Илья Чистяков
Лабиринты Иитоя

ГЛАВА 1. Грета Уайтхед

Говорят, что с возрастом становишься сентиментальнее, чувствительнее. Внимание твоё всё чаще концентрируется на мелочах настоящей повседневной жизни, которые иной раз, легонько касаясь твоего сердца, пронзают его тоской воспоминаний о былом и давно минувшем. Среди этого бесконечного вороха разрозненных фрагментов твоей непростой неровной точно вывороченный из доски скрюченный гвоздь судьбы попадаются и счастливые картинки пережитого, которые пускай и вызывают мимолётную улыбку, однако при взгляде на них душа твоя уже успела наполниться грустью от того, что лучшее время всё же ушло, назад ничего не воротишь. Все свои шансы и возможности ты растерял, а что смог таки ухватить, то использовал не самым лучшим образом.

Говорят, что с возрастом становишься сентиментальнее, и другого, скажу я вам, мне не остаётся, как только лишь признать это. Старость настигла меня слишком скоро. Я говорю «слишком», полностью осознавая и понимая всю скоротечность отпущенного человеку времени, но даже с учётом этого осознания жизнь моя чересчур стремительно угасает. Мне горько чувствовать себя дряхлым разваливающимся стариком, который со дня на день испустит дух, хотя на деле же мне всего на всего пятый десяток. Однако что попусту размахивать кулаками и проклинать небо, если именно таким жестоким образом распорядилось само Провидение, или, что точнее, злой неумолимый Рок.

Я знаю, что причина моей близящейся поспешной кончины отнюдь никак не связанна с какими бы то ни было болезнями и недугами, которыми могло бы страдать тело, не будь моё физическое здоровье в хорошей, насколько это допустимо в настоящий момент, форме. Меня не покидает уверенность, что несчастье, поразившее меня, принадлежит к иному нематериальному, духовному миру. Для подобного мнения у меня имеются весьма определённые доказательства, которые я, мой неизвестный читатель, вскоре тебе предоставлю.

Что ж, достаточно пустословия, пора, наконец, поведать тебе о приключившейся со мной истории. Сделаю я это не столько из-за необычайности и фантастичности её характера, но в первую очередь по зову и желанию собственного сердца, вследствие необходимости покаяться и признаться, как в один день с разницей, может, всего в несколько часов я упустил возможность стать и быть счастливым до конца своих дней, вместо чего нашёл своё проклятие, предопределившее, как я смею полагать, моё нынешнее состояние.

Порой в нашей жизни происходят удивительные вещи, в действительной природе которых серьёзный образованный человек, находящийся в здравом уме и не менее здравой памяти, усомнился и счёл бы всё изложенное ниже небылицами, воспользовался бы случаем осмеять вашего покорного слугу и окрестить обманщиком и шарлатаном. На самом деле я сам иногда, возвращаясь в те далёкие дни, начинаю сомневаться в реальности произошедшей чреды событий и, возможно, так и причислил бы тот минувший день к бессчётному числу своих снов и фантазий, с рождения одолевающих меня, если бы не их связь с сегодняшним днём, если бы то страшное происшествие не имело реального отражения сегодня. Эта абсолютно точно видимая и легко устанавливаемая связь, протянувшаяся через десятилетия, по сей день угрожает мне могилой, именно эти фантастические события, как мне думается, повинны в моей горькой судьбе.

Как снег на голову Грета Уайтхед вновь появилась в моей одинокой жизни девятнадцать лет назад, а именно 16 сентября 1928 года в Аквиннаке, столице округа Хэвен-Гейтс, где мы когда-то появились на свет и выросли. В 1916 году после окончания средней школы Берфрайра, которую мы вместе посещали, её родители, разочарованные американской действительностью, обещавшей их бежавшим из Европы предкам золотые горы и лёгкую жизнь, вспомнили о своих европейских корнях и вернулись обратно в Англию, желая поправить своё плачевное материальное положение и обустроить жизнь и дальнейшую судьбу своей единственной дочери.

В тот день, когда она после своего отъезда в Лондон впервые вернулась на архипелаг, в городе было промозгло и ветрено, моросил мелкий дождь, такой характерный для этого времени года на Хэвен-Гейтс. Тогда каждому из нас было немногим больше двадцати пяти. Я после окончания школы с помощью отцовских связей, а никак не благодаря своим знаниям, поступил в Брауновский университет и, окончив тамошний юридический факультет, нехотя вернулся в Аквиннак продолжать дело родителя. Так незаметно в нескончаемых каждодневных хлопотах прошло семь лет. Счастлив ли был я всё это время? Предпочту не отвечать на этот вопрос.

Если же вы спросите о наших отношениях с Гретой, спросите прямо: любил ли я её тогда, в школе, то, стоя на промозглой осенней улице Аквиннака 1928 года, я ответил бы, что нет, не любил. Однако подобно всем первым увлечениям юношеского возраста эта девушка была для меня особенной. Мне думается, что такая особенная девушка или юноша есть в отрочестве каждого из нас. Свою первую любовь вы вспомните и через пятьдесят лет, в красках сможете описать свои переживания и волнения, коими была охвачена ваша душа в ту пору.

– Привет, Джон, – раздался позади уже позабытый приятный голос. Это были первые слова, которые произнесла Грета, приметив меня на дождливой улице.

В ту пору жизнь моя неспешно шла своим чередом, но явно не в том направлении, какого я желал себе когда-то. Это вызывало беспокойство, и я подолгу мог предаваться размышлениям над своей нескладной судьбой, чем и занимался в ту минуту, бредя по вторящей настроению души улице. Однако когда я обернулся в сторону назвавшего меня по имени человека, то сразу же позабыл обо всём. Время, скрежеща ржавыми несмазанными шестерёнками, медленно остановилось и затем, вновь разгоняясь, побежало вспять, а я тут же ощутил лёгкость, почувствовал себя молодым и полным надежд. Это была Грета! Чудеса! Рядом с ней я снова почувствовал себя молодым и энергичным жизнерадостным юношей, который заканчивал школу вместе одновременно с этой очаровательной, но временами всё же несносной мисс Уайтхед.

Неожиданно столкнувшись, мы, обрадованные этой нежданной встрече и, казалось, невероятному шансу обратить свои мысли и взор в прошлое, счастливое время нашего общего детства, не преминули воспользоваться возможностью перебраться в близлежащее кафе, чему поспособствовала свобода распоряжаться собственным временем одновременно у обоих из нас.

– А ты не изменилась, только разве что похорошела, – говорил я ей, когда мы с неуютной Атлантик-стрит переместились под крышу закусочной.

– И ты кажешься всё тем же: тот же грустный взгляд, устремлённый вовнутрь, – ответила Грета, разглядывая меня своими блестящими счастливыми глазами. Я же с удовольствием следил за каждым её жестом и движением, наполненными неиссякаемой нежностью и природной грацией, присущей исключительно некоторым чутким и мудрым женским натурам.

– Что с твоим увлечением астрономией? По-прежнему ясными ночами напролёт наблюдаешь за звёздами?

– К несчастью, этому увлечению суждено было угаснуть вместе с одной из миллиона потухших звёзд, – я развёл руками. – А, может быть, оно просто умерло вместе с ушедшим детством. Осталось законсервированным и брошенным на полку кладовой рядом с многовековыми соленьями миссис Пинчон.

Грета улыбнулась.

Мне совсем не хотелось рассказывать ей, как мой отец, узнав о том, что я собираюсь связать свою жизнь с наукой о небесных телах, разбил мой телескоп и навсегда запер для меня чердачную дверь на замок.

Вместо всего этого я спросил:

– А ты? Научилась-таки целоваться?

Вмиг наши лица залила краска, а мы начали смеяться, поскольку каким бы неуместным и грубым несведущему человеку со стороны мог показаться мой вопрос, для нас двоих это была забавная старая шутка со времён взросления и созревания, из тех дальних краёв прошлого, когда вопросов в наших юных головах возникало миллион, а ответов, которые приходилось добывать самим, не было или же было, но намного меньше, чем нам бы тогда хотелось.

– Чем ты живёшь, Грета? – спросил я, нарушая затянувшуюся паузу: в последний раз мы виделись более десяти лет назад, и какими бы близкими не были наши отношения раньше, за время разлуки мы изменились, поэтому можно было начинать знакомиться заново.

– Так сразу и не скажешь, Джон, – она задумалась и на миг улыбка ушла с её лица. – Уж точно не желанием моих родителей в скором времени удачно выдать меня замуж, – сказала она и покачала головой, глядя в окно на пустынную мокрую улицу. – Хочется ещё столько всего успеть, посмотреть, сделать прежде, чем обзаводиться семьёй и заботами.

– Например, воочию увидеть настоящих китов, машущих на прощание своими огромными хвостами?

– Да, – она засмеялась и, кажется, была потрясена. – И выпускаемые ими блестящие на солнце фонтаны! Разве ты помнишь?

Да, я помнил. Все наши детские мечты и грёзы, выдумки и вечерние разговоры на закате. Я помнил всё отчётливо и ясно, как будто бы это было только вчера. Я отлично помнил, что было десять лет назад, однако никак не мог вспомнить то, что было со мной на прошлой неделе. Серость взрослой жизни слишком однообразна, чтобы запоминать её.

– А ты, Джон? Обзавёлся семьёй? Или у тебя есть невеста?

– Нет, – коротко ответил я и, видя на её лице удивление, пояснил. – Понимаешь, всё дело в моих больших ушах, похожих на слоновьи, или же напоминающих крылья большой отвратительной летучей мыши: редким девчонкам нравится подобная экзотика!

Грета вновь засмеялась, а я был рад, что смог отшутиться и обойти стороной столь щекотливый для меня вопрос.

Время шло. Мы то безостановочно болтали, радостно гуляя рука об руку по нашим общим воспоминаниям, то смущённо молчали, поглядывая друг на друга. Однако секунды и даже минуты тишины не были неловкими или тягостными, ведь нам было хорошо в обществе друг друга на свидании с нашим беззаботным детством.

– Поедем со мной, Джон? – неожиданно сказала Грета, когда я, вертя в руках свою давно опустевшую чашку, взглянул ей в глаза. Казалось, она ждала этого мгновения, ловила мой взгляд.

Я с недоумением смотрел на неё, не веря своим ушам. Грета, заметив моё смятение, продолжила:

– Брось всё, оставь здесь. Уплывём вместе отсюда! Как в наших детских мечтах! – сказала она и, вдохновившись этой неожиданно пришедшей ей в голову идей, стала рисовать возможности, которые откроются перед нами, по сути главной из которых была та, что Грета и Джон вновь смогут быть вместе. Спустя десятилетие вновь смогут обрести друг друга, обманув жестокую судьбу и гнусную взрослую жизнь, которые когда-то посмели разлучить их.

«Что такое она говорит!? Она что, сошла с ума?», – думал я про себя, а вслух произнёс:

– Куда ты предлагаешь мне бежать? Ты, наверное, шутишь, Грета? Ведь столь неожиданным и несерьёзным мне кажется твоё предложение!

– Нет-нет! Мы поедем в Старый Свет! Сейчас я живу в Англии, но позже мы вместе решим, что делать дальше и куда потом направиться! Мы можем делать всё, что захотим!

– Я могу поехать куда угодно, и в то же время не могу поехать никуда, – в противовес её громким эмоциональным речам ответил я.

– Но почему? Ты же сам сказал, что тебя здесь ничего не держит, разве не так? – не отступала девушка. В этот момент воодушевления и возбуждения грудь её чаще обычного вздымалась и опускалась, и в этой своей немного наивной настойчивости она была прекрасна.

– Худший груз, что может держать тебя на одном месте – привычка. Разве можно отказаться от своей жизни в один миг, пусть даже если она невыносима?

Решиться на подобное непросто, немыслимо, рассуждал я, всё больше ощущая себя в ловушке, в замкнутом круге, в границах которого с самого своего рождения обречён существовать. Могу ли я разорвать его в надежде отыскать ту единственную дверь, которая откроет путь к простому человеческому счастью? Кажется, я свободен в своём выборе. Но действительно ли свободен? Или, может быть, я просто трус, ищущий отговорку, который не в силах плыть против течения, несущего тебя в сточные воды канализации?

Мисс Уайтхед должна была успеть совершить ещё несколько визитов в Аквиннаке, поэтому вскоре нам нужно было распрощаться. Её корабль послезавтра отплывал из Кингспорта, что в Эссексе, штат Массачусетс. На её предложение в корне изменить свою жизнь и отправиться вместе с ней я так и не смог ответить ничего вразумительного.

– Спасибо тебе, Грета. Я подумаю. До отплытия ещё куча времени! – сказал я, хотя мы оба понимали, что решение никуда не уезжать я уже принял.

Расставание было неохотным, время пролетело, и казалось, что мы толком и не поговорили вовсе, ведь сколько всего хотелось ещё рассказать, расспросить и вспомнить. Насмотреться друг на друга, в конце концов.

Остаток дня и последующая ночь явились для меня тяжким испытанием. Сомнения и метания из крайности в крайность гоняли и одолевали меня. В итоге, промучившись до самого рассвета, чувствуя себя прескверно всю первую половину следующего дня, я решил отправиться с Гретой Уайтхед туда, куда она скажет: хоть в самый ад.

После обеда, наскоро собрав чемодан, с островов Хэвен-Гейтс я переправился на материк и уже оттуда с маленькой прибрежной автостанции на ближайшем рейсовом автобусе направился сначала в Фолл-Ривер, а потом через Этлборо в Бостон. Там, уже поздним вечером, прождав несколько часов, минуя Салем, я помчался в Кингспорт.

Мысленно я уже простился со своей прошлой жизнью, с её пустотой и бессмысленностью. С давно поглотившей меня серостью сравнимой с безразлично засасывающей в себя всё живое и разумное трясиной. Перспектив в таком существовании не было. Это было похоже на отбывание отпущенного тебе срока, бесцельное прожигание дней, где успехом, по сути, являлось не опуститься до беспробудного пьянства или не умереть от случайного туберкулёза. Жить в гармонии с собой и быть счастливым? Забудьте, об этом не может быть и речи.

Я уже воображал себе, как вместе с Гретой путешествую по миру, перебираясь из одного нового незнакомого города Европы и Азии в другой, ещё более экзотичный и невероятный, беззаботно гуляя и предаваясь настоящей действительной жизни, ничего общего не имеющей с бесконечной ненавистной работой и прозябанием в отупляющем мозг мещанстве и прогнившем быте. Мы шагаем по узким улицам, глядя во все глаза направо и налево на нечитаемые надписи на всевозможных чужих языках, на лица незнакомых людей, где ты никого не знаешь и тебя никто не ждёт. Где ты никому ничего не должен. Не это ли экзистенциальная свобода?

Однако каково было моё горе и разочарование, когда, прибыв в Кингспорт, я, уставший и измотанный ночной дорогой, обнаружил, что пароход «Элизабет», отправляющийся в Соединённое Королевство, уже отбыл! Я не верил своим ушам, я оббежал все пристани, опросил всех, кого мог, однако неутешительный факт оставался неутешительным фактом: я опоздал.

Подавленный и уничтоженный этим осознанием я сел на первую подвернувшуюся ободранную облезшую выцветшую, как все мои недавние мечты, скамью здесь же в порту и ничего не видящим, не различающим взором глядел на продолжающий преспокойно жить своей жизнью мир.

Сердце моё было разбито, ибо я, мысленно простившись со своим ненавистным доселе существованием, готов был сию минуту начать новую жизнь, сегодня, прямо сейчас отчалить вместе с уходящим пароходом, ставшим символом моего перерождения, от опостылевших берегов и направиться навстречу новым невиданным горизонтам и мечтам. Однако когда ты по горло увяз в догмах, ярлыках, морали и этике, чужих ожиданиях, отношениях, правилах и распорядках, ограниченности и безвкусице не так-то просто выбраться из болота стабильности и закостенелой обыденности. Даже в том случае, если тебя оттуда пытаются вытащить, протянув спасительную руку с твёрдого берега яркой полноценной жизни.

Грязный порт, обшарпанные лодки, неопрятные моряки, беспорядочно снующие туда-сюда, грозно возвышающаяся темнеющая громада Кингспорт-Хэд, блеклое солнце, скрывшееся в облаках, и кое-где проглядывающее сквозь эту неразбериху вонючее гниющей тиной и водорослями море – вот она – моя жизнь. На душе было паршиво и очень тоскливо. Я бранил себя, свою медлительность и неуверенность всякими прескверными словами.

От неприятных мыслей меня отвлёк крик странного вида мужчины, который бежал по пристани, размахивая руками и что-то возбуждённо провозглашая. Его поведение граничило с поведением безумца.

– Наконец! Сбылось! Покидаю эту сатанинскую землю к чертям собачьим! Слышите вы все, дуралеи?! Я сматываюсь! – радостно сообщал он неизвестно кому.

Увидев меня, одного из немногих, кто праздно сидел без дела, сумасшедший подбежал ко мне.

– Нас всех надули, братец! Никакая это не земля обетованная. Здесь нет счастья, одно лишь горе и смерть! Беги отсюда, братец! Как я. Нет, не домой! Конечно, нет! Туда нам путь давно заказан! Мы предатели, и нас там никто не ждёт! Уходя, уходи, пёс! Беги отсюда, куда глаза глядят! На юг, в Мексику, Бразилию, хоть куда! Но лучше подальше! – он захлебнулся и подавился собственной слюной, которая интенсивно вырабатывалась от чрезмерного возбуждения и тонкими нитями тянулась с губ на грязную рваную одежду. Весь мокрый и вспотевший, с него бежало ручьём.

– Не вешай нос, парень! Держи! – продолжил мужчина. – «Рабочий вестник»! В нём можно найти работёнку, чтобы не сдохнуть с голоду в ожидании спасительного корабля, который заберёт тебя отсюда. Мне-то он уже ни к чему! Сваливаю! Уплываю! – странно проговорил он, сверля меня своими безумными блестящими глазами, сунул мне помятый листок и, нервно подрагивая и подпрыгивая, пошёл прочь, крича: – С открытыми глазами, парень! Живи с открытыми глазами!

А я продолжил сидеть с пустой головой и пустым сердцем, решая, что же делать со своей жизнью как в долгосрочной, так и в краткосрочной перспективе. Возвращаться в Аквиннак, с которым я окончательно простился, было немыслимо, ведь нет ничего невыносимее, чем возвращаться побеждённым в оставленное, как тебе казалось, навсегда место.

Более всего в эти минуты меня занимал вопрос, смогу ли я самостоятельно отыскать Грету Уайтхед в Англии, в этой большой стране. Кажется, она проживала в Лондоне. Но это всё равно, что искать иголку в стоге сена. Я понимал, что шансы мои ничтожны. Несмотря на это, поразмыслив, я принял решение плыть в Лондон следующим пароходом и попытать счастья там. А пока необходимо было найти жильё в Кингспорте, а если удастся и подработку на короткий срок.

Немного забегу вперёд и скажу, что мне так и не удалось разыскать Грету. Та встреча в кафе Аквиннака стала для нас последней. Я больше никогда не слышал о ней. Иногда я спрашиваю себя: была ли она в действительности на промозглой улице 16 сентября 1928 года? Или это только шутка, игра моего воспалённого воображения, прихоть или тонкий расчёт неумолимого Рока, несущего меня к моей погибели?

Я заставляю себя думать, что та встреча действительно произошла с нами. Молю Бога, чтобы это было так. Не знаю, как сложилась дальнейшая судьба мисс Уайтхед, однако что-то подсказывает, что лучше моей, ведь мне так и не удалось покинуть Америку, эти проклятые берега Новой Англии. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, кошмары и миражи восточного побережья мучают и преследуют меня, дотягиваясь даже до самых северных заснеженных озёр Миннесоты.

Я всегда сожалел и сожалею до сих пор о том, что отпустил Грету. Мне следовало удержать её, крепко держать этот случайный подарок судьбы, эту надежду, сокровище, эту редкую возможность попытаться переиначить начисто всю свою жизнь. Всё испортили мои сомнение и колебание. Всё могло сложиться иначе, наилучшим образом, будь я сильнее. Не будь я трусом.

Об этом можно написать отдельную книгу, целый роман на тысячу страниц, которых не хватит, чтобы описать и осмыслить это осветившее на несколько часов мою жизнь небесным светом событие. Однако это только пролог, необходимая предыстория моих последующих несчастий, трагических событий, эффект от которых, отражение которых я переживаю в данную минуту.

Теперь вам удалось почувствовать какой жизнью я жил тогда, в какой ситуации оказался, сидя на лавке кингспортского порта, как и волей какой неведомой силы меня туда занесло. Наконец, вы поняли, как в мои руки попала эта злополучная газета, которую подсунул мне случайный пьяный ли, сумасшедший ли прохожий и которая явилась очередной ступенью лестницы, ведущей меня прямиком в преисподнюю.

ГЛАВА 2. Зал ожидания

Оправившись от тяжёлых дум, я имел неудачу начать просматривать перечисленные в вестнике объявления о жилье и работе. Из всего списка предложений мне бросилась в глаза заметка о лабиринте.

«Для проведения эксперимента требуется доброволец. Оплата 3 шиллинга в час. Никакого изнурительного труда и непосредственного вреда для здоровья. Только лёгкая прогулка по петляющим коридорам, продолжительность которой зависит исключительно от ваших умений и навыков, а итогом станут помимо обозначенной суммы – долгожданные ответы на все ваши вопросы. Ждём вас по адресу Блафф-роуд 9».

Предложение в высшей степени было необычным, и потому заинтересовало меня. Ещё раз пробежавшись по остальным объявлениям, содержащим в себе самую заурядную информацию и банальные предложения чаще всего физической работы, я вернулся к загадочному тексту. Эта интрига, которая содержалась в самом характере предлагаемой работы и его формулировке, сыграла свою роль, и я уже начал представлять, что же предложит своему работнику этот странный работодатель.

Первым делом я выяснил, что ближайший пароход, который сможет доставить меня в Европу, отплывает из Кингспорта через семь дней, то есть 23-го сентября. А это означало, что на ближайшую неделю я должен обеспечить себя крышей над головой, а если подвернётся удачный случай – то и заработком.

Поскольку день ещё только начинался, я решил отложить поиск жилья и вместо этого, преждевременно уточнив у одного из моряков дорогу до указанного в газете адреса, зашагал по Уотер-стрит прочь от порта в северо-восточном направлении. Дорога пролегала вдоль берега и только вблизи скалы забирала влево, соединяясь с несколькими улочками и пересекаясь с нужной мне Блафф-роуд. По левую руку я миновал огромные здания старых складов из тёмно-красного замшелого кирпича, после которых я почувствовал усилившийся неприятный рыбный запах, который свидетельствовал о том, что я двигаюсь в правильном направлении, ибо на пути мне должны были встретиться рыбные комбинаты братьев Драгги.

В целом Кингспорт, где я оказался впервые, сильно отличался от столицы Хэвен-Гейтс. Следуя по указанному в газете адресу, я постоянно оборачивался назад, чтобы очередной раз полюбоваться раскинувшимся в заливе древним городком, его восхитительной разноуровневой застройкой, домиками, рассыпавшимися по трём подступающим к берегу холмам.

Колониальное архитектурное наследие здесь представлено шире и разнообразнее, чем в родном Аквиннаке. Мне встречалось много хорошо сохранившихся старинных домов с разноуровневыми фронтонами и островерхими крышами. Строгие фасады, хмуро глядящие на прохожих, оставляли на сердце какое-то трудновыразимое сказочное фантастическое впечатление. Будто всё это – ненастоящие магические рождественские пряничные домики, в которых притаилось нечто пугающее. Ты чувствуешь себя героем книги, или даже какого-то кошмара, поскольку по непонятной причине за каждым углом, в каждом переулке мнится какой-то подвох, и каждую секунду ожидаешь западни, а настороженные взгляды местных обывателей, брошенные на тебя украдкой, отнюдь не способны добавить гостеприимства и произвести на гостя городка доброго впечатления.

С погодой мне повезло: собирающиеся с утра тучи, сулящие сильный затяжной дождь, рассеялись, и я без задержек продолжал свой путь. Мне нужен был дом некоего мистера Абрахама Меннинга, располагающийся у самого подножия Кингспорт-Хэд, объять взглядом громаду которого с такого близкого расстояния было абсолютно невозможно. Отвесная скала на десятки ярдов врезалась в водную гладь, отчего обойти её со стороны моря оказалось недоступным: только вплавь. Вверх гора поднималась на добрую сотню ярдов, и, лишь максимально задрав голову, рискуя потерять равновесие и плюхнуться назад, можно было увидеть оконечность скалы, касающейся неба и теряющейся в облаках.

Чтобы добраться до этого особняка мне потребовалось покинуть Кингспорт и продолжить движение по Блафф-роуд, единственной дороге, бегущей прочь от города на северо-восток и кончающейся тупиком у самой скалы. Тогда из-за зарослей высокого кустарника и скрюченных переплетающихся между собой хилых деревьев в тени горы словно вросший в неё появится особняк Абрахама Меннинга. Сливающийся со скалой, повторяющий её неровные формы, выкрашенный в тот же самый цвет он как будто желал остаться незамеченным для случайного путника, но вдруг возникал из ниоткуда перед тем, кто целенаправленно искал встречи с ним. Высота и ширина трёхэтажного дома казались непропорциональными его небольшой глубине, стены которого, как впоследствии мне стало известно, действительно скрываются в скале и продолжаются под толщей камня.

На пороге узкая высокая двустворчатая входная дверь также казалась странной, лишённой единства пропорций, как будто она всеми силами старалась не допустить и не пропустить кого бы то ни было внутрь. При одном взгляде на неё мне стало дурно, я почувствовал приступ удушья и клаустрофобии, хотя никогда ничего подобного не испытывал и такими болезнями не страдал. «Чудно», – подумал я, выжидая, пока мне станет легче.

Через минуту я взялся за тяжёлый дверной молоток и постучал им о потёртую деревянную поверхность двери. Пришлось подождать прежде, чем где-то там внутри лязгнул замок, и высокая дверь бесшумно приоткрылась. Из тёмного помещения на меня глядел безупречно одетый мужчина преклонного возраста. Отточенность движений и идеальный внешний облик наводили на мысль, что, скорее всего, это прислуга, ибо какой сумасшедший педант станет вылизывать себя настолько превосходно по своей воле, не будучи к этому принужденным. За дверями позади человека угадывалась большая роскошная зала, разглядеть интерьер которой мешал сгустившийся внутри полумрак.

– Добрый день, сэр. Я рад приветствовать вас в доме Абрахама Меннинга. Чем я могу быть для вас полезен? – вежливо отчеканил он заученную фразу.

– Здравствуйте. Я по поводу работы, – немного сконфузившись, сам не знаю от чего, ответил я.

– Да, вероятно, – бесстрастным тоном подвёл итог нашей короткой беседы слуга, оглядев меня с ног до головы. – Дело в том, что сейчас хозяин занят: принимает важных посетителей. Не могли бы вы зайти позднее. Скажем, в семь часов по полудню. Я думаю, что к этому времени господин Меннинг освободится и будет рад вас принять. В том случае, если вы, конечно, сможете повторить ваш визит.

Повисла пауза, в течение которой я раздумывал, как поступить: ведь ко всему прочему мне ещё по-прежнему требовалось найти жильё.

– Если вы беспокоитесь о том, что придётся возвращаться затемно, прошу, не переживайте. На такие случаи в доме предусмотрены так называемые гостевые комнаты. Так что грядущую ночь вы можете провести здесь, в гостях у мистера Меннинга.

– О, это было бы очень кстати и выручило бы меня, поскольку я только сегодня прибыл с Хэвен-Гейтс и ещё не успел подыскать жильё.

– Тогда я предупрежу господина, что в семь у него гость с вопросом о работе. Как вас представить?

– Джон Уинтропп, сэр. Благодарю вас.

– Мы будем ожидать вас, – сказал он и бесшумно закрыл дверь.

Я остался один перед роскошными дверями на широком крыльце огромного дорогого дома. Казалось, что в миле вокруг никого, лишь только ветер шумел в пожелтевших кронах деревьев, принося с кингспортских верфей глухие перестукивания плотницких молотков.

Той же дорогой я вернулся в Кингспорт, где около полудня, блуждая в глубине лабиринта гниющих складов, случайно наткнулся на какую-то закусочную. Над входом висела табличка «Канат и якорь», и я, будучи сильно голодным, вошёл внутрь. Было душно и накурено, грязно, темно, но несмотря на скопившийся за столами люд, царила довольно тихая атмосфера. Кое-как отыскав себе место, я подумал, что, по-видимому, бар пользуется популярностью. Позднее я узнал, что «Канат и якорь» служил местом отдыха старых моряков-янки и рыбаков.

Быстро справившись с двумя сэндвичами и кофе, я поспешил покинуть лишённое свежего воздуха помещение таверны и вышел на улицу, желая скоротать оставшееся время за прогулкой. Солнце стояло высоко и своими лучами изо всех сил старалось прогреть осенний воздух, когда я, оглядевшись по сторонам, на противоположной стороне улицы на углу одного из зданий приметил сидящего на груде досок и ящиков мужчину, который активно махал мне рукой, приглашая подойти к нему поближе. Убедившись, что эти знаки и его внимание обращено именно ко мне, я, немного поколебавшись, перешёл дорогу и оказался рядом с ним. Это был жалкого вида калека, лишённый обеих ног, немного грязный и неопрятный, однако обладающий острым умом и располагающим к себе нравом, что он с лёгкостью продемонстрировал в последующей завязавшейся между нами беседе.

Джаггер – именно этим именем он назвал себя – сразу же признал во мне приезжего, ибо всех местных он знает в лицо, а сам он, своего рода, кингспортская знаменитость. Нищий сразу же извинился, что отнимает у меня время, и подобная вежливость ещё больше расположила меня к нему. Он поинтересовался, не из-за «Ллойгора» ли я приехал в этот город. Когда он услышал отрицательный ответ, то сразу же расслабился и, казалось, повёл себя ещё оживлённее и приветливее.

– Очень хорошо, мистер Уинтропп, что вы здесь не из-за «Ллойгора». Знаете, многие приезжают отведать нашего знаменитого вина, да слетают с катушек. Не нужно его пробовать. Не стоит. Глядите на меня! Разве это дело!? – сказал он, указывая на культи.

Далее последовал его жалобный утомительный рассказ, который я не стану здесь пересказывать, но лишь отмечу, что его итогом стала просьба подкинуть ему деньжат на пропитание, сколько мне позволяет собственное материальное благосостояние. Он в свою очередь в долгу не останется и будет рад поделиться со мной любой информацией, какая только может понадобиться приезжему, оказавшемуся в чужом городе.

– Поверьте мне, мистер Уинтропп, я тут всё про всех знаю.

Я задумался: по натуре я добрый человек и всегда готов помочь нуждающемуся, поэтому решил исполнить просьбу Джаггера, хотя, признаться, моё положение на тот момент не было безоблачным. Зато взамен калека мог бы рассказать мне про Абрахама Меннинга. Нищий, услышав его имя, как-то приник и стушевался, даже попробовал вернуть мне отданную ему мелочь, однако всё же, подумав, засунул её в карман.

– Меннинг – истинный кингспортец. Он уже обитал в своём особняке, когда я впервые появился на восточном побережье Новой Англии. Поговаривают, что его дом якобы был высечен в скале тогда, когда Уильям Баттен впервые поднялся на Кингспорт-Хэд, чтобы выстроить свой загадочный дом на краю туманного утёса. Особо сумасшедшие твердят, что Абрахам бессмертный и является одним из пассажиров того самого легендарного «Мэйфлауэра», – сказал Джаггер и посмеялся сам себе. – Личность незаметная и непрочная, ей богу, как доски в порту и все многочисленные кингспортские слухи и легенды. Вы, простите, откуда о нём услыхали?

Я ответил ему, что нашёл объявление о найме в «Рабочем вестнике».

– Знаете что, мистер, у нас нет такой газеты, – усмехнувшись, ответил Джаггер, не обращая внимания на мои попытки возражать и доказывать обратное, ведь только это мне и оставалось, поскольку имеющийся экземпляр вестника я бесследно потерял.

– За то время, что я живу в Кингспорте и наблюдаю за всем здесь происходящим, могу сказать, что это не самое странное, что мне доводилось видеть и слышать. Несуществующая газета? Что ж, возможно, несуществующая газета вполне себе реальна, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Сложно оценивать реальность вещей в мире, объективность которого нам познать не суждено. Что же касается Меннинга, – старик покачал головой. – Он есть, но, вроде бы, и нет. Богач, но к влиятельным семьям Кингспорта его никто никогда не относил. О нём все как будто бы забыли, но, похоже, это его вполне устраивает. Редко появляется в свете, деньгами не сорит, чем зарабатывает – да Бог его знает. Все местные твердят, что он помешанный коллекционер. Что коллекционирует, не ведает никто. Те немногие, кто входили в его дом, либо не выходили оттуда вообще, либо не выказывали большого желания распространяться об увиденном. О его же подземном лабиринте, который тоже своего рода легенда, судачат многие, однако мало кто знает, действительно ли он существует. Я уверен, что под скалой расположены многочисленные коридоры, тоннели и ходы. Это всё точно есть, поскольку я сам их видел. Но это ли и есть лабиринт Меннига, я не знаю. Кингспортцы, верующие в существование лабиринта, твердят, что тот якобы древний и выстроен в честь бога Иитоя индейского племени О’одхам, что в Аризоне, но, вроде как, и у нас здесь квартируются, – Джаггер запнулся, закашлялся и достал бутылку, которую я не видел дотоле у него. Это был тот самый «Ллойгор», несколькими глотками которого тот смочил себе горло.

– Лабиринт – что-то типа символа жизни у них, понимаете? Твердят, что за последние сто лет лишь двоим удалось найти выход из круга Иитоя: Филиппу Ховарду и господину Фауллеру – он вновь запрокинул бутылку и сделал четыре больших глотка. Почему-то мне показалось, что сама тема разговора толкала его к бутылке, как будто говорить о Меннинге и его доме здравомыслящему человеку с трезвым умом не положено.

– Человек оказывается у входа в лабиринт не по своей воле, – продолжил Джаггер. Его речь стала медленнее, язык перестал слушаться, зато мозг, спущенный с поводка, бродил по широким просторам дотоле недоступных для разговора тем. – Чаще всего обстоятельства жизни или иная неведомая непреодолимая сила извне подводит беднягу к огромным двустворчатым воротам. Неизвестность, тьма, коварные сквозняки, монстры прошлого и чудовища будущего охраняют выход из него. И пускай даже тебе посчастливиться, удача окажется на твоей стороне, и ты сможешь выбраться из самого эпицентра тьмы, из этого сердца ада, ты никогда не будешь прежним. Ежедневные ночные кошмары во снах станут твоими палачами, а днём ты будешь трястись от страха в ожидании тварей из плоти и крови, которые будут мерещиться тебе за каждой дверью, – он уже не говорил со мной. Теперь он сам был собственным собеседником, я перестал быть ему нужен. Он же в свою очередь перестал интересовать меня, поскольку чем чаще он прикладывался к «Ллойгору», тем меньше веры было его словам.

– Что стало с Филиппом Ховардом? – тем временем продолжал Джаггер. – Куда он исчез? А второпях с отплывшим в Европу Роджером Фауллером? А я тебе скажу: их обоих, скорее всего, уже нет, ибо слуги Иитоя могущественны. Они достанут любого, кто играет не по правилам. Говорят, Ховарда лишили жизни в собственном доме, а корабль Фауллера разбился, и бедолага лежит на дне морском. Хотя, может, и живы оба: ведь тела так и не нашли. Боги взбалмошные создания, могли и сохранить им жизни на их горе, чтобы ещё пострадали, – сказал, оскалившись, старик и зашёлся в сильном кашле, что заставило меня брезгливо отвернуться и пойти прочь.

Без пяти минут семь я стоял перед дверью дома Абрахама Меннинга. Меня вновь встретил всё тот же с иголочки одетый слуга, который без единого слова повёл меня в приёмную. Холл, в котором я оказался, переступив порог особняка, поразил меня своим величием: высокие потолки в два-три этажа с атриумом, огромные окна по обеим сторонам от входной двери повторяли её контуры; открытые теперь шторы пропускали слабый серый свет уходящего осеннего дня, который заливал всё пространство зала. Скромный лаконичный интерьер говорил о хорошем вкусе, чувстве меры и стиле, присущем хозяину. Преобладавшие мягкие серые тона всех оттенков располагали к гармонии и спокойствию, пришлись мне по душе и оказались сродни присущей мне в последнее время меланхолии.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где в той же мере по стенам, потолку, словом, повсюду была разлита идеальная ничем не запятнанная серость и белизна. Казалось, что всё здесь должно было быть лишено своего истинного смысла и облика: эта дорогая мебель, известные картины, люстры и бра, узорчатые балясины в балюстраде балкона, вычурная лепнина, глядящая на тебя из углов, в наш кричащий пошлостью и безвкусицей век должны были быть яркими пятнами и обращать на себя внимание всякого, должны быть громким свидетельством растущего благосостояния своего владельца. Однако ничего этого нет. Вся роскошь, окружавшая меня, была скрыта строгостью серого, зеленовато-морского и глубоко синего. Всматриваясь в эту безукоризненную чистоту, я чувствовал головокружение, иной раз у меня захватывало дух, а мысли мои зачастую уносились прочь, отчего Родерик, как впоследствии оказалось, звали слугу, несколько раз окликал меня, когда я, застывший на месте, пялился на кусочек стены или всматривался в простые, но от того не менее чарующие изгибы узоров колонн и развешанных по стенам барельефов.

Мне никогда не доводилось находиться в таких удивительных местах. Даже убранство протестантской церкви Аквиннака, казавшееся мне дотоле завораживающим и поразительным своей простотой и изяществом прямых линий, которой я с детства восхищался, не шло ни в какое сравнение с увиденным мною в доме мистера Меннинга, который, я повторюсь, притягивал и пленил взор отнюдь не роскошью, а желанием скрыть и обезличить эту самую роскошь. Таким образом я, ещё не успев познакомиться с хозяином особняка, уже проникся к нему уважением и готов был стать ему другом и приятелем до конца своих дней.

Остановившись в конце коридора, Родерик открыл передо мною дверь:

– Это комната ожидания, – пояснил он, жестом предлагая мне первому проследовать в неё. – В другом её конце есть ещё одна дверь. Она ведёт в кабинет хозяина. Когда он будет готов вас принять, над дверью загорится Жёлтый знак. Только после этого вы можете войти.

– Жёлтый знак? – переспросил я, немного озадаченный формулировкой.

– Да, в нужное время вы без труда поймёте, что я имел в виду. А сейчас проследуйте в зал ожидания и присядьте. Расслабьтесь и поразмыслите. Перед встречей с мистером Меннингом это может пригодиться.

Немного поколебавшись, сам не знаю почему, под безучастным и безразличным, пустым взглядом Родерика я вошёл внутрь. Дверь за мной бесшумно закрылась.

Я оказался в длинной узкой комнате, похожей на пассажирский вагон паровоза, только лавки здесь стояли не поперёк, а вдоль обеих наиболее протяжённых стен. В остальном это была абсолютно пустая комната с двумя узкими неудобными белыми деревянными скамьями от начала и до конца, от одной двери до другой, которые, к слову, тоже были одинаковыми. Зал ожидания, рассчитанный на внушительную очередь из огромного количества персон, подумалось мне, однако кроме меня здесь никого не было. Разве что только эхо. А ещё мне подумалось, что здесь легко можно потерять ориентацию и перепутать дверь, ведущую в коридор, с дверью, за которой расположен кабинет Меннига. Лишь таинственный Жёлтый знак должен указать мне нужное направление.

Голые стены были выкрашены в белый до боли в глазах цвет. Однако самым необычным в этом месте помимо формы комнаты было то, что пол и потолок представляли собой огромные во всю ширину и длину помещения зеркала, в бесконечности своей отражавшие друг друга. Ступая по зеркалу, я медленно прошёл в центр комнаты. Никогда прежде мне не доводилось видеть ничего подобного: два не имеющих конца пути, один из которых уходил в небеса, а другой спускался в самые недра земли. Я глядел в бездонную даль под собой, потом поднимал глаза наверх, чтобы утонуть в таких же бескрайних глубинах, раскинувшихся над моей головой.

Наконец, насмотревшись и немного привыкнув к странному убранству зала, я опустился на скамью. Тишина. Пустые белые стены. Зеркальная иллюзия вертикального коридора, и настоящие разделённые несколькими десятками шагов вход и выход через две идентичные двери в противоположных концах зала. Бред, похожий на сон, который в данную минуту являлся частью моей реальности. Странное ощущение, прислушавшись к которому начинаешь невольно задумываться над тем, куда ты попал.

Неужели я действительно пришёл сюда по объявлению о работе? Помнится, первое, что сказал Джаггер о газете, в которой я узнал о существовании дома Меннинга, – «Приятель, её не существует!».

Я закрыл глаза и постарался более не думать об этом. Я вернулся мыслями к Грете и своему решению, обещающему перемены и новую жизнь. Интересно, когда я стал таким ограниченным, тем, кем являлся до последней встречи с Гретой? В какой период своей жизни я поставил себе границу, загнал себя в рамки и посадил себя на поводок точно дворнягу? В юности я был иным. Тогда мне казалось, что я полностью свободен, волен делать, что захочу. Мне было всё по плечу, я мог всё, на что бы ни решился. С чего я взял, что заработок в несколько десятков долларов в фирме отца, это то, что мне нужно? С чего я взял, что отдых для меня – недоступен, и я обязан работать из кожи вон? Почему я ограничил себя своим родным городом и решил, что никуда не могу уехать, потому что на это нет и не может быть времени? Почему я, послушав отца, отказался от приобретения автомобиля? Разве я доволен своей маленькой квартиркой? С какого момента своей жизни я смирился со всем этим, позволив кому-то или чему-то обрезать крылья за спиной, которые некогда взращивала во мне моя юная душа, и махнул рукой на свою жизнь? Разве не это ли предательство собственной мечты и себя самого? А главное – в угоду кому? По чьим лекалам текла река моей судьбы последние годы? Вчерашняя кошмарная ночь – это моя малодушная попытка найти компромисс, договориться, но с кем? Лень? Трусость? Желания отца? Кто управляет моей жизнью? Чья рука? С кем, чёрт возьми, я торгуюсь за свою жизнь?

С другой стороны, не будет ли эгоизмом желание жить лишь в своё удовольствие? Господи, как я устал от этих метаний…

Наконец, я увидел Жёлтый знак. Только он появился не над дверью, как говорил Родерик, а прямо на ней, или лучше сказать внутри её самой. Не знаю, сколько времени я молча просидел, погружённый в собственные думы, прежде чем на одном из входов-выходов начала медленно проступать полоса жёлтого цвета. Сначала тускло и еле заметно, потом всё явственнее и ярче. Казалось, что светилось само дверное полотно, как будто кто-то невидимый вычерчивал краской прямо на нём какой-то замысловатый узор. Через мгновение символ проступил целиком, ярко вспыхнул, приглушив белизну стен и блеск зеркал, и исчез.

Я подошёл к двери и осмотрел её: никаких следов только что произошедшего видения. Ни хитрых встроенных в панель ламп, ни иных фантастических механизмов. Дверь, как дверь. У меня возникло ощущение, что, может, всё это мне померещилось, и ничего не было? А потом резко, ни с того ни с сего я ощутил, что всё происходящее со мной сейчас – реально, а вот газеты в порту никакой не было. Мысль, неожиданно поразившая меня, пришла и ушла. Но в том, что она верная, я не сомневался. Раздумывать над тем, как такое могло произойти, времени у меня не осталось.

Я обернулся и окинул взглядом пустую комнату ожидания. Что это было? Стараясь не раскручивать нить размышлений, я отвернулся и почувствовал сильное желание как можно скорее покинуть это место, и, не теряя времени, подошёл и открыл дверь, противоположную той, где несколько секунд назад был начертан Жёлтый знак.

ГЛАВА 3. Абрахам Меннинг

– Что-то мне подсказывает, что не сюда ты хотел попасть из того коридора, убегая от предначертанного тебе Жёлтого знака, – проговорил кто-то, кого я не видел. – Ничего, не переживай. В этом нет твоей вины. Иной раз мы сами не знаем, чего хотим. Со мной тоже иногда такое случается. Только я в отличие от вас эту нашу слабость знаю, а ведь осознание существования проблемы позволяет кардинальным образом пересмотреть пути её решения!

Поначалу после яркого света зала ожидания кабинет мистера Меннинга, в котором мне каким-то фантастическим образом всё же не посчастливилось очутиться, несмотря на желание поскорее убраться отсюда, показался мне сосредоточием и центром тьмы. Глаза блуждали в потёмках, и только шесть маленьких тусклых ламп, расположенных на стене позади хозяина дома, отбрасывали бледный слабый свет, из-за чего я видел лишь силуэт говорящего, который в вольготной позе сидел за большим письменным столом.

– Признайся, тебя тоже, как и меня, мучает вопрос постоянной ежедневной, ежеминутной необходимости выбора, – нисколько не смущаясь и не переживая о моём неудобстве, продолжал тем временем Абрахам Меннинг. – Порой самые заурядные решения оборачиваются личной катастрофой, однако случается и такое, что чей-то глупейший поворот не туда, становиться фатальным для всего человечества! Меня, например, не перестаёт волновать вопрос: ну, зачем ей понадобилось это дурацкое яблоко? Вежливо же попросили: не трогать! Или вот ещё: почему именно красная таблетка? Господи, да возьми ты синюю! – в сердцах восклицает он, но потом уже спокойнее продолжает. – Таким образом, личный выбор оборачивается катастрофой для миллионов. Как жить, когда каждое твоё решение может стать эсхатологическим? Стоит только это представить, как жизнь превращается в сущий ад! Но, слава Богу, большинство об этом не задумывается: они слепо коротают свой век на ощупь, наугад. Не так ли?

– Ведь никакой газеты не было? – спросил я невпопад, желая разобраться, в какой именно момент привычная почва стала уходить у меня из-под ног, а я начал проваливаться в бездонную яму.

– А это так важно? Не знаю. Наверное, нет. Могу лишь утверждать, что никаких объявлений мы не издаём: ни о работе, ни о выставках, ни о похоронах, ни о продаже чего бы то ни было, – ответил тёмный силуэт таким тоном, как будто эта беседа уже успела ему наскучить. – Все попадают сюда по-разному, но самостоятельно, и, собственно, причина появления каждый раз всегда одна и та же: «Я заблудился в сумрачном лесу, земную жизнь пройдя до половины», – излишне наигранно продекламировал он. – Не многим выпадает шанс искать ответы на свои вопросы в Лабиринте Иитоя. Одному на миллион, быть может. Так что считай, что в каком-то смысле тебе повезло!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.