Геннадий Геннадьевич Сорокин
Между двух войн

Часть первая

1

«Дело было вечером, делать было нечего», – золотые слова написал известный советский поэт Сергей Михалков!

Дело было действительно вечером, 10 июля 1989 года. Делать было действительно нечего – в городе Степанакерте, столице Нагорно-Карабахской автономной области Азербайджанской ССР, действовало «особое положение»: спиртное в магазинах не продавалось, увеселительные заведения были закрыты. Ни одно предприятие в городе не работало с конца 1988 года. Бастовали, требовали то присоединения НКАО к Армянской ССР, то прямого управления из Москвы, то выделения Карабаха в отдельную республику в составе СССР.

Смута в Степанакерте началась еще в конце 1987 года, когда опьяненное свободой и перестройкой армянское население Нагорного Карабаха стало требовать воссоединения с матерью Арменией. До событий в Сумгаите народные волнения ограничивались митингами и забастовками. После армянских погромов в феврале 1988 года в Карабах потянулись вереницы беженцев из Сумгаита и Баку. Напряжение в обществе резко возросло.

Беженцы о сумгаитских событиях рассказывали ужасные вещи. Говорили, что число погибших при погромах армян исчисляется сотнями, а не парой десятков человек, как утверждали центральные власти. Для предотвращения столкновений на межэтнической почве в Степанакерт были введены войска, костяк которых составила 22-я отдельная бригада оперативного назначения внутренних войск МВД СССР из города Калач-на-Дону.

Вскоре выяснилось, что солдаты не в состоянии поддерживать порядок на улицах. В августе 1988 года войсковую группировку в НКАО усилили слушателями Ташкентской высшей школы МВД СССР. В январе 1989 года на смену им прибыли слушатели Дальневосточной высшей школы МВД СССР из города Хабаровска.

Первый сводный отряд Дальневосточной школы пробыл в НКАО с января по апрель 1989 года. По возвращении в Хабаровск слушатели приступили к учебе, но не успели они привыкнуть к обычному ритму жизни, как их снова послали в НКАО. Обстановка в стране была такова, что МВД СССР пошло на беспрецедентные для мирной жизни меры – прервало учебный процесс во всех высших учебных заведениях страны и направило курсантов, слушателей и преподавателей в горячие точки для поддержания общественного порядка.

В начале июня 1989 года Виктор Воронов оказался в НКАО во второй раз.

– Я же говорил, что ты вернешься! – радостно приветствовал Воронова высокий симпатичный мужчина по имени Шабо.

Официально Шабо отвечал за снабжение сводного отряда автотранспортом, но все офицеры в отряде были уверены, что Шабо – шпион, докладывающий об обстановке в отряде руководству таинственной организации «Крунк», готовящей вооруженный мятеж в НКАО. Среди штабных офицеров Шабо получил прозвище Доктор Зорге.

В первый же день второй командировки Воронов почувствовал, что отношение армянского населения к дальневосточникам изменилось, и совсем не в лучшую сторону. Еще в январе, сразу же после прибытия, хабаровчане заселились в кинотеатр «Октябрь» по улице Акопяна, расположенный практически в центре Степанакерта. Курс Воронова занял кинозал, старшекурсники расположились в фойе кинотеатра, офицеры – на втором этаже, в театральном зале.

Почти всю площадь кинозала заняли двухъярусные кровати. Воронов спал в углу на втором ярусе. У его изголовья с прежних времен остался висеть на стене портрет актрисы Натальи Аринбасаровой. Воронов никогда не слышал о такой актрисе, но с портретом «подружился»: вернувшись с дежурства, спрашивал у Аринбасаровой: «Как дела, Натаха? Не соскучилась?»

Примерно в начале марта делегация жителей Степанакерта посетила Аркадия Вольского, главу Особого комитета по управлению НКАО. Аркадий Вольский, друг и соратник Горбачева, был полновластным правителем НКАО. Войсковая группировка и все силы МВД в области напрямую подчинялись ему. Душой Вольский был на стороне армянского населения, но как истинный коммунист-интернационалист никогда публично не высказывал этого. Делегация степанакертских армян потребовала часть помещений кинотеатра по улице Акопяна для занятий народным творчеством. Вольский внял нуждам и чаяниям армян и велел командиру сводного отряда уступить часть кинотеатра для занятий ансамбля народных танцев.

Командир отряда полковник Трубачев попробовал объяснить, что часть кинотеатра отдать не может, так как другого помещения для размещения личного состава просто нет. Вольский был непреклонен: «Театральную сцену отдать!» Трубачев встретился с руководством ансамбля, и они договорились, что офицеры из театрального зала выселяться не будут, а сцену освободят для репетиций.

По армянскому телевидению в эти дни беспрерывно крутили ролик с Шарлем Азнавуром[1] в окружении детей у фонтана в Ереване. Азнавур – этнический армянин Шамруз Азнавурян – пел с детьми веселую песенку, которая стала чем-то вроде неофициального гимна армянского населения Нагорного Карабаха. Под эту песенку степанакертский ансамбль народного творчества стал разучивать танец, в котором участвовали человек тридцать. В первый же день репетиций слушатели встревожились: не повторятся ли спитакские события в искусственном исполнении?

«Ой-ли! Ой-ли! Ла-ла-ла-ла-ла!» – неслась сверху громкая музыка.

В такт ей стучали по сцене десятки каблуков. Армяне плясали так, что стены, казалось, трясутся и готовы пойти трещинами. Осторожный Вождь[2] посмотрел на потолок и молча вышел. За ним последовало еще несколько парней. Увидев их встревоженные лица, дежурный офицер спросил:

– Что случилось?

– Пляски! – показал рукой на здание кинотеатра Вождь. – Береженого бог бережет! Мне под завал попадать неохота. Если этот кинотеатр строили так же, как дома в Спитаке, то он от вибрации сложится, как карточный домик.

Но ничего не случилось. Здание устояло. Постепенно парни привыкли к репетициям, но иногда с опаской посматривали на стены.

В начале июня командиром сводного отряда стал начальник кафедры марксистско-ленинской философии Вадим Петрович Архирейский, научный руководитель и покровитель Воронова.

Вольский вызвал Архирейского в обком КПСС и велел полностью очистить кинотеатр.

– Переедете в школу номер десять на окраине города, – приказал он.

Архирейский – это не полковник Трубачев, за плечами которого была только служба во внутренних войсках и руководство кафедрой специальной тактики. У Вадима Петровича отец был историком с мировым именем, лучшим специалистом в Европе по Смутному времени. Его монографии изучались в университетах США, Франции и Канады. Мама Архирейского – известный экономист, а сам он – социолог, хороший знакомый Татьяны Ивановны Заславской, советника Горбачева по социологии. Указание высшего руководителя Карабаха полковник Трубачев молча бы принял к исполнению, Архирейский же решил осторожно возразить.

– Прошу прощения, Аркадий Иванович, – сказал он, – почему я должен перебазировать отряд куда-то в школу, не приспособленную для размещения личного состава?

– Мы должны предоставить здание кинотеатра «Октябрь» жителям Степанакерта.

– Если не секрет, зачем оно им? Пока действует особое положение, культурно-развлекательные учреждения работать не могут. Одно дело – предоставить ансамблю народного творчества сцену в театральном зале на несколько часов в день, и совсем другое – отдать весь кинотеатр. Осмелюсь напомнить: в кинозале ни экрана на стене, ни зрительских кресел нет.

– Вы что, меня учить вздумали! – повысил голос Вольский. – Кинотеатр отдать! Через сутки доложите об исполнении.

Взбешенный несправедливым решением главы Особого комитета, Архирейский быстрым шагом вышел из обкома партии. Перед Вадимом Петровичем был въезд на стоянку перед обкомом, перегороженный двумя БМП. На их броне сидели солдаты, покуривали, щурились от ярких лучей летнего солнца. Справа, за плотным забором, шла стройка, слышался отборный русский мат – солдаты возводили капитальное укрытие на случай вооруженной атаки на обком. Над входом в резиденцию Вольского, словно издевательство над здравым смыслом, был укреплен транспарант с давно утратившим актуальность лозунгом «Да здравствует марксистско-ленинское вечно живое интернациональное учение!».

Архирейский хмыкнул и поехал докладывать об указании Вольского генералу Коломийцеву, командиру объединенной войсковой оперативной группировки.

Пересказывая генералу встречу с Вольским, Архирейский подчеркнул:

– Он велел доложить не о том, что мы успешно перебазировались, а о том, что отдали здание! Ему наплевать, где мы будем жить: хоть в школе, хоть под открытым небом палатки разобьем.

– Что вы хотите от меня? – раздраженно спросил Коломийцев. – Вольский – член ЦК КПСС. Не мне и не вам ему возражать. Приказал оставить кинотеатр – оставляйте! За сутки уложитесь?

– Переустановить связь, вывезти вооружение, кровати, специмущество… Мне понадобится трое суток, не меньше.

– Вот это другой разговор! – похвалил генерал. – А то начал: «В чистое поле выгоняют, жить негде будет!» Я поговорю с Вольским. Думаю, он пойдет навстречу.

Приехав в расположение отряда, Архирейский собрал офицеров и сказал:

– В школе долго не задержимся. К первому сентября отберут.

Так и получилось. Но это будет потом, в августе, а пока Воронов с приятелями сидел на кроватях в превращенном в казарму актовом зале двухэтажной школы номер десять города Степанакерта и не знал, чем заняться.

2

Виновником этого вынужденного безделья молодых здоровых мужчин был, как ни странно, глава Особого комитета по управлению НКАО Аркадий Иванович Вольский.

Прибыв в Степанакерт 2 января 1989 года, слушатели Дальневосточной высшей школы МВД СССР немедленно приступили к несению службы по охране общественного порядка. Весь город был разбит на секторы, на каждую улицу выставлен пеший патруль. Служба по охране общественного порядка и соблюдению комендантского часа шла днем и ночью, не прерываясь ни на минуту. Свободного времени у парней почти не оставалось: пришел с дежурства, немного отдохнул, поспал – и снова в город патрулировать улицы! И так каждый день, без праздников и выходных.

26 марта 1989 года в стране прошли выборы народных депутатов в Верховный Совет СССР. Вольский без труда набрал 92 процента голосов. Воронов и принял участие в голосовании, и нет. В этот день он и начальник штаба отряда Сопунов все утро объезжали посты на окраине города. Часам к четырем дня они приехали в войсковую часть, где проходило голосование. Через КПП их автомобиль не пропустили. К воротам вышел молодцеватый лейтенант внутренних войск.

– Что хотели, мужики? – по-свойски спросил он.

– Голосовать!

– Поздно! – засмеялся лейтенант. – Вы уже проголосовали. Весь гарнизон к двум часам дня проголосовал.

– За кого мы голоса отдали? – спросил Сопунов.

– За Вольского, за кого же еще!

В Степанакерте проживало около 50 тысяч жителей, в основном армян. Азербайджанцев, имеющих право голоса, на избирательном участке в поселке Киркиджан проголосовало 630 человек. Личный состав войсковой группировки в Карабахе насчитывал 5 тысяч человек. В столице Нагорного Карабаха также проживало примерно десять-пятнадцать тысяч беженцев из Баку и других городов Азербайджана. По решению избирательной комиссии НКАО беженцы участия в голосовании не принимали, так как они не являлись постоянными жителями Карабаха, а слушатели Дальневосточной высшей школы МВД СССР проголосовали и через три дня уехали в Хабаровск.

Одержав убедительную победу на выборах, Вольский решил продемонстрировать Москве и лично Михаилу Сергеевичу Горбачеву, что он навел порядок в мятежном городе. По его приказу патрулирование в городе было прекращено, комендантский час отменен. Слушателей направили на КПП, установленные на всех въездах в Степанакерт и в некоторых поселках вблизи него.

С этого момента ритм службы в отряде поменялся, приобрел вахтовый характер. Смена на КПП заезжала на неделю. Семь дней слушатели жили в вагончике, питались тем, что готовили сами себе. По окончании вахты они возвращались в расположение отряда, день отдыхали, три дня были в резерве и три дня могли заниматься своими делами. Три дня свободного времени были пропитаны скукой и бездельем. Развлечься в Степанакерте было действительно негде.

Чем занимаются молодые здоровые мужчины вдали от дома и семьи? Флиртуют с женщинами, выпивают, играют в карты, некоторые занимаются спортом. С женщинами в Карабахе дело обстояло так: еще в январе парни обнаружили на заборах листовки: «Кто притронется к нашим женщинам – убьем!» Никто и не думал приставать к местным девушкам в чужой стране, а тут еще это дерзкое предупреждение! Командир отряда выступил перед слушателями и сказал:

– Не вздумайте подходить к местным женщинам независимо от их национальности! Даже к русским, живущим здесь, близко не подходите. Местный менталитет запрещает женщинам разговаривать с чужаками.

Слушатели вняли его словам, но один инцидент все же был. Каждый день азербайджанские девушки из поселка Киркиджан спускались с высокой горы, где был расположен поселок, за водой к роднику. Как-то раз парни, воспитанные на русском уважении к женщине, предложили помочь донести кувшины с водой наверх. Тут же с горы примчалась толпа разъяренных мужчин.

– Зачем вы пристаете к нашим женщинам? – захлебываясь от злости, кричал небритый азербайджанец. – Наши женщины испокон веков сами воду носили и в вашей помощи не нуждаются!

Конфликт удалось замять, но урок получился настолько наглядным, что больше к девушкам-водоносам никто и близко не подходил.

Следующее развлечение – спиртное. С введением особого положения торговля спиртным в Степанакерте была запрещена, хотя коньячный завод исправно выдавал продукцию. В январе завод встал на забастовку, но достать спиртное все равно не составляло труда.

Армяне с давних времен изготавливают тутовую водку – самогонку из ягод тутового дерева. «Тутовка» была двух видов: первой перегонки и второй. «Первач» считался у армян целебным напитком. Он был очень крепким, душистым, в умеренных дозах не вызывал похмелья. Местные жители не продавали его чужакам ни за какие деньги. Иногда могли угостить стопочкой, но это случалось очень редко.

«Тутовка» второй перегонки была опасным напитком. На вид она выглядела как самогон в фильмах про махновцев – мутная, непрозрачная. По крепости «тутовка» второй перегонки заметно уступала «первачу», но пьянила с первого глотка. Пилась она с трудом, а наутро наступала пытка. Похмелье с «тутовки» не сравнить ни с чем. От нее человека выворачивает наизнанку, рвота не прекращается ни на минуту, голова раскалывается на куски, руки трясутся.

Начальник медицинской части отряда выступил перед слушателями:

– Не сходите с ума, не пейте эту дрянь! Количество сивушных масел в «тутовке» превышает все мыслимые пределы. Никакими медицинскими препаратами похмельный синдром не снять, но если его не остановить, в желудке может открыться кровотечение. Кто вас здесь лечить будет, не подумали? До ближайшего госпиталя в России могут и не довезти.

Как ни стращал парней начмед, как ни правдивы были его слова, почти каждый слушатель в отряде попробовал «тутовки», прочистил наутро желудок и зарекся больше эту гадость в рот брать.

Летом Вольский продемонстрировал, что армяне Карабаха не зря дружно проголосовали за него на выборах. Он официально разрешил местным жителям изготавливать тутовую водку, то есть заниматься самогоноварением, запрещенным на всей остальной территории СССР. За самогоноварение вообще-то была предусмотрена уголовная ответственность, так вот ее Вольский своим постановлением отменил. «Гнать тутовую водку – это армянский национальный обычай, – разъяснил он свое решение. – Мы не можем препятствовать развитию национальной культуры».

– Черт возьми! – возмущались слушатели. – Как один человек может отменить республиканскую норму уголовного права? Ленин говорил: «Законность не может быть казанская или калужская. Она должна быть единой для всех». Видел бы Владимир Ильич, как к его наследию относятся члены ЦК КПСС!

– Какое же это «особое положение», если самогонку гнать можно? – недоумевали офицеры. – Он кого со спиртным ограничивает? Нас?

Летом стало еще интереснее. На железнодорожную станцию стали прибывать цистерны с вином. Зачем направлять в осажденный город вино, если его не разливают по бутылкам на коньячном заводе и не выставляют на продажу? В магазинах-то по-прежнему спиртное не продавали.

Слушатели быстро узнали об изменении обстановки и стали наведываться на станцию. Иногда удавалось договориться с железнодорожниками на канистру-другую вина, иногда – нет.

Именно на железнодорожной станции Воронов понял, как хорошо работает разведка «Крунк». В начале первой командировки Виктор, как и все его однокурсники, патрулировал город. В феврале в Степанакерт прибыл Архирейский, назначенный начальником штаба отряда. Вникнув в дела, он отозвал Воронова с патрулирования и взвалил на него всю штабную работу. По факту Воронов стал занимать должность помощника начальника штаба, но такой должности в штатном расписании сводного отряда не было, так что он занял офицерскую должность не по приказу начальника отряда, а в силу обстоятельств.

Архирейский был смелым, решительным мужчиной, но не безрассудным, а осторожным. С первых же дней он не выезжал на проверку постов без Воронова, вооруженного автоматом.

Шабо доложил в «Крунк» о прибытии нового начальника штаба, а вот с Вороновым разобраться никак не мог: кто он? Телохранитель Архирейского или переодетый в курсантскую форму офицер? Почему какой-то слушатель ест в офицерской столовой и со многими офицерами ведет себя просто и независимо?

В начале марта Архирейский сказал Воронову:

– В парфюмерный магазин завезли импортную косметику. После обеда поедем, посмотрим, что можно прикупить в подарок.

У магазина после обеда собралась огромная толпа местных жителей. Начальник милиции УВД города Степанакерта, пузатый пучеглазый капитан, едва сдерживал напирающую на крыльцо толпу. Архирейский и Воронов пробились к входу. Капитан открыл им дверь в еще закрытый для остальных покупателей магазин.

Первым вошел Архирейский. Толпа взвыла:

– Это кто такой? Почему он идет без очереди?

– Э! Замолчите! – рыкнул капитан. – Что вы рты открыли, как на базаре? Этот человек – большой начальник из Хабаровска.

– А-а, понятно, – выдохнула толпа.

Но как только следом за Архирейским к двери подошел Воронов, вопли возобновились.

– Этот-то кто? – закричал нервный мужичок в норковой кепке. – Он куда прет?

– Э! Замолчи! – прикрикнул капитан. – Этот парень – помощник большого начальника из Хабаровска.

Выйдя из магазина, Воронов сказал:

– Картина точно такая же, как у наших винно-водочных магазинов в час открытия. Кстати, почему они все говорят на русском языке?

– Капитан хотел продемонстрировать нам свое уважение, а толпа, наоборот, высказала нам, майору и сержанту милиции, свое презрение. Если бы вместо нас в магазин заходил местный милиционер, ему бы и слова никто сказать не посмел.

Воронову в магазине хватило денег только на одну польскую помаду, которую он подарил сестре. Валентина была растрогана до слез: такая помада в Сибири на базаре стоила ровно в десять раз дороже, чем на окраине Советского Союза, в далеком бунтующем Карабахе.

Как-то в июле парни уговорили Воронова съездить на станцию за вином. Виктор попросил у начальника штаба служебный автомобиль и поехал на вокзал. Железнодорожники вино продавать отказались, сделали вид, что не понимают, о чем идет речь. Воронов не стал упрашивать, пошел к автомобилю, и тут из подсобного помещения выскочил верткий мужичок, явно наблюдавший за развитием ситуации из окна.

– Дорогой! – остановил он Воронова. – Извини, не успел сразу выйти! Эй, вы! – крикнул он железнодорожникам. – Разуйте глаза! Это же помощник большого начальника из Хабаровска. Пойдем, дорогой, у нас для тебя все есть.

С этого дня Воронову вино продавали в любом количестве по самой низкой цене.

– Лихо они тебя срисовали! – сказал Сватков, свидетель первого посещения Вороновым станции.

– Плевать! – усмехнулся Виктор. – Лишь бы голову из-за угла кирпичом не проломили, а так пусть кем хотят называют.

Оставшись один, Воронов припомнил мартовские события у парфюмерного магазина и сделал вывод, что в толпе, сдерживаемой пузатым капитаном милиции, были осведомители «Крунк», немедленно доложившие руководству о статусе странного слушателя. Шустрый мужичок на станции был агентом «Крунк», знал Воронова в лицо. Подслушав, зачем приехал Виктор, он решил на всякий случай установить дружеские отношения с загадочным чужаком.

«Интересно, – подумал в этот день Воронов, – сколько еще человек в Степанакерте меня знает? К Доктору Зорге постоянно приходят приятели, стоят, курят у входа, говорят на армянском языке. Наверняка он рассказывает им, кто есть кто в отряде».

Следующим развлечением были азартные игры. В Карабахе в карты практически не играли. В Хабаровске на досуге одногруппники Воронова любили переброситься в картишки, а в НКАО такого желания не было.

Зимой некоторые слушатели стали совершать пробежки по окраинам города, но после того, как Леню Зайцева местные мальчишки забросали камнями, желание заниматься спортом пропало.

Когда дальневосточники базировались в кинотеатре, двое местных парней приносили видеомагнитофон и крутили в фойе заграничные фильмы. Плата была умеренной – 50 копеек с человека. Летом предприимчивые пареньки исчезли. Скорее всего, куратор из «Крунк» запретил им скрашивать досуг хабаровчан.

Итак, было 10 июля 1989 года. В осажденном со всех сторон Степанакерте одногруппники Воронова сидели на кроватях в бывшем актовом зале школы номер десять и болтали о всякой чепухе. О женщинах или несении службы говорить было неохота, других привычных тем не было, и разговор сам собой перешел на политику.

Советский Союз трещал по швам. На окраинах огромной страны то тут, то там вспыхивали массовые беспорядки на национальной почве. Неспокойно было почти во всех союзных республиках, даже на Украине. Поговаривали, что на Западной Украине активизировались тайные бандеровцы – то ли недобитые после войны, то ли появившиеся вновь.

– Того и гляди на четвертом курсе еще куда-нибудь пошлют, – предположил Сват. – Украина, конечно, не Карабах. Там поцивильнее будет.

– На Украину не пошлют, – уверенно возразил Воронов. – Там бунтовать некому.

– Почему? – удивились парни.

– Потому, что такой национальности, как украинец, нет. Не верите? Сейчас докажу.

Приятели оживились. До ужина еще оставалось время, от скуки хотелось зевать, а тут Виктор со своим рассказом! Кого же еще слушать, как не его?

3

– В армии я служил в ГДР, – начал Воронов, – в шестом отдельном разведывательном батальоне, дислоцированном в городе Гарделеген. На втором году службы решил поступить в высшую школу КГБ и стать военным контрразведчиком. Что скалитесь? Особист мне сказал, что сегодня ты служишь в военной контрразведке, а завтра выедешь с особым заданием за границу. Кто из вас не хотел бы побывать за границей – в ФРГ или во Франции? Слава богу, потом я раздумал поступать, а то бы до сих пор за солдатами присматривал.

Неожиданно Воронов сделал резкое движение и хлопнул себя по шее.

– Вот ведь мразь! Они когда-нибудь сдохнут или будут кусать нас до самого конца?

– Ворон, – загалдели парни, – плюнь ты на эту блоху! Давай рассказывай, а то до ужина не успеешь.

Блохи – очень маленькие кусачие насекомые – атаковали дальневосточников уже вторую неделю. От них было невозможно ни спрятаться, ни защититься. Блоху невозможно прихлопнуть или поймать. Она с места прыгает на два метра, летит бесшумно, кусает тут же, как только приземлится на открытый участок кожи. Воронов впервые увидел блох на третий день после летнего приезда. На окраине Степанакерта, в частном секторе на проезжей части между домами, на землю для просушки была выложена толстым слоем овечья шерсть. В воздухе над ней роились мириады насекомых.

– Кто это? – удивленно спросил Воронов у первого встречного армянина.

– Блохи, – равнодушно ответил тот. – Скоро кусаться начнут.

Что удивительно, в кинотеатре, расположенном близко к частному сектору, блох не было, а в десятой школе, окруженной панельными домами, от кусачих насекомых страдали все: и офицеры, и слушатели. Подвергшись первому нападению, парни матерились:

– Мать его! Что за бред? Конец ХХ века, человек полетел в космос, изобрел видеомагнитофон и атомную бомбу, а нас, как неандертальцев каких-то, блохи кусают! Самые настоящие блохи, не сказочные, подкованные умельцем Левшой, а местные, карабахские!

– Относитесь к нашествию блох философски, – посоветовал Архирейский. – Где еще вас блохи покусают? В Хабаровске, что ли? Вернетесь домой – будет что рассказать.

Почесав укушенную шею, Воронов продолжил:

– Особист сразу сказал, что для поступления в школу КГБ надо хорошо владеть иностранным языком. У нас в батальоне было два офицера-переводчика с английского. Один – сын начальника советской разведки в Сирии, выпускник МГИМО, журналист-международник. Другой – бывший школьный учитель. Оба офицера были двухгодичниками, призванными на службу после окончания вуза. Особист попросил офицеров позаниматься со мной. Они, естественно, не отказались. Журналиста хватило на два занятия, учителя – на полмесяца. Потом он дал мне школьный учебник за восьмой класс и сказал: «Если выучишь его от корки до корки, то хоть куда поступишь».

Командир нашего батальона был страстным любителем современной эстрадной музыки. По его приказу по выходным с утра до вечера начальник клуба крутил нам пластинки с популярными исполнителями. Частенько звучала песня Софии Ротару «Червона рута». Устав от английского, я заинтересовался: «Кто она такая, эта червона рута?»

Парни дружно засмеялись: «Червона рута» – популярнейшая песня среди учеников начальных классов в школах Сибири и Дальнего Востока. Правда, слова в ней отличались от оригинала.

– Ты признайся мини, куда рубль девала.

Целый месяц копил на стакан «Солнцедара»[3]!

Вариантов этой песни было множество, но секрет загадочной Руты в них не раскрывался.

Воронов продолжил:

– В нашем батальоне было примерно 370 человек. Не меньше трети из них – украинцы или русские, проживающие на Украине. Я обошел всех, и никто не мог мне подсказать, кто же эта Рута. Почти все говорили одно и то же: «Червона – значит красная, то есть красивая. Не шукай – не ищи. Рута – имя девушки. Почему ее не надо искать вечерами? Это ты у Ротару спроси. Она, кстати, не украинка, а молдаванка».

Не добившись вразумительного ответа, я на время успокоился. Но тут мне попался в руки учебник английского языка на украинском языке. С первых же строк я понял, что с английского на русский язык я могу перевести почти любое предложение, а с украинского на русский – не получается. В школе нам говорили, что украинский и русский – это родственные языки. Ничего подобного! Английский проще и понятнее, чем украинский. Итак, слушайте и попробуйте перевести предложение с украинского на русский: «У лису на мини напала хола дивка». Ну как?

– Чего-чего? – поразились слушатели. – В лесу на тебя напала голая девка? Ворон, ты точно учебник читал?

– Клянусь! Я перевел это предложение с английского, понял его смысл, но тут мне стало интересно, кто в батальоне сможет перевести эту историю про голую девку в лесу? Писарь строевой части дал мне список солдат, призванных с Украины. Я обошел всех. Не перевел ни один. Все, как и вы, были уверены, что на бедного путника в лесу напала развратная голая девка. После солдат я обошел офицеров – тот же результат. Весть о моих расспросах дошла до комбата, и он велел учебник сжечь, дабы не распространять дурь про голую девку по батальону. За несколько минут до того, как учебник должен был торжественно отправиться в топку котельной, ко мне подбежал прапорщик Боровой, родом из Западной Украины. Прапорщик этот был злобным субъектом. Солдат он считал бандой бездельников, которые только и смотрят, как бы им что-нибудь сломать или украсть.

«Дай сюда! – рявкнул Боровой, прочел строку в учебнике и бросил его в огонь. – «В лесу я проголодался».

Вот и все! Никакой голой девки. «Холодивка» – это голодовка. Теперь суть: если из ста украинцев в батальоне только один владел родным языком, то как можно вообще говорить о существовании украинского языка, которым сами же украинцы не владеют? Вспомните предмет «Государство и право». Национальность определяется по языку, а не по цвету кожи или разрезу глаз. Если украинским языком никто не владеет, значит, никаких украинцев на свете нет. Так, Петруха?

– У меня только фамилия украинская, – ответил Петр Кухаренко. – Я в Сибири родился. В моей семье никто на украинском языке не говорил.

– Но учебник-то у тебя был, – возразил Вождь. – Если его кто-то написал, значит, украинский язык есть.

– Существование украинского языка как такового я не отрицаю, – парировал Воронов. – Но есть одно но! В городе Риме расположено микроскопическое государство – Ватикан. Глава его – папа Римский. Строгий такой мужик, солидный, духовный отец всех католиков на свете. Официальный язык Ватикана – латинский. Папа Римский на нем говорит, кардиналы говорят, врачи на нем рецепты выписывают, ботаники названия растениям дают. А кто еще говорит на латыни? Никто! Во всем Риме больше на нем никто не говорит, только папа и его свита. Теперь представьте, что в Италии решили поднять смуту те, кто владеет латинским языком. Что у них получится? Ничего. Носителей языка не хватит. На Украине будет то же самое. Западные украинцы, которые могут отличить голую девку от голодовки, будут на нас зубы точить, но они – в меньшинстве. Им количества не хватит, чтобы действие превратить в качество.

– Там же еще есть какой-то суржик, – припомнил Рогов.

– Суржик – это не отдельный язык, – разъяснил Воронов. – Это смесь литературных русских слов с вкраплением искаженных русских и польских слов. В армии я понял, что многие ошибочно считают украинским языком как раз суржик, а не тот непонятный язык из учебника английского языка. Кстати, перед дембелем прапорщик Боровой раздобрился и поведал мне, что «червона рута» – это вовсе не девушка, а сказочный красный цветок, распускающийся раз в году. Нам не пора на ужин?

Вместо ответа стекло в окне напротив стадиона разлетелось вдребезги. Следом, со стороны дороги, в бывший актовый зал влетели еще два кирпича. Сквозь разбитые окна с улицы донеслись вопли, грохот взорвавшегося взрывпакета, выстрел из ружья и крик часового у входа в школу:

– Пацаны! Нас атакуют!

Воронов вскочил с кровати и бросился к дежурному по отряду за автоматом. Остальные слушатели побежали экипироваться: надевать бронежилеты, каски, получать резиновые дубинки. Вопли на улице становились все громче. В одно мгновение тихий мирный вечер перерос в массовые беспорядки, охватившие весь Степанакерт.

Впоследствии бесчинства толпы по отношению к военнослужащим и личному составу Дальневосточной высшей школы МВД СССР неофициально назовут «Первый степанакертский мятеж». Но это будет потом, а пока надо было действовать или хотя бы понять, что произошло.

4

По плану оперативного реагирования в случае возникновения массовых беспорядков Дальневосточная школа должна была перекрыть дорогу из армянской части Степанакерта в азербайджанский Киркиджан, вплотную примыкающий к городу. Автобусы для переброски дежурного взвода должна была предоставить степанакертская автобаза. Представителем ее был Шабо, но его на месте не оказалось. Доктор Зорге исчез в неизвестном направлении при первых же признаках смуты. На телефонные звонки на автобазе никто не отвечал.

– Черт возьми! – выругался Архирейский. – Они оставили нас без транспорта. Как добираться?

В распоряжении отряда был собственный транспорт, предоставленный облисполкомом НКАО: автомобили ЗИЛ-131, «Москвич-412» и УАЗ-«буханка». ЗИЛ использовали для хозяйственных нужд и доставки продовольствия, «Москвич» был в полном распоряжении Архирейского, УАЗ использовался как штабной автомобиль.

У входа в десятую школу стояла БМП-2, которую обслуживал механик-водитель срочной службы. На БМП ехать через весь город было нерационально. Оставался ЗИЛ. Дежурный взвод попрыгал в кузов грузовика, за руль сел один из слушателей. Архирейский и Воронов на «Москвиче» первыми выехали со двора школы. Метрах в тридцати от них бесновалась толпа подростков лет 14–15.

– Проваливайте домой! Мы с ними сами разберемся! – кричали разгоряченные спиртным школьники.

После отъезда Архирейского главным в расположении отряда стал начальник штаба подполковник Сопунов, офицер хладнокровный и решительный.

– Сколько у нас осталось человек? – спросил он Рогова. – Двадцать? Шпану разогнать сможете?

– Запросто! – заверил слушатель Федоренко, усатый здоровенный мужчина.

Скинув бронежилеты, с одними резиновыми дубинками в руках, бойцы выбежали на улицу.

– Сейчас мы вам, сволочам, дадим прикурить! – закричали они и бросились в атаку на толпу.

Подростков как ветром сдуло. Стадион перед школой был расчищен, даже БМП не пришлось заводить. Осада школы была снята, но со стороны города и, что было еще более настораживающим, со стороны трассы Агдам – Шуша слышались ружейные и пистолетные выстрелы.

Сопунов распорядился:

– Получите шесть автоматов, выставьте посты внутри здания так, чтобы контролировать пространство вокруг школы. Без моего приказа огонь не открывать!

К Сопунову подошел Шубин, преподаватель кафедры специальной тактики.

– Странное нападение, – сказал он. – Стекла в школе побили, а транспорт не тронули.

– Потом будем разбираться! – отмахнулся от него начальник штаба. – Сейчас пройдись по школе, проверь, кого у нас не хватает. Перед ужином часть слушателей ушла в город. Как бы с ними чего не приключилось.

Пока у школы разгоняли молодежь, взвод оперативного реагирования прибыл на КПП номер 24, перекрывавший дорогу в Киркиджан. Архирейский вылез из «Москвича», осмотрелся, поправил амуницию и оружие.

Экипирован начальник отряда был так, словно собирался командовать бригадой солдат, а не взводом слушателей. На голове у него была стальная каска, на левом плече висели планшет с картой местности и радиостанция «Виола», на другом плече – автомат. В руках – мегафон. На его фоне Воронов с одним автоматом на шее выглядел как бездельник, собравшийся на воскресную прогулку.

– Вперед! – скомандовал Архирейский и бегом повел взвод на вершину горы, в центр поселка.

«Господи! – мысленно взмолился Воронов. – Ну на фига же тебе это надо! Что он там хочет увидеть? Местных мужиков? Так они скоро сами спустятся».

Но делать нечего! Воронов поправил автомат и побежал следом за командиром. За ними – весь остальной взвод. Личный состав КПП остался на месте.

Вадим Петрович Архирейский был талантливым социологом и отличным преподавателем, но не стратегом уличной борьбы, не командиром-тактиком. Ему хотелось прославиться умелыми действиями в сложной обстановке, но получалось, честно говоря, не очень.

Доведя взвод до вершины, Архирейский обнаружил толпу мужчин, человек сто, не меньше. Все были с увесистыми палками в руках. Рядом крутились подростки, готовые обрушить на незваных гостей град камней.

– Всем немедленно разойтись по домам! – приказал в мегафон Архирейский.

– Ты что, майор, дурачок? – закричали мужики. – Мы и так возле своих домов.

Командир отряда хотел что-то объяснить местным жителям, но у него зашипела рация – на вершине горы появилась возможность прослушивать переговоры в городе. Архирейский прислушался и неожиданно скомандовал:

– Первое и второе отделения – за мной! Сержант Воронов остается за старшего!

Никакого деления взвода на отделения не было в принципе, так как взвод был сводным из разных учебных групп. Поняв, что сказал чушь, Архирейский исправился и забрал с собой половину личного состава, оставив Воронова с десятком парней в центре поселка. С изумлением Виктор увидел, как от КПП в сторону города выехали «Москвич» и ЗИЛ.

«Мать его, ну зачем же так-то делать! – выругался про себя Воронов. – Куда он помчался? Медаль за охрану общественного порядка зарабатывать? А нам-то что делать?»

Решение пришло само собой.

– Пошли вниз! – скомандовал Воронов и первым направился по кривой улочке к КПП.

– Слышь, Ворон, – догнал его один из ребят, – нам потом Архирейский задницу не намылит за то, что покинули пост?

– Какой пост? Ты о чем? – огрызнулся Виктор. – Вадим Петрович фиг его знает с какой целью притащил нас сюда, а сам смылся. Нам тут нечего делать.

– Ты уверен? – с сомнением спросил однокурсник.

– Ты обернись и посмотри, – предложил Воронов. – Нас – всего десять человек, их – уже больше сотни. У нас один автомат – у меня. Если сейчас у меня его снимут, то вас толпа палками забьет, даже рыпнуться не успеете. А на КПП есть еще два автомата. Там и будем держать оборону.

По какой-то странной разнарядке на КПП у въезда в Киркиджан не было своей БМП. У десятой школы неизвестно для чего БМП стояла, а на самом опасном КПП в городе – нет.

Воронов с парнями расселись вокруг вагончика КПП, закурили. Куртка на Викторе была насквозь мокрая, хоть выжимай. Вечерело, в сырой одежде становилось зябко. Воронов снял куртку, разложил на камнях, на плечи накинул солдатское одеяло из вагончика.

Как только стало смеркаться, к КПП из поселка спустились два мужика авторитетного вида.

– Что там, в городе, происходит, что за стрельба? – спросил с чудовищным акцентом один из них. – Армяне бунт устроили?

– Все нормально, – заверил Воронов. – Армяне Новый год празднуют.

– Как Новый год? – поразились мужики. – Сейчас же лето!

– Кто празднику рад, тот накануне пьян! Почему бы Новый год в июле не отпраздновать?

– Это ты так пошутил? – угрожающе спросил мужчина с золотыми коронками во рту. – Шути, шутник, только смотри, как бы хуже не стало.

– Погоди! – остановил его второй азербайджанец. – Вы запомните: если армяне пойдут на штурм поселка, мы их всех перебьем, никого в живых не оставим.

– Никто в поселок из города не зайдет. Мы не пропустим.

Мужики коротко переговорили между собой на родном языке и ушли в поселок.

Наступила подозрительная тишина. В городе смолкли выстрелы, чувствовалось, что взбунтовавшийся неизвестно из-за чего народ успокоился, выплеснул накопившуюся ненависть и разошелся по домам спать.

Воронов с двумя одногруппниками забрался на невысокую гору за КПП, откуда был виден почти весь поселок. На Степанакерт опустилась ночь. Небо над горой украсили яркие южные звезды. Огни в окнах киркиджанских жителей постепенно гасли.

Воронова клонило в сон, но он переборол себя и бодрствовал на вершине горы до наступления утра. В девять часов за ним приехал на штабном УАЗе Сват.

– Поехали! Архирейский ждет тебя, – сообщил он.

– Как остальные? – спросил Виктор.

– Придется подождать, когда Доктор Зорге транспортом обеспечит. Мужики, я вам завтрак привез! – крикнул Сват остаткам оперативного взвода и вытащил из салона УАЗа сумку из-под бронежилета, наполненную консервами.

По дороге в школу Воронов поинтересовался, как происходили события в расположении отряда.

– Все на удивление быстро улеглось. На трассе, там – да, там побоище было со стрельбой. Калачевская бригада на помощь пришла, если бы не они, неизвестно, чем бы дело закончилось. У нас же все нормально было, только столовую вдребезги разнесли. Вчера по столовой дежурили Биче-Оол и Батуев. Они, как увидели, что толпа собирается столовую штурмом брать, так через задний ход выбежали. Бегут, а им в след кричат: «Бей турок!» Бичу камнем по колену попали, он теперь из себя раненого изображает, на кровати лежит, стонет.

– Интересненько! – сказал Воронов. – Биче-Оол – тувинец, Батуев – бурят. Ни на турок, ни на азербайджанцев они не похожи…

– Ворон! – перебил его Сват. – Эта заварушка вообще ни на что не похожа. На нашем этаже, где мы спим, стекла побили, а в школьной столовой и в учебных классах не тронули. Странно, правда? Столовую на улице разгромили, но нашим пацанам дали возможность убежать. Если бы они хотели расправиться с нарядом по кухне, то окружили бы столовую и забили бы камнями до смерти и Бича, и Батуева. Сопунов скомандовал разогнать толпу. Как только мы выбежали на улицу, подростки тут же бросились врассыпную и больше не появлялись. Странный какой-то мятеж, правда?

Власти НКАО, предоставив в распоряжение отряда дальневосточников среднюю школу, закрыли на замок школьную столовую и запретили ею пользоваться. В качестве столовой предложили использовать бывшее уличное кафе, расположенное метрах в восьмистах от школы. Если бы отряд жил по зимнему распорядку, то никакого кафе бы не хватило разместить одновременно 460 человек. Летом в Степанакерт приехало меньше слушателей, из которых почти половина пребывала вне расположения – на КПП, так что в небольшом кафе в три смены можно было поесть.

По дороге в школу Воронов осматривал улицы, но никаких следов вчерашних беспорядков не видел. Ни баррикад, ни пожарищ – ничего, словно вчера был обычный скучный день.

5

События 10 июля развивались так. Утром к стадиону десятой школы подъехал самосвал и вывалил на землю полкузова битых кирпичей и булыжников. Никто из дальневосточников этому странному событию значения не придал. Мало ли что собрались делать с половинками кирпичей местные жители!

В Степанакерте было много диковинного, чего не увидишь в Хабаровске. Здесь, например, мужики жарили шашлыки не выходя из дома. Когда парни в первый раз увидели пламя на четвертом этаже многоквартирного дома, они подумали, что это пожар. Оказалось, нет! Хозяин квартиры гостей ждал. Для приготовления шашлыка у него была плоская жаровня, закрепленная на трубе метра полтора длиной. Труба была прикреплена к балкону шарниром. Для приготовления шашлыка на жаровню укладывали дрова, поджигали их и выставляли трубу перпендикулярно балкону. После того как дрова прогорали, жаровню подтягивали к балкону и жарили мясо.

Так что куча кирпичей на стадионе особого внимания не привлекла.

Примерно в 17.30 со стороны Шуши в направлении города Агдам по трассе ехали автомобили КамАЗ и ЗИЛ, скрепленные между собой жесткой сцепкой. У ЗИЛа накануне сломался двигатель. Починить его можно было только в заводских условиях или, на худой конец, на автобазе, где было соответствующее оборудование. В армянском Степанакерте азербайджанцы из Шуши починить автомобиль не могли, вот и потянули его в Агдам.

Примерно в километре от въезда в Степанакерт грузовики из Шуши догнал легковой автомобиль. Из пассажирского окна высунулся ствол охотничьего ружья. При обгоне грузовиков прозвучал выстрел сразу из двух стволов. Осколками стекла и дробью водитель КамАЗа был ранен в голову. Истекая кровью, он прибавил хода и остановился около КПП № 22, который контролировал въезд в Степанакерт. Легковой автомобиль обогнул грузовики и, не останавливаясь на КПП, свернул в город.

У поста хабаровчан окровавленный водитель КамАЗа выскочил из машины и бросился к слушателям:

– Помогите! Я ранен! Меня из ружья обстреляли.

Следом за ним из кабины ЗИЛа выпрыгнул второй водитель, обежал дежурного слушателя и спрятался за вагончиком КПП. Старшим наряда в эту смену был слушатель Агальцов, крупный молодой мужчина, медлительный и добродушный.

– Заходи внутрь! – велел он водителю. – Сейчас мы тебе раны обработаем, расскажешь, что случилось.

Антиподом Агальцова был его одногруппник Сергей Никитин, невысокого роста, подвижный холерик, частенько принимавший решения раньше, чем обдумывал их последствия. Никитин первым заметил спускающуюся со склона горы от Степанакерта толпу молодежи.

– По-моему, сейчас начнется! – крикнул он и бросился в вагончик за автоматом.

На КПП несли дежурство десять человек, вооруженных одним автоматом с двумя магазинами, резиновыми палками, касками и щитами на каждого человека. Такой странный набор средств защиты был предписан инструкцией МВД СССР. Автор инструкции составил ее, не выходя из теплого московского кабинета. Этот высокопоставленный милицейский чиновник считал, что один вид милиционера с резиновой палкой и щитом, в каске мгновенно утихомирит любого разбушевавшегося мятежника, а десять слушателей способны разогнать толпу человек в сто. Ничего подобного на практике, конечно же, не было. В смутное время, когда законы перестают действовать, только сила может сломить силу. У КПП сила была на стороне степанакертской молодежи.

С горы к трассе спустились человек тридцать, вооруженных палками с гвоздями, камнями, взрывпакетами и бутылками с горючей смесью.

– Э! Зачем вы прячете этих турок? – кричали подростки. – Они приехали нас убивать, а вы за них заступаетесь? Валите, откуда приехали! Мы тут сами порядок наведем.

– Спокойно, народ! – вышел к молодежи Агальцов. – Сейчас разберемся.

Ответом ему был град камней. Агальцову попали по каске и плечу, он был вынужден отбежать к вагончику КПП. Со звоном разбилась об асфальт бутылка, вспыхнула горючая смесь под КамАЗом. Раненый водитель взвыл, увидев, как его кормилец-грузовик начинает полыхать. Кто-то из толпы швырнул к вагончику взрывпакет, взорвавшийся с оглушительным грохотом.

Ситуация стала настолько критической и непредсказуемой, что Никитин наплевал на запрет первым применять оружие и дал из автомата короткую очередь в воздух. Подростки, как по команде, развернулись и лихо взбежали на гору.

– Ты рехнулся? – спросил опешивший Агальцов у Никитина. – На кой черт ты стрелять начал?

– Вызывай подмогу! – завопил в ответ Никитин. – Ты что, не видишь, что они не ушли и ждут подкрепления? С одним автоматом мы перед большой толпой не устоим! Растерзают на куски и по трассе разбросают.

Тем временем по Степанакерту разнеслась весть о том, что из Шуши громить город выдвинулась колонна КамАЗов с мужиками, вооруженными ружьями и ножами. Местные мальчишки заметили вторжение и попытались преградить дорогу, но милиция из Хабаровска открыла по детям огонь из автоматов. Один подросток был тяжело ранен и доставлен в больницу.

Город от таких известий вспыхнул, как спичка. Несколько сот человек пошли на штурм КПП № 22. Одновременно камни и кирпичи полетели в окна десятой школы и за забор воинской части, где дислоцировалась Калачевская бригада и где находилось руководство ВОГ[4].

Переговоры КПП № 22 и школы по радиостанции ни к чему не привели: по каким-то причинам рация в десятой школе не смогла принять сообщение, мешали помехи в эфире. Дрожащими от возбуждения руками Агальцов переключил канал и связался с дежурной частью ВОГ. Ответивший ему офицер внутренней службы с полуслова понял, что происходит.

– Держитесь! – обнадежил он. – Мы выдвигаемся!

Толпе у воинской части быстро надоело кидать камни за высокий бетонный забор. Какой интерес бросаться камнями, если не видишь, попал в кого или нет? Осыпав проклятьями и угрозами невидимых с улицы солдат, мятежники разошлись.

Командир оперативной бригады подполковник Колиберенко, ни с кем не советуясь, приказал оперативной роте выдвинуться на помощь хабаровскому наряду на КПП. Ворота воинской части распахнулись, две дежурные БМП-2 с солдатами взвода оперативного реагирования на броне рванули в сторону трассы Шуша – Агдам. Минут через десять за ними выехали три ЗИЛа с полностью экипированными бойцами внутренних войск.

В ожидании подкрепления Агальцов вновь попытался связаться со школой. Связь восстановилась. Агальцов доложил обстановку. Именно этот разговор услышал Архирейский на горе Киркиджана и бросился с частью сил на выручку попавшим в осаду слушателям.

За час до наступления темноты у КПП № 22 практически одновременно сошлись десятки разгоряченных мужчин. С горы, из Степанакерта, на трассу спустились примерно три сотни человек с палками и ружьями. Дорогу им преградили две БМП Калачевской бригады. Солдаты спешились, приготовили резиновые дубинки к бою.

Колиберенко, примчавшийся на КПП раньше грузовиков с солдатами, приказал толпе разойтись. В ответ полетели камни, пустые бутылки и взрывпакеты. Колиберенко при выходе в город или выезде на задание сопровождали два плечистых сержанта с автоматами. Не дожидаясь приказа, они открыли огонь в воздух. Толпа заметалась по дороге. Солдаты взялись за дубинки. Кому-то из мятежников перепало по хребтине, кто-то из солдат получил палкой в ответ. Начался хаос, бессмысленное броуновское движение десятков разъяренных мужчин, зажатых на узком отрезке трассы между двумя невысокими горами. Местная милиция, Архирейский и грузовики с солдатами прибыли практически одновременно. Патрульный милиционер Степанакертского УВД выхватил пистолет из кобуры и повернулся в сторону Никитина. Архирейский передернул затвор автомата.

– Только попробуй выстрелить! – пригрозил он.

Прибывшие солдаты внутренних войск оцепили КПП и начали выдавливать мятежников в направлении города. Неожиданно из толпы раздался громкий выкрик на армянском языке. Бунтовщики тут же побросали палки и убежали в город. На этом Первый степанакертский мятеж закончился.

6

На другой день начальник войсковой оперативной группировки генерал Коломийцев провел совещание, докладчиком на котором был начальник УВД НКАО полковник милиции Туманянц.

«Вот кому не позавидуешь! – подумал Архирейский. – Туманянц – слуга двух господ. С одной стороны, он вынужден выполнять указания «Крунк» – в армянском Степанакерте он не может действовать иначе, не может пойти против воли своего народа. С другой стороны, он офицер милиции и обязан беспрекословно исполнять приказы вышестоящих начальников из МВД Азербайджанской ССР. Формально Баку может снять его с должности в любое время, только кого вместо него поставить? Азербайджанец в кресле начальника УВД НКАО не просидит и дня».

– Вчерашние беспорядки были спровоцированы неизвестными лицами, – начал доклад Туманянц. – На трассе Агдам – Шуша из легкового автомобиля был обстрелян грузовик с водителем-азербайджанцем. Мы полагаем, что это совершили экстремисты азербайджанской национальности с целью вызвать волнения в Шуше и Агдаме. Группа степанакертской молодежи из любопытства вышла посмотреть на обстрелянный грузовик. Слушатели из Хабаровской школы, не разобравшись в обстановке, открыли предупредительный огонь из автоматов. Провокаторы тут же распространили слух о том, что один из мальчиков ранен и доставлен в больницу. Дальнейшие события носили характер массового хулиганства, политической подоплеки не имели. Хочу отметить, что военнослужащие Калачевской оперативной бригады излишне жестко действовали при разгоне любопытствующей молодежи. Они применили против безоружных людей резиновые дубинки, стреляли в воздух. У меня для доклада все.

Генерал Коломийцев задал несколько уточняющих вопросов и, сославшись на занятость, закончил совещание. На выходе из приемной начальника ВОГ адъютант генерала попросил Архирейского пройти в продовольственный отдел, подписать аттестат на поставку мясных консервов.

– О, мне тоже надо аттестат подписать! – вспомнил Колиберенко. – Пойдем, Вадим Петрович, я покажу, где находится продовольственный отдел.

– Как-то странно совещание прошло, – задумчиво сказал Архирейский. – Туманянц нас оклеветал, а генерал даже не дал слова в оправдание сказать.

– Политика! – прокомментировал совещание Колиберенко. – Нам сюда!

Вместо продовольственного отдела они вошли в небольшой кабинет, сели на стулья, расставленные вдоль стены. Через несколько минут вошел Коломийцев в сопровождении трех старших офицеров ВОГ.

– Все собрались? – спросил генерал. – Тогда продолжим. В настоящий момент обстановка в Степанакерте такова: местная милиция во главе с товарищем Туманянцем в любую минуту выступит против нас. Провокации будут продолжаться. Интенсивность их и накал будут возрастать. Руководство «Крунк» из Еревана потребовало у местной ячейки «Крунк» добиться наглядных примеров применения силы против мирного населения. В ход пойдет все: дети будут преграждать дороги, подростки – кидать камни, взрослые – стрелять из ружей. Провокаторам надо, чтобы пострадал невинный человек: ребенок, женщина, старик. Если при открытии предупредительного огня будет ранен или, не дай бог, убит случайный прохожий, то вся армянская пресса взвоет: «Солдаты расстреливают мирных жителей Степанакерта!» Будьте осторожны и бдительны! Огонь на поражение открывать только при угрозе жизни военнослужащих.

В переводе с эзопова языка на русский эта фраза означала: «Пока у вас кого-то из подчиненных не ранят или не убьют, в ответ стрелять запрещено!»

– Руководство «Крунк» жаждет крови, – продолжил Коломийцев. – Как только провокация удастся, представители общественности Степанакерта тут же потребуют от Вольского вывода всех войск из города. Если это свершится, то в течение недели в Степанакерте не останется ни одного азербайджанца. Они будут изгнаны, дома их сожжены.

На улице Зорге, где когда-то проживало смешанное население, как предупреждение непонятливым азербайджанцам стояли три сожженных дома. Семьи, жившие в них, вынуждены были уехать в Агдам. После отъезда жильцов двери в жилища были взломаны, газопроводные трубки отсоединены от печей. Как только помещения наполнялись горючим газом, в дом забрасывался факел, и происходил взрыв. От дома оставались только стены. Крыша обрушивалась, все имущество сгорало.

– Товарищ майор! – обратился Коломийцев к Архирейскому. – Что у вас с корреспондентами из Прибалтики?

Архирейский встал, одернул форменную куртку.

– За последнюю неделю почти все посты на КПП доложили, что к ним приезжали взять интервью корреспонденты прибалтийских газет и радиостанций. Командировочные удостоверения и редакторские задания у корреспондентов в порядке. В интервью им было отказано. Слушатели, несущие дежурство на КПП у деревни Дашбулаг, доложили, что, по их мнению, корреспонденты проводили рекогносцировку с целью выяснить способность наряда отразить внешнее нападение.

– Вполне возможно, – согласился генерал. – Вы, товарищ майор, проинструктируйте наряды: с журналистами вести себя вежливо и предупредительно: фотоаппараты не отбирать, фотопленку не засвечивать. Не дай бог, они спровоцируют кого-нибудь на применение силы! Прибалтийские журналисты находятся здесь по поручению сепаратистских национальных фронтов. Их цель – создать в зарубежных средствах массовой информации негативный образ военнослужащего или сотрудника милиции.

Сепаратистские движения в прибалтийских республиках идут по пути мирного выхода из состава СССР. Они делают ставку на митинги протеста, шествия, коллективные письма с требованием предоставить независимость. На их стороне правительства западных стран и многочисленные диаспоры по всей Европе, в Канаде и США. С прибалтийскими журналистами все достаточно ясно: они мелкие провокаторы. Их цель – отвлечь внимание общественности от событий в Прибалтике и сфокусировать его на Карабахе.

С появившимися украинскими журналистами все гораздо хуже. По сведениям нашего разведывательного отдела, в Степанакерт прибыли журналисты средств массовой информации Львовской, Тернопольской и Волынской областей. Цель их приезда не совсем ясна, но одно понятно: ничего хорошего от них ожидать не стоит. Корреспонденты из областей, где поднимает голову бандеровское движение, где националисты открыто требуют предоставления независимости Украине, будут провоцировать военнослужащих всеми доступными методами. Украинские националистические организации – сторонники силового отделения Украины от СССР. Предупредите наряды на постах, чтобы не теряли бдительность и были готовы к любым провокациям, вплоть до обстрелов КПП.

Выйдя от генерала, Архирейский спросил у Колиберенко:

– Кто-нибудь может объяснить, что такое «Крунк», о котором все столько говорят, но никто толком ничего не знает?

– «Крунк» – это «журавль» в переводе с армянского языка. Руководство организации находится в Ереване. Его цель – присоединение Нагорного Карабаха к Армении. Видел плакаты у детей на митингах «Арцах! Миацум! Требуем!»? «Арцах» – это армянское название Карабаха, «Миацум» – процесс воссоединения Карабаха с Арменией.

«Крунк» – это неформальная организация. У нее нет устава или выборного руководства. В «Крунк» в Степанакерте входят руководители промышленных предприятий, деятели культуры, общественники. Туманянц, как докладывают разведчики моей бригады, также является членом «Крунк». До вчерашнего дня они делали ставку на мирное решение проблемы, но, видно, поняли, что митингами и забастовками ничего не добьешься. Теперь их задача – выжить нас из города и устроить этническую чистку в Степанакерте, а потом и по всему Карабаху.

– На что они надеются? У нас еще достаточно сил и решимости, чтобы ликвидировать любой мятеж.

– «Крунк» частично финансируют и морально поддерживают богатые представители армянской диаспоры из Франции. Шарль Азнавур зря, что ли, приезжал, с детьми у фонтана песни пел? Это он всему армянскому народу послание от французских братьев передал: «Мы – с вами! Действуйте решительнее, и Миацум состоится». Чую, наступают «веселые» времена! Скоро на стрельбу обращать внимания не будем. Вадим Петрович, у меня есть личная просьба: как только на каком-нибудь из твоих КПП засветятся журналисты из Западной Украины, дай знать! У меня к этим господам особое отношение. Мне есть что им припомнить.

Разведка внутренних войск не ошиблась в прогнозах. После двух дней передышки стрельба на окраинах Степанакерта стала происходить каждый вечер. Кто в кого стрелял – непонятно, но сам факт ружейной пальбы нервировал посты на КПП, заставлял постоянно быть начеку.

…Пока у генерала Коломийцева шло совещание, на КПП № 22 прибыла следственно-оперативная группа прокуратуры НКАО. Осмотр места происшествия затянулся на пару часов. Бегло осмотрев сгоревший КамАЗ, сотрудники прокуратуры тщательным образом прочесали каждый метр у КПП и нашли несколько автоматных гильз.

– Нам надо взять объяснение у слушателя, который стрелял, – сообщил следователь прокуратуры, немолодой седой мужчина с манерами потомственного интеллигента.

– Даже не вздумай рот открыть, – сквозь зубы процедил Агальцов. – Ты же сам видишь, что их только гильзы интересовали, а на сожженный грузовик – наплевать.

Никитин совету одногруппника не внял.

– Чего бояться? – запротестовал он. – Я закон не нарушал, по людям не стрелял. Почему я должен за чью-то спину прятаться?

– Мужики, вы что, как дети малые! – обратился к ним следователь. – Была заварушка, была стрельба. Рапорт милиционера патрульной службы о массовом хулиганстве зафиксирован в книге происшествий УВД НКАО. Чтобы вынести постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, нам необходимо получить объяснение слушателя, открывшего предупредительный огонь. Вы же будущие следователи, должны порядок разрешения сообщений знать!

Никитин не заметил подвоха и дал объяснение, как он был вынужден применить огнестрельное оружие для предотвращения массовых беспорядков. Следователь по-товарищески попрощался с нарядом и уехал в прокуратуру.

Через полтора месяца, после отъезда дальневосточников в Хабаровск, прокуратура НКАО возбудила в отношении слушателя Никитина уголовное дело по факту покушения на убийство некого гражданина Мелкумяна, письменно заявившего, что Никитин прицельно стрелял в него из автомата и только чудом не убил. Прокуратура НКАО выслала Никитину несколько повесток с требованием явиться на допрос в качестве подозреваемого. Не добившись результата, карабахские прокуроры стали засыпать прокуратуру Хабаровского края отдельными поручениями с требованием то допросить Никитина, то предъявить ему обвинение, арестовать и этапировать в наручниках в Степанакерт. Хабаровские прокуроры требования коллег из НКАО проигнорировали. Обстановка в стране к сотрудничеству с прокуратурами союзных республик не располагала. С началом Первой Карабахской войны в Степанакерте о Никитине забыли. Своих забот стало хватать.

7

Прошло две недели. Командировка Архирейского подходила к концу. Воронов съездил на железнодорожный вокзал, купил командиру отряда билеты на поезд Степанакерт – Баку. На вокзале не было ни души, даже кассира пришлось искать в служебных помещениях. Поезд из НКАО в столицу Азербайджана ходил практически пустым – желающих выехать из армянского анклава в азербайджанскую часть республики не было.

На смену Архирейскому из Хабаровска должен был прибыть подполковник внутренней службы Немцов, преподаватель кафедры специальной тактики. Сорокапятилетний Немцов был худощавым меланхоличным мужчиной, неинициативным, излишне осторожным. Воронов немного работал с ним зимой и хорошо знал положительные и отрицательные стороны нового командира.

31 июля, за день до отъезда Архирейского, с КПП № 15, расположенного в селе Дашбулаг, сообщили по рации о перестрелке на окраине селения. Командир отряда решил напоследок лично проверить обстановку и разобраться в происшествии. На предложение Сопунова взять с собой взвод оперативного реагирования Вадим Петрович ответил отказом.

– Мало ли что здесь может случиться! – сказал он. – Оперативный резерв всегда должен быть под рукой в расположении отряда, а не в отдаленном поселке. Пусть парни отдохнут, наберутся сил, но будут готовы в любой момент выдвинуться в Дашбулаг.

Истинная причина отказа Архирейского взять сопровождение была вовсе не в защите десятой школы от возможного нападения, а в моральном настрое личного состава. Все чаще слушатели в отсутствие офицеров спрашивали друг друга: «Что мы здесь делаем, кого защищаем, если нас одинаково ненавидят и армяне, и азербайджанцы? Одни считают, что мы не даем им очистить родную землю от врагов, а другие – что мы их плохо охраняем от бесчинствующих националистов. Надо оставить их один на один, пускай сами разбираются, кому какие горы принадлежат». Архирейский, безусловно, знал об этих разговорах и решил лишний раз не дергать отдыхающую смену, дать слушателям возможность заняться своими делами.

Около четырех часов вечера Воронов и Архирейский выехали в Дашбулаг. Шабо, куривший на крыльце школы, нехорошо ухмыльнулся им вслед, словно знал, что их ожидает в далеком поселке, за которым начинались деревни, населенные азербайджанцами.

Зимой у Воронова и Шабо были нормальные отношения. Шабо часто рассказывал об истории Нагорного Карабаха, объяснял суть некоторых местных обычаев, вызывавших изумление у дальневосточников. Например, в кассу магазина стояли две очереди: мужская и женская. Как-то раз слушатели встали в более длинную женскую очередь. Пожилая армянка приказным тоном велела им перейти в мужскую очередь: «Вам нельзя тут стоять! Вы же мужчины».

В марте Шабо с грустью в голосе рассказал, что в окрестностях Шуши азербайджанцы сожгли старинную церковь.

– Скажи, чем церковь-то им помешала? – спросил Шабо. – Мы же мечети не разрушаем, а они…

Воронов стал лихорадочно вспоминать оперативные сводки за прошедшие дни, но в них не было сообщений о поджогах церквей или часовен на территории Карабаха.

– Когда они сожгли церковь? – спросил он.

– В ХVI веке! – совершенно серьезно ответил Шабо.

Говоря о мечетях, специальный уполномоченный степанакертской автобазы лукавил. Мечети действительно никто не разрушал, так как в столице Нагорного Карабаха их просто не было. Ближайшая мечеть дореволюционной постройки была в населенной азербайджанцами Шуше. Эта мечеть не использовалась по прямому назначению – внутри нее располагался музей Ленина, никогда в Карабахе не бывавшего.

В первых числах апреля, когда Воронов готовился к отъезду в Хабаровск, его отношения с Шабо резко и окончательно испортились. В этот день перед обедом началась демонстрация детей и школьников младших классов. Построившись в колонну, ребятишки раз за разом ходили вокруг кинотеатра, скандируя: «Арцах! Миацум! Требуем!» В руках дети держали плакаты с призывом к воссоединению с Арменией. Возглавлявшая процессию девочка лет двенадцати несла репродукцию центральной части картины Рафаэля «Сикстинская Мадонна».

Детские крики быстро надоели слушателям, и они ушли внутрь кинотеатра. На крыльце остались только Воронов и Шабо.

– Почему дети вокруг кинотеатра ходят? – по-товарищески поинтересовался Виктор. – Мы же ничего не решаем. Шли бы в центр города, у Вольского независимости требовали.

– Это же дети! – ответил диспетчер. – Где хотят, там и ходят.

Воронов, глядя на очередной заход колонны к кинотеатру, усмехнулся:

– Дети хотят присоединиться к Италии? «Сикстинская Мадонна» – это же итальянская картина.

Доктор Зорге буквально взорвался от гнева.

– Ты ничего не понимаешь! – завопил он. – Эта картина – символ нашей матери-Армении, а не Италии! Если бы твой народ страдал столько, сколько страдаем мы, ты бы не зубоскалил…

Воронов не стал дослушивать Шабо и ушел в кинотеатр.

…На выезде из Степанакерта Воронов сказал Архирейскому:

– Что-то Доктор Зорге подозрительно ухмылялся, когда мы в машину садились.

– Не обращай внимания. Они сейчас все на нас волком смотрят… Виктор, ты в Карабахе пробыл больше меня. Ты заметил, как изменилось отношение местного населения к нам?

– Конечно! Зимой в частном секторе армяне предлагали пешим патрулям зайти погреться, чаем угощали. Сейчас на порог не пустят, стакан воды не дадут.

– Они чувствуют за собой силу, но никто не поймет какую.

Около КПП № 17, на повороте в азербайджанское селение Ходжалы, Архирейский остановился, спросил у офицера, командовавшего нарядом, об обстановке.

– Все спокойно, – доложил лейтенант, преподававший в Хабаровске уголовное право. – Шпана иногда хулиганит, забрасывают армянские машины камнями, а так – никаких эксцессов!

С первых дней в НКАО Воронов никак не мог понять, как местные жители с уверенностью определяют, кто за рулем мчащегося на большой скорости автомобиля: азербайджанец или армянин. Как-то армянские гаишники на посту на выезде из Степанакерта объясняли Виктору, что по форме головы можно точно определить национальную принадлежность водителя, но Воронов анатомических особенностей строения черепа человека не понял. Не то воспитание было у Виктора, чтобы людей по форме затылка различать.

Асфальтированная дорога на Дашбулаг шла по окраине Ходжалы: с одной стороны – частные дома, с другой – бескрайнее поле с редкими бахчевыми посадками. Примерно посередине села дорогу преградила баррикада, возведенная из бревен и ящиков. Около нее дежурили с десяток мужчин с увесистыми палками.

– Куда едем? – спросил склонившийся к пассажирскому окошку небритый дружинник.

– Тебя спросить забыли! – с вызовом ответил Воронов. – Разбирайте баррикаду, или мы БМП вызовем и все заборы вдоль дороги снесем.

– Зачем так грубо отвечаешь? – обиделся мужик. – Я тебе что, друг или знакомый? У тебя еще молоко на губах не обсохло таким тоном со старшими разговаривать.

Пожилой азербайджанец в поношенном пиджаке заглянул внутрь салона, удивился увиденному и велел освободить проезд. За рулем «Москвича» сидел Архирейский в форме майора милиции, а на пассажирском сиденье с автоматом на коленях – Воронов. Со стороны могло показаться, что офицер милиции был водителем у сержанта. Объяснение этому странному сочетанию было простое – Архирейскому нравилось быть за рулем. Личного автомобиля у него не было, вот он и оттачивал навыки водительского мастерства на служебном «Москвиче».

На выезде из Ходжалы располагался КПП № 16, на котором несли службу хабаровчане.

– Что за бардак у вас творится на дороге? – раздраженно спросил командир отряда у старшего по КПП.

– Опять баррикаду успели возвести? – вопросом на вопрос ответил старшекурсник. – Мы ничего не можем сделать. Они преграждают дорогу в километре от нас, вне нашего поста.

– Ладно, потом разберемся, – пробормотал Архирейский и вывел автомобиль на прямой участок трассы, ведущий в Дашбулаг.

Дашбулаг был большим армянским селом со своей начальной школой, двумя магазинами и сельсоветом. На въезде в него стоял двухэтажный бесхозный дом, когда-то принадлежавший зажиточной азербайджанской семье. Этот дом был не таким роскошным, как двух- или трехэтажные особняки в Степанакерте, но по размерам и местоположению подходил для организации в нем круглосуточной службы. Напротив дома, у склона горы, стояла БМП-1. Особенностью дашбулагского КПП было отсутствие бетонных блоков на дороге и шлагбаума.

Архирейский оставил автомобиль рядом с БМП, прошел в дом. Дежурный офицер майор Павлушов доложил о происшествии на окраине Дашбулага:

– Стрельба с перерывами шла около часа, потом все стихло. Местный участковый съездил на окраину села, нашел несколько ружейных гильз. Пострадавших нет. Кто в кого стрелял, неизвестно.

Еще по зимней командировке Воронов помнил, что сельскую ячейку «Крунк» в Дашбулаге возглавлял директор начальной школы. Участковый милиционер, директор магазина и агроном были его помощниками.

Архирейский и Воронов отдохнули с дороги, попили чаю с галетами и собрались в обратный путь. На улице стемнело. В селе зажглись окна домов. Над крыльцом КПП включили освещение. «Москвич» и БМП остались в темноте, почти невидимые на фоне горы.

Командир отряда попрощался с нарядом и пошел к машине. Виктор – следом. Не успели они пересечь асфальтированную часть дороги, как с горы напротив ударила автоматная очередь.

Архирейский среагировал первым. Он не раздумывая бросился на землю и по-пластунски пополз к дому, под прикрытие стен. Воронов, упустивший благоприятный момент, побежал к БМП и залег возле гусеницы. Вторая очередь пришлась по броне БМП. Было слышно, как пули с визгом отскакивают от корпуса и улетают куда-то в темноту. Рядом с Виктором залег дежуривший на посту однокурсник Грачев.

– Серега, это же с того пригорка стреляют? – спросил Воронов. – Дерни сюда солдата, пусть заведет БМП, и мы этого стрелка раздавим к чертовой матери!

– Не получится! – отозвался Грачев. – В БМП солярки нет. Мы ее еще в прошлую смену на «тутовку» поменяли.

Воронов выругался матом и занял позицию за десантным отделением боевой машины, стал выжидать новой автоматной очереди с пригорка. Неизвестный стрелок не заставил себя долго ждать. Не успел Виктор передернуть затвор и изготовиться к стрельбе, как по броне вновь застучали пули. Воронов ответил несколькими короткими очередями. Стрелял он не прицельно, а в сторону горы, примерно в то место, где из дула вражеского автомата вырывалось пламя.

Противник, почувствовав отпор, перенес огонь на корму БМП. Воронов загодя отполз от опасного места и обстрелял врага с новой позиции. Перестрелка длилась несколько минут и закончилась так же внезапно, как началась.

Выждав несколько минут, Воронов одним рывком добежал по темноте к дому. Проверил магазин. В нем не осталось ни одного патрона. В пылу скоротечного боя он не заметил, как расстрелял по невидимому противнику весь боекомплект.

Стрельба стихла. Наступила тишина. Стал отчетливо слышен убаюкивающий стрекот ночных кузнечиков.

Наряд на КПП опомнился и занял оборонительную позицию. Вооруженный автоматом слушатель залег около дома. Воронов вставил в автомат новый магазин. Наблюдавший за пригорком боец доложил, что в темноте просматриваются огоньки фонариков: неизвестные террористы на горе что-то искали, не боясь себя обнаружить.

Архирейский, которому было неудобно за бегство с поля боя, забрал автомат Воронова и высадил весь магазин в людей на пригорке. Огоньки тут же потухли и больше не появлялись.

– Кажется, сегодня мы никуда не поедем, – всматриваясь в темноту, сказал Архирейский.

– Рапорт о применении оружия составлять? – спросил старший наряда.

– Утром решим. А пока… Где тут можно прилечь?

Архирейский лег на втором этаже. Грачев кивком головы предложил Воронову выйти на улицу переговорить.

– Ворон, – сказал он, – этот автоматчик на горе конкретно вас ждал. Вечером, пока еще светло было, он бы без труда половину наряда перестрелял. Кто-то его из наших навел.

– Да ну… – не поверил Виктор.

– Послушай, что тут в последние дни было, и сам реши, есть у нас крыса в наряде или нет. Вначале местный участковый два вечера у нас сидел, о жизни в Хабаровске расспрашивал, а сам только по сторонам зыркал, словно искал, кто ему условный знак подаст. Потом на посту остановили «Жигули» с львовскими корреспондентами. Я сам у них документы проверял, все в ажуре, не подкопаешься. Корреспонденты хотели взять интервью у кого-нибудь из слушателей, но мы им отказали, и они уехали в сторону азербайджанских сел. Назад еще не возвращались.

– Вы машину у них проверяли? – спросил Воронов.

– Багажник осмотрели, но там ничего подозрительного не было. Ворон, участковый каждый день куда-то уезжает. Его-то мотоцикл никто не проверяет, можно полную люльку оружием и боеприпасами загрузить. Слушай дальше! Сюда, на КПП, периодически приезжают то проверяющие из ВОГ, то представители областной милиции, то Сопунов с новой сменой. Откуда бы стрелок на пригорке знал, что приехал именно командир отряда?

– Какой смысл Архирейского обстреливать? Что это даст?

– В селе ходит слух, что как только хабаровскую школу начнут по-настоящему обстреливать, так мы пост с села снимем и на Дальний Восток вернемся.

– Опа! – догадался Воронов. – Теперь я понял суть провокации. Архирейский завтра уезжает. Можно пустить слух, что он испугался и первым сбежал в Хабаровск.

– Об его отъезде только наши знали. Мы вчера весь вечер обсуждали, кого новым командиром отряда пришлют.

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Никого! Я душой не могу поверить, что кто-то из одногруппников работает на «Крунк» или бандеровцев, но факты говорят сами за себя. Как только вы собрались уезжать, так вас тут же обстреляли.

– Ты не помнишь, кто где находился перед началом обстрела?

– Знать бы, где упадешь, соломки бы постелил! Я на улице был, еще два человека – на крыльце, а остальные – черт знает где, но около КПП или внутри него. Долго ли условный знак стрелку на пригорке подать? Закурил сигарету, помахал рукой, вот тебе и проблесковый маячок метров на пятьсот. Можно фонариком в окно условный сигнал подать. Да мало ли что можно сделать!

– Ты запомнил, как выглядели корреспонденты?

– В машине было трое: местный водитель и два мужика лет по сорок. Одного я хорошо рассмотрел, а второго не запомнил, слишком уж у него неприметная внешность. На словах я тебе никого из них описать не смогу, а одного корреспондента, самого активного, я лучше нарисую.

Грачев хорошо, даже профессионально рисовал. Портреты у него получались просто замечательные, с характерными признаками человека. Воронова он как-то нарисовал в образе кудрявого рок-певца с массивным крестом на шее. Виктору рисунок понравился, и он оставил его среди личных бумаг. Бурята Дамбаева Грачев изобразил в длиннополом халате с чалмой и четками в руках. Дамбаев обиделся: «Какой я тебе муфтий! Я буддист, а ты меня в мусульман записал».

На трассе из Ходжалы появился свет фар грузового автомобиля. Воронов велел Грачеву разбудить Архирейского, а сам скомандовал дежурным слушателям натянуть светоотражающую веревку поперек дороги.

На грузовике прибыл взвод оперативного реагирования из Калачевской бригады.

– У вас стреляли? – спросил выпрыгнувший из кабины «Урала» лейтенант внутренних войск.

– У нас. Только мы подмогу из ВОГ не вызывали, – ответил Архирейский.

В двух словах он рассказал о скоротечном бое в темноте, поинтересовался, откуда в Степанакерте стало известно о перестрелке.

– Дальше по дороге будет азербайджанское село, – пояснил офицер. – Там у нас пост. Дежурный по КПП сообщил, что рядом с селом идет автоматная перестрелка, вот мы и выехали узнать, что к чему.

Из темноты, как черт из табакерки, появился местный участковый, неизвестно где прятавшийся весь вечер и начало ночи.

– Я бы не советовал вам ехать ночью по дороге через лес, – сказал он. – Мало ли что!

Армейский лейтенант отмахнулся от его здравого совета и уехал с солдатами в темноту. Воронов уселся на броне БМП и стал ждать рассвета.

8

Чуть забрезжил рассвет, Архирейский и Воронов пошли на пригорок осмотреть место, откуда по ним вели огонь. У одиноко торчащего валуна они обнаружили россыпь гильз от автомата Калашникова калибром 7,62 мм, чуть поодаль – следы крови на камнях.

Пока Архирейский рассматривал капли крови и прикидывал, кто – он или Воронов – ранил или убил человека на пригорке, Виктор заметил крупного скорпиона, вылезшего из-под камня погреться на солнце.

Ловля скорпионов была любимым развлечением в отряде. Опасных членистоногих с загнутым хвостом высушивали, помещали на хранение в баночки или пустые мыльницы. «Будет что показать родственникам, когда вернемся! Пусть знают, в каких условиях мы службу несли», – говорили ребята. Для ловли скорпиона у Воронова не было с собой самого необходимого – коробочки или банки, куда можно было загнать ядовитую тварь, но любопытство пересиливало.

Виктор нагнулся и рядом со скорпионом увидел блокнот с интересным гербом на обложке. Незаметным движением Воронов подобрал его и спрятал в карман форменных брюк. Отойдя на пару шагов, он прикинул, при каких обстоятельствах неизвестный стрелок или его сообщник потеряли блокнот, и картина ночного боя предстала перед ним в новом свете.

В первый же день приезда во вторую командировку Воронов обратил внимание, что армейские офицеры и солдаты роты спецназначения не заправляют брюки в берцы, а носят их навыпуск. Охранники Колиберенко объяснили, почему они так делают.

– При действиях в горах шнурки на берцах цепляются за колючки, равновесие теряется, можно упасть. Если выпустить брюки поверх голенищ, то колючки в худшем случае порвут материю, но ты останешься на ногах.

Неизвестный стрелок был на пригорке в обуви со шнурками. При отступлении он зацепился в темноте за колючки, упал и выронил блокнот. Отойдя на безопасное расстояние, он обнаружил, что потерял блокнот, и решил вернуться за ним. Поискам помешал Архирейский, открывший огонь по свету фонариков. Скорее всего, именно Вадим Петрович ранил вражеского автоматчика или его приятеля, корректирующего огонь.

– Вот черт! – подал голос Архирейский. – Мы с тобой, кажется, эту сволочь зацепили. Если сообщим в ВОГ, сюда примчатся прокуроры, начнут расследование, и мой отъезд сорвется.

Архирейский в последние дни командировки мысленно был уже дома, в кругу семьи. Оставаться на неопределенный срок в Карабахе он явно не хотел.

– Это не обязательно кровь человека, – подал идею Воронов. – Овца или коза могли поранить ногу, и вообще, кто сказал, что это – кровь?

– Пожалуй, ты прав, – охотно согласился командир отряда. – Не будем раздувать из мухи слона! Особистам из ВОГ не обязательно знать, что мы нашли какие-то странные пятна. Дай-ка автомат!

Архирейский прикинул по расположению гильз, какую позицию занимал стрелок у камня, лег на землю, прицелился.

– Судя по всему, – сказал он, – неизвестные бандиты хотели только попугать нас, спровоцировать на ответные действия. Вчера перед отъездом мы вышли на крыльцо. Свет лампы над входом в КПП отбросил наши тени на дорогу. Потом мы пошли через освещенный участок… Если бы стрелок хотел, он бы нас обоих одной очередью в решето превратил. Во всяком случае, в одного из нас он бы мог прицельно попасть, но не стал этого делать.

– Может, этот террорист просто-напросто стрелять не умеет? – возразил Воронов. – В сумерках расстояние до цели искажается. Хотел попасть в нас – взял выше, потом скорректировал огонь и начал обстреливать БМП.

– Не будем гадать! – Архирейский встал, вернул автомат Виктору. – Пошли, нам пора возвращаться.

– Может, гильзы соберем? – предложил Воронов. – Без них будет непонятно, откуда ночной бандит стрелял.

Командир отряда намек понял – без гильз привязать бурые пятна на камнях к конкретному месту будет невозможно. Воронов и Архирейский собрали гильзы, спустились к КПП. Там уже вертелся участковый, высказывал предположения, кто бы мог обстрелять пост ночью.

– Азербайджанцы это были! – уверял он. – Навели шуму и к себе в деревню вернулись. Надо у них тотальный обыск устроить, каждый дом проверить, в каждый курятник заглянуть. Не могли они автомат далеко увезти! Он где-то в деревне хранится.

– Мы доложим о происшествии генералу Коломийцеву, – пообещал инициативному участковому инспектору милиции Архирейский. – Решение обыскать целую деревню – только в его компетенции.

На обратном пути азербайджанские дружинники в Ходжалы без напоминания разобрали баррикаду на дороге и вновь собрали ее, как только «Москвич» с хабаровчанами скрылся из виду.

Архирейский написал рапорт, что ночью был обстрелян неизвестным автоматчиком, и уехал на вокзал. Его сообщение в ВОГ занесли в журнал боевых действий, но мер реагирования принимать не стали. Автоматная стрельба в те дни в НКАО была еще редкостью, зато ружейной пальбы и подрывов гражданской инфраструктуры хватало – каждый день посты сообщали о перестрелках в селах и на окраинах городов.

В расположении отряда Воронов закрылся в помещении штаба, достал рисунок, который незаметно от окружающих дал ему Грачев. На вырванном из тетради листе разлинованной в клетку бумаги талантливый слушатель наскоро изобразил мужчину лет тридцати пяти – сорока, с волевым подбородком, густыми, сходящимися у переносицы бровями.

Судя по лицу, незнакомец принадлежал к южнославянской этнической группе, а возможно, был смешанных кровей. Рисунок, выполненный авторучкой, был настолько хорош, что Воронов при встрече с уверенностью опознал бы «львовского корреспондента».

После изучения рисунка Виктор достал блокнот в красной дерматиновой обложке. На лицевой стороне ее заводским способом был нанесен герб, похожий на трезубец с мечом вместо центрального зубца. Герб был Воронову незнаком, раньше он никогда не встречал его.

Открыв блокнот, он обнаружил спрятанную под обложкой небольшую фотографию, на которой были запечатлены мужчина и женщина, сидящие перед объективом фотографа плечом к плечу, как близкие родственники или хорошие друзья. И мужчина, и женщина были очень серьезными, словно фотографировались на паспорт, а не на любительский снимок.

Женщине было лет тридцать, не больше. Она была упитанной, с пухленькими щечками, маленькими глазками и густыми бровями, сходящимися у переносицы. Судя по намечающемуся второму подбородку, женщина страдала начальной стадией ожирения, а может, просто любила хорошо поесть и поспать после сытного обеда.

Мужчина был Воронову уже знаком – именно его изобразил на своем рисунке Грачев. Виктор долго рассматривал фотографию и не мог понять, что общего у загадочного львовского корреспондента и молодой женщины, но что-то общее у них, без сомнения, было. Виктор отложил фотографию и стал листать блокнот. На первой странице авторучкой владелец блокнота написал крупными печатными буквами лозунг на украинском языке: «…Героям слава!»[5] Лозунг показался Воронову избыточно патриотичным и даже хвастливым, чем-то напоминающим «Слава КПСС!».

«Это себя он героем считает? – удивился Воронов. – Или в его понятии герои – это бойцы, преданные трезубцу с мечом? Чей это герб? Или это не герб, а зашифрованный символ? А бабенка-то с ним на фотке мордастенькая! Чувствуется, полкастрюли вареников навернет и добавки попросит».

На следующих листах были схемы КПП на окраинах Степанакерта, в селах Ходжалы и Дашбулаг. Два рисунка изображали фронтальную проекцию рельефа местности у КПП № 22 и № 15.

«Около КПП № 22 начался Первый степанакертский мятеж, – стал рассуждать Воронов. – КПП № 15 – это Дашбулаг. Что между ними общего? Оба КПП стоят в низине, окружены невысокими горами. Остальные КПП расположены либо на равнинном участке местности, либо имеют гору только с одной стороны».

На горизонтальных схемах КПП № 22 и № 15 от одной из гор в направлении КПП расходились пунктирные линии с острыми наконечниками на концах. На военных картах так обозначался возможный сектор обстрела с определенной точки. На следующих листах на украинском языке была дана краткая характеристика намеченных для обстрела объектов. Воронов мало что понял из пояснений, но одну фразу перевел: «…тикать из Дашбулага удобнее».

«Конечно, удобнее! – согласился с корреспондентом Воронов. – По проселочной дороге можно незамеченным выехать к азербайджанскому селу, где несут службу солдаты Калачевской бригады. Они с корреспондентами связываться не будут, пропустят без досмотра».

Последние листы в блокноте были исписаны бессмысленным текстом, похожим на шифр.

«Сообщить о находке Сопунову или нет? – решал Виктор. – Пожалуй, подожду, посмотрю, как будут развиваться события. Если Грачев прав и среди его одногруппников есть предатель, то он даст о себе знать… О-па, дошло! На фотографии и у мужчины, и у женщины одинаковый напряженно-испуганный взгляд, словно они вступили в запрещенную организацию и только перед объективом фотографа поняли, на что подписались и какие могут быть последствия в случае провала».

На другой день в отряде разразилась «эпидемия» – кишечная инфекция неизвестного происхождения. Единственным ее проявлением была диарея. Человек, подхвативший инфекцию, каждый час был вынужден бегать в туалет. Боеспособность отряда за одно утро упала до минимума. Оно и понятно, какой из слушателя боец, если он ежесекундно к животу прислушивается?

С началом эпидемии в расположении отряда дефицитом стала обыкновенная бумага, но шустрые слушатели нашли выход из положения – вскрыли школьную библиотеку и пустили на гигиенические нужды годовую подшивку газеты «Советский Карабах».

Прибывший на смену Архирейскому подполковник Немцов, узнав об эпидемии, приказал ротацию нарядов на КПП не проводить, а оставить отдежурившие смены на новый недельный срок. Из ВОГ был вызван врач-эпидемиолог, но такого специалиста в бригадном госпитале не оказалось. Пришлось запросить помощи у местных врачей.

Седой армянин в белом халате осмотрел столовую и уверенно заявил, что массовое расстройство пищеварения у хабаровчан – это следствие нарушения санитарных правил и норм при приготовлении пищи. «Кастрюли лучше мыть надо, тогда и животами маяться не будете!» – с нескрываемым презрением сказал он. Поваром в столовой был Семэн, одногруппник Воронова. До него пищу готовили местные повара, но они куда-то исчезли после начала массовых беспорядков.

– «Крунк» решил наступать по всем фронтам! – с насмешкой оценил исчезновение поваров командир отряда. – Они думают, что мы не сможем организовать приготовление пищи и быстрее уедем в Хабаровск? Найдите среди личного состава повара, или нам придется одними консервами питаться.

Летом в блокадном Степанакерте для дальневосточников консервы были едва ли не самым доступным источником пищи. Закупить продукты в Агдаме или Барды удавалось все реже и реже. На базаре в Агдаме местные торговцы охотно продавали начальнику продовольственной службы отряда овощи, фрукты, мясо и конфеты с тмином. Зимой с доставкой продовольствия проблем не было, а летом вывезти овощи-фрукты из Агдама стало сложнее. Дважды на выезде из города грузовик с продовольствием был остановлен на КПП дружинниками. С криками «Армян кормить поехали?» экстремисты запрыгивали в кузов и выбрасывали продукты на дорогу. Один раз продовольствие помогли отбить местные милиционеры, в другой раз командир Калачевской бригады Колиберенко организовал целую войсковую операцию по закупке продовольствия, но принятые меры ситуацию в целом изменить не могли. Со свежими продуктами в отряде с каждым днем становилось все хуже и хуже. В июле обеспечением отряда продовольствием занялся ВОГ. С армейских складов в столовую завезли крупы и подозрительной свежести мясо.

– Давненько я сечки не ел! – воскликнул Вождь, увидев солдатскую кашу на ужин.

Повар из Семэна оказался никудышным. Сваренная им каша слипалась, в тарелку из черпака выпадала одним комком, но есть что-то надо было! В первый день, матерясь и чертыхаясь, слушатели поковырялись в каше и оставили ее на тарелках почти не тронутой. Через неделю они как миленькие ели синюю слипшуюся малосъедобную массу и мечтали о возвращении в Хабаровск, где в столовой пища всегда была вкусной и свежей.

С исчезновением армянских поваров пропали и моющие средства. Наряд по кухне стал мыть кастрюли и сковороды солдатским мылом, но оно в жесткой карабахской воде плохо мылилось и не смывало жир. Скудное питание и небрежность в мытье посуды в столовой породили кишечную инфекцию, название которой никто из хабаровчан так и не узнал.

В первые же дни эпидемии туалеты в десятой школе оказались загаженными. Они не были рассчитаны на такой наплыв «посетителей». Чтобы не превратить учебное заведение в провонявший миазмами сортир, Немцов снял с ближайшего КПП половину наряда и велел выкопать яму на стадионе перед школой. Нанятые армянские плотники сколотили над ямой стены, и получился уличный туалет без крыши. Местные жители были в шоке: «Куда наши дети учиться пойдут, если перед школьным крыльцом стоит туалет? Как они будут физкультурой на стадионе заниматься?»

Узнав об осквернении пришкольной территории, Вольский вызвал командира хабаровского отряда.

– Вы что себе позволяете? – с вызовом спросил он.

Подполковник Немцов был исключительно спокойным человеком, классическим меланхоликом, подсчитывающим дни до выхода в отставку. Равнодушно посмотрев на разгневанного партийного босса, он спросил:

– Что прикажете делать? Вскрыть пару учебных классов и использовать их в качестве отхожего места? При массовой диарее все кабинки в туалетах заняты, кустов рядом со школой нет. Куда бежать, если стало невмоготу?

Вольский разом остыл.

– Сколько у вас больных? – спросил он.

– Пока человек восемьдесят. Если не предпринять меры, то заразятся все.

– Что у вас с лекарствами?

– Я доложил об эпидемии в Хабаровск. Со дня на день в Степанакерт прибудет начальник медицинской службы школы, но сколько он с собой сможет привезти лекарств и каких? На складах ВОГ препаратов против диареи нет, только антибиотики.

– Понятно! Мы примем меры и обеспечим ваш отряд лекарствами с городского аптечного склада.

Многолетний помощник Вольского, откомандированный вместе с ним в Карабах, возразил:

– Степанакерт находится не только в продовольственной блокаде, но и в лекарственной. Областной аптечный склад не пополнялся с мая. Для завоза лекарств из Армении надо провести специальную операцию, организовать конвой, сопровождаемый бронетехникой и вооруженными солдатами. Пока нового завоза лекарств не будет, мы ничем товарищу Немцову помочь не сможем.

– Но это же не дело, когда на глазах у женщин и детей взрослые мужики в уличный туалет бегают раз за разом! – начал вновь горячиться Вольский. – Проблему надо решать, а не искать отговорки, что Степанакерт в блокаде.

– Я предлагаю, – сказал помощник, – переселить хабаровский отряд в пионерский лагерь в поселке Балуджа. Пионерлагерь в настоящее время пустует, но системы жизнеобеспечения в нем поддерживаются в рабочем состоянии.

– Проработайте этот вопрос! – приказал Вольский и занялся другими делами.

В Дальневосточной высшей школе МВД СССР врач-офицер был один – начальник медицинской службы школы. Остальные врачи были вольнонаемными. Начмед школы был в командировке в НКАО зимой, летом вместо него медицинскую помощь оказывал однокурсник Воронова слушатель Николай Дворник, до армии окончивший медицинское училище и имевший квалификацию «фельдшер». Дворник был родом из Украины. Его отец был самым известным в стране переводчиком с русского языка на украинский. Работал он не покладая рук – переводил некоторых современных классиков украинской литературы с языка межнационального общения на литературный украинский язык. Оказалось, что многие известные украинские писатели родным языком в должной мере не владели: говорить на нем с грехом пополам могли, а письменно излагать свои мысли – нет.

Сын переводчика съездил на войсковой аптечный склад и привез метровые ленты таблеток левомицетина.

– Лечитесь, парни! – предложил он. – Других лекарств все равно не будет.

Дворник по-дружески дал Воронову целую ленту левомицетина и насыпал кулечек драже витамина С из огромной жестяной банки.

– В ленте сто таблеток, – сказал он, – на любую заразу хватит! Витамины пей, чтобы организм поддержать, а то ты бледный какой-то ходишь, изможденный.

В субботу с дашбулагского КПП по рации сообщили, что ночью исчез слушатель Сергей Грачев.

– Как исчез? – не понял Сопунов. – Заступил на дежурство и пропал? Ждите! Мы выезжаем.

Воронов не на шутку встревожился и стал собираться в дорогу.

– Ты куда? – остановил его Сопунов. – Оставайся в отряде, пока не выздоровеешь. Мы не сможем через каждый километр останавливаться и ждать, пока ты в кусты сбегаешь.

Виктор вынужден был согласиться. Состояние его здоровья действительно оставляло желать лучшего.

9

Сопунов вернулся только вечером на другой день, посовещался с Немцовым один на один и убыл в штаб ВОГ докладывать о происшествии. Ночью в Москву из Степанакерта ушло зашифрованное сообщение о пропаже слушателя во время дежурства на КПП в отдаленном поселке. Ответ из МВД пришел только к утру. Сопунов ожидал, что из столицы прибудет бригада следователей или специальная комиссия, но он ошибся.

Ответ из министерства поразил офицеров. В шифротелеграмме, подписанной начальником Главного управления кадров и учебных заведений МВД СССР генералом Радько, предлагалось провести расследование исчезновения слушателя собственными силами, а также: «…усилить партийно-политическую работу с личным составом, обновить методическую литературу в ленинских комнатах, организовать внеплановые проверки несения службы в ночное время».

Начальник штаба хабаровского отряда расписался об ознакомлении с телеграммой и уехал отдыхать после бессонной ночи.

С момента отъезда Сопунова в Дашбулаг Воронов не находил себе места, терзался, правильно ли он поступил, не сообщив о блокноте Архирейскому или Сопунову. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, он пробовал навести порядок в штабной документации, но не смог даже составить новый график дежурств – работа валилась из рук, ожидание надвигающейся катастрофы не давало сосредоточиться, неизвестность угнетала и рисовала картины одну мрачнее другой.

«Проклятая мнительность! – костерил себя Воронов. – Знаю, что ничего противозаконного не сделал, но жду расплаты неизвестно за что! Скорее бы все разрешилось в ту или другую сторону. Виноват так виноват, а если нет, то пусть прямо скажут, что к исчезновению Грачева я никакого отношения не имею».

После обеда Сопунов наконец-то вызвал Виктора в штаб и поведал о ночных событиях в Дашбулаге.

– Грачев нарисовал портрет одного из львовских «корреспондентов» и всем на КПП показывал: «Похож или нет?» – начал Сопунов. – Днем Грачев отправил письмо брату, в полночь заступил на дежурство и исчез. Портрет, нарисованный им, пропал: то ли он отправил его брату, то ли рисунок потерялся. Мы прочесали всю местность вокруг КПП и поселка, но не нашли никаких следов борьбы, зато нашли засохшие пятна крови… Ты не хочешь рассказать, откуда они появились и какой черт понес вас с Архирейским на место перестрелки?

– Меня понес? – изумился Воронов. – Алексей Ермолаевич, о чем вы говорите? Архирейский со мной не советовался. Он пошел посмотреть, откуда велся огонь. Я – следом. Здесь, в НКАО, я как нитка за иголкой за ним хожу, вернее, ходил. Сейчас, когда Вадим Петрович уехал, вы предлагаете мне за его поступки ответить? Нашли мы там следы крови, и что с того? Кто сказал, что это кровь человека и что это вообще кровь?

За плечами Воронова было три курса следственно-криминалистического факультета. Выстраивать логические цепочки и анализировать доказательственную базу он научился. Мысленно разбив дашбулагские события на эпизоды, Виктор пришел к выводу, что обвинить его можно только в открытии ответного огня без команды старшего по званию и утаивании блокнота. За все остальные действия наряда на КПП и их последствия ответственность нес Архирейский.

– В поселке многие видели, как вы вдвоем пошли на пригорок и отсутствовали длительное время вне зоны видимости. Поговаривают, что вы могли найти труп нападавшего и спрятать его от греха подальше.

– Как бы мы могилу выкопали без лопаты и кирки? – спросил Воронов. – Земля на пригорке твердая, как камень. Без шанцевого инструмента там даже мышь не похоронишь. Если в Дашбулаге считают, что мы спрятали труп, то пусть вначале найдут его, а потом обвиняют нас.

– Не нравится мне все это, – сказал Сопунов. – Как бы у вашей утренней прогулки не было неожиданного продолжения. Труп на место перестрелки националисты вряд ли подкинут – время для провокации с невинно убиенным местным жителем уже упущено. Но они могут пойти другим путем: объявят, что в ночь перестрелки у них в селе пропал пастух или охотник за сусликами, и тогда… карабахскую прокуратуру заинтересует, что вы там вдвоем все утро делали.

– Пусть прокуратура на меня дело возбудит, – ответил Воронов. – Но пока у нас человек пропал, а не у них. Вы не составили схему – кто и где находился на КПП в момент исчезновения Грачева?

– Зачем? Что это даст?

Воронову ничего не оставалось, как рассказать начальнику штаба о подозрениях Грачева.

– Ты Архирейскому об этом не говорил? – спросил Сопунов.

– Были бы конкретные подозрения, я бы рассказал, а так… Если бы Грачев не пропал, я бы до сих пор думал, что он напраслину возводит на одногруппников. Подумать только: кто-то из наших, из хабаровчан, стал пособником националистов! Предательство – тяжкий грех. Без железобетонных доказательств я бы никого в нем обвинять не стал. Вы, Алексей Ермолаевич, дома в поселке не проверяли?

– Даже мысли не было. В Дашбулаге второй день все кипит и бурлит. У магазина не расходится толпа мужчин с кольями и ружьями – якобы ждут нападения боевиков из соседнего азербайджанского села. Участковый уже не скрывает, что он полностью на стороне односельчан и готов в любую минуту применить оружие для их защиты. У нас в отряде сил не хватит, чтобы блокировать большой поселок и провести в нем осмотр жилых помещений или надворных построек. К тому же ты представляешь, какой шум поднимется? В Особом комитете по управлению НКАО нас обвинят в провоцировании массовых беспорядков, в самоуправстве, в преступном превышении полномочий. В окружении Вольского только и ждут, на кого бы всех собак повесить, а тут мы с обысками!

Воронов подумал секунду-другую и решил, что момент настал. Ничего не объясняя, он выложил перед начальником штаба отряда блокнот и рисунок Грачева. Фотографию «корреспондента» с упитанной женщиной Виктор доставать не стал, оставил у себя на всякий случай.

– Почему ты раньше про этот блокнот ничего не сказал? – вспылил Сопунов. – Где ты его взял? Откуда у тебя рисунок Грачева?

Виктор пересказал начальнику штаба ночной разговор с Грачевым, подробно описал утреннюю прогулку с Архирейским на пригорок.

– Портрет львовского корреспондента Грачев дал мне перед самым отъездом. Наряду на КПП он показывал другой портрет, не этот.

– Если бы мы знали…

– Что знали? – перебил своего непосредственного начальника Воронов. – Что «корреспонденты» из Прибалтики и Западной Украины – наши враги? У меня в папке входящей корреспонденции подшито указание ВОГ – относиться к представителям прибалтийских СМИ с предельной осторожностью, как к иностранцам, готовым в любую минуту спровоцировать сотрудников милиции на применение силы. Что бы изменилось, если бы я показал этот блокнот вам или Архирейскому? В нем нет плана дальнейших действий после обстрела КПП в Дашбулаге. В этом блокноте нет прямых доказательств, связывающих убийство Грачева с «корреспондентами» или ночным обстрелом.

– Выкручиваться ты хорошо научился! – отметил Сопунов. – Молодец! Хвалю. Следователь, не способный объяснить законность и разумность своих действий, рано или поздно попадет в неприятную ситуацию. Кто не умеет защитить себя, тот не сможет пробить оборону противника. Но почему ты решил, что Грачева уже нет в живых?

Воронов помолчал, собрался с мыслями и изложил свое видение трагических событий, развернувшихся на окраине Дашбулага:

– Еще весной, когда наши отношения с местным населением стали портиться, в отряде пошли разговоры: «Что мы тут делаем, кого и от кого защищаем?» Дошло до того, что парни из одной группы стали с подозрением посматривать друг на друга: «Не подведет ли этот скептик в трудную минуту, не спасует ли?»

В группе Грачева сомневающихся в целесообразности нашей службы в НКАО было больше всего. В Хабаровске об этих разговорах забыли, а сейчас, летом, они возобновились с новой силой.

Дальше, как я думаю, дело было так: предатель здесь, в Степанакерте, вышел на связь с «корреспондентами» и сообщил им, когда он будет нести службу на КПП. Непосредственно на месте он и дашбулагский участковый решили устроить провокацию и скомпрометировать Архирейского, обвинить его в трусости и одним ударом убить двух зайцев: подорвать доверие местного населения к нам и породить новые разногласия в отряде. Не все же знают, что Архирейский уехал в Хабаровск по окончании командировки! Кто-то из слушателей может подумать, что он испугался за свою жизнь и просто-напросто сбежал из Карабаха.

С помощью участкового изменник установил контакт с «корреспондентами», изложил им своей план, и они приступили к действию.

Грачев, присматриваясь к одногруппникам, интуитивно почувствовал предательство и поделился своими наблюдениями со мной. Ночная перестрелка началась по плану львовских гостей, но закончилась совсем не так, как они ожидали. Один из нападавших потерял блокнот и вернулся за ним. Архирейский открыл огонь по свету фонарика и ранил «корреспондента» или его водителя. Кого-то Вадим Петрович зацепил! Не сильно, но поиски блокнота они прекратили и уехали в надежное место оказывать раненому медицинскую помощь.

В этот же день началась кишечная эпидемия. Архирейского сменил Немцов. Новый начальник отряда, чтобы остановить распространение заразы, оставил наряды на КПП еще на один срок. Грачев, чтобы не терять времени даром, решил вычислить изменника. Он нарисовал по памяти портрет одного из корреспондентов и пошел на рожон, решил поймать рыбку на живца: стал показывать рисунок одногруппникам, надеясь, что кто-то из них испугается и выдаст себя. Ни к чему хорошему это геройство не привело! Предатель оказался хитрее и коварнее. Он смог связаться с львовскими «корреспондентами», ночью отвлек внимание Грачева, дал возможность сообщникам подкрасться к нему сзади и убить, не поднимая шума. Ножом в спину бить рискованно – жертва может вскрикнуть и поднять на ноги наряд на КПП. Удавка на шею – самое подходящее орудие убийства в данной ситуации.

– Удавка – традиционное орудие расправы у бандеровцев, – согласился с выводами слушателя Сопунов. – Жаль, Хрущев не дал извести их под корень, сейчас бы они не шныряли по Карабаху, не обстреливали посты. Но что было, то было! Нам с тобой ход истории не изменить. Давай прикинем, что нам дальше делать. Вычислять изменника среди личного состава, несущего дежурство на КПП, мы не можем. Без достоверных доказательств под подозрение может попасть любой слушатель, и даже офицер. Нынче жизнь такая, что не знаешь, кому доверять. Жизненные приоритеты изменились. Расплодившиеся в стране кооперативы – это предтеча капитализма, а там, где правит капитал, все решают деньги, а не моральные ценности или верность долгу. В семидесятые годы я бы ни за что не поверил, что кто-то из моих коллег может изменить присяге и перейти на сторону врага, а сейчас… Начнем наше тайное расследование с того, что у нас есть, – с материального доказательства деятельности националистов – с блокнота. Герб на нем нанесен с помощью штамповки. У тех, кто сделал оттиск герба, есть как минимум кустарная мастерская, где нанесение гербов поставлено на поток.

– Что означает этот трезубец с мечом? – спросил Воронов.

– В 1976 году я был на курсах повышения квалификации в Киеве. Одна из лекций была посвящена деятельности ОУН, их символике и идеологии. ОУН – это организация украинских националистов. Один из ее основателей – Степан Бандера. В качестве герба для будущей независимой Украины они выбрали трезубец, личный знак князя Владимира Великого. Князь никакого отношения к идее украинской государственности не имел и не мог иметь, так как во времена крещения Руси никаких украинцев на свете еще не существовало. Но герб оуновцам был нужен, и они остановились на трезубце.

Гербом боевых отрядов ОУН стал тот же трезубец, но с мечом посередине. Слоган «…Героям слава!» – это девиз ОУН, их опознавательный знак. Говорят, что после войны, когда леса на Западной Украине кишели бандеровцами, они заходили в села, собирали жителей на сход и кричали: «Слава героям!» Кто не отзывался, того расстреливали на месте. Так, что тут еще есть? Схемы наших КПП?

– Я вот что думаю, Алексей Ермолаевич, – сказал Воронов. – Судя по схемам КПП, конкретного плана действий у них не было. Обстрел поста в Дашбулаге – это импровизация по ходу пьесы, проба пера – а вдруг получится?

– В Карабахе нынче и без засланных казачков стрельба гремит каждый день. Львовские «корреспонденты» приехали в НКАО для разведки, а не для ведения боевых действий. Они еще только учатся, как посеять смуту и настроить население против органов власти и милиции. – Сопунов перелистнул блокнот, нашел зашифрованные записи. – Ты не пробовал разгадать шифр? Не получилось? У меня тоже не получится, даже голову ломать не буду. Блокнот и портрет «корреспондента» надо передать в разведотдел Калачевской бригады. Вполне возможно, что зашифрованные записи – это и есть план действий львовских гостей на ближайшие дни.

– Написать рапорт, при каких обстоятельствах блокнот попал ко мне?

– Не надо! У меня хорошие отношения с Колиберенко. Лишних вопросов он задавать не будет.

– Вот еще что! – припомнил начало разговора Воронов. – Почта здесь пока работает, письма приходят. Из Дашбулага письмо Грачева должно попасть на сортировку на почтамт Степанакерта. Не провести ли нам обыск на почтамте и изъять письмо?

– Исключено! Вторгаться на почтамт еще опаснее, чем ворошить осиное гнездо в Дашбулаге. Местная прокуратура на дыбы встанет, как только мы санкцию на обыск попросим.

Не откладывая дело в долгий ящик, Сопунов уехал в ВОГ. Воронов наконец-то свободно вздохнул и даже немного прогулялся по стадиону. Выходить в город было опасно – приступ диареи мог начаться в любой момент. После ужина Виктора позвал в импровизированный медпункт Николай Дворник.

– Я был на аптечном складе в Калачевской бригаде, получил там хорошее лекарство от кишечных заболеваний.

Дворник разлил по мензуркам медицинский спирт, немного разбавил его водой.

– На осмотр каждого больного мне выдают спирт из расчета пять граммов на человека, – пояснил он. – Наш начмед перед отъездом сказал: «Фигней не майся, руки спиртом не протирай – от заразы все равно не поможет. Сэкономленный спирт лучше выпей – толку больше будет». Целиком и полностью поддерживаю нашего уважаемого начальника медицинской службы. Ну, Ворон, вздрогнем!

Они выпили по две мензурки и, не сговариваясь, вспомнили забавную историю, произошедшую буквально на днях. Узбеку Касиму из Ташкента пришла посылка, в которой вместо продуктов было два килограмма песка и обглоданная до зеркального блеска говяжья кость.

– Посылочку здесь, в Степанакерте, вскрыли! – предположил Дворник. – Посмотрели на фамилию и место отправки посылки и решили позабавиться. Была бы посылка из Хабаровска, трогать бы, наверное, не стали.

– Ага, держи карман шире! – не согласился с приятелем захмелевший Воронов. – В Степанакерте с каждым днем с продуктами все хуже и хуже. Скоро местным самим жрать нечего будет, а тут – посылка! Грех не посмотреть, что внутри. Меня в этой истории другое удивляет: зачем они вообще посылку вручили? Могли бы выбросить ее, и все.

– Без обглоданного мосла шутка бы не получилась! Вспомни, какое выражение лица было у Касима, когда он кость достал? Ну, давай еще по мензурке – и спать!

Утром Воронов почувствовал, что эпидемия отступила, в животе воцарилось долгожданное спокойствие. Одеваясь, он нащупал в нагрудном кармане фотографию «корреспондента» с неизвестной женщиной.

«Дай бог, свидимся, «корреспондент»! Мир тесен. Когда я тебя встречу, найду способ отомстить за гибель товарища».

10

При Архирейском Воронов был слугой двух господ: в любое время дня и ночи он должен был сопровождать командира отряда в поездках по Карабаху, в то же время был в непосредственном подчинении у начальника штаба отряда Сопунова. С отъездом Архирейского у Воронова появилось больше свободного времени: Сопунов был мужчина статичный, зарабатывать медаль не рвался, лишний раз КПП и посты не объезжал.

Почувствовав, что организм окреп, Виктор решил прогуляться по горам, поразмышлять в одиночестве о событиях в Дашбулаге. Во время службы в армии он научился недурно крутить нунчаки и теперь постоянно носил их при себе. Нунчаки специально для Воронова выточил из твердого дерева дальний родственник Рогова.

– Я пойду прогуляюсь по горам? – спросил Виктор у Сопунова.

– Прогуляйся. Только, ради бога, не ввязывайся ни в какую историю. Сам видишь, что творится!

От кинотеатра «Октябрь» до ближайшей горы через частный сектор Степанакерта было минут двадцать ходу. С переездом в десятую школу маршрут для прогулок пришлось изменить.

После завтрака Воронов переоделся в спортивную одежду и пошел к источнику с минеральной водой, от него поднялся в горы. Минеральная вода, свободно лившаяся из трубы, пользовалась спросом у офицеров отряда. Каждый день дежурный по штабу ездил к источнику и набирал три большие полиэтиленовые канистры. Армяне, встречаясь с хабаровчанами у заветной трубы, как могли, нахваливали местную сероводородную воду, особенно подчеркивая, что течет она совершенно бесплатно.

– Сколько у вас бутылка минералки в магазине стоит? – спрашивали местные жители. – У нас она для всех бесплатно! Здесь, в Арцахе, был бы рай на земле, да враги мешают. Но ничего! Как только вы уедете, мы порядок наведем.

Горы над источником были безжизненными, в народно-хозяйственных целях не использовались. Пастухи не пасли там овец, горожане не высаживали плодовые деревья. Лес в горах был непроходимым, состоял из невысоких кривых деревьев с густым колючим подлеском. На лужайках у леса тысячами вились крупные стрекозы.

Раздевшись до пояса, Воронов сделал несколько разминочных упражнений, помахал нунчаками и стал «охотиться» на стрекоз. Попасть по стрекозе нунчаками можно только в том случае, если удар будет нанесен с большой скоростью и точно в цель. Если стрекоза замечала движение несущейся к ней палки, она мгновенно ныряла вниз или взлетала вверх и зависала, рассматривая незадачливого «охотника» бесчувственными выпуклыми глазами.

У Воронова попасть по стрекозе получалось примерно один раз из двух десятков ударов. Через полчаса войны с четырехкрылыми насекомыми Виктор устал, вспотел, попил воды из фляжки и пошел посидеть в тени деревьев. В округе не было ни души – идеальные условия для размышлений на свежем воздухе.

«Что могло подтолкнуть одногруппника Грачева к предательству? Как его могли завербовать местные националисты или эмиссары бандеровского подполья?»

Человек идет на предательство и начинает служить врагу из собственных побуждений или под давлением обстоятельств. Внешнее давление – это, как правило, шантаж, угроза разоблачения объекта разработки перед семьей или руководством. Внешнее воздействие Воронов сразу отверг. Слушатели еще не стали офицерами и, следовательно, не могли совершить серьезного дисциплинарного проступка, который можно было бы подтвердить документально.

Скажем, напился кто-то из хабаровчан и вел себя недостойно. За такой проступок могли отчислить из школы, но только в том случае, если виновный попался в нетрезвом виде. Наутро доказать употребление спиртных напитков было уже затруднительно, а после обеда – невозможно.

Шантаж на почве супружеской неверности также вряд ли был возможен. Если слушатели и были женаты, то в этом статусе, как правило, находились недолго. Детей во время учебы старались не заводить, совместной жилплощади с супругой не имели. В группе Воронова половина женатиков к третьему курсу успела развестись и заново сойтись с хабаровчанками или приезжими студентками, снимающими в городе квартиру.

У Воронова в Хабаровске осталась невеста, проживавшая с родителями. В последние месяцы Виктор на правах будущего зятя жил у нее, но если бы невеста начала форсировать события и настаивать на немедленном браке, то Воронов тут же нашел бы ей преемницу – недостатка в красивых девушках в Хабаровске не было.

«Надо все-таки перестраховаться и проверить по списку, кто из слушателей, дежуривших на КПП в одну смену с Грачевым, женат, а кто – нет. Начальник КПП майор Павлушов женат, но он – вне подозрений. Исключительно уравновешенный и порядочный человек. У него нет мотива для перехода на сторону врага».

Воронов посмотрел на часы, поднялся и пошел вдоль леса к обрыву, с которого планировал спуститься в долину и вернуться в город со стороны трассы Шуша – Степанакерт.

«Если внешнего воздействия на хабаровчан не было, то кто-то из них пошел по пути предательства, руководствуясь внутренними убеждениями. Родовым понятием в этом посыле является слово «хабаровчане», означающее некую общность людей из одного города, но это, конечно же, не так».

На учебу в Дальневосточную высшую школу МВД СССР направлялись действующие сотрудники милиции и гражданские кандидаты со всей Сибири, Урала и Дальнего Востока. Получить направление для сдачи вступительных экзаменов можно было только в территориальном отделе милиции. С улицы, без прохождения тщательной проверки, документы в школу не принимали. Именно через территориальные органы милиции направление в школу получали лица, этнически к Сибири или Дальнему Востоку отношения не имеющие. На курсе Воронова учились шесть армян, столько же азербайджанцев, четверо чеченцев, два казаха, три узбека, грузин и азербайджанский еврей по фамилии Асадов. Воронов усомнился, что такая национальность существует.

– Азербайджанцы по вероисповеданию – мусульмане, евреи – это иудеи. Как человек может быть одновременно и иудеем, и правоверным мусульманином? Льдом нельзя растопить очаг, молиться двум богам одновременно невозможно!

Асадов предложил поспорить на пачку сигарет. Виктор согласился. Асадов сходил к командиру комендантского взвода, под надуманным предлогом попросил свой паспорт на один вечер и доказал Воронову, что такая нация существует. Больше Виктор ни с азербайджанскими евреями, ни с какими-либо еще евреями на деньги не спорил.

Во время учебы в школе представители коренных народов Сибири и Дальнего Востока – буряты, якуты, тувинцы, татары и алтайцы – представляли с русскими единое целое. Уроженцы Кавказа, Закавказья и Средней Азии держались обособленно, между собой предпочитали говорить на родном языке, чтили религиозные обряды и обычаи. Спрашивается, как они могли попасть в закрытый вуз? Довольно просто. Отслужив в армии, уроженец города Грозного или Ташкента поступал в Сибири на службу в милицию, год или полгода работал во вневедомственной охране или патрульно-постовой службе и на законных основаниях, уже как сибиряк, получал направление для сдачи экзаменов.

Как-то Воронов насел на Архирейского, своего научного руководителя, и потребовал объяснить, каким образом некоторые абитуриенты, плохо владеющие русским языком, смогли написать сочинение? Тот неохотно, под большим секретом, рассказал, что существуют негласные квоты на представителей не только коренных национальностей Сибири и Дальнего Востока, но и для уроженцев некоторых союзных или автономных республик.

– Сам знаешь, у них образование просто так не получить! – разъяснил Архирейский. – За поступление в вуз надо заплатить, за должность в милиции – дать взятку. Бесплатно обучая их в Хабаровске, мы готовим национальные кадры, по менталитету близкие к нам, а не к местным элитам.

Архирейский ошибался. Во-первых, национальные кадры из союзных республик не рвались на родину, где за каждое продвижение по службе надо было заплатить вышестоящему начальнику. Во-вторых, оказавшись среди соплеменников, бывшие хабаровчане тут же начинали брать взятки, которые на периферии Советского Союза считались не должностным преступлением, а обычной благодарностью, национальной формой вежливости.

Во времена перестройки прославившийся борьбой с коррупцией в Узбекистане следователь Гдлян огласил некоторые расценки при приеме на работу в милиции. Должность обычного постового в Узбекистане стоила десять тысяч рублей. Сколько запросили бы за место следователя в райотделе, оставалось только догадываться.

Однокурсник Воронова узбек Яхъя без стеснения рассказывал о своей поездке на каникулах в Ташкент. В табачном киоске (в Ташкенте, оказывается, были киоски, торгующие исключительно сигаретами и папиросами) Яхъя попросит пачку болгарских «БТ» в твердой упаковке стоимостью 80 копеек. Продавец взял рубль, протянул сигареты и занялся своими делами. В Узбекистане было не принято давать сдачу. Яхъя обошел киоск, постучал в дверь и сунул ничего не понимающему продавцу удостоверение под нос.

– Ты, кажется, не понял, с кем имеешь дело? – грозно спросил слушатель.

– Извини, уважаемый, не узнал! – стал оправдываться продавец.

Чтобы уладить конфликт, он взял пустую пачку сигарет, вложил в нее свернутую сотенную купюру и вручил «презент» покупателю-милиционеру.

– Еще раз извини! – попросил работник табачной торговли.

Яхъя рассказывал об этом случае как о чем-то обыденном. Получил взятку в сто рублей, и что такого? В Узбекистане все так живут: «Не подмажешь, не поедешь!» Яхъя был из семьи с небольшим достатком и возвращаться на родину не планировал. У его родственников не было столько денег, чтобы купить место следователя даже в сельском райотделе.

«К нашим армянам подкатывали представители местного УВД, предлагали хорошие должности после окончания учебы. Бесплатно предлагали, но никто не согласился продолжить службу в нищем бунтующем Карабахе. Даже в Армению никто не собирается, все хотят на Дальнем Востоке остаться. Теоретически можно предположить, что кто-то из слушателей-армян или азербайджанцев согласился выполнить просьбу местного националистического подполья, только никого из них на КПП в Дашбулаге в день исчезновения Грачева не было. Парни с украинскими фамилиями были, а армяне или азербайджанцы – нет.

Спрашивается, что я знаю об украинцах? Есть ли настоящие украинцы среди слушателей? Украинца от русского по лицу не отличишь. Местом распределения у него будет тот райотдел, от которого он получил направление в школу. Вычислить, кто из них собирается переехать на Украину, невозможно. Скажем, я через год работы в Сибири смогу перевестись в Киев? Наверное, смогу, если у меня в столице Украины будут знакомые. Вычислять изменника по национальности – дохлое дело. Нужно искать другие мотивы».

11

«Мощнейший внутренний стимул перехода на сторону врага – разочарование в окружающей действительности и общественно-политическом строе, – размышлял Воронов. – С пионерских лет нам вдалбливали, что СССР – это страна всеобщего равенства, что у нас нет ни бедных, ни богатых, что благосостояние граждан Советского Союза зависит исключительно от их добросовестного труда и полученного образования. По приезде в НКАО оказалось, что эти утверждения лживы и не соответствуют действительности».

Воронов вспомнил одно из первых патрулирований Степанакерта. Он, Рогов и еще кто-то из однокурсников спустились вечером с улицы Зорге на небольшую площадь, окруженную частными домами. Центральное место на площади занимало трехэтажное административное здание без вывески над входом. С торца здания на улицу выходил кран с водой. Ребята поинтересовались у местных жителей, что находится в этом здании, и были поражены, узнав, что это частный дом.

– Кем работает хозяин этого дома? – спросил Рогов.

– Он – уважаемый человек! – с гордостью ответил седой армянин.

«Домик» уважаемого человека был немного меньше здания Индустриального РОВД города Хабаровска, но гораздо больше Краснофлотского отдела милиции. Кран с водой говорил о щедрости и достатке владельца дома – централизованного водоснабжения в частном секторе Степанакерта не было.

– Со стороны входа на первом этаже четыре окна, – посчитал Воронов. – На втором и третьем этажах – по пять окон. Если в доме на первом этаже нет бального зала, то в нем должно быть не меньше двенадцати комнат. Черт возьми, зачем такой огромный домина нужен? Как в нем жить, как его обогревать? Как хозяйка этого дома полы моет?

Рогов показал на женщин с ведрами, идущих к крану с водой.

– Вряд ли жена «уважаемого человека» сама с тазиком по полу ползает! – сказал он. – Посмотри, какие лачуги стоят у спуска у улицы Зорге. Женщины той части города с удовольствием порядок в этих хоромах наведут.

Через неделю хабаровчане узнали, что три самых больших дома в Степанакерте принадлежат прокурору области, главному судебно-медицинскому эксперту НКАО и директору автозаправочной станции. Дом прокурора был трехэтажным, с внутренним лифтом и летним садом на крыше. Жилище бензинового короля Воронов не видел, а дом судмедэксперта рассмотрел с горы в бинокль. Усадьба патологоанатома стояла немного в стороне от основной жилой застройки. С трассы к ней вела асфальтированная дорога. От любопытных глаз дом и надворные постройки скрывал двухметровый каменный забор. Жилой дом был двухэтажным, построенным из темного кирпича. С горы он чем-то напоминал крепость Крак-де-Шевалье из учебника истории за пятый класс.

Стоил дом судмедэксперта 120 тысяч рублей. Зарплата его владельца была чуть больше 190 рублей в месяц. Спрашивается, на какие шиши главный патологоанатом области возвел дворец с закругленными углами и прогулочным двориком на втором этаже? Нехитрый математический подсчет показывает, что на строительство дома у судмедэксперта ушло бы свыше 600 месячных зарплат, или 52 года добросовестного труда на благо общества.

Если бы подобный дом в Новосибирске или Хабаровске построил известный артист, или академик, или космонавт, то поглазеть на него съезжался бы народ со всей округи. В Нагорном Карабахе, на окраине Советского Союза, диковинная крепость любопытства не вызывала.

Хабаровчане, видевшие с горы усадьбу патологоанатома, больше всего поражались не ее размерам, а дерзости, с которой, никого не боясь, обычный государственный служащий возвел здание, превосходящее размерами железнодорожный вокзал в Степанакерте.

Невольно возникал вопрос: почему ни начальник милиции, ни прокурор, ни первый секретарь обкома не поинтересовались у патологоанатома, на какие средства он затеял строительство? Ответ был очевиден: их жилища были не хуже, а может быть, и лучше, чем у любителя средневековых крепостей.

– Черт с ними! – говорили ребята. – Прокурор и начальник милиции – коррупционеры, к собрату по мздоимству они претензий предъявлять не будут. А Вольский-то куда смотрит? Он ведь не раз объезжал город и должен был поинтересоваться, почему в стране всеобщего равенства одни живут во дворцах, а другие ютятся в лачугах.

Маршрут патрулирования группы Воронова проходил около кладбища, над улицей Зорге. От нечего делать парни бродили по погосту, рассматривали памятники.

Тут было что посмотреть! Это не кладбище в Сибири с покосившимися крестами и металлическими пирамидками с пятиконечной звездой на вершине. Памятники в Степанакерте были из мрамора и гранита, с художественно выгравированными портретами покойных. Памятник на могиле заслуженного энергетика Армянской ССР был метр шириной и два с половиной метра высотой. Центральную часть его занимал портрет усопшего в натуральную величину. За ним по горам шли вышки ЛЭП, над ними летали орлы и проплывали облака. Ночью при свете луны усопший энергетик словно оживал в камне и начинал хмуриться при виде непрошеных гостей. Зрелище не для слабонервных! Тишина, скрип деревьев на ветру и покойник, внимательно наблюдающий за тобой.

На другом примечательном памятнике была изображена целая композиция. На черной мраморной плите гравер изобразил автомобиль УАЗ-468 с государственным номером «74–46». Около УАЗа на коленях стояла плачущая девушка. Рядом с ней лежал бесчувственный мужчина. Эпитафию над головой девушки Воронов запомнил с первого прочтения. «Он был шутлив и весел в кругу своих друзей. Не знал, что обернется та шутка смертью моей». Эпитафия, как и все надписи на памятниках в Степанакерте, была написана на русском языке.

На расспросы о памятнике с автомобилем УАЗ Шабо отвечать отказался, заметил лишь, что надгробие стоило двадцать семь тысяч рублей. В 1989 году на эти деньги можно было купить два автомобиля ВАЗ-2107 и четырнадцать мотоциклов «Восход-3М», а тут – всего одна выгравированная плита! Это какой доход надо было иметь, чтобы целый автопарк на памятник потратить?

Самая дорогая могила на кладбище была у какой-то старушки в центре кладбища. Основанием траурной композиции были гранитные плиты, отшлифованные до зеркального блеска. Над ними возвышалась арочная конструкция с бронзовыми колоколами. Стоило это захоронение 80 тысяч рублей. Со стороны оно казалось памятником, посвященным жертвам землетрясения или павшим в боях воинам.

Огромные частные дома и памятники на могилах за десятки тысяч рублей произвели на дальневосточников неизгладимое впечатление. Реальность, с которой столкнулись слушатели в Степанакерте, с одной стороны, шокировала, с другой – раскрывала глаза. О каком равенстве можно было говорить, когда в одной части страны советские граждане ютились в заводских общежитиях с удобствами на этаже, а в другой – жили в собственных трехэтажных домах с лифтом и летним садом на крыше?

Ни Воронов, ни кто-либо из его однокурсников никогда не видел частные дома размером с административное здание. Никто из хабаровчан и представить не мог, что на зарплату можно заказать могильную плиту стоимостью десять тысяч рублей. Зарплата следователя милиции на первом году службы была 240 рублей. Сколько лет ему надо было копить, чтобы увековечить память усопшего родственника мраморным памятником с выгравированным портретом?

Во время первой же командировки в НКАО для хабаровчан один из столпов социализма – равенство – рухнул и превратился в пыль. Оказалось, что равенство было предназначено только для жителей Сибири и Дальнего Востока. На союзные республики оно не распространялось.

Вслед за равенством потеряло смысл понятие «дружба народов». В Хабаровске слушателей убеждали, что в НКАО воду мутят бывшие уголовники, которых подстрекают националисты, финансируемые из-за рубежа. В Степанакерте сразу же выяснилось: армяне и азербайджанцы противостоят друг другу по религиозно-этническому признаку, а не по подсказке мифических уголовников. В НКАО любой армянский мужчина был воинствующим националистом. С азербайджанской стороны было то же самое. Даже подростки лет десяти-двенадцати говорили о представителях соседней национальности с нескрываемым презрением и выражали готовность в любую минуту принять участие в погромах.

Воронов всегда был скептиком. Лет с четырнадцати он уже не верил в то, что на загнивающем Западе рабочие живут во много раз хуже, чем в СССР. В 1970-х годах в Советском Союзе огромной популярностью пользовались французские боевики и детективы с участием великолепного Бельмондо или красавчика Алена Делона. Нищих и безработных в этих фильмах не было, зато улицы французских городов были заполнены шикарными автомобилями, в барах мужчины пили не кислый «Солнцедар», а солодовое виски и выдержанный коньяк. В армии, в городе Гарделеген, окна казармы разведывательного батальона, где служил Воронов, выходили на кладбище, куда раз в месяц приезжали проведать могилы родственников жители ФРГ. Их БМВ и «Мерседесы» поражали продуманностью дизайна и выглядели как инопланетные космические корабли, случайно залетевшие на планету Земля.

В Карабахе Виктор от бросающейся в глаза показной роскоши большого шока не испытал. Поговорив с местными жителями, погуляв по городу, он окончательно убедился, что идеалы социализма – это миф, придуманный для поддержания общественного строя. Но не все, как Воронов, были скептиками с юных лет. Для некоторых слушателей разочарование наступило именно в НКАО, и они почувствовали себя обманутыми: «Всю жизнь верили в равенство, а его, оказывается, и нет!» Человек, потерявший веру в свои убеждения, способен пересмотреть свои взгляды, и тогда…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Шарль Азнавур (1924–2018 г.) – французский шансонье, композитор, поэт, писатель и актер армянского происхождения.

Вернуться

2

Подробнее о преподавателях и одногруппниках Воронова в книге Сорокина Г. Г. «Ритуал для посвященных».

Вернуться

3

Дешевый портвейн, до середины 1970-х годов продававшийся в рюмочных стаканами в розлив.

Вернуться

4

Войсковая оперативная группа.

Вернуться

5

Министерство юстиции России внесло в перечень нацистских организаций, деятельность которых запрещена в России, Организацию украинских националистов (ОУН), ее символику и лозунги, в том числе «Слава Украине».

Вернуться