшой наклон вперед с тяжелым взглядом куда-то далеко вперед мог всерьез испугать своей отрешенностью от реального мира. Короткая, почти под ноль, стрижка и легкая щетина по-странному выделяли череп этого крепкого, суховатого мужчины с высокой военной подготовкой не в последнюю очередь благодаря отцу, некогда главнокомандующему колонией Монолит, чья смерть и ознаменовала падение города, который Оскар покинул с Настей на пути к Роде незадолго до переломного момента истории. Алви еще раз толкнул его, ощутимо сильней, что и вывело того из странного для Оскара самоличного изгнания. Оскар посмотрел на Алви неправильно спокойными глазами, спровоцировав Роду на моментальное вмешательство с законной претензией.

– Эй, соберись уже! Настя умирает!

Оскар перевел на нее удивленный взгляд, почти как у тех, кто удивляется скорее подаче информации, нежели ее содержимому, что, в свою очередь, опять же, неестественно для него, ибо Роду он знает так же долго и хорошо, как и Настю.

– Да что с тобой такое?! – Рода толкнула его обеими руками, требуя реакции.

– Веди. – Оскар произнес это Алви, последовав за ним без какого-либо дополнительного контакта с Родой, которая с трудом сдержала гневный нрав за такое поведение, напоминая себе об ускользающем времени для спасения подруги. Рода по-странному любила Оскара, но чувства те были взращены на честности и приверженности идеалам, заложенным в нем единственным родителем. Сейчас она не узнавала этого человека, а вкупе с умирающей подругой Рода ощущала подступ немыслимой трагедии, бороться с которой она готова хоть зубами, что, к ее несчастью, буквально не впервой.

Рода смотрела им вслед с ужасным предчувствием надвигающегося кошмара. Необычный для нее ветер все дул со стороны прекрасного своим исполнением в таком непривычном для нее масштабе; странные пышные большие деревья примерно на одинаковом друг от друга расстоянии интриговали своим происхождением; вся окружающая природа окутывала ее богатыми на мелочи составляющими, будоража таинствами. Все это позволило поверить в настоящую изоляцию от прошлого, преимущественно пустого на форму и содержание тех миров, где они были, следственно, и составляющих тех причин, вынудивших их там быть. Все это позволило поверить в настоящую изоляцию лишь на мгновение… мгновение, пока Алви и Оскар бежали через поле, мимо деревьев, к тропе на возвышенность, откуда за высокими кривыми деревьями выглядывала треугольная верхушка деревянного строения.

Рода упала на колени перед Настей, чье дыхание было все тише и тише.

– Ты спасла меня. Не должна была, но спасла. А я не знаю, как спасти тебя … прости меня, но я не знаю. Я так много хочу тебе сказать. Так много хочется изменить… извиниться за то, как я себя вела, и извиниться за то время, когда из-за меня мы не общались… Мой отец правильно сделал, что выбрал тебя на свою замену. Техгруппой должна была руководить ты. Потому что ты лучшая из нас всех. Он погиб, зная, что ты продолжишь его дело. Я знаю это, потому что знаю его и тебя. И я ненавидела тебя за это. И ненавижу теперь себя за упущенное время. Ты сказала недавно: «Видеть в переменах благодать, ибо нет ошибок во Вселенной». Но я не хочу таких перемен. Твоя вера… она пока лишь твоя… но я бы хотела, чтобы она стала нашей. Без тебя… я не знаю, как справлюсь. Даже Оскар не справится. Я уже это вижу. Ты не можешь умереть вот так. Я не верю в это. Только не ты. Только не сейчас. Пожалуйста. Прошу. Выживи.

Рода закончила в слезах, не заметив, как все вокруг окутал бледный туман, сокрывший вокруг нее весь мир.

3

Отвратительно неправильная мысль родилась в тот совсем ведь и недавний момент окончания бегства с разрушаемой подводной базы: «Ей пора умереть». И мысль эта не была каким-то странным, искаженным под эмоциональным натиском неприятия более страшного исхода для Насти всплеском переработки вариантов для поиска лазейки… Он просто оглядел обстоятельства и понял страшное – ее смерть станет ей спасением. А ведь это он нес ее через ту базу на руках после взрыва, потом следил за ее состоянием в лифте, вытащил на улицу и… и что-то в нем сломалось. Когда он положил тело на землю, шум океана увлек своим величием, подарив ему путь к некоей новой мудрости. Оскар отдает себе отсчет в неправильности этой мысли в адрес близкого ему человека, одного из двух оставшихся, кого он считает семьей. И как бы Оскар ни ненавидел эту мысль, он не может отделить ее уже даже и не от сути вовсе, а от того, какую спасительную силу дарует ему умение принять ее и жить с ней. Почему же он тогда не хочет пытаться понять происхождение этого чуждого, оскорбляющего их связь и общие жертвы заключения о жизни Насти? Этот вопрос мучает его, заглушая любой иной страх, что в их с Алви положении безрассудно настолько, настолько губительно.

Из-за тумана дальность обзора сократилась до пугающих метра-полутора, вынудив не просто идти быстрей, но и отринуть личные мысли, поддаваясь преимущественно чувству самосохранения. Уже на краю территории со странными скрученными деревьями началось резкое возвышение, причем тропа была достаточно широкой, чтобы параллельно могли идти два человека. Все так же из камней, немного извилистая, она пряталась между густых скрюченных деревьев, некоторые из которых достигали высоты в десять метров.

– Самое время рассказать, что это за место. – Оскар звучал угрожающе, все время оглядываясь вокруг себя, воспринимая этот туман достаточно враждебно.

– Думаю, мы на восточной стороне острова. – Алви старался быть спокойней, пусть и разделял недоверие к внезапной перемене погоды. – Я много лет не был здесь.

– Но тебе было приказано привезти нас сюда.

– Во-первых, не совсем сюда. Та подводная станция, где вы почему-то числились генетическими донорами, и этот остров – не одно и то же. Во-вторых, эта ваша Люба, которая оставила меня за главного, могла стереть и воспоминания о том, каким это место стало. Возможно, я был здесь недавно… но я не помню этого. Люба навязала мне быть вашей нянькой против моего желания.

– Не будь так в этом уверен.

– Я понимаю, доверие ко мне далеко, здесь я с вами тремя делю единое сомнение в этом странном союзе. Но Колыбель – место мира и добродетели, и я совершенно не узнаю его.

– Скажи-ка, – Оскар перегородил Алви дорогу, туман все больше обнимал, – почему твой пистолет оказался пуст? – Алви нахмурился от непонимания. – Ты сказал, что получил приказ забрать нас, когда колония пала и мы с небольшим запозданием эвакуировались. Лететь до столицы три месяца, Опус выслал своих для встречи и сопровождения. Ты выполнил приказ, пока мы были в криосне, забрал нас и привез сюда. Пистолет, по твоим словам, был для защиты от чужаков с Комы. Ты сделал один выстрел в того, кто в итоге уничтожил корабль. Я, в свою очередь, стрельнул всего один раз в тот… в то тело, да и то зря. А потом пытался нейтрализовать тот аппарат, который приблизился и детонировал. Патронов не было. Как так вышло, что там было всего два?

– Я не знаю.

Оскар внимательно вглядывался в глаза Алви, то ли ища там доказательство некоей своей правоты в вопросе недоверия к этому человеку, то ли провоцируя того на излишнюю волнительность для большей разговорчивости.

– Ища врага во мне, Оскар, ты теряешь самых близких, нуждающихся в тебе не меньше, чем ты в них. Отстранение приносит лишь всеобщий вред, убивающий надежду ненасытной злобой. Идем, если еще хочешь спасти Настю.

Алви обогнул его, смело идя вперед к храму. Оскар же спасся от густых чувств лишь благодаря ужасному предчувствию жертвы наблюдения неких спрятанных за туманом глаз. Но не прошло и пары минут, как они услышали слабый голос, который все что-то повторял, явно к кому-то обращаясь.

Туман немного рассеялся, предоставив им небольшую площадку перед входом в строение, служившее местом преклонения трехметровой каменной фигуре женщины, чье немного грубое оформление ныне валялось кусками внизу. Площадка же была круглой, широкой, сюда явно могло уместиться человек пятьдесят, дабы склониться в молитве скульптуре, ранее занимавшей постамент в углублении трехстороннего строения из ровного камня, чья крыша переходила в колокольню со шпиком. Внутри же все было просто: слева и справа стены, впереди открытое до самого верха пространство, дабы лицезреть фигуру женщины издалека. Стена за ее спиной имела простую деревянную дверь ближе к левой стене.

Все это было окружено мрачными деревьями, придавая еще больше тесноты, сталкивая Оскара со знакомым чувством охоты, где он, скорее, все же выступает добычей, нежели хищником. Но это ощущалось вторичным, ведь тот голос исходил от мужчины, чьи руки тянулись к образу женщины в немощной, жалостливой мольбе.

– Матерь Кассандра… спаси мою душу… прости мое предательство твоей добродетели… был я слеп и наивен… обманут ложным богом… обманут пришедшим из внешнего мира лжецом… сеет он лишь разрушения… ведет его лишь одиночество. Я оказался слаб перед его силой… перед его мудростью. Затмила она мою веру в твою любовь и заботу. О Матерь Кассандра, да прости детей своих за наивность молодости.

Все руки несчастного старика были покрыты глубокими ранами. Оскар быстро составил общую картину: один или несколько нападавших не справились с покушением, после чего по неизвестной причине позволили жертве убежать. И вот он сидит на коленях, трясущимися руками то тянется к остаткам памятника, то кладет ладони на состоящий из круглых каменных пластин пол, чья поверхность потрескалась в местах падения тяжелой скульптуры. Повреждения растянулись уродливой паутинкой во все стороны, разрушив когда-то красивую плоскую площадку.

– Посмотрю, что есть в покоях священника. Будь начеку, все это… – Алви в изумлении оглядывался вокруг, указывая на разрушенный памятник, – все это неправильно.

Алви побежал к двери покоев в храме, внаглую наступая на разрушенный памятник, реакцию на что старик отметил кратким: «Богохульники…»

Оскар достаточно быстро понял бессмысленность самой попытки выйти на разговор с теряющим связь с реальностью стариком. Тот уже ничего не замечал, глаза его горели болью, тело умирало, мысли же извергали жажду понимания богини, чей лик лежит разбитым почти у него ног. Чуждое Оскару поклонение шокировало столь сильно, сколь с неприличным опозданием удивился он одному инородному наблюдению: кровь этого немощного была бледной. Она вытекала из ран старика, охватив достаточно много места вокруг, дабы испугаться уже не только неестественного цвета, но и неизвестного состава. Искреннее изумление Оскара отбило страх перед спрятанным в тумане гипотетическим противником. Оказалось, что эта бледная кровь тянется откуда-то слева, если смотреть на храм. И чем больше он вглядывался в сменяющийся туманом страшный лес, тем меньше разум искал объяснения, уступая место злости. Старик все молил о понимании, дабы Матерь Кассандра одарила его временем для заслуги прощения… он все молил и молил, повторяя одно и то же громче и громче, хватая воздух из последних сил… И только Алви выскочил из покоев с небольшим тряпичным мешком, как полные изумления глаза Оскара отвлекли его от радостной находки медикаментов – раны на руках и теле старика стали заживать… исцеление поврежденных тканей и органов происходило столь быстро, сколь неестественно. Порезы затягивались, кожа немного омолаживалась, ссадины и прочее исчезали так, как будто бы их замазывали невидимыми красками. Старик выдохнул с глубочайшим облегчением, слезы радости благодарили ее за бесценные дары.

– Не слова – лишь поступки отблагодарят дар твой душе моей. И не будет покоя моим рукам и ногам, моим мыслям и чувствам, покуда вера наполняет сердце мое. Ведет на защиту твоей воли от тех… от тех, кто слишком юн. Они принесли смуту из глубин темных мыслей, навязанной обманом хрупкой верой ложного мессии. Злоба их соткана из беспорядочных, искривленных внезапным одиночеством сомнений в самой ткани жизни. Матерь Кассандра – пойми мою веру в детей твоих, чье помутнение ошибочно считается предательством. Доброта твоя равна лишь мудрости твоей.

Шок не сходил с лица Алви даже после того, как самолично он прикоснулся к рукам старца, проверяя целостность визуально и тактильно. Старец же все смотрел на расколотое лицо статуи светлыми глазами благодарности. Алви взглянул на Оскара, после чего уже хотел что-то сказать, но внезапно потерял дар речи. Словно испуганный мальчишка, Алви, в отличие от недоверчивого Оскара, просто побежал вперед, обратно к Насте. Старик стал собирать фрагменты статуи, что дало понять Оскару бессмысленность какого-либо диалога. Тот даже не обратил внимания на них.

– И что это такое было?! – Оскар закричал в момент, как догнал Алви, украдкой поглядывая вокруг.

– Обычная молитва. У вас же на Коме была церковь, неужели…

– Церковь была, да только, видимо, не такая! Молитва Матери и Отцу, следуя оставленному ими Наставлению, – ничего больше! Даже статуй толком не было. Да и не верующий я был, знаешь ли! Я человек науки!

– Похоже, придется это менять, – проронил Алви пугливым тоном.

4

К Насте и Роде они возвращались бегом, словно скрываясь от чего-то пугающе-неестественного к привычно-нормальному, что в целом не сильно было далеко от правды. Факт регенерации неизвестного старика с бледной кровью от какой-то молитвы ощущался Оскаром слишком знакомым своей ненормальностью, коснувшимся его мировоззрения еще в Монолите, когда Бэккер учинил временную петлю, запустившую процесс гибели его родного города. Тогда размеренная жизнь вывернулась наизнанку из-за столкновения с чуждой человеческой мысли наукой, обуздать которую Техгруппа во главе с отцом Роды и Настей пыталась с незавидными неудачами. Так что были те, кто все же способен противостоять учиненному Бэккером хаосу, среди которых находился и его отец – Игорь Козырев, протекторат Монолита. Те великие люди сражались с ужасным врагом за спасение своего народа… Больше нет ни тех людей, ни того народа… Оскар почти один несет столь же почетное, сколь тяжелое наследие своего отца… несет все глубже и глубже сквозь череду неконтролируемых событий. И на подступе к площади с кривыми деревьями, где он оставил раненую Настю под присмотром Роды, случилось еще одно необъяснимое событие.

Раздражающей туман будто бы танцевал, следуя лишь ему известной мелодии непринужденно и легко, заигрывая с ними в прятки, раскрывая истину за мгновение до точки невозврата. Казалось, сам звук исчез, а течение времени замедлилось. Первым делом, прячась за скрюченным деревом, Оскар подметил отсутствие какого-либо огнестрельного оружия и брони у пятнадцати человек. На них не было никакой одежды, совсем, лишь голые, немного полненькие, но все же крепкие на мускулатуру тела с заметным волосяным покровом. Волос на голове почти не было, лишь какой-то миллиметр-другой покрывал их идеально ровные черепа. На лица и фигуры они были слишком похожи, отчего считать их одной семьей не составляет затруднений. Даже более того, отсутствие каких-либо слов или звуков с сохранением понимания действий друг друга лишь добавляет уверенности в их развитой коллективности. Молча, без лишних движений, без намека на споры или недоверие, они стояли кругом вокруг того домика, откуда Оскар прибыл с остальными.

Не было видно ни Роды, ни Насти. Начали возникать самые страшные мысли на их счет: ведь окружили они этот домик своими спинами явно по какой-то причине. К счастью, слегка расступившийся туман раскрыл происходящее. Из дома вышли двое, неся на носилках их палок прикрытое большой тряпкой шевелящееся тело. Прямо за ними появилась Рода, которую вывел третий. Он держал руку на ее плече, ведя вперед пугающе безвольное тело Роды, чьи руки закованы в толстые цепи кандалами, как и горло с ногами. Злобный, бесстрашный взгляд Оскара перескакивал с одного врага на другого, пока те плавно двигались направо, видимо, туда, откуда пришли. Сколько бы он ни прокручивал в голове сценарии нападения, ни один не мог приблизить его хоть к какому-то удобоваримому успеху в спасении Роды и Насти. Он ничего не может им противопоставить, ничего! Его убьют в мгновение, как пусть и малую, но все же опасность, ведь от женщин им есть что получить, а вот от него… Если бы не все еще сдерживающая яростную ненависть рука Алви, то, вероятно, он бы все же слепо ринулся в бой, ибо уже не хочет думать о причинах и следствиях, строить теории и заниматься адаптивной стратегией, держа в уме новую пачку противоречивых точек зрения на происходящее. Он так от всего этого устал, что хочет простоты… Может быть, из-за этого он готов был принять гибель Насти? Вновь ответ он так и не нашел, как и ничего не предпринял по причинам столь же неожиданным, сколь удачным: появился старик, чьи молитвы Матери Кассандры некогда вернули ему здоровье. Старик игнорировал Алви и Оскара, сразу же идя к ним, начав кричать обвинения, чтобы моментально привлечь их внимание. Остановившись, они молча смотрели на него. Те, кто несли носилки и вели Роду, так и остались в центре, просто зафиксировав свои положения.

– Вы осквернили Скрюченное кладбище. Изуродовали себя. – Потом он умолк, вглядываясь в них с завидным сочувствием, наполненным прекрасной памятью об этих людях. – Но вы живы, как жив и я. Какие доказательства еще вам нужны? Какие еще жертвы должны случиться? Хватит разрушений. Пожалуйста. Сомнительная честь спасителя света методами тьмы.

Из-за тумана было не видно, но как минимум у того, к кому подошел старец, в ладони лежал топор с длинной деревянной ручкой. Лицо этого Другого окрасилось гневом за мгновение, как одним размашистым ударом жизнь старика оборвалась вместе с упавшей головой. Это было личное, оправданное в глазах Других настолько, насколько непросто было им успокоиться от того, что некогда этот старик был жив. Не трудно было Оскару с Алви догадаться, что ранние раны были нанесены ими же. Настя все так же крутилась под одеялом, Рода стояла безвольно, роняя взгляд куда-то вниз с опущенной головой, немного начав качаться в тот момент, когда они все вновь двинулись вперед.

– Будем следить, – Оскар процедил это сквозь зубы, шепотом, чуть ли не для самого себя, как фиксатор спасительной мысли. – Пойдем по их следам. Мы и не с таким сталкивались и до сих пор живы. Это твой остров. Куда они идут?

– Но я не знаю этих мест. – Алви проронил это в страхе от своей беспомощности. Пока Другие скрывались в тумане, Алви успел посмотреть по сторонам, безуспешно выстраивая в голове некую карту местности.

– Соберись! В жопу твои оправдания, я уже их наслушался до конца жизни.

– Мне жаль Роду и… Я честно не знаю, кто они… что они… Извини, но я…

– Эй! – Оскар схватил того за затылок, концентрируя внимание на своих словах. – Время уходит! Либо ты идешь со мной, либо оставайся тут!

Оскар бросил эти слова яростно, после чего вышел из-за дерева с упрямым стремлением догнать похитителей, потому что стоит ему лишь подумать о том, что он упустит их, так окончательная безысходность начинает мучить разрушительной болью. Алви поскорей пошел за ним, как вдруг прямо у домика материализовалась человеческая фигура. Появилась из пустоты так же внезапно, как непринужденно себя вела. Обычное телосложение мужчины, одетого в плотный черный комбинезон, с накинутым на голову большим капюшоном, который отлично скрывал лицо. Ранее они видели такого же, только без капюшона: как раз тот и стал причиной взрыва их космолета, который стал отправной точкой этого нового дня, вынудившего идти через подводную станцию, приведшую их сюда. Лишь успел Алви сделать в его сторону пару шагов без намека на враждебность, как странник исчез, будто бы его и не было. Уже только Алви развернулся, увидев на лице Оскара раздражение, как на лежащий во внутреннем кармане обруч пришло сообщение, сигнализируя кратким писком с легкой вибрацией. Алви достал это тонкое металлический кольцо и продел в него левую руку, чтобы запустить.

– Что это такое? – спросил Оскар, подойдя к Алви.

– Обычный коммуникатор. – Ответ Алви был с неменьшим удивлением от вопроса. – У вас таких на Коме не было, что ли?

Оскар не ответил.

– Я убрал его, потому что он не работал, когда мы были на космолете. – После этих слов Алви соединил указательный и большой палец, открыв маленький виртуальный экран, занявший размер ладони. Там было одно видеосообщение без указания отправителя или даты.

Воспоминание

Самое лучшее – начать с извинений. Закроем эту тему, иначе лишь время потратим. А время – ресурс в избытке. В каком-то бесконечно избытке. Так вот, что бы ни происходило, каким бы странным, неадекватным и противоречивым ни было то, что с тобой происходит, всегда помни, что я прошу прощения за это. Не то чтобы я напрямую в этом виноват, но часть моей руки в этом присутствует. Да и, что уж томить, более извинений ты ни от кого не дождешься. Как минимум в ближайшее время. Я буду говорить то, что необходимо в тот момент, когда ты это видишь и слышишь. Причина такой фрагментации сведений заключается в банальной безопасности. Нельзя, чтобы кто-то лишний узнал то, что должен узнать ты. Ну и те, кто в тот момент буду рядом с тобой. И то никогда нельзя быть уверенным, кто слышит и слушает, что в большом случае может нам только навредить. Возможно, ты уже думаешь, что слушать меня сейчас будет не самое рациональное решение. Но поверь, все нормально. Догнать Роду и Настю еще будет шанс. Но только через поле Судорожных Скульптур. Вот тут я нарисовал, куда идти на карте. Это сообщение одноразовое, так что уж постарайся запомнить маршрут получше, хорошо? Молодец. И знаю, вопросов возникло теперь еще больше. Правда, знаю по опыту. Но сейчас я прошу верить мне, пожалуйста, просто верить. Я не просто так прячу то, откуда записываю это сообщение. То, что сейчас у вас происходит, на самом деле куда важнее, чем это возможно описать. Мы с Любой прошли слишком большой путь, немыслимый путь, чтобы появился шанс! Один шанс! Возможно, последний, так что, придурок, постарайся как следует, чтобы не оказаться на моем месте! Я никому не доверяю так, как тебе и ей. И я знаю, что ты все сделаешь правильно. Но в этот раз надо постараться чуть лучше. Надеюсь, это будет единственное воспоминание, которое ты получишь.

5

Когда Бэккер и Изабелла предстали перед теми, кто остался в живых на пепелище Опуса, то возглавляемый этими людьми Грант все же взял первое слово.

– День назад мы с вами встретили утро в совершенно другом мире. Потерянные, мы доверились друг другу, потому что объединяет нас не только скорбь утраты, но и желание жить. Я уже рассказывал вам, откуда у меня прозвище «мама медведь». Порой бывает так, что самой сильной воли к жизни попросту не хватает. Тогда и нужна рука помощи. Для большинства ее протягивает семья. Но семья – это не только кровная связь. Мы с вами этому доказательство. Мы выжили. И чтобы выживать дальше, я доверю наш путь этим людям так же, как вы доверили свой мне. Я не самый лучший оратор, речи – не моя сильная стороны. Думаю, будет лучше, если за себя они скажут сами.

Самые активные заняли первые ряды, переглядываясь с Грантом, видя его кивки в стремлении отнестись к Изабелле и Бэккеру со спокойной и трезвой оценкой. В основном то были молодые мужчины и женщины. Несколько семей с детьми в возрасте пять, семь и десять лет. Пара пожилых мужа и жены, держащихся в стороне. Были еще несколько одиночек, лишенных желания вливаться в деятельность группы, но и не мешающих. У Гранта уже успели образоваться несколько самых приближенных, которые больше делали, чем думали, что и сделало его незаменимым для них взрослым наставником. Как минимум, им это было нужно, и они уцепились за это, что сам Грант считает своим отдельным достижением. Хотел бы он, чтобы его сын так же смотрел на него, как они.

Изабелла стояла чуть впереди Бэккера, который сам был рад понаблюдать за тем, как и что она будет говорить, смело веруя в необходимую ей ответственность за кого-то. Возможно, так она сможет оставить прошлое по-настоящему.

– Меня зовут Изабелла. – Внезапно она стала говорить не просто учтиво, а красиво, при этом с твердой позицией своей роли. Этим она и восхищала его, вопреки пережитому опыту, впечатления от ее лидерства оставались все те же. При возрасте в тридцать пять лет она выглядела значительно моложе, один ее направленный взгляд и слово – и вместо женщины с нежными чертами лица и большими добрыми глазами, которые подчеркивались рыжими пышными волосами, появлялся сосредоточенный мыслитель без намека на изящество или грацию. – Вы на корабле под названием «Лебедь». Мы плывем на станцию Колыбель. Это место является научной базой для изучения океанских глубин. Ввести его в полную работу не успели, а значит, эта работа ложится на нас. Там уже есть все необходимое для продолжительной командировки. В нашем положении этот ресурс окажет спасительную функцию.

– Откуда вы знаете, что эта Колыбель не разрушена, как весь Опус? – Вопрос этот задал с неким укором тот самый, один из ближнего круга Гранта, чей непростой характер особенно нуждался в усмирении.

Изабелла стрельнула на него каменным взглядом. Пересилив себя, она все же украдкой зацепила Гранта, подтолкнув того вмешаться.

– Если есть что сказать или спросить, сначала представься. – Грант был по-родительски строг.

– Павел, фермер в третьем поколении, – натужно выговорил этот крепкий парниша с мрачным, выглядывающим из-под прядей по плечо лицом пережитой трагедии. Все было ясно без слов – подавленный злостью, хороший человек теряет свое сердце.

– Мы бы не плыли туда, будь там опасно. – Изабелла не стала давить, кратко переглянувшись с Грантом, она продолжила чуть менее настойчиво: – Этот корабль был обеспечен благодаря моему приказу, который проистек от совета Опуса. Этого человека рядом со мной зовут Бэккер. Он сын четы Карпентеров. Последний сын. Этот проект был и остается нашим общим делом на благо научного корпуса Опуса. Нам повезло. Не будем испытывать судьбу. Уже к завтрашнему утру вы сами все увидите.

Сам Бэккер чуть ли не поверил в эту ложь.

– Есть связь с Опусом? – Девушка с веснушками и черными волосами по плечо заговорила осторожно, зрительно контролируя Изабеллу. Которая, в свою очередь, молча ждала, не прочесть что было невозможно. – Меня зовут Тоня – я специалист по безопасности сети.

– Рубка связи пока молчит.

– Я бы хотела заняться этим. – Изабелла позволила себе выразить легкую заинтересованность. – Может быть, там есть еще кто-то. Кто-то, кому нужна помощь, кто пытается связаться хоть с кем-то. Я разбираюсь в том, о чем прошу. Есть много разных хитростей в коде, начиная от…

– Да поняла она. Мы все уже поняли, кем раньше работала, малыш-хакер. – Павел резко, но без злобы, прервал ее, встретив ответную реакцию вызывающего характера.

– В контексте твоего «призвания» твое понимание звучит не меньшим оскорблением, чем…

– Молчать. – Изабелла опередила Гранта. Она смотрела на них и просчитывала сценарий легче легкого: две крайности притираются единственным действенным для них способом. Если к концу пути эти двое не начнут встречаться, будет удивлением, заключила Изабелла, ощущая себя матерью, отчитывающей подростков.

– Каждый получит возможность проявить себя и помочь остальным. Когда закончу, проведу тебе инструктаж.

– Может быть, есть шанс, что кто-то еще выжил? – Вопрос задала женщина с грудным ребенком. – Мой муж где-то там, может быть, он жив… я бы хотела, чтобы мы отправили шлюпку… или что-то… с кем-то… Если впереди безопасное место, то надо сообщить об этом всем. Разве нет?

Люди стали поддерживать ее. Грант увидел в глазах Изабеллы нужду оформить ответ более правильным тоном доверительного лица. Он сделал шаг и сказал очень вдумчиво:

– Это отличная идея. нельзя упускать и малейшего шанса спасти любого, кто в этом нуждается. Вскоре мы отправим шлюпку. Я обещаю.

Разразившийся смех из дальнего угла удивил не столь своим форматом напускной издевки, сколь общей чуждостью в этой непростой встрече с капитаном. Смех лишь набирал обороты. Наглый, без толики сомнения или скромности, он разносился раздражительно насильственными колебаниями по всему помещению. Спокойствие Гранта со взглядом недовольного своей осведомленностью человека стало ключевой причиной отсутствия незамедлительной реакции Изабеллы и Бэккера. Они также заметили и выражения Павла, Тони и их новоиспеченных товарищей, которые знали этого человека и были недовольны его очередной несуразной выходкой. Смех прекратился скорее от усталости, нежели от осознания неуместности. Недовольство немногих окончилось следом, и в наступившей тишине голос нарушителя порядка проявил себя:

– Ваша наивность меня поражает.

Люди чуть расступились, чтобы Изабелле и Бэккеру был виден этот человек. Исхудавший, низкий, немощный, он был одним из тех, кто в Опусе жил не настоящей жизнью, а виртуальной. Сеть под названием Объем позволяла людям полностью подключать себя к сложному виртуальному миру, чтобы не только иметь возможность жить желаемой жизнью вне физической формы, но и посредством сложным систем, при желании, все же иметь контакт с реальностью, но уже через тело робота или механизма. Таких людей в народе звали Розетками, пусть и под эту программу из-за обилия клиентов перестроили четверть города. Верхушка его головы отныне плоская, поликарбонатная, с квадратными штекерами для соединения. Уродливый, даже мерзкий, он говорил весело:

– Мое настоящее имя не помню. В сети известен под позывным – Сказитель. Последние несколько циклов я был тестером обновлений развлекательного сегмента. Чего только разработчики не выдумывали, чтобы развлечь игроков старых и увлечь новых. В каких мирах я только не был… Однажды пришло уведомление о новом бета-тесте планетарного симулятора. Надо было провести тест максимального количества пользователей в одном сервере. Чтобы не тянуть время нам сразу предложили испытать новый движок на деле. Построили целую планету. Дикий мир, разные монстры, этакая инопланетное безумие биологического безграничья – планету так и назвали Сирота Олдуай. Сервер оказался сильным. Загрузка сотен пользователей даже не понизила качество разрешения. Задача была собрать устройство, чтобы убить очередного злодея. Ничего особенного. Красиво, вторично, быстро. Мы собрали бомбу, активировали ее, а потом как рвануло! Зрелищно, на все деньги. А потом я проснулся на Опусе, под завалом, в окружении трупов. Обычно перед началом новой игры или нового теста происходит ощутимая загрузка данных. Может, даже в хабе сидим неделями, гоняем по старым проектам. Но тут все бесшовно. Вы вот смотрите на меня и дивитесь, как такой как я выжил? А я отвечу, просто игра не окончена. Чтобы создать симуляцию выжигания Опуса такой детализации… мое почтение, это следующий уровень реализма.

– Ты считаешь, мы в Объеме сейчас?! – Изабелла была зла, Бэккер рядом с ней превратился в суровый сгусток напряжения. Грант смотрел на них и не мог оторвать глаз от того, как они преобразились.

– Я это знаю. Чтобы великий Опус был вот так разрушен? Не, такого бы не допустили. Да и, что-то не верю я во вспышку на солнце или сбой реакторов. Я же тестер, мыслю нестандартно. Ну и что напрашивается? Верно! Вы ненастоящие, все вы. Поправка – может, кто-то и реальный, так сказать, исполняет роль для сюжета. Но весь этот сценарий и сюжет уж слишком надуманные. Вот и смеюсь над тем, как вы все серьезны. Может, вы все люди, просто не знаете, что на деле это система, а не реальность. Кстати, так будет еще смешней. Но не бойтесь, я мешать не буду, отрабатывайте движок, моя работа – следить за сбоями и фиксировать их. А этот образ… ну, может косяк кода, а может, новое условие договора. Я обычно не читаю их. Никто не читает.

– Ну, теперь хоть какая-то конкретика. – Сказав это, Грант подошел к Изабелле и Бэккеру, чье недоумение пробивалось сквозь мрачное выражение лица. – Раньше он отрывками говорил о том, что все нереально и… в общем, уже думали бросить его, но все же люди.

– Да-да-да, «люди». Как скажешь, старик, все для тебя, развлекайся. Но просто для справки – вам не кажется стечение обстоятельств слишком удобным? Опус сгорел, как картонный домик, вас осталось так мало, хотя и это удача, а потом пришла эта баба из ниоткуда, позвала вас на этот корабль, который неожиданно ведет на секретную базу по изучению дна океана. Настоящий ужастик, почти клише. Не хватает монстров, вирусов или заговоров секретных организаций со спрятанными под водой и в земле базами. Я знаю, о чем говорю, подобное уже было, когда один уровень сменялся другим, этакий многосезонный проект. Можете заметки делать, потом сверите.

6

Оскар и Алви бежали со всех ног. Пересекая то, что называлось Скрюченным Кладбищем, они не заметили рассеивание тумана, ибо случилось это на подступе к уже плотному высокому лесу, чьи голые стволы создавали картину бесконечного пространства. Травмоопасный путь давался Оскару сложнее ожидаемого, ведь к таким препятствиям он не привык: уж слишком пустынной была территория Монолита, где приходилось содержать искусственный сад и лес ради поддержания благоприятной среды для почти миллиона жителей. Лидирующая позиция давалась ему легким направлением злости на путь размышления о том, как бы поступил его отец во всем этом скоплении очередных неподконтрольных событий… Игорь Козырев был столь же сложным, сколь вдумчиво-тактичным. Если уж и принимал решение, то неподвластное доступным любому влиянием на переигровку. Руководство Монолитом было строгим, но мудрым, последовательным, но целеустремленным. Все эти качества должны быть в сыне, просто обязаны присутствовать, как наследие великого Игоря Козырева! Оскар изводит себя еще больше в терзаниях о далеком ему навыке стратегическом анализе отца, который, будь сейчас на его месте, уже точно нашел бы оптимальное решение всех проблем, имея еще и запасной план на самую актуальную переменную. Оскар должен уметь так же, просто обязан! Но не может… только начиная просчитывать варианты, молодой характер сталкивается со все еще кипящим нравом, так и толкающим просто устроить праведную драку. И от этого различия он чувствует вину перед папой.

– Мы можем хотя бы чуть-чуть отдохнуть?!

Оскар остановился, оценивающе осмотрев Алви с неприкрытым удивлением от такой резкой просьбы. Сердце колотилось, адреналин вытачивал инстинкты с завидной дотошностью. Оскар не желал и секунды промедления.

– Здесь есть ангар? – спросил Оскар недоверчиво.

– Должен быть, наверное. Я вырос на этом острове. – Алви тяжело дышал, опираясь руками на колени, пытался восстановить дыхание. Говорил он, казалось, в некоем состоянии шока. – Улетел на Опус учиться. Это было лет двадцать назад. С того времени летал, работал… Снова летал. Я все это говорю к тому, что это место для меня чужое не сильно меньше, чем для тебя.

– Идем, пока не добрались до этих Судорожных Скульптур. – Оскар отнесся к его откровению легкомысленно, сторонясь излишнего промедления. Алви выпрямился и, кратко осмотревшись, произнес достаточно пугающе, чтобы Оскар развернулся и всерьез обратил внимание на его слова:

– Но мы уже добрались. Сам посмотри.

Огромные, достигающие высоты от полутора до трех метров валуны создавали необъятный нелинейный лабиринт без даже близкого понимания своего местоположения. Расстояние между ними разрешало лишь метр в лучшем случае, давя на любого гостя нескончаемой теснотой. Сами же валуны были непростые – на них выбивались скульптуры, ручной труд молотка и стамески имел специфические следы воздействия, превращая образы голов здешних мастеров в достаточно грубые фигуры. Большинство образов успело вылезти лишь на половину или треть, так и не сбросив лишнее для формирования конечного образа чего-то знакомого, чего-то человеческого. Порой попадали пугающе детализированные лица, контраст чему балансировали грубые, угловатые, уродливые страдальцы без намека на очеловечивание, соседствуя еще и с теми фигурами, чей образ становился жертвой переменчивого отношения творца. Почти каждый валун, насколько мог судить Оскар, умещал от трех до пяти образов человека. Иногда то была семья с детьми, порой и вовсе казалось, что изображают одного и того же, некоего любимчика. Но это было лишь предположение, как в целом и ранние некоторые выводы, ведь многие лица казались не просто одинаковыми – знакомыми, знакомыми настолько, насколько быстро закрывался вопрос целесообразности этого места: Матерь Кассандра взирала на них чаще, чем Оскар подмечал знакомое лицо той, кто неразрывно оказался связан с гибелью его дома, – Любы.

– Какое бы принуждение ни крылось за льстивыми обещаниями, тщетность лечения станет производным надежды и справедливости.

– Как красиво ты заговорил, – с легким презрением сказал Оскар не без странного отвращения к словам Алви.

– Это… Так я борюсь со стрессом. Отягощать вопрос существования пророка не менее болезненно, нежели влияние его внезапного осведомления о грядущем…

– Заткнись!

– На том видео был я. – Алви выговаривался. – Мой голос, мой характер, мое лицо… то был я! Я сказал нам идти в этом направлении… Оскар, сколько бы ты ни знал об этом, это уже будет больше, чем знаю я. Больше не могу держать это в себе.

Оскар внимательно вглядывался в смущенного чуждыми знаниями испуганного Алви со слишком привычным для себя отношением недоверия.

– Запомни главное – ты можешь убить сам себя, но не исчезнешь.

Ошарашенный Алви подошел ближе, терзающее непонимание провоцировало злое неприятие.

– Но я не хочу этого!

– Никто не хочет. Добро пожаловать в клуб.

– Стой, стой. И тебя это не смущает? Там появился этот… кто-то, может быть, я, а потом сообщение, где я…

– Вполне возможно, что твой путь будет другим. Тот Алви, который записал видеосообщение, может, уже умер даже. А может, убьет тебя, чтобы занять место и жить уже в измененном времени. А может, вместе будете, как братья-близнецы. Я не знаю и знать не хочу. – Алви продолжал смотреть на Оскара, преисполненный нужды ориентирования. – Бэккер, который был с нами на Коме, прошел аналогичную петлю. В одном я уверен – это все несет лишь разрушения. И не удивлюсь, если все вокруг связано с тобой.

– Как-то ты пугающе спокоен.

– Я спасу Роду и Настю, а потом свалю отсюда. Наш дом не здесь, а там, на Коме.

Оскар уже хотел закончить разговор, глазами он искал, куда бы свернуть, чтобы пойти дальше, уже толком не обращая внимание на Алви, который, в свою очередь требовал разъяснения.

– Ты был готов дать умереть Насте, а теперь хочешь ее спасти?

– Я думал, она умерла! – рявкнул Оскар в состоянии нападения. – Когда положил ее на землю, то был уверен, что она умерла. И тогда я ощутил страшное облегчение! Это неправильно, я знаю. Но мне стало легче. Просто легче. И я все не мог понять причину такой… Теперь понимаю. Чем мы дальше идем, тем нам все хуже. Тем хуже и людям вокруг нас. А все потому, что мы покинули наш дом. Мы ответственны, потому что потомки тех, кто воздвиг его. А это все вокруг… оно чужое, не мое и не их. И твоя эта временная петля для меня не нова.

Алви не сразу задал вопрос:

– Ответь честно – ты доверяешь мне?

– Помоги мне спасти Настю и Роду. Тогда начну.

– Хочешь знать, доверяю ли я тебе? – Оскар смотрел на него. – Доверяю. Ты был честен со мной сейчас. Хотя мог сказать любую ложь, и… думаю, я бы поверил.

– Ты бы лучше о другом думал: доверяешь ли ты сам себе? – Оскар кивнул в сторону обруча, четко определяя акцент упомянутого объекта доверия.

Несколько минут они шли молча, пока не услышали звук. Где-то слева что-то ударяло по валуну с завидной энергией. Только Оскар хотел пресечь любопытство напоминанием об опасности и ускользающем времени, от чего нецелесообразно отвлекаться на и без того опасно долгом маршруте, как тот уже шустро проскочил за валун. Оскар в этот момент всерьез задумался о том, чтобы бросить этого Алви здесь… Но что-то помешало ему это сделать. Сам не знает почему, он последовал за ним и, минуя несколько поворотов, оказался на небольшой площади, все так же в окружении валунов, но те были самыми высокими, сторона внутри круга была с самыми детализированными фигурами разных людей. Некий мужчина подходил к каждой из них и разбивал молотком и металлическим клином их лица со всей личной злобой, какую только можно было представить. Этот мужчина на самом деле оказался чуть ли не стариком, пусть и в крепкой для своих поздних лет форме. В бесформенной футболке без рукавов с рваными краями и таких же примитивных штанах, он безошибочно определялся неким здешним мастером, отныне, судя по поведению, ненавидящим результат своих трудов. Крепкие руки и плечи разрушали вылезающие из валунов образы за каких-то пять-шесть мощных ударов, причем, если падали цельными голова или только лицо, он дробил их на земле, высказывая им разные фразы:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.