Ашира Хаан
Любовница своего бывшего мужа

Вечеринка на Кипре

Стой, мой божественный. Больше не буду гнаться.

Ты существуешь, пока я не догнала.

Татьяна Леванова

Бывший муж должен умирать в день развода.

Желательно мучительной смертью, но сойдет и обычная.

Чтобы не видеть его потом в обнимку с другими женщинами, не натыкаться в Фейсбуке на фотографии со свадьбы, из отпуска или со свежим младенцем и счастливой улыбкой.

Чтобы не останавливалось сердце, когда вдруг видишь на улице мужчину с похожей прической.

Чтобы не столкнуться с ним внезапно в тот момент, когда совершенно к этому не готова.

Как я сейчас.

Мы были женаты пять лет. Мы не виделись больше лет, чем были женаты.

Я давно сменила прическу, цвет волос, гардероб, работу, хобби, круг общения, квартиру – и даже страну! Прилетела на Кипр по приглашению своей бывшей компании, чтобы поучаствовать в праздновании двадцатипятилетнего юбилея со дня основания. За это время она так разрослась, что могла себе позволить даже говорящих енотов, а не то что пригласить старых любимых сотрудников на корпоратив на Кипре.

Пришла на грандиозную вечеринку: гремящая музыка, вечерние платья, маленькие канапе на деревянных шпажках, тысячи бутылок шампанского, сотни воздушных шаров с логотипами, десятки танцовщиц в микроскопических юбочках корпоративных цветов… и один бывший муж, последний человек, которого я ожидала здесь встретить!

Я надеялась, что он отрастил брюшко и полысел. Совсем чуть‑чуть мечтала, что он спился и сдох под забором, а свою карьеру и достижения, отмеченные в ЛинкедИне, придумал. Но на это все‑таки меньше шансов. Неужели я не заслужила лысину и брюшко? Большинство мужчин после тридцати так выглядит, почему мой бывший муж не может?

Но вот он передо мной – и прошедшие шесть лет только пошли ему на пользу. Высокий, все еще стройный, даже, кажется, подкачался. В отличие от большинства присутствующих программистов в парадных шортах и любимых нердских футболках с Футурамой, он учел строчку про дресс‑код торжества. Ему идут белые летние брюки и рубашка поло – оттеняют его загар и белоснежную улыбку.

Если бы мы не были женаты когда‑то, я уже обязательно начала бы флиртовать. Но флиртовать с бывшим мужем, все равно что в третий раз разогревать макароны в микроволновке.

К тому же у нас довольно специфические отношения. Последние слова, которые мы друг другу сказали, были:

– Я тебя ненавижу! – это я. Искренне.

– А я тебя люблю, – это он. Издевательски.

После такого финала как‑то и не подберешь, с чего начать непринужденный разговор, поэтому мы стоим и сверлим друг друга взглядами. Вокруг гремит праздник, все танцуют, все болтают, все пьют и стараются не замечать две застывшие на расстоянии метра друг от друга гранитные фигуры, давно забывшие, как много лет назад часами не могли разомкнуть объятий.

На этой непринужденной ноте нам решает помочь менеджер Витя – отличный парень, душа компании, сын полка и внук бухгалтерии. Все его обожают, все его знают, называют «в каждой жопе затычка» и другими нежными словами. Именно таких товарищей изображают на карикатурах про экстравертов. Здоровый человек после получаса общения с Витей потом неделю не отвечает на звонки и не выходит из дома. Такта в нем, как в щеночке бульдога, поэтому неудивительно, что он вообще не ловит возникших между нами волн и вступает со своей партией:

– О, вы же не знакомы! – Он поворачивается ко мне. Я на него не смотрю, я смотрю в глаза своему бывшему мужу и жалею, что у меня в роду не было ведьм. Так бы хоть сглазила его, и он бы облысел. – Это наш любимый бывший дизайнер, Леся Шумская, специально прилетела из России на юбилей!

Никто из нас не реагирует. Но Витю это никогда не смущало.

– А это наш новый проект‑менеджер, Антон Шумский… – К концу фразы его глаза все сильнее округляются. Он всегда туго соображал, а сейчас еще и пьян, и потому только переводит взгляд с меня на Антона и недоуменно спрашивает:

– Шумский… Вы родственники, что ли? Или однофамильцы?

– Хуже! – хором говорим мы с Антоном, синхронно поворачиваясь к нему, и Витя впервые, наверное, в жизни, допирает, что прямо сейчас ему здесь не рады. Он исчезает в мгновение ока, а мы снова буравим друг друга взглядами.

– Я смотрю, ты оставила мою фамилию, – цедит Антон сквозь зубы. – Ты же так усиленно не хотела ее себе брать.

– Лень было документы менять, – отвечаю ему ядовитой улыбкой и холодным взглядом.

По сути, нам нечего больше друг другу сказать.

Почему он устроился в мою бывшую компанию? Почему в филиал на Кипре? И не изменил место работы в соцсетях, чтобы я хоть узнала и подготовилась? Значит ли это, что он и семейное положение изменил? Какие еще сюрпризы меня ждут? И не все ли мне равно?

Антон меряет меня ледяным взглядом с ног до головы. Мне ли не знать, как отлично он разбирается в моде и цене на шмотки. И сейчас все, что на мне надето, тщательно скалькулировано, помещено в граничные условия – сверху добавлены допуски и обстоятельства, – и в итоге вынесен вердикт. Теперь он точно знает мое финансовое положение, семейный статус и даже настроение. И все бы ничего, но я тоже слишком хорошо его знаю и могу сравнить нас.

Он успешнее. По всем фронтам.

И данный факт меня бесит невероятно – особенно то, что он это тоже знает.

Если я еще хоть минуту постою рядом с ним, у меня случится разлитие кислоты и желчи одновременно, так что я криво улыбаюсь, вдыхаю поглубже и делаю вид, что заметила кого‑то знакомого в другом конце зала. Даже не извиняюсь, потому что Антон, разумеется, понимает, что я вру.

Он смотрит мне вслед, пока я иду, все быстрее и быстрее, к выходу из зала, прячусь за спинами тех, кто разоряет столик с фруктовыми тарталетками, выхватываю бутылку шампанского прямо из ведерка со льдом и выскакиваю в пустой коридор. Там привычно и как‑то по‑школьному режет глаза свет флуоресцентных ламп, почти не слышно музыку и очень холодно.

Я пью шампанское прямо из горла, давясь пеной и не отличая, что там за фруктовый букет, обещанный на этикетке. Почему никто еще не додумался выпускать шампанское с экстрактом пустырника и валерианы? Специально для нервных женщин тридцати с лишним лет, неожиданно повстречавшихся с бывшим мужем.

Поесть я с утра не успела, поэтому голова начинает кружиться моментально, в ногах разливается ватное тепло, и меня чуть‑чуть отпускает. Если бы можно было приравнивать постразводный синдром к посттравматическому, у меня была бы инвалидность, и шампанское мне бы выдавали ящиками по льготному рецепту. Хотя коньяком я тоже возьму.

Возвращаться в зал не хочется. Ни тарталетки с ежевикой, ни «Ты похорошела!» от бывших коллег мне сейчас не нужны. Веселиться как‑то вообще расхотелось.

Но я еще не встретилась с Егором, который просил обязательно его найти, поэтому сбегать с бала тоже рановато. Так что я встаю с холодного подоконника, оставляя недопитую бутылку шампанского, и отправляюсь на поиски, во‐первых, туалета, во‐вторых, логова сисадминов, которые наверняка заныкали себе все самое вкусное с фуршета. Если Егора не было в общей тусовке, то он наверняка там.

И когда я ковыляю по бесконечному холодному коридору мимо безликих дверей с табличками на греческом, русском и английском вперемешку, чьи‑то руки вдруг ловят меня и увлекают в крошечную комнату, загроможденную коробками, пыльными мониторами, сломанными стульями и горами упаковочной пленки.

Знакомый запах «Кензо» бьет в ноздри – и я плыву.

Знакомые губы раскрывают мои – и у меня подгибаются колени.

Забыто и привычно поднимаюсь на цыпочки – он намного выше меня.

Поцелуй сносит мне голову – кровь вскипает и разбегается горячими волнами по застывшим от холода мышцам, мы сплетаемся языками, ловим руки друг друга, комкаем одежду и вцепляемся пальцами в волосы, дыхание ускоряется, кто‑то из нас стонет – может, и я, но может, и он…

Я совершенно забываю подумать, возмутиться или даже понять, что происходит.

Пока он не отпускает меня и не говорит:

– Ты же просила это сделать.

Прощальный секс

Я просила?

Все еще ошеломленная тем, как мой организм среагировал на него – просто взял и отверг все, что я думаю, и вернулся в автоматический режим принадлежности этому мужчине – я не сразу поняла, что именно сказал Антон.

Меня окутывал его запах – «Кензо» мы выбирали вместе на его двадцатипятилетие, когда я сказала, что он уже достаточно взрослый мужчина, чтобы перестать носить дешевый аромат с вещевого рынка из флакончика «с долларом». Хорошо, что он оказался не очень популярным. Этот запах настиг меня только однажды после развода, где‑то в переходах метро, мгновенно вернув все эмоции разводных времен. Пришлось присесть на лавочку и долго ждать, пока сердце перестанет колотиться и пройдет комок в горле.

– Ты сказала: «Поцелуй меня на этой вечеринке, как в первый раз, будто мы почти не знакомы».

– Это я сказала?! – Я отпрыгнула от него и зашипела, как бешеная кошка.

И вдруг вспомнила.

Да, я так и сказала.

Это было уже после того, как я все узнала, но до того, как мы развелись. В те недели, когда мы неловко и бессмысленно пытались все как‑то склеить и притворялись друг перед другом – я, что ничего не знаю, он – что не видит, что я знаю.

Мне показалось, что если я снова вспомню то, как это было в начале нашего романа, вспомню, за что я в него влюбилась, я сумею простить что угодно.

Не помню, почему он этого не сделал.

А, хотя помню.

– Я всегда выполняю свои обещания. Просто в этот раз задержался ненадолго. – Пока я хватала ртом воздух, пытаясь справиться с болью воспоминаний, Антон снова прижал меня к себе и зафиксировал ладонью шею – как делал всегда перед особенно жестко‑сладким поцелуем, достойным каталога извращений.

Но я уже пришла в себя.

– Иди к черту! – Так и не научилась бить мыском в колено, зато удачно надела туфли со стальными набойками. Я впечатала каблук в его ступню и для верности еще подпрыгнула. Вот где пригодились мои лишние килограммы, а я‑то расстраивалась!

– Уй! – Он взвыл и пошатнулся, и мне пришлось спасаться бегством – если все его сто девяносто пять сантиметров решат упасть, меня в этой комнатке задавит нафиг!

Я не люблю вспоминать тот день и ту вечеринку, зато Фейсбук не забывает каждый март показывать фотографию чучела единорога из того бара, где мы тусовались. Как мы стояли там по разные его стороны, положив ладони на белоснежную шерсть, и говорили намеками и загадками:

«Если бы я могла читать мысли и вообще мгновенно узнавать все, что хочу, что бы самое главное ты сказал мне словами?»

«Все не то, чем выглядит».

«Совы не то, чем кажутся?»

«Хочу ответить на твой главный вопрос – я останусь с тобой».

«Нет, мой главный вопрос другой».

«Какой?»

«Ты не офигел?»

Но до прямого разговора мы так и не смогли напиться. Упали в такси, сплетясь в единое существо прямо на заднем сиденье, еле дотерпели до дома и трахались как остервенелые несколько часов подряд, стирая слизистые, прикусывая кожу до крови, заламывая руки и оттягивая волосы. Больше дрались, чем трахались – и так и не могли кончить, ни он, ни я, почти до самого рассвета. Ни слова друг другу не сказали.

Когда у меня наконец получилось, и мое тело затряслось в сухих, как яростные рыдания, конвульсиях, он перевернул меня на живот, вошел почти через силу, вжимая собой во влажные простыни и, сделав несколько резких движений, наконец дернулся, прикусив мое плечо. Я расплакалась.

Именно в этот момент я поняла, что – все, конец. Вот это щемящее ощущение – это прощание.

Он встал, накрыл меня одеялом – я свернулась калачиком и плакала в душной темноте – ушел в ванную, а я все плакала и плакала. Вернулся, сел за свой комп, а я все плакала. Встал, оделся, хлопнул дверью – так и не знаю, куда он ушел. Потому что я плакала.

Мы еще не раз занимались сексом до самого последнего дня перед окончательным расставанием. Но по‑настоящему прощальный он был именно в ту ночь.

Коридоры переплелись, обвели меня вокруг лифтовой шахты, продемонстрировали смотровую площадку с видом на Лимассол и море и вытолкнули меня прямо в объятия к Егору, выходящему из комнаты. На двери не было вообще никаких табличек – ни на русском, ни на греческом. И как я должна была его найти?

– Эй, Леська! – Он ужасно обрадовался. – А я как раз шел тебя разыскивать! Ребята сказали, что ты нас тут не найдешь, а ты нашла.

– Вы тут в прятки играете, а меня забыли предупредить? – проворчала я, чувствуя, как прикосновения рук Егора стирают с талии фантомные пылающие ладони моего ненавистного бывшего мужа.

Заходя в логово, где системщики устроили свой юбилей компании – без блэкджека и шлюх, зато с пиццей вместо крошечных канапе и виски с колой взамен дорогого шампанского, я оглянулась через плечо в тот коридор, откуда прибежала.

Антон стоял, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, и смотрел на меня пронзительным злым взглядом.

Выбор хорошей девочки

– Отлично выглядишь, – одобрительно заявил Егор, приглашая меня пройти. У них там была настоящая нердская вечеринка – каждый сидел за своим компом с куском пиццы в зубах, а в центре на столе стояли бутылки с виски и колой. Насколько я помнила, так у них проходили почти все празднования, а максимум разврата выражался в стоимости и выдержке виски. Даже странно, что Егор так себя проапгрейдил, потому что вся остальная знакомая мне компания ничуть не изменилась. И если бы их спросили, почему, они бы страшно удивились и спросили, зачем им это.

Я и правда отлично выглядела. Обычно на праздниках я работаю, поэтому стараюсь одеваться скромно и неприметно, так что воспользовалась случаем, чтобы вырядиться в коктейльное черное платье, туфли на шпильке и сделать полный боевой макияж. Отражение меня, правда, сейчас не слишком радовало. Вот перед разводом я три месяца питалась только сигаретами и кофе и выглядела как модель. Очень несчастная модель, но кто из них счастлив?

А вот оставшись одна, набрала все сброшенное и еще немножко сверху.

Но в глазах Егора было сплошное восхищение, так что я поймала готовые сорваться с языка слова хулы на себя, толстенькую, и просто выдохнула.

Пусть.

Отлично выгляжу.

Егор и сам стал красивый парень, мечта!

Мы с ним познакомились, еще когда я работала дизайнером, а штаб‑квартира компании была в Москве. Тогда он был худеньким мальчиком‑задротом в кепочке «Олимпиада‑80», потому что она казалась ему модно‑винтажной, и в засаленных джинсах. Мы подружились, болтая про онлайновую игру, в которой я зависала вечерами и на выходных, а вот Егор там жил фактически круглые сутки, благо, что на работе у хорошего администратора все крутится и без него.

Мы просто вместе пили плохой кофе из автомата, обсуждали прокачку персонажей и иногда вместе ходили в подземелья.

Компания моя уже пару лет как переехала в Лимассол, чтобы сэкономить на налогах, и перевезла самых перспективных сотрудников. И уже два года Егор по утрам выходит на пробежку в парке среди пальм и апельсиновых деревьев – и, разумеется, выглядит совсем иначе. Хорошая здоровая еда, много чистого воздуха и свободного времени без московских пробок, спортзал прямо в офисном здании – и вот его можно снимать в фотосессиях.

Может быть, мне не стоило увольняться? Тоже бегала бы…

Кстати, о фотосессиях.

– Так, прекращаем мне подливать, у меня завтра детская съемка. Не хочу дышать на малышей перегаром. – Я выплеснула налитый виски в чей‑то соседний стакан и долила себе одной колы.

– Завтра, кстати, второй день празднования. Концерт и дискотека.

– Если вечером, я успею.

Конечно, родная компания оплатила мне билеты на самолет и три дня в отеле, но я прилетела на Кипр не только развлекаться. Как только получила пригласительный на юбилей, пошла и набрала себе заказов на съемку в трех крупнейших городах. Если отработаю их удачно, может быть, даже сниму апартаменты и поработаю месяцок вдали от заснеженной Москвы.

Когда‑то я сидела в соседнем кабинете с Егором, рисовала рекламу для банковского ПО, и меня все устраивало. Но развод разделил мою жизнь на «до» и «после» – и в жизни «после» мне потребовались кардинальные перемены.

Тогда я бросила работу, выспалась, повыла немножко в подушку, а потом взяла зеркалку и пошла в парк. Сначала снимала цветочки и кусты. Потом загружала их на фотостоки. Потом забрела на день рождения подруги и поснимала там. А потом как‑то оказалось, что мои фотографии со свадьбы второй подруги выглядят лучше, чем у нанятого за деньги фотографа… И гости хотят теперь нанимать меня, а не его. Бывший муж, конечно, мне и раньше говорил, что у меня есть талант, собственно, поэтому мы камеру и купили, но я никогда не воспринимала его слова всерьез.

Я и сейчас не особенно верила, но теперь точно знала, что камерой могу заработать на хлеб с маслом, а если напрягусь, то и с икрой, а если не буду лениться, то еще и шампанским запью. Хоть в чем‑то мне развод помог, а то так бы и осталась до старости дизайнером плашечек для онлайн‑банков.

Егор трогательно ухаживал за мной, подливая колы, подкладывая пиццу и маленькие слишком сладкие пирожные, то и дело приобнимая то меня, то мой стул под насмешливыми взглядами остальных ребят. Помню, Антон ужасно бесился, что я с ним дружу. Ревновал, пытался запретить нам общаться. Сейчас небось окончательно убедился в том, что был прав.

Ну и не наплевать ли мне, что там думает мой бывший муж?

Я посмотрела на руку Егора, которую он опять ненароком положил на спинку моего стула.

У Антона самого небось девки косяками. Может, и жена есть.

Нет, кто же при живой жене целуется с бывшей? Хотя слышала я, некоторые считают, будто бывшие как будто не в счет.

Только я всегда думала иначе. Если возвращаешься к бывшим, то как будто перечеркиваешь все отношения, что были потом. Делаешь их незначительными, неважными. Вроде как присутствовал, но на самом деле всегда помнил о той старой любви, которая не ржавеет.

Я зевнула и посмотрела на телефон. Двенадцатый час. Если я хочу выспаться перед фотосессией – а я хочу, потому что меня там ждут две шебутные трехлетки – то надо собираться и ползти в гостиницу.

– Тебя подвезти? – тут же среагировал Егор, и я поняла, почему он весь вечер ничего не пил.

– А давай, – кивнула я. Почему бы и нет? Толстым красивым Лесям тоже нужна личная жизнь.

– Завтра приедешь же?

– Если не сильно устану. – Я помахала ребятам, и мы пошли к лифту. – А на третий день что запланировано?

– Чиллллллл… – потянулся Егор, сверкнув подсушенным прессом в кубиках под футболкой. – Релакс, детокс и смузи из овощей и трав.

– Звучит страшновато.

Мы вышли на улицу. Я глубоко вдохнула прохладный воздух Кипра, пахнущий морем и перезревшими апельсинами вместо снега и реагентов… и поперхнулась им, увидев Антона, опирающегося на алый кабриолет «Порше».

– Подкинуть по старой памяти? – лениво поинтересовался он, кивая на сиденье из белой кожи.

Он всегда умел пускать пыль в глаза, этого у него не отнять. Здесь Кипр, вся эта упрощенная фигня с налогами, и наверняка купить роскошную тачку намного проще, чем в России. Особенно подержанную. Но эффект!

Егор прошел к стоянке, щелкнул сигнализацией – у него оказалась какая‑то простенькая пыльная «Мазда» без всяких понтов. И, конечно, девушка должна уметь сделать здоровый выбор.

Но кабриолет!

– Ты всегда любила «поршики», неужели не хочешь прокатиться? – Антон спустил темные – ночью! зимой! – очки на кончик носа и посмотрел на меня с улыбкой змея‑искусителя.

Зимнее море

Я посмотрела в темное южное небо. Посмотрела на кабриолет. Перевела взгляд на Антона:

– Днем было плюс шестнадцать, сейчас хорошо, если десять. И влажность. При такой погоде – в открытой машине? Нет, спасибо.

Глаза Антона опасно сузились. Но я демонстративно прошла мимо него и села в машину к Егору. Детский сад. Но все равно приятно смотреть, как он там скрипит зубами.

– Представляю, каково в середине лета на такой, – насмешливо сказал Егор, выруливая со стоянки. – Тут даже с кондиционером с ума сходишь от жары, а в открытой еще и прямое солнце. Наверное, купил у кого‑нибудь, кто быстро наигрался.

Он был ощутимо доволен, даже настроение явно повысилось.

Кабриолеееет – обливалось кровью мое сердце.

Я на него шикнула – не последний кабриолет в твоей жизни! Будем надеяться.

Но Антон, черт возьми, помнит мои вкусы. Правда, во времена нашего брака это называлось «прозудела мне всю плешь своими поршами».

На улицах почти не было людей, и мы довольно шустро ехали из условного делового центра в сторону моря. Большая часть отелей по случаю зимы закрыта, но в моем был бассейн с подогревом и разнокалиберные конференц‑залы, так что он вытягивал низкий сезон за счет деловой активности и редких психов, которые не любят толпы туристов. Увы, для моего бюджета даже зимние цены были высоковаты, и, если я остаюсь на Кипре, надо искать съемную квартиру. Посмотрю, как завтра пройдет съемка.

– Егор, а почему тут столько вывесок на русском?

– В Лимассоле большинство русских компаний. Море близко, русский человек не может без моря.

– А остальные города? Море, конечно, хорошо, но лучше без снега подольше, чем с морем и покороче.

– Никосия еще очень популярна. Вроде как столица. Моря там действительно нет. Зато дешевая аренда. Я, кстати, там и живу в основном. В офисе мне появляться надо только раз в неделю или, если аврал, доехать – меньше часа. Да я в Москве на работу полтора добирался!

– Море… – Я мечтательно откинулась на спинку. – Я с самолета сразу на бал, только в иллюминатор его видела. Последний раз на море была…

Я задумалась. Даже и не помню, когда. У фрилансеров отпуска нет. Вроде как можешь в любой момент сорваться, а на практике у моря я была три года назад и тоже работала. Снимала гольф‑выезд в Турции.

– Так поехали сейчас? – загорелся Егор.

– Ночью?!

– Не хочешь?

– Конечно, хочу!

Он резко свернул, проехал два узких переулка, и впереди открылось темное, тяжелое, глубоко дышащее в ночи море. Я открыла окно и глубоко вдохнула его запах. Даже если бы я очень постаралась, я бы не смогла перестать улыбаться.

Егор покосился на меня:

– Ты правда очень изменилась. Стала такая… женственная. Тебе идет эта роковая брюнетистость.

Вообще‑то это цвет красного дерева, и я просто закрашиваю седину, но ему об этом знать необязательно.

– Ты волшебно похорошела, – продолжал разливаться соловьем Егор. Слишком много сиропа на мой вкус.

– Ты уже это говорил.

– Я все еще восхищен.

– Жаль, мои весы не столь восхищены, как ты.

– Не знаю, не знаю. Худой ты бы стала как все, а сейчас просто богиня. И выглядишь очень стильно, такая темная зрелая сексуальность…

Мы подрулили к расхлябанным фанерным домикам пляжного бара, «Мазда» притерлась к краю дороги, и Егор повернулся ко мне, не спеша выходить из машины.

– У тебя только тут помада размазалась… – Он провел пальцем по моей щеке, остановившись у края губ, и голос его стал хриплым.

Сразу тысяча мыслей пронеслось у меня в голове – Егор все‑таки ко мне подкатывает, мне не показалось! И еще – хорошая помада от еды и питья не смазывается, надо еще такую же купить, только потемнее. И еще – а ведь смазал мне помаду Антон! От его неожиданного поцелуя никакая суперстойкость не помогла.

Егор уже перегнулся через рычаг скоростей, его глаза блестели в темноте. И почему‑то мысль целоваться со вторым мужчиной за вечер поверх помады, размазанной первым, показалась мне крайне неуютной.

– Ой, море! – Я распахнула дверцу и выскочила на воздух. Тонкие каблуки тут же увязли в песке. Роскошно я, должно быть, выгляжу – как настоящая русская, которая приперлась на пляж в вечернем платье и на шпильках. Очень хотелось потрогать воду, но идти по песку в этих туфлях было невозможно. Если их снять, я останусь в чулках – тоже то еще удовольствие. Так и осталась стоять на месте и с тоской смотреть на шуршащий прибой – такой близкий и такой недостижимый.

Егор, наверное, как‑то справился с разочарованием, вышел из машины и встал рядом, тоже глядя на могучее темное море, в вечном ритме вгрызающееся в песчаный берег.

– Чего бывший от тебя хочет?

Я пожала плечами, чувствуя покой и умиротворение, веющие от моря.

– Вы не общаетесь?

– Нет, после развода даже не разговаривали ни разу.

– Странно. Мне Ленка говорила, он все то лето, уходя с пьянок, говорил, что к тебе едет. Удивлялась еще, зачем вы тогда развелись, если все равно…

Спим. Если мы все равно спим. Но мы не спали.

– Врал, – коротко отозвалась я. Вот что он умеет в совершенстве – врать, пускать пыль в глаза и выворачивать слова наизнанку.

Ветер нагнал тучи, скрывая луну, но где‑то вдали идущий в порт корабль включил прожектор, засветив мне прямо в глаза.

– Почему вы развелись? – спросил Егор, опоздав на шесть лет. Раньше я очень любила говорить об этом. Рассказывала всем, кто был готов слушать. Тогда мне было еще больно. А теперь все равно, и рассказывать подробности мне уже не хочется.

– Какая разница? – Я передернула плечами. Все‑таки действительно было прохладно, и платье с рукавами три четверти не очень подходило для субтропической зимы. – Все как у всех. Люди рассказывают одни и те же скучные истории. Сходи на какой‑нибудь сайт с историями разводов, возьми горсть наугад – и там окажется пара похожих. И еще одна – такая же, как у меня.

– Каждая история уникальна.

– Нисколько. Лев Николаевич был в корне не прав. Это все счастливые семьи счастливы по‑разному. У всех свой путь к счастью. А вот несчастливые несчастливы одинаково. Иногда даже целые фразы в историях повторяются, как будто мы списываем друг у друга.

– Лесь… – Егор попытался обнять меня за плечи – то ли утешить, то ли наконец занять рот чем‑нибудь более интересным, чем воспоминания о разводе, но его горячие пальцы натолкнулись на совершенно ледяную кожу, и он даже испугался: – Ты чего молчишь, что замерзла? Давай в машину, только заболеть тебе не хватало!

Романтическая сцена у моря как‑то не задалась. Я даже не стала спрашивать, куда он меня везет – только когда узнала улицу, ведущую к моему отелю, сказала быстро, чтобы не успел остановиться и расспросить:

– Если тебе так любопытно – у меня была самая банальная из всех историй. Поехал на встречу одноклассников, встретил школьную любовь, не удержал хер в штанах.

И я выскочила из машины, хлопнув дверцей.

Вода в душе была еле теплой, одеяла слишком легкими, и я долго не могла согреться, даже когда надела все теплые вещи, что привезла с собой. Лежала, стучала зубами и смотрела в темноту.

Я сказала Егору правду. Но не всю.

Первая брачная ночь

В теплых странах, где на улице никогда не бывает ниже нуля, а в домах нет центрального отопления, организм, привыкший к шпарящим на родине батареям, немного не понимает прикола. Он опасается: если в комнате такой промозглый мерзкий холод, то какой же ужас ждет на улице?!

Я даже минут десять колебалась, не достать ли из чемодана заныканную туда в аэропорту Ларнаки зимнюю куртку. Но на улице оказалось намного теплее, чем в номере. Бледное зимнее солнце грело сильнее, чем в Москве весной, разноцветные кипрские кошки лениво валялись на крышах машин – по кошке на машину, и прямо под ногами валялись бесхозные ярко‑оранжевые апельсины.

У меня даже руки чесались достать камеру и устроить фотосессию каждой облезлой рыжей, трехцветной, черной с одним ухом и полосатой кошке, что встречались мне по пути и настойчивыми мявами выпрашивали пожрать. Пронзительно‑синее небо проглядывало сквозь пальмовые листья, бледно‑пятнистые стволы эвкалиптов выглядели так, будто выгорели на солнце и даже сейчас, в середине зимы, что‑то где‑то цвело, отрицая холод и смерть.

Люди на улицах ходили в зимних куртках, но в сандалиях, в коротких футболках, но в сапогах типа угги, в спортивных костюмах, в длинных платьях, в шарфах и перчатках. Каждый, в общем, одевался в меру своего страха перед ужасными холодами в шестнадцать градусов Цельсия.

В этот момент я и приняла решение остаться минимум до весны.

Правда, чуть было не передумала, когда два раза подряд вздрогнула, краем глаза заметив на дороге алую машину. Но это были не «Порше», а мои расшатанные нервы. Как там Егор говорил – в Никосии жилье дешевле? Там и поселюсь, вдали от офиса, где теперь обитает мой бывший.

От моей гостиницы до отеля, где сегодня была съемка, Гугл‑карты показывали полчаса пешком, и я решила прогуляться. На улицах и правда попадались одни соотечественники: дети носились друг за другом с воплями: «Я Халк! Я Шрэк! У меня есть дубина!», матери выгуливали маленьких принцесс в красивых платьях и строго предупреждали не лезть в грязь, прохожие делились впечатлениями о каком‑то концерте – все на чистом русском. Еще больше захотелось в Никосию, а то как будто и не уезжала из Москвы.

Я свернула за угол на улицу, судя по карте, ведущую к Лимассольскому замку, и ощутила острое чувство дежавю. Огляделась по сторонам – нет, не помню я это место. Но почему у меня ощущение, что я…

…в пыльных витринах, за которыми виднелись плетеные столы и стулья, отразилось мое потрясенное лицо.

Я открыла на телефоне карту и ткнула пальцем в тот дом, рядом с которым стояла.

Да, это был он. Наш любимый ресторан.

Посмотрела на фотографии, и сердце забилось чаще: полосатые скатерти, тонкие пластинки твердого сыра на россыпи листов салата, кофе в толстостенной чашке.

Конечно, я забыла это место – с нашего медового месяца на Кипре прошло одиннадцать лет.

На карте Гугла ресторан помечен красным: «Закрыто навсегда».

Я знаю, что навсегда, я знаю.

С каждым годом от нас остается все меньше. Даже тот дом, где мы жили, снесли этой осенью. Я ходила посмотреть на развалины: рассыпающийся бетон, выцветшие обои, горькая пыль в воздухе.

Я стала другим человеком – и от той меня, которая была с ним, напоминала только заноза в сердце. Не больше. Наверняка и он изменился. И в нем не осталось ничего из того, что было нами. Мы оба стали другими людьми. Почему же именно сейчас все это прошлое сыплется на меня, словно ворох хлама с антресолей?

Говорят, человек полностью обновляется каждые семь лет.

Я перестала быть наивной дурочкой, верившей, что можно любить одного человека всю жизнь.

Что же пошло не так?

Если пойти дальше по этой дороге, я пройду мимо отеля, где мы жили.

Я сверилась с картой и поняла, что мне даже не придется отклоняться от маршрута. И времени тоже достаточно. О чем я не подумала – это о своем эмоциональном состоянии. Прийти к трехлеткам на фотосессию в слезах и соплях о своем неудавшемся браке – просто гениальная идея.

Давай сделаем это!

Медовый месяц нам подарили наши дедушки с бабушками, познакомившись как‑то втайне и от нас, и от наших родителей. И это был, наверное, лучший из всех свадебных подарков. Отель повысил нам категорию номера до люкса с огромной террасой и устроил праздничный ужин, на который я надела свое свадебное платье во второй раз.

Был, кстати, и третий.

Но это слишком грустно.

Мне больше нравится вспоминать, как мы примчались в тот вечер в номер шальные и веселые, с бутылкой шампанского, подаренной владельцем ресторана, выскочили на террасу, чтобы полюбоваться на знаменитые южные звезды, и Антон загадочно прошептал мне на ухо:

– Обопрись на перила.

Я запрокинула голову, глядя на черное небо, сияющее тысячами далеких солнц, а он забрался под мою невероятно пышную юбку на кольцах, из‑за которой мы даже танцевали на вытянутых руках, и там, под ней…

Пока он стаскивал с меня белые кружевные трусы зубами, я еще хихикала, а вот потом, когда он встал там, под юбкой, на колени, и его пальцы легли мне между ног, разводя мгновенно увлажнившиеся складочки, а язык самым кончиком дотронулся до узелка клитора, я могла уже только тяжело дышать и, может, иногда стонать, едва стоя на ногах.

Но и это было ненадолго – Антон закинул мои ноги себе на плечи, придерживая меня прижатой к тем перилам, и пока он вылизывал и посасывал, скользил сверху вниз и проникал внутрь, пока его пальцы трогали, терли, раздвигали, надавливали, вонзались, я судорожно сжимала перила ограждения онемевшими руками и моей выдержки хватало только на то, чтобы не орать на всю улицу от счастья и наслаждения.

А потом на соседний балкон вышла пара англичан лет пятидесяти.

Откуда я узнала, что они англичане?

Во‑первых, по акценту. Во‑вторых, по тому, что они моментально завели легкую беседу, начав ее с замечания о погоде, а потом вежливо поздравили меня со свадьбой. А в‐третьих, по тому, что выражение теплой вежливости на их лицах ни на каплю не изменилось, когда после слов «И мужу вашему тоже передайте, что мы за вас рады», мой муж вынырнул из‑под вороха юбок с блестящими от моей смазки губами и вежливо поблагодарил.

Я поднялась на цыпочки, обвила его шею руками и слизала свой вкус с его губ. И так увлеклась – да и он тоже, – что не заметила, как наши собеседники ретировались.

Зато в этот вечер они больше не выходили на свой балкон, и мы барахтались там на креслах и кушетках до самого невыносимо‑розового рассвета, так и заснув под утро в ворохе белоснежных кружев, переплетясь всеми конечностями, как потом засыпали все годы нашего брака. До самого конца.

Я шмыгнула носом и опустила взгляд.

И тут же увидела Антона, который не замечал меня, хотя стоял всего в нескольких шагах. Он, как и я чуть раньше, смотрел на верхние этажи отеля, и на лице у него была написана такая мука, будто ему распиливали зуб мудрости прямо в десне.

Отцы и дети

Не сводя с Антона глаз, я отступила назад на шаг. Потом еще. И еще. Я боялась отвернуться, словно именно в этот момент он бы меня заметил. Так, гипнотизируя его, я отходила все дальше и дальше. А потом юркнула за дерево и оттуда уже, прячась за всем, что попадется, поторопилась к отелю, в котором была назначена съемка.

Надеюсь, мой ужасный бывший муж не заметил этих маневров, очень уж глупо они выглядели. Но встречаться с ним не хотелось совершенно.

Наверное, мне стоило насторожиться, когда в лобби нужного отеля мне указали на «зал для торжеств» с очень сочувственным видом. Но я была выбита из колеи и не обратила внимания.

Зато, когда вошла туда, меня буквально оглушил визг.

Увы – это была не та красивая съемка, где детишки в белых одеждах играют с дизайнерскими игрушками на восточном ковре сдержанной расцветки, это был полноценный детский день рождения. С тортами, клоунами, толпой друзей, негласным соревнованием на самый громкий визг и самую заляпанную одежду, с измученными родителями, которые уже и не слышат этого визга, лишь бы их не трогали, и прочими прелестями.

Только тогда я поняла, что значила аккуратная оговорка «детская фотосессия с элементами репортажной съемки».

Знала бы – взяла бы беруши. После первых двух раз, когда я снимала детей в развлекательных центрах с игровыми уголками, я, кажется, стала хуже слышать и до сих пор до конца не восстановилась.

Мне издалека помахала симпатичная женщина за тридцать с очень яркой улыбкой, вблизи оказавшейся неестественной. Честно говоря, выглядела она такой усталой, словно вытерпеть это все помогают только какие‑нибудь специальные вещества. Я сжалилась и не стала предъявлять претензии. Только отметила, что мне говорили про двух трехлеток – мальчика и девочку. А тут примерно двадцать штук носится.

– Ну вот и снимайте только наших двоих! – с фальшивым энтузиазмом предложила женщина. – Я вам сейчас их покажу!

Среди толпы детей от трех до шести я, конечно, сразу узнаю двух незнакомых мне до этого дня спиногрызов!

Хотя, когда она показала мою цель, стала понятна и вымученная улыбка – именно эти двое носились и орали громче всех. Я запомнила клетчатую рубашку на мальчике и его дико громкую деревянную дуделку и девочку в полосатых носках, которая предпочитала извлекать звуки из окружающих, дергая их за волосы и щипая за бока.

Я вдохнула воздух свободы в последний раз и бросилась в гущу событий.

До начала работы фотографом у меня не было опыта с маленькими детьми. Я была единственным ребенком в семье, своих не завела, подруги пока ограничивались единичными экземплярами, с которыми справлялись сами. Но детские фотосессии – один из самых популярных видов съемок, и в районе тридцати мне пришлось без подготовки осваивать науку общения с бешеными оглоедами с трех до тринадцати. Не то чтобы я хорошо справлялась, но пока ни одного не убила, а меня не убила ни одна счастливая мать. Зато у меня было несколько секретов, как удержать на месте маленькие вихри, и пару раз мне доплачивали только за то, чтобы я их раскрыла.

Хорошо, что не стала наряжаться и пришла в свободных джинсах и водолазке! Через минуту я была перепачкана чем‑то липким и блестящим, через пять растрепана, а объектив захватан пальцами, а через полчаса у меня на голове была креативная прическа с десятком косичек и хвостиков.

Меланхолично в очередной раз протерев объектив, я продолжала охотиться на клетчатую рубашку и полосатые носки, надеясь, что из огромного количества кадров найдется хотя бы десятка два приличных – эти двое были юркие, как пуганые ящерицы.

Когда детей сгребли в одну кучу и потащили есть торт в виде динозавра, я наконец выдохнула и присела на край дивана.

И тут ко мне началось паломничество родителей. Они все были уверены, что я точно запомнила именно их самое красивое чадо и у меня наверняка найдется много кадров с ним, которые они «купят за какие‑нибудь символические деньги, можете даже не обрабатывать, все равно вам не нужно». Самое смешное, что такое поведение было в равной степени свойственно родителям из всех социальных слоев. Даже когда я снимала в элитных жилых комплексах, где даже на детской площадке, кроме нянь и мам, паслись суровые телохранители в черных костюмах, все равно обязательно появлялись те, кто считал, что нажать на кнопочку ничего не стоит. Правда, я научилась говорить, что, если сложить все время, пока открыта диафрагма фотоаппарата, получится секунд десять, так что мое время в пересчете на эти секунды стоит баснословно дорого.

Отдохнуть, короче, не удалось – пока дети упоенно кидались тортом, мы с их родителями так же упоенно торговались. Первый год работы фотографом я очень стеснялась и занижала цены, а часто снимала вообще бесплатно, так что сейчас меня было практически невозможно продавить даже аргументом «мой чудесный ребенок украсит ваше портфолио!».

Под конец подошел симпатичный смуглый мужик с черными глазами. На вид чистый грек, и я напряглась, переключаясь на английский. Но он оказался нашим:

– Я раньше тоже был фотографом и кое‑что понимаю…

Устало закатила глаза – эти спецы в фотографии! Сколько я уже слышала историй, как они с батей в ванной снимки печатали – не то что сейчас! Как часто меня учили правильно фотографировать, хотя сами учителя снимали только на мобилу! А уж если у такого папаши – почему‑то это всегда папаши – была зеркалка, то все, туши свет, моя школа дизайна и опыт не значат ничего!

Казалось бы, ну и снимал бы сам?

– Но вами просто восхищаюсь, так точно вы ловите самые живые моменты, прямо чувствуете, где самое интересное происходит. Уверен, снимки тоже будут на высоте, – продолжил свою фразу черноглазый, и я чуть камеру из рук не выронила. Даже стало стыдно, что я успела про него надумать всякого.

Присмотрелась повнимательнее – а симпатичный! Быстрый взгляд на руку – кольца нет.

Он поймал этот взгляд и улыбнулся, ошпарив меня стыдом второй раз за пять минут:

– Нет, я не женат, хотя вон тот маленький человек, отгрызающий ногу динозавру, – мой. Взял на месяц у матери, пока она в отпуске, пусть отдохнет.

Какой годный мужик! Я улыбнулась, на секундочку забыв, в каком я виде. Он окинул взглядом мою прическу и прыснул.

Черт! Вот и флиртуй тут!

– Вам тоже фотографии? – жалобно спросила я. Зачем еще делать комплименты фотографу?

– Если найдется что‑то симпатичное с моим парнем, с удовольствием заплачу. Но я сомневаюсь, что в этой толпе он выглядит достаточно пристойно. Лучше закажу как‑нибудь отдельную съемку.

Похоже, это намек…

– Вот мой номер…

– Вот мои координаты…

Мы одновременно протянули друг другу визитки и рассмеялись. Надеюсь, на свидание он все‑таки придет без ребенка.

– А теперь фокусы! – завопил чудовищно малиновый клоун в огромных штанах, и дети ломанулись к нему, сбивая на пол тарелки, стаканы и остатки торта.

– Я работать! – Я помахала рукой своему новому знакомому и, не глядя, сунула его визитку в задний карман.

В бой!

Пока я снимала восхищенные, перемазанные кремом мордахи, пока отмывала тот же крем с себя, пока собирала свои вещи – все уже разошлись, забрав детей.

Ну и мне было пора уже возвращаться, чтобы успеть переодеться к концерту и дискотеке. Сегодня мне нужно быть отвязной и крутой. Красивой, чтобы все посворачивали головы и не было времени на воспоминания и грусть.

Только благодаря Антону я вспомнила, что эта привычка – флиртовать и знакомиться со всеми подряд, почти не задумываясь, и ходить на все тусовки, возникла у меня не просто так. В браке я была нежным котиком‑интровертом, но после развода быстро поняла, что рискую сойти с ума, если ничего не сделаю с перманентным желанием лежать в кровати и скулить.

Я сознательно каждый день выходила из дома, нарядившись и натянув улыбку, забивала свой день встречами с друзьями и свиданиями, всегда отвечала согласием на любое предложение и поставила себе правило – не меньше одного свидания в неделю. Не пригласили – ищешь и приглашаешь сама. Хватило всего нескольких месяцев, чтобы стать совсем другим человеком.

Если бы это не было так больно, а мой бывший не был бы таким садистом, я бы даже поблагодарила его за такой личностный рост. Но ни одному коучу не посоветую прокачивать так своих клиентов. Слишком высокий процент брака и смертность. Зато те, кто выживает – вот как я – те могут закадрить любого зеленоглазого миллионера с полным набором кубиков на животе.

Так что я знаю отличный способ не вспоминать прошлую жизнь и не страдать. И буду им пользоваться!

Танцы

Любимое зеленое платье – шерстяное, обтягивающее и льстящее моей фигуре совершенно непристойным образом.

У меня большая грудь, есть талия и широкие бедра. У платья – треугольный вырез, вытачки, мягкая тягучая шерсть – и просто грудь превращается в очень соблазнительную грудь, от которой не отвести глаз, а по изгибу талии самой хочется провести руками и продолжить дальше, к бедрам. А если в декольте висит золотой кулон с крошечным, но чистым изумрудом, мои болотно‑коричневые глаза становятся по‑настоящему зелеными с мерцающими в глубине искрами.

Даже длиной это платье было ровно до того места, где начиналась самая красивая часть моих ног.

В общем, это было второе и последнее мое торжественное платье, в котором я всегда была смертельно сногсшибательна.

Это немного меня утешило, когда выяснилось, что так торжественно оделась только я. Остальные решили, что вчерашней официальной части достаточно, сегодня можно не выпендриваться, и влезли обратно в джинсы.

Ну, зато головы в мою сторону сворачивали не только мужчины, но и женщины.

Компания разорилась аж на три музыкальные группы для дискотеки: одну из девяностых, чей расцвет большинство хоть и застало, но в весьма юном возрасте, одну из двухтысячных, еще недостаточно забытую, чтобы сходило за ретро, но достаточно надоевшую, чтобы расценки и райдеры были поскромнее. Третья была начинающей и, судя по слухам, играла здесь бесплатно. Но преподносили ее как звезду за секунду до начала.

Я слушала совершенно другую музыку, поэтому большую часть времени протусовалась в холле, где было неплохо со звукоизоляцией, а заодно с баром и закусками. И была даже стойка с высокими барными стульями, на которых я смотрелась немного эффектнее, чем на креслах‑мешках, наваленных в чилл‑зоне. Да, я попробовала и то, и другое, и выбираться из такого мешка в обтягивающем платье то еще удовольствие.

Без Антона, разумеется, не обошлось. Он был бы не он, если б пропустил такой роскошный повод для нетворкинга – обойти всех, со всеми перезнакомиться, перезнакомить всех с другими всеми, прослыть своим парнем, посплетничать и притереться под конец к самым полезным и высокопоставленным.

Впрочем, это я злобствовала по старой памяти. Сейчас‑то он был одним из тех, с кем стремились знакомиться такие же, как он в былые времена, молодые акулята.

Завидовала я ему всегда, вот что. Даже сейчас, научившись не упускать ни единой возможности, я так не умела. Когда я еще мечтала стать настоящим фотохудожником, как большая, а не просто фоткать чужие дни рождения, я думала, что мне страшно повезло – мой муж был бы идеальным агентом. Он бы решал все официальные вопросы, обо всем договаривался, выбивал галереи, гонорары и публикации, а я бы просто творила! Увы, увы… Когда я наконец всерьез взяла в руки камеру, его в моей жизни больше не было.

Бесплатные коктейли, что‑то шумное и ритмичное из зала, хорошие люди рядом – атмосфера становилась все приятнее и теплее. Кто‑то уже начал танцевать под что придется – то ли под глухие ударные из зала, то ли под телефонный рингтон, и бармен быстро сообразил включить нормальную музыку.

Выходящие с концерта слушатели с удовольствием вливались в разврат. Я вытаскивала танцевать всех этих красивых задротов, которые уверяли, что никогда‑никогда‑никогда ни один мужик в их гордом роду не занимался такими ужасными вещами! Но всем в итоге нравилось, особенно Егору, который долго притворялся самым бестолковым, но потом ненароком выдал себя слишком ловкой связкой и вынужден был признаться, что до самого окончания школы занимался современными танцами.

Я уже почти устала и намеревалась все‑таки упасть в мягкие кресла и гонять кого‑нибудь из сегодняшних поклонников за добавкой коктейлей, когда на полпути меня сцапал… Конечно, Антон.

– А мне танец? – нагло затребовал он и потащил в гущу толпы, не слушая возражений.

Мы очень любили сорваться куда‑нибудь потанцевать – даже неважно, куда. Районный клуб? Уроки сальсы? Дружеские вечеринки? Все подойдет.

Я обняла его, касаясь чуть ли не впервые за шесть лет. Если не считать того поцелуя в кладовке. Руки сами легли на плечи таким же движением, как всегда – если не вспоминать, что это «всегда» было много лет назад. Меня саму пугало, как легко включились, казалось, давно демонтированные механизмы, привлекающие меня к нему, все эти реакции и жесты. Будто только и ждали условного сигнала.

И вот сейчас начинается какая‑то латина, я уже и не помню ни черта, и одна не станцую – а с ним – помню. Вот так повернуться, прижаться спиной, сползти по его ногам, повернуться и бросить яростный взгляд. Уйти – вернуться, стукнуть каблуками…

В этом месте раньше мы начинали творить совсем непристойное безумие – он прижимался сзади, клал ладони на низ моего живота и начинал медленно тащить вверх и так довольно короткое платье, вжимая пальцы прямо между ног и чувствуя‑зная, что белья на мне нет. И то, что кто угодно мог повернуться и увидеть это, заводило невероятно.

Ну кому я вру – сейчас, когда он ничего подобного не делает, лишь символически обозначает это движение, когда ловит мой ответный жест, тоже оборванный на половине, меня это тоже заводит.

Я так давно не танцевала.

Что за глупости, я только что перетанцевала со всем мужским половозрелым составом компании!

Но я так давно не танцевала, когда танец – отражение мыслей. Когда танец – отражение того, что будет часом позже среди скомканных простыней. Когда вот этот жаркий выдох в шею повторится до последней ноты, но будешь чувствовать не трущуюся о бедра ткань легких брюк, а кое‑что горячее и твердое.

Впрочем, я и сейчас чувствую кое‑что твердое – оборачиваюсь и вижу, как расширяются зрачки Антона. И у него очень многообещающий взгляд.

Я уже собираюсь отнять у него свою руку и уйти, тем более что песня как раз кончилась, но Антон не дает это сделать. Наоборот, он притягивает меня к себе и шепчет на ухо:

– Давай поговорим?

– Мы обо всем уже поговорили. – Я заучивала эти слова наизусть, до автоматизма, чтобы не сдаться, когда он придет ползать на коленях и умолять простить.

Но он так и не пришел. Не пригодилось.

– Мы нехорошо расстались и плохо поговорили. – Он прижимает мою руку к своей груди, и я чувствую стук его сердца. Очень быстрый стук.

– Нет…

Но почему нет?

Чего я боюсь?

– Только не здесь, – продолжает он, как будто я уже согласилась. – Давай покатаемся по городу и…

– Солнц, я вчера уже все сказала про твой кабриолет! – выпаливаю я и испуганно зажимаю рот рукой.

Я не хотела! Это «солнц» вырвалось так же автоматически, как те жесты и касания.

– Сейчас попрошу у кого‑нибудь нормальную машину, – улыбается он и крепко сжимает мою руку в своей, уводя из танцующей толпы, как маленькую девочку.

И я в полном шоке позволяю ему это сделать. В голове стучат оправдания, что мы просто поговорим, в сердце живет ничем не убиваемая надежда, а между ног разливается нереальное тепло, которому нужно другое такое же тепло. Кто же проснется во мне, чтобы вернуть в разумный мир?

Море в такт

Вместо разговора мы молчим.

Я в шоке, а он просто ездит по ночным улицам Лимассола, проскакивая светофоры, тормозя перед пешеходами, то и дело оказываясь на каких‑то окраинах с недостроенными или заброшенными зданиями. Иногда дорогу перебегают черные тени кошек, а под колеса выкатываются перезревшие апельсины.

– Хочешь к морю? – вдруг спрашивает он.

Я молча киваю, не сразу соображая, что он смотрит на дорогу, а не на меня. Но он все равно замечает мой ответ, и мы оказываемся у кромки пляжа. Выбираемся из машины, и я снова вязну каблуками в песке.

История повторяется.

Декорации те же, я та же, партнер по сцене другой.

– Пошли к воде. – Антон тянет меня за руку.

Я мотаю головой, показываю на туфли.

– Так сними, – раздраженно фыркает он.

– Я в чулках, – жалуюсь я. – Противно по песку.

– Так сними чулки! – Он подхватывает меня за талию, сажает на теплый капот и стаскивает мои туфли.

Я снова мотаю головой. Задрать платье? Прямо тут, рядом с ним? Устроить стриптиз с чертовыми чулками?

Антон шипит сквозь зубы:

– Что ты мне там покажешь нового? Ты передо мной пять лет голая по квартире рассекала. Я тебя даже изнутри видел!

Шшшшшух! – вся кровь разом приливает к моему лицу.

Кожа пылает под прохладным морским ветром, но, к счастью, бывший муж этого не видит.

Он хмурится:

– В моей голове это звучало…

– Лучше? – подсказываю я.

– Непристойнее! – досадует он. – А так получается какая‑то расчлененка. Как будто я тебе аппендицит вырезал, а не…

Ай, заткнись, ради бога, я помню!

Когда двое отвязных девственников находят друг в друге собрата‑извращенца, они начинают пробовать все, до чего дотянутся!

Чтобы как‑то отвлечься от воспоминаний, я действительно начинаю снимать чулки. Если быстро приподнять платье, зацепить край пальцами и потянуть вниз, то не так развратно выглядит.

Нормальный человек бы отвернулся, но Антон даже не собирается делать вид, что ему не интересно.

А я хочу к морю. Второй день кончается, а я еще его даже не потрогала.

Я поддеваю край второго чулка, и на мои пальцы ложатся его. Ладонь скользит по внутренней стороне бедра, касаясь нежной гладкой кожи, крайне чувствительной именно в этом месте – у самой резинки.

– Эй! – возмущаюсь я.

– Я просто хочу помочь, а то ты тут устроила стриптиз на весь пляж, – безмятежно врет Антон мне в глаза, но руку опускает, подцепляя силиконовый край, тянет вниз, не забывая проводить ладонью там, откуда только что скатился чулок. Он задерживает мою ступню на несколько секунд в ладони, согревая ее, и только потом выпрямляется.

Но не уходит, оставаясь стоять между моих раздвинутых на капоте бедер. Никуда не собираясь уходить. А то я не понимаю, как это выглядит и на что намекает. Да и он отлично понимает. И это понимание натягивается между нами как струна, дрожит и звенит так, что болит голова.

– Море, – напоминаю я, глядя на то, как его пальцы нервно вяжут узлы на чулке. Я боюсь встретиться с ним взглядом. Вот сорвет все стоп‑краны – и все…

Что – все?

Не хочу об этом думать.

Все мысли о нем я сложила в дальний сундук своего разума, закрыла на десять замков и запретила себе приближаться. Это всегда помогало, я так переживала и смерть бабушки с дедушкой, и папину болезнь, и сбежавшую мамину кошку. Если достаточно долго прятать в этом сундуке то, от чего слишком больно, однажды можно открыть его и обнаружить только горсточку праха вместо острых ножей и ядовитых игл. Всегда помогало. Всегда. Почему не сейчас?

У меня остались только четкие установки – Антон, нам не о чем разговаривать, Антон, у нас нет ничего общего, Антон, пожалуйста, оставь меня в покое.

– Да, море, – соглашается он и снова ставит меня на землю.

На песок.

Теплый.

Надо же – он теплый. Воздух холодный, море наверняка тоже, а песок теплый. Я иду по нему, не оборачиваясь, прямо к темному гладкому чудовищу, ворочающемуся передо мной. Соленому, сильному, прекрасному.

Море лижет ступни. Оно прохладное и настоящее. Оно похоже на счастье.

Я присаживаюсь на корточки и зачерпываю его ладонями. Хочется потрогать воду кончиком языка, попробовать на вкус его соль. Меня останавливает не то, что тут, у берега, оно наверняка ужасно грязное, а то, что я не одна.

Антон подходит и долго стоит за моей спиной, ждет, пока я поздороваюсь и наиграюсь. Это случается быстро – как‑то неуютно с охраной за спиной так интимно общаться с морем.

– Как тебя занесло в мою бывшую компанию? – спрашиваю я, выпрямляясь и одергивая платье.

– Пригласили, – сразу откликается он. – Мне еще название показалось знакомым, проверил – ага, оно.

– И на Кипр сразу?

– Хорошая должность, чего отказываться.

– Тебя вроде бы устраивало в России?

– Обстоятельства изменились, – отвечает уклончиво. Пытать бесполезно, у меня большой опыт бесполезных многочасовых разговоров, из которых выносишь только то, что он сказал в самом начале.

Расспрашивать больше не хочется. Я просто стою и смотрю в темное море, пока оно лижет холодным языком мои ступни.

Хотела бы я, чтобы все было иначе. Прямо сейчас.

– Что ты делала у того отеля? – прерывает неловкое молчание Антон.

– Какого? – попыталась прикинуться дурочкой. Все‑таки он меня заметил, черт!

– Нашего.

– Шла на работу, – сдаюсь я. – А ты?

– Мне там сняли номер, пока я жилье не нашел.

– Он же дорогой!

– Ну, и я не дешевый специалист…

Теперь‑то да.

Только я, как дура, вышла замуж за солдата, а развелась как раз перед тем, как он стал генералом.

Когда мы только поженились, он работал курьером, потому что поступать в Институт управления была дурацкая идея. Кто же мальчику из провинции без денег и связей даст сразу чем‑то управлять?

А я была дизайнером и на хорошей для начинающей девочки зарплате. На нее мы снимали квартиру, не с мамой же моей жить.

Потом он работал каким‑то менеджером по фигне, на зарплате чуть побольше курьерской. И рассказывал мне, какая я талантливая и как ему стыдно чувствовать себя рядом со мной бездарем, ничего не умеющим, кроме как молоть языком.

Потом он перестал этого стыдиться. Стал гордиться. Расти. Карабкаться по карьерной лестнице, приносить офферы с суммами, которые стали перекрывать мою зарплату. Ужасно обидно было развиваться в своей области изо всех сил и все равно оставаться безнадежно позади, потому что в наше время умение болтать языком ценится гораздо больше.

И вот он дорос до высокооплачиваемого специалиста по фигне.

– Очень рада за тебя, – сказала ровно.

Море шумело рядом, успокаивало, настраивало на себя. Дыши, как я, говорило море. Ты же не будешь отрицать, что и сама кое‑чего достигла, говорило море. Ты ведь была счастлива, что сбежала из душных офисов и дресс‑кода. Смотри, говорило море, я так же свободно, как и ты. Неужели ты променяла бы эту свободу на работу с девяти до шести и на изменщика‑мужа? Даже хорошо зарабатывающего мужа? Не в этом ведь было дело.

– Помнишь, мы варили борщ на неделю и однажды забыли его на маленьком огне на ночь, и он почти весь выкипел? И ты плакала – я думал, потому что испугалась пожара.

– А на самом деле, потому что не было денег купить еще мяса, – кивнула я.

Помню. На его курьерскую зарплату надо было покупать проездные, еду и копить на всякую роскошь типа ботинок.

– Да, я помню, что выеживался и требовал каждый день мяса, потому что якобы привык. Я же мужик!

– Конечно, ты выеживался, после пяти лет в общаге мясо ему каждый день. Но я была наивная дура.

– Мне очень стыдно за тот случай, помнишь, когда у тебя не было денег на еду на работе, а я тебе в красках расписывал, какая вкусная была солянка, которую ты приготовила.

– Я не помню даже…

– Я помню. Я тогда поклялся себе, что у меня будет зарплата десять тысяч долларов, а ты не будешь работать вообще.

– Ага, а потом кризис, другой кризис, доллар рос, цель отодвигалась.

– Теперь я зарабатываю двадцать тысяч. Евро.

– Да, неплохо.

Он меня похвастаться позвал? Что вот, без меня у него все получилось, а я не дождалась светлого дня?

Или нет?

На самом деле я, конечно, надеялась…

Я чуть не всхлипнула в голос, когда поняла, на что я на самом деле надеялась.

Господи, как я по нему тогда скучала, просто до слез. Когда уже пережила, когда прошло много месяцев после развода, и я как‑то вернула себе свою жизнь. Я скучала уже не по теплому существу, которое заполняло пустоты в постели, в разговорах, в жизни. Я эти пустоты уже залатала.

Я скучала по нему самому.

Неделями все было в порядке, даже мне самой казалось, что все в порядке. Я улыбалась, ходила на свидания, танцевала на вечеринках, начала зарабатывать деньги фотографией. Это было классно.

А вечером могла сидеть смотреть сериал и вдруг отбросить пульт и завыть в подушку.

Я орала, что никогда не приму его, если он приползет.

Но он все не приползал. Какое унижение.

Неужели это наконец случилось?

– Ты хотел о чем‑то поговорить. – Мое сердце замерло.

– Да, конечно. Я хотел спросить.

О чем он может спросить? Что сказать? Давай попробуем еще раз? Давай забудем? Прости меня? Все‑таки приполз?

– Что?

– Леся, ты очень хорошая. Умная, классная, интересная. И стала еще лучше и интереснее. Ты потрясающий человек.

Мои пальцы холодеют, а сердце заходится в бешеной пляске, никакое море ему не указ. Буду биться как ненормальное, буду, буду, буду! Слезы вскипают в глазах, я успеваю тысячу раз умереть за ту маленькую паузу, что он берет, чтобы набрать воздуха в легкие.

– Давай попробуем стать друзьями?

С другой стороны

Я втянула носом воздух.

Замерла.

В моей голове сейчас сотни маленьких человечков разыгрывали тысячи различных сцен.

Было там и убийство – и морская пена облизывала тягучую багровую лужу на песке.

Была и истерика, и Антон презрительно бросал свое любимое «Успокоишься – поговорим».

Было мое ледяное «С чего ты взял, что ты мне интересен как человек?» – и его ярость.

И на шею я ему бросалась с поцелуями. И соглашалась на дружбу, чтобы потом оказаться в постели в роли «подруги с привилегиями» и выслушивать, как он спит с другими.

Но чему я научилась за время без него – искренность бьет все карты. Всегда.

Если мне больно – зачем притворяться, что нет?

– Ей ты тоже предлагал дружить. Хитрость работает стабильно – зачем что‑то менять?

– Так ты все‑таки читала тогда переписку… – Голос его уже не такой сладкий.

Да, тогда я стеснялась быть обманутой женой. Мне было неимоверно стыдно от того, что мой муж нашел себе другую. Именно поэтому я предпочитала упрощать и огрублять причины нашего развода. Если унижения не избежать, лучше я сама.

– Просто. Уйди.

Не хватало мне еще дискуссий о том, что чтение чужих писем хуже измены.

– Ну перестань. – Он схватил меня за руку, но прикосновение отдалось ни теплом, ни тягой. – Давай я тебя хоть отвезу.

Я даже объяснять ничего не хочу. Он все вывернет, и я окажусь виновата. Разговоры с некоторыми людьми можно даже не начинать – быстрее проиграть их в голове, прослушать их обычные ответы и выбрать оптимальную линию поведения.

– Вали на хер! – заорала я, перекрикивая море.

Леся, ты же девочка!

Научилась орать я тоже после развода. Приезжала на электричке в лес, отходила подальше и орала.

Он смотрел на меня, сузив глаза. Я стояла напротив и чувствовала такую острую ненависть, какую, наверное, не чувствовала, даже когда впервые прочитала их мурмуры в переписке.

Надеюсь, он тоже проиграл все варианты в голове и поэтому выбрал оптимальный – развернулся и пошел к дороге. Послышался звук заводящегося мотора, шелест шин – и снова тишина.

Черт, там были мои туфли. Хорошо, что сумку с собой взяла.

Я фыркнула, посмотрела на море – еще, что ли, поорать?

И поняла, что уже успокоилась.

Будь вода потеплее, я бы красиво вошла в волны и поплыла прямо в платье.

Но с такой холодной водой совершенно не хочется пафосных жестов.

Пешком дойду.

Тут близко.

В сумке забилось мое сердце. Ах, нет, это просто телефон на виброзвонке.

С некоторым опасением я его достала – но на экране светилось «Егор».

– Привет, что делаешь? – нарочито бодрым голосом спросила меня трубка.

– Гуляю вдоль моря, – усмехнулась я.

– Одна?

– Нет, тут, кажется, дохлая медуза.

– Не надо с ней дружить, – серьезно посоветовал Егор. – Сначала будет весело, но потом она поселится у тебя дома, будет есть твои любимые йогурты и накачает порнухи, заплатив твоей кредиткой.

– Я смотрю, у тебя большой опыт с медузами.

– Заехать за тобой? У меня есть одно предложение, от которого ты, конечно, сможешь отказаться, но с большим сожалением.

Я уже добрела до края пляжа. На самой кромке стояли мои туфли. Отряхнула песок со ступней, залезла в них. Незамеченные песчинки тут же начали тереться и намекать, что до отеля я буду идти, как Русалочка по ножам.

А чулки увез с собой, извращенец.

– А давай, – согласилась я. – Помнишь, где мы вчера у моря гуляли?

Пока я ждала, мне несколько раз чудился звук мотора, от которого хотелось сбежать прямо в черную соленую воду, только бы не встречаться с Антоном еще раз. Какое счастье было провести шесть лет без него! И как я была права, что не хотела с ним разговаривать.

Егор приехал очень быстро и демонстративно оглядел пляж, словно разыскивая кого‑то.

Я закатила глаза и села в машину:

– Медуза сказала, что ты грубый, и знакомиться не захотела.

– Что случилось между тем моментом, когда ты ушла за ручку с Антоном, и тем, где ты одна на зимнем пляже? – нетактично поинтересовался Егор.

Я пожалела, что не осталась в компании медузы.

– Да мудак он.

– Что, даже плакать не будешь?

В пренебрежение всеми правилами безопасности движения, я вытянула ноги и положила их на приборную панель. Конечно, если бы они были подлиннее, смотрелось бы эффектнее, но Егор так отчетливо сглотнул, что, кажется, и мои неплохо зашли.

– Вот еще, по мудакам плакать, – фыркнула я.

– Не ругайся.

– Я не ругаюсь, а даю словарное определение. В «Энциклопедии разнообразных бывших» под статьей «Мудак обыкновенный» стоит фото Антона, я проверяла.

На светофоре Егор остановился и каким‑то почти машинальным движением провел по моей ноге от лодыжки до бедра.

– Егооооор…

– Что?

– Ну нет.

– Ну нет так нет. – Он повернул на перекрестке и подъехал к моему отелю.

Я уже начала выбираться из машины, как вдруг вспомнила:

– Что за предложение‑то?

– Не надо было меня ногами отвлекать. Садись.

Я плюхнулась обратно.

– Сначала вопрос, – начал он. – Какие у тебя планы на ближайшее будущее?

– Думала остаток зимы здесь провести, но теперь не знаю.

– А хотела бы все‑таки?

– Ну, точно не в Лимассоле! – выдохнула я. Что‑то меня даже море не радует, если в нагрузку мне нервы треплют.

Кажется, Егор даже расслабился чуть‑чуть.

– В общем, такие дела. У меня скоро отпуск. Уезжаю на пару недель в Россию, там у матери день рождения, племянников повозить по аквапаркам. Живу я, если помнишь, в Никосии, квартира оплачена на год. Чего ей пустой стоять? Хочешь – потусуйся у меня.

– Серьезно? – У меня распахнулись глаза. Вот это подарок.

– Ну, заодно поймешь, хочешь подольше остаться или до весны досидишь, и домой. У меня есть свободная спальня с кроватью, кондиционером и замком на двери. Но я уезжаю через три дня только, нормально? Пока вместе перекантуемся, а с понедельника квартира вся твоя.

– С ума сойти! Егор, я тебя обожаю! – Поцеловала бы, но он неправильно поймет. – Но на завтра у меня отель еще оплачен и последняя съемка здесь.

– Хорошо. – Егор кивнул и полез в карман. – Послезавтра у нас длинный семинар, не знаю, во сколько вернусь, чтобы ты меня не ждала под дверью, если что. Вот тебе ключи, сейчас скину адрес моего дома.

Посидели, помолчали.

Егор все мялся, а я не понимала, чего он хочет.

– Слушай, это не мое дело, конечно… Про тебя с Антоном, – решился он.

– Не твое. – Я взялась за ручку двери, но что‑то в его лице заставило меня промедлить. – Ну говори.

– Понимаешь, у нас в компании нанимают сотрудников по разным протоколам, в зависимости от того, один ты едешь или с семьей, переводят тебя из другого филиала или прямо на Кипре оформляют. По‑разному считаются всякие коэффициенты и налоги, разные сотрудники в разных списках. Я вот, например, прохожу как одинокий специалист среднего уровня. То есть заменить меня можно, но и перевозить проще.

– Окей, – нетерпеливо сказала я. – И к чему ты ведешь?

– А вот Антон заявлен как уникальный специалист. – Егор коротко выдохнул и добавил: – С семьей.

Я медленно отпустила ручку машины. Ну что ж. Моя интуиция была на 1000 % права. Только я не ожидала, что теперь окажусь с другой стороны истории «измена с бывшей».

Ночная дорога

Моря в моей жизни стало даже как‑то больше, чем я хотела.

Весь следующий день у меня был расписан: романтическая фотосессия на берегу моря, детская фотосессия в уютном кафе, расположенном на берегу моря, и фотосессия в сумерках. На берегу моря. С плавающими свечками и воздушными фонариками.

Не обошлось, конечно, без стандартных кадров с сердечками на песке и невесты на ладошке, но в целом мне дали полную свободу, и это вдохновляло.

Я нечасто выбиралась за границу, а когда ездила, то зимой предпочитала все‑таки страны с настоящей жарой, поэтому все казалось странным. И то, что на солнце так жарко, что даже заботливые матери раздевают детей до футболочек, и то, что люди приходят на пляж позагорать в шезлонгах, и кто‑то раздевается до купальника, а кто‑то остается в меховых ботинках и шарфе. И то, что безумные русские залезают в такую погоду в море и потом отказываются выходить, потому что еще не остывшая вода теплее воздуха.

Меня тоже подбивали искупаться, аргументируя тем, что температура Средиземного моря сейчас даже немножко выше, чем в какой‑нибудь Волге в мае, а всем известно, что открывать купальный сезон надо на майские. Хорошо, что я не призналась, что все‑таки привезла с собой купальник. В основном рассчитывая на бассейн в отеле, конечно, но…

И к счастью, про Антона я вспоминала редко. А то ведь бывали дни, когда мне приходилось хвалить себя за то, что я целых пять минут думала о проблемах содержания дельфинов в передвижных цирках, а не о том, что в его Фейсбуке появились фото из нашего любимого бара и на заднем плане одного из них была видна женская рука, да еще и с разукрашенными ногтями. Он ведь всегда смеялся над этой модой, а теперь встречается с такими женщинами?

Как любая нормальная женщина, я, разумеется, постоянно паслась у него на страничке. Друзей у него там были тысячи, а вот информации ноль. Все фотографии, что мне удавалось найти, скоро исчезали или с них стирали метку с его именем. Поэтому паслась я, разумеется, почти круглосуточно. Такой невроз мне здоровья, конечно, не добавлял. Спасибо любимой подруге, которая однажды приехала в гости с грушевым ликером и мороженым. После того как мы устроили себе марафон «Монти Пайтона» и устали ржать, она ударила точно в цель, в самый нужный момент. И уломала‑таки забанить Антона и внести во все черные списки. Конечно, я могла бы его оттуда достать, но это дополнительное действие меня все‑таки останавливало в тяжелые моменты.

Потом, когда я привыкла натыкаться на пустоту вместо его имени, я перестала его набирать. А потом даже разбанила, хотя привычка уже прошла. За это время он так и не сменил семейный статус. Оставался женатым. Но кто знает, вдруг за время отсутствия я пропустила все метаморфозы от «разведен» через «помолвлен» к снова «женат»? Фотографий все еще не было.

На следующий день я выселилась из отеля и прямо с чемоданом и фоторюкзаком отправилась в Ларнаку. Фотосессию в псевдосредневековом антураже у меня заказал маленький самодеятельный театр для своих афиш. Мне долго пришлось уговаривать их поменять место съемок с очень романтичного Лимассольского замка, где венчался Ричард Львиное Сердце, на менее интересный с исторической точки зрения Ларнакский. Но первый был построен в XII веке и выглядел как песочного цвета коробка с узкими бойницами безо всяких украшений, а вот второй уже больше походил на то, что большинство людей представляют, услышав слово «замок».

Ну и в Лимассол, где по улицам ездят алые кабриолеты, мне совершенно не хотелось возвращаться.

Мы увлеклись и очнулись, когда ребятам пора было уже на самолет, а мне – искать способ добраться в Никосию, потому что все междугородные автобусы уже ушли. К счастью, оказалось, что из аэропорта ходит шаттл, так что все в итоге кончилось хорошо.

Прибыли мы уже в сумерках. Я выгрузила свой беленький чемодан на четырех колесиках, сверилась с картой – она утверждала, что пешком до дома Егора минут сорок. Но вот про городские автобусы карта ничего, увы, сказать не могла. А цивилизация в виде Убера сюда еще не добралась.

Вздохнув, я открыла маршрут, воткнула в уши какую‑то музыку и отправилась по сумрачным безлюдным улицам пешком. Чемодан практически ехал сам, вечер был теплым – особенно если сравнивать с московским февральским вечером – и в принципе, прогулка меня не пугала.

«Семинар закончился, буду где‑то через час», – отписался Егор. Я даже быстрее доберусь.

Кошек на улицах было просто нереальное количество. Смешные морды высовывались из‑за домов, лениво потягивались, заслоняя мне дорогу, сверкали зелеными глазами из тени живых изгородей. По пути я сорвала прямо с дерева мандарин и, как положено нормальному северному варвару, тут же его сожрала. Он оказался чудовищно кислым, и я пошла сорвала апельсин. Даже то, что апельсин наполовину состоял из косточек и был еще кислее мандарина, меня не убедило, что есть фрукты, растущие прямо на улице, – это плохая идея. Правда, лимоны я пробовать не стала.

Чемодан весело подпрыгивал, музыка гремела в ушах, мир пах весной и радостью. Хотя пару раз я задумывалась, глядя на темнеющее небо, на фоне которого вырисовывались разлапистые пальмы – а не слишком ли я беспечна, разгуливая по городу с полным рюкзаком фототехники на несколько тысяч евро?

Но я просто обходила заброшенные здания и пустыри, а на улицах, мне казалось, в случае опасности можно постучаться в какой‑нибудь из этих очаровательных домов, окруженных фруктовыми садами с низкой оградой.

Машин было очень мало, лишь время от времени мимо с диким ревом проносились мотоциклы. Я почти расслабилась, только что‑то екало, когда я проходила мимо совершенно темных дворов и переулков без единого проблеска света.

Но и оттуда выныривали только те же вездесущие кошки.

Рядом с одним таким темным проездом как раз закончилась песня. В паузе я услышала тихий шелест ветра в апельсиновых деревьях, вдохнула кислый запах фруктов, валяющихся прямо под ногами, и тут в темноте зажглись ярко‑белые фары – как глаза хищного зверя, притаившегося в темноте в ожидании добычи.

Вот в этот момент я действительно испугалась. Замерла на месте, как кролик, застигнутый светом прожектора посреди дороги. Только и успела, что дернуть из ушей капельки наушников.

Хотелось зажмуриться.

Хлопнула дверца, и яркий взгляд фар заслонила мужская фигура. Я щурилась от яркого света и не могла разглядеть лица этого человека.

Зато узнала голос.

– Каких отстойных мужиков ты стала выбирать. Как можно было отпустить тебя одну через весь город?

Антон подошел ближе, и я увидела его злые, сощуренные не хуже тех фар глаза. Что я могла ответить? Никого я не выбирала? Уж получше, чем ты?

Так что просто пожала плечами и решила идти дальше.

– Стой ты! – Он дернул ручку чемодана к себе. – Тут, конечно, безопаснее, чем в Москве, но вообще‑то отнюдь не рай, где лев возлежит с каждой овцой по обоюдному согласию. Ты же сама мне читала лекции о том, что равноправие и феминизм – это отлично, но возвращаться ночью женщине по‑прежнему опасно. Что ж ты своему новому возлюбленному их не прочитала? Как ему вообще в голову пришло…

Все это он выговаривал мне, отнимая чемодан, открывая багажник, запихивая его туда и распахивая дверцу машины для меня. Ну, это был не алый кабриолет, и на том спасибо.

– Садись уже. Адрес есть?

Я продиктовала, но навигатор его не понял.

Антон забрал у меня из пальцев телефон и перепечатал улицу вручную. А потом открыл контакты и вбил туда номер:

– Будь добра, позвони мне в следующий раз, если снова будут проблемы.

Я фыркнула.

– Не фырчи. Если б я не услышал, как твой Егор рассказывает, что ты к нему переезжаешь, черт знает, чем бы твоя прогулка закончилась.

– Сам сказал, что тут не Москва.

– Да ты где угодно способна найти приключения на свою прекрасную задницу.

Пока он выруливал из переулка, я пыталась понять – про задницу это был комплимент или наезд? Что‑то я отвыкла от его фирменного пассивно‑агрессивного сарказма за шесть‑то лет.

Я демонстративно смотрела в окно, пока мы ехали. Ничего умнее мне в голову не пришло. Не выяснять же с ним отношения! Ну не сказал, что женат, так ведь он мне дружить предлагал – как честный человек, безо всякого вот этого вот. Мало ли что я сама себе надумала, дура такая.

Мы проехали по мосту над бурной маленькой речкой и свернули на узкую улочку.

– Вот твой адрес. Ключи он хоть дал?

Я кивнула.

Мы вышли, Антон достал чемодан из багажника и подкатил к двери.

– Спасибо… – выдавила я из себя, хотя хотелось, конечно, совсем другие слова.

– Будешь должна, отдашь натурой, – хмыкнул он. – Завтра у тебя съемка помолвки?

– Откуда ты знаешь? – спросила хмуро. Что‑то он слишком до фига обо мне знает.

– Это мои друзья, и я тоже приглашен. Так что веди себя при встрече прилично, и я никому не скажу, что ты моя бывшая жена.

– Что в этом такого?

– Скажем так. Когда тебе скажут: «Антон много о вас рассказывал» – это будет чистая правда. – И он улыбнулся так, что моя фантазия предоставила мне массу вариантов того, о чем он мог рассказывать.

14 февраля

Если тебе только что разбили сердце, День Святого Валентина – не тот праздник, который хочется отмечать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.