Юрий Хоба
Я шкурой помню наползавший танк

© Юрий Хоба, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Часть первая
В «Крымскую весну» и обратно. Соленый ветер Байдарских ворот

Ничто так не портит настроение, как воткнутый под ребра ствол автомата. А ведь еще двое суток назад оно было светлее неба над Байдарскими воротами и наряднее садов, которые розовым туманом стекали в Балаклавскую бухту.

Обычно дневные впечатления записываю чуть позже. Когда окажусь под крышей. Но в этот раз отступил от правила. Уж слишком симпатичным выдался денек, а швартовая пушка на причале показалась удобнее мягкого кресла.

И потом, хотелось сохранить в походном блокноте то, что могут заслонить яркие, как корабельные флаги расцвечивания, события. Итак, этюд, который я назвал…

СТАРЫЙ РЫБАК И ГАГАРА

«В Балаклавскую бухту солнечной бригантиной входила весна, которой рукоплескал каждый, кто не ослеп душой. Оставив по левому борту беззубый зев базы подводных лодок, гостья беззвучно отдала породивший радугу якорь, и сразу же за казенными палисадами началось движение.

Приход парусника приветствовали простуженные флюгеры и деревья миндаля. Все в розовом, они напоминали разнаряженных барышень, которые из боязни пропустить дивное зрелище, привстали на цыпочки.

Лишь старый рыбак на причале выглядел безучастным. Он был слишком занят распутыванием сбившейся в ком лески, а его глаза цвета вылинявшего воротника матросской рубахи, похоже, утратили способность замечать солнечные бригантины.

Присаживаюсь рядом на швартовую пушку и протягиваю старику пачку сигарет. Покосившись на иностранное название, он молча выцарапывает сигарету и тянется к зажигалке. При этом щетина на его щеке от соприкосновения с воротником куртки издает соломенный шорох.

– Что за птица? – киваю на резвящееся в ладонях бухты пернатое.

– Гагара, – раздраженно, будто отряхивая просыпавшийся на брюки табак, отвечает рыбак. – Сволочь, на мальков кефали охотится.

Словно поняв, что о ней речь, гагара скашивает на нас глаза. В них – озорство и азарт. Покрасовавшись несколько мгновений перед объективом, она ныряет.

Ее полет в согретой солнцем глубине подобен волнообразному движению руки парящей над подмостками индийской танцовщицы. Но старик не видит ни подводных пируэтов, ни парусов бригантины. Он все еще пытается наладить снасть, такую же всклокоченную, как и одинокое облачко над Балаклавской бухтой…»

Эти, спонтанно выплеснувшиеся в походный блокнот строки могли родиться только здесь, на обласканном солнцем берегу. Но и они лишь отчасти передают настрой души, которую будоражило предчувствие перемен и рвущийся через теснину Байдарских ворот соленый ветер.

СИНДРОМ УТЕРЯННОЙ ПУГОВИЦЫ

Правда, признаки зарождающейся эйфории появились чуть позже. А несколькими часами ранее экипаж без остатка растерявшего на дорогах второстепенного назначения былую прыть зеленого «козлика» пребывал в тревожном ожидании.

– Вот увидите, – каркал водитель Генка, – выпишут крымчане каждому из нас по персональному пендалю, и полетим мы взад быстрее собственного визга.

Второй член экипажа, он же владелец «козлика» Анатолий на заявление кормчего отреагировал презрительным хмыканьем. Похоже, сомневался, что на полуострове сыщется сапог такого калибра, который способен придать поступательное движение ста двадцати килограммам живого веса. Однако подозреваю, у самого внутри сидела холодная жаба. Такая же объемная, как и брюшко владельца «козлика». И вела она себя настолько беспардонно, что вначале сам по себе развязался галстук, а чуть позже рубаха принялась отстреливать пуговицы. Одна из них, скользнув по лобовому стеклу, вылетела через окошко на обочину Чонгарского перешейка.

– Хреновая примета, – каркнул во второй раз Геннадий. – Еще моя бабушка говорила, что потерять пуговицу – значит получить ремня по другую сторону штанов.

– И что, – робко поинтересовался я, – сбывалось?

– Не знаю, у кого как, но меня пороли. Не за утрату пуговицы, конечно. За более серьезные грешки… А вам, граждане начальники, я советую убрать табличку «Пресса» и на всякий случай разработать убедительную версию относительно цели поездки. Крымчане, если верить слухам, журналистов с Украины особо не жалуют.

Кандидату сельскохозяйственных наук Анатолию ничего придумывать не надо. Тем более имея в кармане приглашение в Никитский ботанический сад на выставку тюльпанов.

Однако и я особо не горюю. Крым для Донбасса испокон веку ближе Львова. А что смирился с самостийным тризубом, так кошка до поры до времени не обращает внимание на блох. Сидят смирно – ну и ладушки, принялись дырявить шкуру – извините-подвиньтесь.

ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО

На Чонгарском перешейке пестро от флагов, казачьих лампасов и оружия всех систем. Берданки, трехлинейки Мосина, дробовики. Не хватает только пищалей времен царствования Иоанна Грозного.

Правда, у взявшегося проверять наши документы подхорунжего погон с сиротской звездочкой придавлен ремнем укороченного автомата, а карманы «разгрузки» трещат от обойм.

Впрочем, это не придает ему агрессивности, да и сапожки, как я успел заметить, явно не сорок пятого калибра. Такие точно не годятся, чтобы отправить в обратный путь кандидата сельскохозяйственных наук.

– Цель поездки? – цедит сквозь зубы подхорунжий.

Берет у меня из рук паспорт, а у самого на лице гримаса. Похоже, молодой человек не испытывает верноподданнических чувств при виде тризуба на обложке, который является копией тамги Хазарского каганата.

И здесь происходит то, что в корне опровергло примету Генкиной бабушки относительно утраченной пуговицы.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – рявкнул подхорунжий. – Разрешите от имени защитников передового блокпоста поприветствовать вас на крымской земле!

– Граждане начальники, – подал голос кормчий после того, как разукрашенный Чонгар остался за кормой нашего «козлика», – может, объясните, кто такой, этот «ваше превосходительство»? И почему подхорунжий не соизволил проверить паспорта остальных?

Пришлось признаться, что на подъезде к перешейку я сунул в паспорт удостоверение генерал-майора войска казачьего, в надежде на его пробивную силу. И, как оказалось, не ошибся.

ДЕСЯТЬ ПЛЕТЕЙ ЗА БУТЫЛКУ ВОДКИ

Ощущение причастности к чему-то свежему начало заполнять наши души еще на Чонгаре, у берегов которого толпились обласканные весенним теплом и поэтому казавшиеся праздничными волны Сиваша.

Собственно, праздновала вся крымская земля. Сооружавшие гнезда на чахлых деревцах обочин искусницы сороки, пригревшийся под боком у наполовину ушедшего в почву железобетонного дота времен Великой Отечественной синеокий пролесок и мужик с такой колючей щетиной на подбородке, что им можно было соскабливать ржавчину с бампера нашего «козлика».

И хотя мужик был занят делом, пас за сельской околицей отощавших коров, его глаза блестели, словно от стакана огненной воды.

Однако спиртным от мужика не пахло. Да и не могло пахнуть. Накануне нашего приезда казаки запретили владельцам сельмагов торговать спиртным. И заодно назначили штраф за каждую проданную бутылку водки – десять плетей.

– Здесь не радоваться, плакать надо, – отреагировал на прискорбную новость кормчий. – Где такое видано, чтобы гражданам столь бесцеремонно испортили праздник?

– Настоящий праздник, как и красивая молодица, хорош и без водки, – возразил новый знакомый. – А желающих его испортить – хоть пруд пруди. Говорят, в Киеве под парами стоит поезд с молодчиками, которые горазды булыги и коктейли Молотова метать. А таких, с позволения сказать, гостей следует на трезвую голову и во всеоружии встретить.

– Небось, откопал припрятанный в огороде «шмайсер»? – съехидничал Геннадий. – А может, и целый миномет?..

– Я, мил человек, вот этим кнутом могу так перетянуть любого майданутого, что он сходит по-большому и по-маленькому. Не снимая штанов.

– Вдруг в ваших краях объявится мой родственник-киевлянин, – попросил я, – так вы уж не сильно его стегайте.

– Каков он из себя?

– Примерно ваших лет и комплекции.

– Чего же он, старый хрыч, на Майдан полез?

– Впечатлений, наверное, захотелось. Но не придумал ничего лучшего, как метать булыжники в омоновцев. Правда, неудачно. Рука-то у него после операции плохо срослась, поэтому булыжники летели в другую сторону. «Слышь, чертов инвалид, – сказали ему, – ты уже парочку наших зашиб. Хватит кидать, лучше подноси камни. Целее будем».

– Извините, боюсь, пощады вашему родственнику с моей стороны не будет, – ответил пастух. – Нет у меня сострадания к тем, кто ради впечатлений затевает свару. Поэтому для блага вашего родственника – пусть и не помышляет устроить майдан на крымской земле.

Он оказался философом, мужик, который пас за сельской околицей отощавших коров. Хотя и перекидал за свою жизнь сотни тонн навоза, прекрасно понимал, что все эти потрясения и майданы сделают ее еще более нищей.

Впрочем, пастухи, чабаны и землепашцы все отчасти философы. И такими их сделало прямое общение с природой, где все имеет глубинный смысл. И розовые туманы над Балаклавской бухтой, и сорочьи теремки вдоль обочины, и выросший под защитой дота времен Великой Отечественной синеокий пролесок.

КОЗЬЯ НАПАСТЬ

– Впервые за все утро попалась смурная физиономия, – говорит Анатолий. – А то мне уже начало казаться, что мы попали на выставку улыбок.

Впрочем, у шофера хлебовозки имелись веские основания пребывать в подавленном настроении. Он даже не счел нужным удовлетворить любопытство седоков машинёшки с донецкими номерами.

– Ты почему разлегся посреди дороги? – удивился наш кормчий. – Козочек решил накормить?

– Пошел ты… сам знаешь – куда, – отмахнулся мрачноликий.

И все-таки нам удалось выяснить причину дорожно-транспортного происшествия, в результате которого обставленные цветущими абрикосами Байдарские ворота стали еще уже. Шофер хлебовозки при виде вынырнувшей из-за поворота колонны броневиков на мгновение впал в прострацию. И пришел в себя только после того, как неуправляемая хлебовозка оказалась лежащей на боку посреди асфальта.

Наверное, разбежавшиеся по кустикам буханки можно было собрать и, отряхнув от пыли, вернуть на место. Однако к месту ДТП устремилось стадо козочек. Зловредные животины отхватывали пару-тройку кусков от одного каравая и тут же принимались за следующий. То есть делали все, чтобы водитель хлебовозки окончательно смирился с утратой.

К счастью, экипаж «козлика» и оседлавшие бронетехнику зеленые человечки оказались сознательнее животин. Объединенными усилиями хлебовозку поставили на копыта, после чего молодой человек в камуфляже прошелся с головным убором по кругу.

– Держи, – велел он, вытряхивая в ладони пострадавшего деньги. – Здесь должно хватить и на возмещение убытка, и на ремонт твоей телеги.

– Ну вот, – удовлетворенно молвил Анатолий. – Теперь имеются все основания надеяться, что хмурых физиономий на крымской земле больше не осталось.

ТРИ ТЮЛЬПАНА ОТ ЖАР-ПТИЦЫ

Конечно, праздник не может длиться вечно. Он вроде радуги после ненастья. Только что сияла улыбкой красавицы – и вот уже нет ее.

Но в те дни радуга не покидала полуостров. И ее отсвет лежал на лице капитана бегавшего через Северную бухту морского трамвайчика «Иван Овчинников».

Узнав, что трое новых пассажиров – дончане, капитан запретил матросу брать с нас деньги за проезд. Второе отступление от правил произошло пять минут спустя. Вместо того, чтобы отпугнуть гудком приводнившуюся по курсу стаю лебедей, капитан положил руль право на борт.

– Не будем беспокоить, – молвил он. – Лебеди и так натерпелись всякого по дороге домой. Да и устали похлеще отработавших смену землекопов.

Мысленно мы поаплодировали великодушию капитана, однако сполна его поступок оценила плывшая с нами дамочка. Нарядная, словно обретшая человеческое обличье жар-птица, с тремя алыми тюльпанами в руке.

Так вот, когда «Иван Овчинников» прочно встал у коновязи, пассажирка влетела в рубку, отчего та преобразилась в сказочный теремок, и протянула капитану цветы:

– Это вам за лебедей…

Впоследствии Анатолий утверждал, что дамочка чмокнула капитана в щеку. Так было или иначе, утверждать не берусь. Однако готов засвидетельствовать, что щеки капитана сделались одного цвета с подаренными тюльпанами.

Жалею, что не удосужился записать имя жар-птицы. И заодно попросить у нее номер телефона. Но морской трамвайчик увез ее на другую сторону бухты, оставив в душе растерянность, которую испытывает тихий пьянчужка, когда роняет из рук бутылку купленного на последние рублишки вина.

Впрочем, жизнь наша целиком сверстана из потерь. В том числе вот таких, казалось бы, второстепенных. Но кто знает, не прошел ли ты и в этот раз мимо собственной жар-птицы?

Говорю об этом Анатолию, который взглядом провожает морской трамвайчик.

– Согласен, – вздохнул приятель. – С такой барышней пройтись по Графской пристани – у фонарей от зависти лампочки полопаются. Но если начнем бегать по Севастополю и приставать к прохожим с идиотским вопросом: «Не пролетала ли здесь жар-птица?» – то ночлег в психушке обеспечен.

«МЫ ВЕСЕЛЫ, КАК ВОДА…»

Намек на ночлег сделан с прицелом. Зеленый «козлик» обладает удивительной способностью передавать жесткую глубину колдобин филейным частям седоков. Да и полтора часа в бурлящем котле главной площади Симферополя утомили похлеще колдобин, коим несть числа между Донецком и Чонгарским перешейком.

Правда, в отличие от Майдана, крымчане обменивались не выдранными из мостовой булыгами, а лучезарными, словно Балаклавская бухта, улыбками. Короче, выкарабкался я из котла с изрядно обмятыми боками и единственной фразой в походном блокноте: «Мы веселы, как вода, толпящаяся у плотин».

– Знаешь, почему упустили жар-птицу? – проникновенно напомнил о себе Анатолий. – Да потому, что устали. А вот если бы основательно подкрепились да отлежались в соломе…

Как и полагается кандидату сельскохозяйственных наук, приятель считает копну соломы или сена наилучшим местом отдохновения.

И, пожалуй, он прав. Во время скитаний по малым рекам мне приходилось множество раз коротать ночь под звездами, которые, казалось, тоже пахли луговым сеном. И поэтому теперь точно знаю, что прибрежные стожки обладают чудесным даром изгонять похмельный синдром и усталость.

К сожалению, на Графской пристани подобная роскошь не водится. Что ж, придется довольствоваться съемной квартирой с видом на мусорные баки. Впрочем, моих спутников она устроила. Особенно ученого мужа, который презирает гостиничные номера лишь потому, что в них запрещено жарить картошку. А с особой теплотой вспоминает Керчь и квартиру на набережной, с балкона которой ловил на удочку бычков.

К сожалению, в нашем теперешнем пристанище балкон и море под ним напрочь отсутствуют, о чем с виноватой интонацией в голосе сообщила квартирная хозяйка, при знакомстве с которой почему-то вспомнилось бессмертное: «Скифы мы, с раскосыми и жадными глазами».

Правда, на поверку хозяйка жадной не оказалась. Назначила за постой умеренную плату и, поручив мужу Марату показать гостям места хранения постельного белья, удалилась.

Однако Марат не торопился расстаться с гостями. Похоже, заметил, с какой отеческой нежностью Геннадий нес завернутую в полиэтиленовый плащ сулею с вином. Пришлось накрывать стол на четверых.

– Что предпочитаете? – спросил Анатолий. – Могу порекомендовать вино собственного разлива, по сравнению с которым ваши марочные сорта – обыкновенный компот.

– Нам, татарам, – живо откликнулся хозяйкин муж, – все равно – водка или пулемет. Лишь бы с ног валило.

Марат не просто пил вино. Он поглощал его с такой страстью, какая ведома лишь бедуину, который после длительного странствия наконец набрел на источник пресной воды. И, вскоре опьянев, поведал нечто интересненькое…

ПЕРЕСЧИТАЛИ РЕБРА СТВОЛОМ АВТОМАТНЫМ

– Только об этом никому ни слова, – предупредил Марат. – Иначе меня посадят за разглашение государственной тайны… Если хотите знать, даже подписку взяли… На прошлых выходных мы с Багирой… сами видели, что за пантера – моя жена… поехали к родителям. Погостевали как следует, собираемся домой. Но не тут-то было. Село и пещеры за околицей… там древние жили до нашей эры… оцепили зеленые человечки. В село всех запускают, а обратно – хрен с маком. И телефоны не работают, чтобы на работу сообщить о задержке. Наверное, вышку сотовой связи специально обесточили… Короче, оцепление сняли лишь на следующее утро.

А до этого сутки вывозили грузовиками из пещер автоматы, пулеметы, гранатометы… Интересуетесь, кто оружие заныкал? Вот если бы я не давал подписку, то мог бы рассказать, что некоторые товарищи готовили в Крыму военный переворот. Только Путин их опередил… Ладно, плесните на посошок. Чего именно?.. Да нам, татарам, все равно, лишь бы с ног валило.

Разумеется, Марату мы не поверили. Списали его откровения на вино, в сравнении с которым марочные сорта – обыкновенный компот.

Однако и не удивились. Немало оказалось в те дни желающих подхватить падающий из ослабленных рук Украины полуостров, а чужедальние адмиралы даже столбили места якорных стоянок в бухтах Балаклавы и Севастополя. Но что-то у них не срослось. Зеленые человечки, которых чуть позже назовут вежливыми людьми, помогли оставить Крым тем, кому он принадлежит по завещанию предков.

А море все-таки пришло под отсутствующий балкон съемной квартиры.

По крайней мере, мне показалось, что плотный слой утреннего тумана скрывает не мусорные баки, а очерченную стенами домов лагуну. Впечатление усиливали заполошные крики чаек и гул турбин уходящего в море корабля.

Новый день выдался таким же жизнеутверждающим, как и ему предшествовавший. Фотографирующиеся в обнимку с вежливыми людьми украинские морпехи, влажные от тумана полотнища триколоров, табунок белых лебедей у подножия памятника погибшим кораблям, нарядная, но явно не наша, жар-птица на стоянке морских трамвайчиков…

И бесконечная череда тостов. Какой же праздник без них. Предпоследние от супружеской четы ученых, помогавших Анатолию делать первые шаги на хлебной ниве. Глава семейства – профессор, хранительница очага – академик. В их коттедже на окраине Симферополя две примечательные вещи – множество книжных полок во всех комнатах и царственно величавые бочки с вином в подвале.

Последний тост на Чонгарском блокпосте. Знакомый подхорунжий, желая счастливого пути, прикрывает ладонью пластиковый стакан с вином от тяжеловесных, как свинцовая картечь, дождевых капель.

– Буду рад, – говорит в заключение молодой человек, – если вы доставите на свою малую родину хотя бы малую частицу праздника по имени «Крымская весна». И будьте осторожны… Вот уже который час кряду с той стороны не прошло ни одной машины. А это весьма подозрительно…

Предупреждение хорунжего мы проигнорировали. Наверное, в наших душах продолжал жить праздник. Да и очень уж уютно было в салоне бегущего сквозь ливень автомобиля, чтобы думать о чем-то плохом.

Но за все надо платить. В том числе за праздник. Перегодивший дорогу бронетранспортер так неожиданно возник из омута ночи, что зеленый «козлик» лишь чудом не расшибся о его железный бок.

– Вон из машины!

Скомандовали резко, словно передернули винтовочный затвор.

Нас поставили лицом к бронетранспортеру, такому же холодному и зловещему, как и брошенный посреди погоста гроб. Но тогда мы еще не знали, что это своего рода предзнаменование и что тычок автоматным стволом под ребра далеко не последний.

ДИАГНОЗ – ОКОПНАЯ ЛИХОРАДКА

В каждой шутке есть доля правды.

Эту фразу вполне можно считать эпиграфом к тому, о чем пойдет речь. Но прежде хотелось бы упомянуть экстрасенсов, вернее – одного из них, Мишаню, который любит повторять: «С кем поведешься, от того и блох наберешься».

Блохи у Мишани точно не водятся. Без малого три года делил с ним кабинет в редакции районной газеты, однако ни одно насекомое не переползло на мой стол. Кошки, случалось, перебегали, а вот блохи – извините-подвиньтесь.

Однако пребывание под крышей с Мишаней, вскоре сменившим профессию журналиста на более прибыльное занятие, не могло пройти бесследно. В частности, заметил, что многое из случайно сказанного со временем сбывается. Хотя, честно признаться, до определенного времени над этим не задумывался.

То есть поступал так, как и сосед по редакционному кабинету. Однажды к нему за консультацией обратилась общая знакомая. Особенно ее интересовал вопрос, на который не смогли ответить дипломированные доктора:

– Как только выпью лишнюю рюмку, так по всему телу сыпь. Что это может быть?

– Окопная лихорадка.

Впоследствии Мишаня признался, что слова вырвались произвольно. Но, самое странное, свежеиспеченный целитель оказался близок к истине. Реакция организма знакомой дамы на лишнюю чарку оказалась одной из разновидностей заболевания, название которого созвучно «окопной лихорадке».

Примерно в таком же духе пошутил и я. Поздний вечер, по телевизору крутят военный фильм. Крики, ляг танковых гусениц.

Звонит родственница-киевлянка. Жена того самого гражданина, который кривой рукой метал булыги в омоновцев, но покалечил парочку своих. Говорит, напекла полную корзинку пирожков и теперь оделяет восставших против «злочинной влады».

– Пирожки с чем? Картошкой и печенкой?.. Недогляд получился. Надо было с горохом. Чтобы гнев народный правители восприняли не только ушами…

– Шутишь? Ну да ладно, хватит скучать на диване, езжай сюда. Иначе пожалеешь, что такое событие пропустил.

– Мне и здесь весело. Слышишь – гремит?

– Слышу. А что это такое?

– Танки.

– Чьи танки?

– Хрен их разберет. Но на башнях вроде бы написано: «Даёшь Киев».

С тех пор я больше не шучу. Особенно если дело касается вещей серьезных. А все по той простой причине, что спустя девять дней после разговора по моей улице протарахтело полдюжины боевых машин пехоты. Или, как их еще называют, братских могил пехот.

Надписей на башнях я не заметил. Все застили облепившие броню солдаты неизвестного войска и грязь, ошметки которой пунктиром обозначили первую тропу войны.

ОКОПАЛСЯ БАТАЛЬОН ПОСРЕДИ ЧИСТОГО ПОЛЯ

Мишаню я вспомнил, когда шел по следу брошенного на усмирение Донбасса передового подразделения вооруженных сил Украины. Если не ошибаюсь, это был батальон двадцать пятой механизированной бригады.

Наивно полагая, что вояк легко обнаружу по отпечаткам гусениц, я торопил водителя арендованного для меня редакцией автомобиля. Но батальон, теряя на пути следования заглохнувшую технику, все время ускользал от погони.

Местные жители помогали водителям ремонтировать отставшие грузовики сопровождения и панцирники. Однако руководствовались при этом отнюдь не состраданием, а исходили из сугубо меркантильных интересов.

– Пусть едут, – говорили мне сельчане, – куда подальше. Только веьма сомнительно, что вояк согласятся приютить даже на самом захудалом хуторе.

Потомки анатолийских греков из села Анадоль проявили полную солидарность с остальными земляками. И даже пошли дальше. Пытавшийся отабориться на территории пустующего тока батальон изгнали при помощи вил и выражений крутого посола.

Учитель местной школы, назову его Георгием Спиридоновичем, в походе против супостатов не участвовал. Какой защитник Отечества из человека, который в далеком детстве утратил зрение при попытке добраться до начинки боеприпаса времен Великой Отечественной?..

Правда, слепота не помешала ему стать учителем от Бога, да и в саду Георгий Спиридонович управляется так, что всякий принимает его за зрячего.

Я тоже заподозрил подвох, когда учитель после минутного знакомства нарисовал словесный портрет редакционного водителя Вольдемара и заодно выдал небольшую тайну, о которой, кроме меня и самого Вольдемара, никто знать не мог.

После такой характеристики я уже не сомневался в том, что Георгий Спиридонович однажды (некому было больше сесть за руль) пригнал в село тракторец с полным коробком пьяных односельчан. И тем самым вырвал технику, мужиков и себя из пасти надвигающегося урагана.

Однако в тот день меня интересовало другое. А именно – чем закончится вскормленная заокеанскими печеньками смута? И ответить на данный вопрос, по моему мнению, мог только тот, кто видит мир лучше всякого зрячего.

– Я – не пророк, – развел руками учитель. – Но если заварушка продлится дольше семи лет, то смело добавляйте еще столько же.

Командир батальона, рослый подполковник, дать какой-либо прогноз отказался. Наверно, побоялся заглянуть в беспросветное будущее, да и был откровенно раздражен негостеприимностью землепашцев Донбасса, по милости которых его подчиненные теперь окапывались посреди чистого поля.

– Гоняют, вроде зайцев, – пожаловался офицер. – Вилами в брюхо пихаются. Ничего, посмотрим, чья возьмет, если чертовы колхозаны попытаются выжить нас и отсюда. Заминируем лагерь по периметру, пусть сунутся…

Такая мера предосторожности мне показалась излишней. Местные мужики, изгнав пришельцев за пределы села, сочли свою миссию выполненной. Однако, как только батальон откочует в другое место, сюда обязательно наведаются гонимые любопытством подростки. Поэтому их матерям остается лишь просить Бога, чтобы вояки откопали все мины и не потеряли пару-тройку гранат. Иначе ученики Георгия Спиридоновича повторят судьбу своего учителя.

«ВЫ МЕНЯ, ДРУЗЬЯ, НЕ ТРОНЬТЕ! У МЕНЯ ЖЕНА НА ФРОНТЕ…»

Дружить с кандидатом сельскохозяйственных наук Анатолием – сплошное удовольствие. Во-первых, у него в подвале неиссякаемый источник вина, во-вторых, всегда в высшей степени боевой готовности зеленый «козлик», но главное – у приятеля на шестом десятке лет в одном деликатном месте обнаружилось шило.

Подозреваю, что появлению этого, мешающего сидеть на одном месте предмета способствовало знакомство со знаменитым путешественником Фёдором Конюховым и ловля бычков с балкона квартиры на набережной Керчи.

Весьма ценна и привычка Анатолия готовиться в дорогу. Запасается сулеей вина, ведром картошки да полусотней яиц. И только после этого задает вопрос:

– Какой именно из благословенных уголков мы намерены осчастливить своим присутствием на сей раз?

Правда, в последнее время приятель поумерил аппетит. И виной всему подаренное ему фото с Графской пристани.

– Да, – молвил потрясённо учёный муж. – Нажил брюхо, которое полностью застит памятник погибшим кораблям. Придется срочно сокращать рацион. Поэтому на Славянск мы отправились без картошек и каленых яиц. Да и не до пиршеств, когда с севера области доносится громыхание железных лохмотьев войны.

Впервые слово «война» я услышал от девицы в блузке цвета распустившейся накануне сирени. Легкомысленный наряд юной особы дико смотрелся на фоне железобетонных кубов баррикады, которыми в те дни стремительно обрастала донецкая земля.

– О какой фотосессии можно говорить во время войны? – возмутилась девица и потребовала у нас документы таким тоном, будто сиреневая блузка была перекрещена пулеметными лентами.

Несмотря на то, что защитница блокпоста была вооружена палкой от швабры, мы беспрекословно подчинились. Очень уж решительно сверкали глаза юной особой. Такая без раздумья встанет на пути вражеского панцирника, а уж тем более – зеленого «козлика».

– Шла бы ты, доченька, от беды подальше, – пожурил девицу Анатолий. – А вместо себя пришли мужа. Если, конечно, таковым успела обзавестись.

– Обзавелась. На свою голову. Муж у меня, оказывается, за самостийную нэньку. Пришлось выгнать. На кой ляд мне муж-бандеровец… Ладно, проезжайте, не задерживайте других. Вон, целый хвост за вами образовался.

– Вы меня, друзья, не троньте! У меня жена на фронте, – цитирует приятель строчку из песенки, не забывая при этом объезжать хаотично расставленные на асфальте железобетонные блоки. – А вообще жуткое дело – муж и жена по разные стороны баррикады. И за компанию с ними остальная страна.

Всего в тот день мы насчитали больше дюжины баррикад. Судя по живописному виду, их лепили из того, что оказалось под рукой. Оскаливший дряхлые мышцы пружин расписной диван, похожие на поверженные кресты электроопоры, чугунная ванна, опрокинутая вверх копытами сгоревшая «Газель» и конечно же неизменный атрибут заварушек – автомобильные шины.

А над шедеврами уличной архитектуры весело переговариваются флаги Советского Союза, Военно-Морского флота, российские триколоры и затесавшееся в их ряды знамя пионерской дружины города Константиновка.

ДУЭЛЬ

Ощетинившись по периметру блокпостами, Славянск готовился к длительной осаде. Возле горсовета с тракторной тележки сгружали бухты колючей проволоки и деревянные копии противотанковых «ежей».

– Хотелось бы увидеть, как братья-славяне станут отражать атаку регулярной армии при помощи швабры и сложенных из дерьмеца баррикад, – разочарованно бубнит приятель.

Однако местные, похоже, придерживались иного мнения. По крайней мере, лица ополченцев преисполнены отчаянной решимости. Казалось, у каждого с плеча свисает автомат Калашникова или, на худой конец, винтовка системы Бердана,

И потом, все они без исключения уповали на могучую силу гарнизона, численность которого, по визуальному наблюдению, едва ли превышала полсотни штыков.

– Нас мало, но зато – все в тельняшках, – не без сознания превосходства над нами заявил заметно выделяющийся среди товарищей по оружию скромным ростом и отсутствием двух пальцев на левой руке ополченец. – А наш командир Стрелков любого ихнего генерала за пояс заткнет. Не далее как вчера под его руководством отразили нападение американских чевэкашников.

– Почему так решили?

– Ихние раненые не по-нашему орали. Только мы добивать не стали. Позволили забрать подранков и отойти. Пусть остальным расскажут, что пока мы живы, в город им не ВОЙТИ.

Стрелков, повертев в пальцах мою визитку, сказал, что сможет лишь после обеда выделить минуту-другую для интервью. И заодно посоветовал наведаться в Краматорск, где ВСУ концентрируют силы.

В Краматорске многовластие. Улицы контролируют местные жители, небом безраздельно завладел истребитель без опознавательных знаков, в воздушной гавани окопались правительственные войска, подъездную дорогу к аэропорту оккупировала пишущая и снимающая братия.

У наглухо запертых ворот аэропорта кто-то нам не видимый вопит занудным голосом:

– Позовите старшего? С ним желает пообщаться итальянский журналист! Я – его переводчик!..

На земляном валу чуть левее ворот притаился снайпер. Минуты две смотрим друг на друга. Он через прицел винтовки Драгунова, я – через оптику телеобъектива.

Но вот в дуэль бесцеремонно вмешивается третья сила. Похоже, пилоту захотелось порезвиться, и он закладывает вираж над головами журналистов и кладбищем, где десятка полтора гражданок красят серебрянкой оградки.

Порожденная истребителем воздушная волна валит наземь корреспондентов, дамочек и подгнившие кресты.

– Жаль, – говорит приятель, отряхивая колени от прилипшей травы, – что летун не слышит посланные вдогонку матюги и проклятья… Ладно, поехали отсюда. Надеюсь, Стрелков созрел для интервью…

И пока зеленый «козлик» ложился на обратный курс, через опущенные оконные стекла вливался запах просыпающейся земли и занудные вопли:

– Позовите старшего! Я – переводчик итальянского журналиста…

ПРОТРУБИЛА ГАУБИЦА НА ГОРЕ КАРАЧУН

Однако приключения еще только разворачивались. На главной улице Краматорска «козлик» едва не повторил судьбу перегородившей Байдарские ворота хлебовозки.

К счастью, Анатолий не впал в прострацию и благополучно разминулся с бронированной колонной.

– Гони следом! – заорал я, хотя и не обладал правом решающего голоса.

Но в тот момент думал не о нас, а о защитниках баррикады на выезде из города. И картины разгрома – одна страшнее другой – вставали перед глазами.

– Я думаю, – отреагировал на мой вопль приятель, – что все обойдется. Ты заметил, какие флаги на панцирниках?

– Вроде бы триколоры. Однако это, скорее, уловка. Чтобы приняли за своих. А пока на баррикаде сообразят, что к чему, будет поздно.

Между тем колонна продолжала греметь траками по асфальту главной улицы Краматорска, вынуждая водителей встречных машин шарахаться к обочине, а догоняющих – сбавлять ход. И только понукаемый двумя старыми дуралеями «козлик» пытался ухватить пахнущий соляровым выхлопом железный хвост.

Но запечатлеть ожидаемое побоище не удалось. Колонна деликатно проскользнула между железобетонными кубами и под приветственные вопли защитников баррикады взяла курс на Славянск.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил приятель.

– Еще меньше тебя. Ведь носил тельняшку, а не кривые брюки, – ответил я, намекая на штаны, которые ввел в моду французский генерал Галифе. – Даже не ведаю, как называются эти броневики.

– Впереди «Нона», – объяснил Анатолий. – За ней – парочка легко бронированных тягачей, остальные – БМД. Боевые машины десанта.

Точно так же, не сбавляя скорости, шедшая головной «Нона» проскользнула и через баррикаду при въезде в Славянск. Настигли колонну спустя минуту у горсовета. И хотя все эти МТЛБ и БМД заглушили моторы, весенний ветер, продолжая греметь полотнищами триколоров, создавал иллюзию бега. Казалось, колонна продолжает лететь туда, где гремят боевые барабаны.

Стрелкову, разумеется, было не до нас. Хорошо, что встретили беспалого ополченца.

– Объясни, Христа ради, что здесь происходит?

– Первая ласточка прилетела! Одна рота украинских десантников почти в полном составе перешла на сторону ополченцев! – прокричал наш знакомый. – И если примеру этих ребят последуют остальные, то будет повод поднять чарку за мирное решение конфликта!

– Твои бы слова, да Господу в уши, – пробормотал с сомнением в голосе учёный муж.

И он оказался прав. Утром следующего дня с передового блокпоста заметили еще одну колонну. Только украшенную не флагами, а прапорами. Колонна жирной гусеницей вползала на гору Карачун, с которой просматривался весь Славянск и подсвеченные снизу пролесками окрестные леса.

А спустя еще сутки с Карачуна протрубила зарю гаубица и осколочно-фугасный снаряд прихлопнул убогий домишко на городской окраине.

КАРАЧУН ПРИШЕЛ

Вторая поездка в Славянск сорвалась. Зелёный «козлик» после гонок за «Ноной» сильно подорвал здоровье, водитель арендуемой для меня редакцией машинёшки отказ ехать на фронт объясняет боязнью оказаться погребенным в придорожной канаве, да и город сейчас плотно заблокирован правительственными войсками.

Хорошо, иногда удается связаться по мобильнику с беспалым ополченцем:

– Что делаем? – орет тот в трубку. – Отбиваемся! Позавчера приземлили «птичку», которая обстреливала город. Так каратели даже не попытались вывезти своего пилота-подранка. Пришлось нашим везти его в больничку… А сегодня супостаты пытались зайти в город… Что? Да отбили! Не поверишь, каким образом. Ребята сутками не выходят из боя, обросли бородами. Глянешь издалека – вылитые душманы. Ну, один из наших, Арсен[1], во время контратаки заорал: «Аллах акбар!» Это надо было посмотреть, как драпали супостаты! Больше атаковать не пытались. Зато с Карачуна[2] по городу лупят артиллерией… Ты поищи в Гугле ролик, его кто-то из карателей выложил.

Ролик я нашел. И еще раз убедился в том, что социальные сети всё больше напоминают мусорные баки. Впрочем, это слишком мягко сказано. Всё-таки бытовые отходы периодически вывозят на свалку, а размещаемые в сетях мерзости разлагаются у всех на виду, отравляя при этом воздух и человеческие души.

Так вот, во время просмотра упомянутого ролика мне захотелось напялить на харю противогаз. Уж очень повеяло смрадом от действий обслуги установленной на горе Карачун гаубицы. Возможно, той, которая на наших глазах прихлопнула убогий домишко.

Молодые люди выпивают по чарке, закусывают, затем подходят к орудию и один, наверное, старший расчета, произносит следующее:

– Славянск – городок симпатичный. Даже немного жаль его. Но командование не снабдило координатами целей, и поэтому приходится лупить по принципу: на кого Бог пошлёт, – с этими словами натягивает шнур, который приводит в действие спусковой механизм гаубицы.

И так по кругу: чарка – выстрел, чарка – выстрел… Словно внизу не город, а полигон для учебных стрельб.

Тяжкое зрелище – человек с выдранной из брусчатки булыгой или автоматом. И мерзкое, если он при помощи оружия пытается утвердить себя над окружающими.

Ещё один ролик, не помню, кем присланный на электронную почту. Патрульный автомобиль, за рулем толстый, как пирожок в мундире, гаишник поглощает бутерброд. Подходит гражданин, в руке с каймой грязи под ногтями автомат.

– Документы! – требует не терпящим возражения тоном.

Бедный гаишник. Вчера еще всемогущий повелитель автомобильных дорог онемел от неслыханной наглости. А может, бутерброд просто завяз в горле.

– Докумэнты? – повторяет гражданин. – Бо я пры оружии! – и передергивает затвор автомата. – Бигом, тоби сказано!

И знаете, кого мне напомнил тип с хронической грязью под ногтями. Уборщицу, которая захлопывает железную решетку перед носом жаждущих опохмелиться пьянчужек за четверть часа перед закрытием ликероводочного отдела.

Боже, как тетка упивается неограниченной властью над мучимыми жаждой соплеменниками и возможностью сполна отомстить за прежние унижения. Да она сейчас выше самого громовержца Зевса и тех, кто от его имени правит на земле.

ГОРСТЬ ОСКОЛКОВ ПОД ЛОПАТКУ

Говорят, опасно доверять дураку палку. Еще опаснее, если в руках окажется установка залпового огня «Град», которая положила четыре десятка реактивных снарядов на Еленовку.

Похоже, намеревались поразить блокпост на околице поселка, однако чуток промахнулись. Влупили по школе (благо, дело происходило ранним утром) и заодно накрыли близлежащие дома.

Удивительно, но никто не пострадал. Уцелел даже трёхпалый охранник усадьбы, окна которой глядят на школу. Осколки посекли железные ворота, однако пощадили конуру и дремавшего в ней престарелого пса.

А вот хозяйке Валентине досталось по полной. Лишилась трех окон, телевизора, холодильника, хрустального набора и вдобавок схлопотала горсть осколков под правую лопатку.

Правда, к десяти утра женщина уже вернулась домой. Самый крупный осколок хирург удалил, рану залепил пластырем, а мелкие трогать не стал. Сказал, что со временем выйдут сами.

Земляк Валентины, назову его Петром Ивановичем, за медицинской помощью не обращался. Обошелся сугубо домашними средствами. Для успокоения нервов принял полный стакан самогона и стал штопать бреши в заборе.

– Родитель, царствие ему небесное, – пожаловался мне Петр Иванович, – не придумал ничего лучшего, как построить хату на отшибе. А я теперь отдуваюсь. И за компанию моя женушка Галина Ивановна…

– Да хватит тебе слезами грядки поливать! – прикрикнул он на супругу. – Оживить рассаду все равно не сможешь, а по огороду от твоих слез солончаки пойдут.

Интересный все-таки мужик, этот Петр Иванович. Другой бы, глядя на порушенный забор и растоптанную рассаду, матерился во весь голос, а он еще шутит. И не без иронии рассказывает о событиях, которые развернулись накануне под окнами родительской усадьбы:

– Гляжу – с поля метется танк, а следом за ним другой, размером поболее. Прибежали и давай вокруг дома круги нарезать. Галина Ивановна сразу в подвал, кошка под кровать забилась, притихли обе. Ну а я от окна к окну мечусь. Хоть и жутковато, но интересно: что это за игры такие в догонялки? Однако вскоре понял, что игрой здесь и не пахнет. Видно, у большего танка снаряды кончились, и он теперь пытается затоптать малыша.

Только тот не сдается. Шустрый такой попался. То в саду спрячется, то за сарай нырнет. Минут десять они гремели под окнами. Потом меньший танк изловчился, да как пукнет из своей пушчонки по большему. Подбить не подбил, однако в большом танке от такой наглости малость опешили. И пока там в себя приходили, местный через сад обратно в поле подался. А вскорости и большой туда же уполз.

На том мы с Петром Ивановичем и расстались. Последнее дело – отвлекать занятого человека, а тем более – пытаться утешить продолжавшую горевать над поверженной рассадой Галину Ивановну.

Впрочем, мои земляки к всевозможным пакостям давно привыкли. Ведь недаром же Донбасс считается зоной рискованного земледелия, которая сделалась еще рискованнее после того, как хлебная нива перешла в ранг поля битвы.

ОДНА ГРАНАТА – МЕШОК КАРАСЕЙ

Вот уж никогда бы не подумал, что целый день придется проторчать в отдельно взятом поселке. Но как пройти мимо школы, которая смотрит пустыми окнами на иву со сбитой реактивным снарядом маковкой?

Дерево ветхое, в полтора обхвата, из дупла чуть пониже свежего среза доносится затихающее попискивание птенцов. Однако взрослых скворцов не видать. Скорее всего, погибли, и теперь малыши обречены на голодную смерть.

Но, может быть, и обойдется. Главное, чтобы писк услышали зорянки. Есть такие птахи. Размером мельче воробья, но с большим сердцем. Никогда не оставят без опеки птенца. Даже если он и не самый близкий родственник.

Следующая остановка у дома пенсионерки, имя которой записал так неразборчиво, что теперь сам диву даюсь.

Одно утешает – отвратительный почерк гарантирует сохранность содержимое походного блокнота от чужого глаза. Однажды при обыске на блокпосте служивый попытался обнаружить крамолу в заметках проезжего корреспондента, однако тут же вернул его со словами:

– А что, письмена племени майя опять в ходу?

Но вернусь к пенсионерке, чье имя осталось неизвестным. На ее усадьбу небеса тоже ниспослали гостинец в виде реактивного снаряда. Причем сделали это с каким-то изуверским наслаждением.

– Понимаете, – всхлипнула женщина, – накануне всех этих событий купили шифер для крыши. Но с ремонтом решили повременить. «Пусть вначале всё устаканится», – сказал муж. Но откуда же нам было знать, что снаряд разорвется именно рядом со сложенными в штабеля листами шифера? Теперь хоть стоя плач, хоть лежа рыдай…

Фермерскому хозяйству за околицей поселка тоже досталось. Меж молодых деревьев яблоневого сада то там, то сям торчат сигары реактивных снарядов, на каждом шагу ампутированные осколками ветки с не успевшими распуститься цветочными почками, попавший под раздачу колесный трактор едва приполз на пробитых колесах…

Зато полевой стан, а особенно пруд у слияния двух полезащитных полос, словно бальзам на взъерошенную увиденным душу. Уютненько так, тихо до звона в ушах.

Сюда бы на утренней зорьке. Сыпанул горсть приманки и жди, когда сердце встрепенется при виде косо уходящего под воду поплавка, а литой бок рыбины блеснет из глубины горячим серебром.

– Благодатное местечко для рыбалки и отдохновения, – говорю фермеру Косте, совсем ещё молодому человеку.

– Оно-то так, – соглашается Костя. – Местечко действительно славное. Только в пруду сейчас осколков больше, чем рыбы.

– Осколков?..

– Ну да. Вояки на прошлой неделе кинули в пруд пять гранат. Карасей, которые пожирнее, похватали сачками. Мешков пять или больше. А мелочь собрали мы, кошек теперь кормим. Так что от прежней благодати теперь сплошная видимость.

«НЕ ЖЕЛАЮ БЫТЬ ПОХОРОНЕННЫМ В ПРИДОРОЖНОЙ КАНАВЕ»

Отчасти удалось вылечить водителя арендуемой для меня редакцией машинёшки от боязни быть похороненным в придорожной канаве:

– Скажем, ты отправился в магазин за хлебом, а здесь обстрел… Конечно, не бросят бродячим псам на съедение, проводят в последний путь по высшему разряду. Но теперь посчитай, во что все эти удовольствия обойдутся семье. А так прикопали, как ты говоришь, в придорожной канаве, и никаких расходов.

Вольдемар юмор висельника оценил сполна, однако все-таки решил прибегнуть к последнему аргументу:

– Все равно машинёшку жаль. Сколько лет копил деньги, да и привязался, как к живому существу.

– Угомонись. В командировку отправимся на зелёном «козлике», а за руль обещался сесть сам хозяин. Тот самый, с которым вы на берегу Самары заснули у погасшего костерка. А перед этим местные русалки целый вечер внимали доносившимся из-под сосен голосам:

– Ну что, по восьмой?

– По восьмой…

– Мы предыдущие чарки учитывали, а на восьмой почему-то заколодило, – попытался оправдаться Вольдемар.

– Ладно, кто старое помянет… А сегодня от тебя требуется одно – переквалифицироваться в кормчего. Не могу же я одновременно управлять моторкой и фотографировать русалок.

Главного редактора уговаривать не пришлось. Благодаря моей тяге к бродяжничеству, контора регулярно перевыполняет план по командировкам. И вдобавок шеф не придерживается принципа: «Я начальник – ты дурак».

– Считаешь нужным ехать, езжай, – благословил главный. – Только не заедайся с вояками…

То есть напутствие шефа следует воспринять примерно следующим образом: «Если тебя облаяли на блокпосте или дали пендаля пониже спины, сделай вид, что это тебе приятно».

Совет, разумеется, дельный. Однако надо ещё поглядеть, что горше – плевок в душу или пендаль. Мой приятель Яша предпочел первое. Но в результате получил и второе. В душу ему плюнул вояка, который, поигрывая затвором автомата, потребовал предъявить содержимое багажника.

– Ну, ни хрена себе! – изумился представитель войска ланцепупского хана. – Я еще не завтракал, а здесь полно жратвы и пойла.

С этими словами служивый конфисковал охапку водочных бутылок, присовокупил к ним пару палок колбасы и строго-настрого приказал ничего не давать напарнику Митьке, который осуществляет досмотр автотранспорта на противоположном конце села.

– Он, гад, мне вчера похмелиться не дал, – объяснил вояка.

Попытка выполнить приказ закончилась провалом. Упомянув недобрым словом ближайших родственников напарника, Митька устранил Яшу от багажника при помощи башмака сорок пятого калибра и подчистую выгреб остальное.

Помня горький опыт нашего общего знакомого, кандидат сельскохозяйственных наук спрятал сулею с вином в свернутой коконом надувной лодке и объявил, что там её не сыщет ни одна собака.

Словом, подготовились мы к поездке основательно. За исключением одной детали – экипировки приятеля, которая, как всегда, состояла из спортивных брюк и разношенных шлепанцев.

– Хватит того, что один из нас при параде, – отмахнулся Анатолий. – С водителя же достаточно относительно чистой футболки и гладко выбритой рожи.

А ведь знает же, поганец, что ничто так не смущает гаишников, как костюм и галстук. Да и значок Союза журналистов тоже подспорье. Золотое перо, флажок с золотыми буковками на синем поле. Однажды именно он спас Вольдемара от неминуемого штрафа.

– Ну вот, – укоризненно молвил остановивший нас гаишник, – депутата возишь, а правила дорожного движения вроде бы не для тебя писаны. Ладно, на первый раз ограничусь внушением…

БЛОКПОСТ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

Вроде бы только вчера абрикосовые деревья Байдарских ворот горстями сыпали розовый свет под колеса зеленого «козлика», а сегодня уже и сады сельской глубинки Донбасса догорают вечерней зарёй.

Воспоминания о прошлой поездке воскресил и блокпост на сочленении двух полевых дорог за Новомихайловкой. Точно такая же скороговорка флагов, но на сей раз не триколоров, а желто-голубых, с успевшей обтрепаться до портяночного состояния каймой.

И, странное дело, воспринимавшаяся прежде спокойно государственная символика вдруг показалась чужеродной. Нечто подобное я испытал в далеком детстве, когда стал свидетелем, как четверо кладбищенских землекопов, оставляя на глиняном полу отпечатки кирзовых сапог, выносили из комнаты гроб с телом бабушки. И при этом вслух гадали: пригласят ли наследники усопшей на поминальный обед, или опять придется довольствоваться сухомяткой?

Одного из тех землекопов мне живо напомнил возникший перед радиатором зелёного «козлика» солдат. Рябые штаны в поясе приспущены вроде траурного флага, ноги – копия усеченной литеры «Л», утвердились на заплеванном пятачке асфальта.

– Докумэнты? – тянет грязноватую длань в открытое окошко автомобиля.

– Для начала отрекомендуйтесь, – говорю не терпящим пререканий тоном, – а после уже предъявляйте требования. Кто здесь у вас старший? Прапорщик за командира взвода? Соблаговолите пригласить его сюда. И – в темпе.

Явившийся спустя полторы минуты прапорщик явно обескуражен. Его наверняка предупредили, что Донбасс населен исключительно сепарами. Но, с другой стороны, прапорщика смущает значок на лацкане моего пиджака.

– Слушаю вас, – говорит служивый, все еще пытаясь сложить воедино золотые буковки на синем фоне. – Какие проблемы?

– Проблемы у вас, милейший… Но для начала ответьте: откуда будете родом?

– Да недалеко отсюда. Из села на речке Орель, возле самой Петриковки. Слыхали о такой?..

Мы с Анатолием не просто слыхали, а и гостили в Петриковке, знакомы с местным начальством и обаятельнейшей редактрисой районной газеты Людмилкой, которая устроила нам покатушки на «Запорожце», переделанном под живописную хатынку на колесах.

– Глава районной администрации тот же? А Людмила все так же редактирует вашу газету?

– Наверное.

– Но теперь к сути. Родители живы? Отец, говорите, комбайнер-орденоносец? Замечательно. Поделитесь-ка со мной номером его мобильника. Как зачем? Хочу поведать уважаемому хлеборобу, что бойцы сгубили гектар готовой выбросить колос озимой.

– Так нам приказали рыть окопы и разместить технику на этом перекрестке.

– Вот и расположились бы слева от дороги на соседнем поле. Благо, оно под парами.

– Это мы мигом исправим. А пшеница, которую потолкли, еще поднимется. Наверное… Только моим не надо звонить. Они и без того переживают, что меня послали на Донбасс.

– Послушай, – проникновенно молвил приятель, когда блокпост остался за кормой зелёного «козлика», – если ты хочешь нарваться на неприятность, то делай это без нас. Нашел, с кем проводить душеспасительные беседы. Пристрелят, как шелудивых псов…

– И закопают в придорожной канаве, – подал голос с заднего сиденья Вольдемар.

– Мы что, не люди? – проворчал Анатолий. – Но и собственной башке да следует поразмыслить. Она не для того к туловищу приставлена, чтобы совать ее во всякие гиблые места. Короче, мое последнее слово таково: или ты выполняешь данную шефом рекомендацию, или мы тебе не попутчики. А для успокоения нервов думай о русалках, у которых волоса такие же зеленые, как и нитевидные водоросли реки Волчья.

Совет дельный, главное – своевременный. Действительно, разве не счастье – оказаться там, где небо роняет на плечи не обгорелые лохмотья прихлопнутого гаубичным снарядом убогого дома, а пыльцу серебристого лоха?

И ПУСТЬ ДОРОГУ ОСВЕЩАЮТ ЗОЛОТЫЕ КАНДЕЛЯБРЫ

Буквально накануне позвонил редактор волынской газеты. Среди прочих прозвучал и такой вопрос:

– Действительно ли жители Донбасса ненавидят Украину?

Разумеется, у меня нет полномочий отвечать от имени всего региона, однако собственную точку зрения я изложил:

– Украинскую власть, которая благословила отправку на Донбасс карательных батальонов, я не способен уважать даже при большом желании. Да и не обязан. Но ничто, даже бомбардировки жилых кварталов, не заставят меня разлюбить Веселую Боковеньку, Орель, Кальмиус, Сюурлей и другие малые реки, которые оставили на ладонях мозоли от весел, а в душе – щемящую привязанность к моей родине. И пусть эта привязанность тяжелей цепей галерного раба, я добровольно буду греметь ими до конца дней своих.

Прозвучало, наверное, высокопарно и чересчур сжато. Однако поправить дело и дать более обстоятельный ответ коллеге вполне возможно. Для этого надо лишь заполнить отсеки моторки настоянным на золотой пыльце цветущего лоха кислородом и под заполошные крики султанок вырулить на светлое плёсо…

Что бы там ни говорили, а речные дороги веселее морских. Конечно, здесь нет упрятанных в соленую вуаль архипелагов, летучих рыбок, а также морских существ, при появлении которых из глубин памяти выплывают строчки: «Эос верхом на лукавом дельфине влажной ладонью зеленые звезды гасила». Зато я гарантирую такие впечатления, что ваша душа, подобно вечному скитальцу фрегату, будет парить над приречными утесами, родником, чья вода успокаивает почище валерианы, и брошенной через косогор тропинкой, которую освещают златокованые канделябры коровяка. А ещё надо взять с собой сказанное в позапрошлом веке: «Топонимика – это язык земли, а земля есть книга, где история человечества записана в географической номенклатуре». И тогда наверняка сможете взглянуть сердцем на полную таинств долину, которая пролегла рядом с мало кому известным селом Кочерыжки. А ещё могу добавить, что из трехсоткилометровой реки Волчья судоходным является около половины, но именно эта половина достойна того, чтобы потратить на нее частичку своей жизни.

Относительно происхождения названия реки существует несколько версий. По свидетельствам летописцев, на её берегах разбивали свои шатры ханы половецкой орды Бучевичи, чьим тотемом являлись степные волки. Наконец в пойме произрастает волчья ягода, которую далекие предки использовали в качестве слабительного. Сюда же следует отнести волчьи ямы, устраиваемые кочевниками у речных бродов для незваных гостей.

ЖИВАЯ ВОДА РЕЧНОГО УТЕСА

Увы, война докатилась и в этот благодатный уголок. Со стороны обставленного шахтными терриконами Донецка донеслись приглушенные расстоянием залпы гаубичных батарей. Казалось, за горизонтом размеренно колотят в громадный барабан, и порожденное им набатное эхо мечется теперь у подножия Берёзового утеса.

– Впору пить валерьянку, – огорченно молвил кормчий, заливая под пробку бензобак лодочного мотора. – Матерь Божья, спаси и сохрани нас грешных.

Валерьянка не понадобилась. Успокоительное средство заменила вода родника, который по капризу геологических пластов угнездился на маковке утеса. Она показалась такой же искренней, как прижившиеся в расщелинах белокорые берёзы и свернувшиеся под дождем цветы малых кувшинок. И вообще, здесь всё дышало первозданной свежестью, где не до́лжно быть злобе танковых гусениц и зряшной суете.

Прибрежные села угадываются исключительно по ниспадающим к берегу тропинкам и ветхим насестам рыбаков, которые сейчас безраздельно отданы на откуп лягушкам и дождю. Прикрыв карту полой полиэтиленового плаща, прикидываю, где мы сейчас находимся. Слева, если судить по характерному изгибу реки, должна быть Филия Днепропетровской области.

Из подступившего к самому урезу воды сосняка и расхристанных до неприличия кустов волчьей ягоды сочится грибной дух. Он вплетается в речную гриву дразнящим запахом и поочередно рождает в воображении то наполненную маслятами корзинку, то походный котелок, в котором квохчет огнедышащая похлёбка.

– Справа по курсу гриб! – докладывает кормчий. – Но – малосъедобный…

Раскрашенный под мухомор пляжный грибок действительно вещь мало аппетитная. Но он вещает о том, что за хилой вуалью дождя начинаются обитаемые места. Повинуясь указательному пальцу, во время плавания под мотором мы чаще общаемся при помощи жестов, Вольдемар закладывает вираж, и нос лодки вместе с гонимой впереди волной выплескивается на пологий берег.

Место действительно обитаемо, о чем свидетельствует ругань за мокрыми прическами ив. Морось сходит на нет, а пробежка по песчаной тропе – лучший подарок пятой точке тела, которая, по выражению кормчего, от долгого сидения начинает обретать форму ящика. Ориентируюсь на брань, обнаруживаю корову и жилистого, как степной вяз на ветродуе, мужика. В руке жестяное ведро, голова повязана косынкой. При виде невесть откуда взявшегося чужака с фотоаппаратом гражданин начинает смущенно оправдываться:

– Жинка захворала, а эта рогатая тварь отказывается меня принять за своего. Вот и напялил косынку, прибегнул, так сказать, к военной хитрости.

Узнав, что я из Донбасса, мужик спрашивает: докатится ли война и сюда, на берега Волчьей?

– Нам только ее и недоставало! – горестно восклицает он. – Работы в округе никакой, живём с огорода да скотины. Но всё, что выручим за картоху и молочко, без остатка уходит на лекарства.

ХИБАРКА, В КОТОРОЙ ЖИВУТ ПРИВИДЕНИЯ

Слева по борту сквозь заросли волчьего лыка просвечивает крыша заброшенной лачуги. Прежде в пойме проводил каждое лето приезжий пчеловод, но после его смерти строение перешло в собственность нечистой силы. По крайней мере, так считает рыбак из Подгавриловки Степаныч, который управляется со снастями семью пальцами обеих рук. Остальные дедко оставил в зубьях сенокосилки.

– Позавчера, – вспоминает Степаныч, – я задержался на вечерней зорьке. И вдруг слышу – как захохочет кто-то возле той хибарки, как зарыдает… Поднимаю голову и, матерь Божья, вижу над крышей привидения хороводятся. То кишкой вытянутся, то в шары собьются… Нет, вот те крест, ни капли перед зорькой не употреблял. Если желаешь знать, от самогонки у меня бессонница приключается. Лишнюю чарку употреблю, потом всю ноченьку между диваном и туалетом курсирую.

Разубеждать Степаныча мы не стали. Пусть и дальше считает, что на крыше лачуги хороводились привидения, а не сгустки комарья. Да и истерику, скорее всего, закатил обыкновенный сычик. Хотя стоит человеку навсегда покинуть стоящее на отшибе строение, как там начинают происходить не поддающиеся логическому объяснению вещи.

Тянет на высокой ноте лодочный мотор, и в этом звуке вдруг проклевываются стихотворные строчки: «Что впереди раскинется, то позади останется». Но «останется» не значит – «уйдет». Плёсы, пахнущий грибами прибрежный лес, мимолетные, словно вспышка бракованной спички, знакомства станут приобретением того, кто прошел хоть раз по этой реке и обрел успокоение из родника, который одинаково приветлив к кочевнику из орды степных волков, запорожскому казаку Мандрыке и ныне живущим. И конечно же, подобно дару небес, к тебе еще вернется образ брошенной наискосок пологого холма тропинки и желтые цветы коровяка, которые тихий дождик окрасил под цвет золотых канделябров.

Вот, пожалуй, и все о путешествии по околице войны. Осталось лишь присовокупить парочку этюдов на вольную тему…

КУКУШКИН СТОПАРЬ

Справа по борту звук отбиваемой косы. Видимо, орудие из сырого железа или же мастер никудышний. А что, переводятся потихоньку умельцы – печники, краснодеревщики, кузнецы. Однажды пришлось наблюдать за потомственным аграрием, который отбивал косу на подставке для удаления с башмаков налипшей грязи.

Подала голос кукушка, глухо, словно в бочку. И тут же вопрос с берега:

– Кукушка-кукушка, сколько мне чарок сегодня поднесут? Одна, две, три, четыре… двенадцать! Эй, подруга, будет тебе, столько мы вдвоем с Тимохой не осилим.

Не знаю, кто такой Тимоха, да и самого агрария не видать за камышами. Стучит молоток, дребезжит в неумелых руках коса.

РЕМЕЗ

Синичка-ремез предпочитает держаться подальше от человеческого жилья. И свои дивной архитектуры гнезда маскирует настолько искусно, что это я разглядел благодаря порыву ветра. Отдаю якорь и вооружаюсь биноклем. Сделанное в форме сапожка гнездо прикреплено к ветке заплетенной в косицу травой. Оно обитаемо, о чём свидетельствует голодное попискивание. А вот и родители. Суетятся, нервничают.

Выбираю якорь. К его лапам прилипли зеленые водоросли. Они хорошо видны сквозь толщу воды, изумрудные русалочьи власа, вокруг которых порхают мелкие рыбешки. Жаль, что сама русалка прячется в омуте. Наверное, не так уж хорош человек, коль птицы и сказочные существа отказываются водить с ним дружбу.

СИНДРОМ УПАВШЕГО КОРЫТА

Затянувшийся экскурс в природу я сделал умышленно. Ведь человек чувствует себя счастливым лишь в том случае, когда его плечи осыпает золотистая пыльца цветущего лоха, а не струпья сгоревших на корню хибарок городских окраин.

И потом, длительное воздействие боевых барабанов крайне губительно для всего живого. В том числе для зеленого убранства моей малой родины. Так, по самым скромным прикидкам, за первый месяц войны леса Донбасса сократились на полмиллиона сосен и елей.

Ущерб значительный. Но ведь противоборствующие стороны только разминают мышцы. Поэтому нетрудно представить, что произойдет, если сбудется пророчество слепого учителя музыки о пятнадцати годах тяжелейшей смуты.

Дворовые псы во все времена отличались безудержной истеричностью. Вон, какие концерты закатывают безлунной ночью по поводу и без оного. А здесь поводов вагон и маленькая тележка. Как выразилась бабушка Елизавета: «При бомбардировке Тузик начинает гавкать нечеловеческим голосом». Примерно таким же образом реагируют на обстрелы и хозяева дворовых псов. Одни при малейшем шорохе творят молитвы по соседству с опущенными в подпол солениями, другие запивают таблетки пустырника настойкой валерианы, а племяш бабушки Елизаветы, приняв для храбрости полтора пузыря самогона, влез на крышу летней кухни и попытался сачком ловить пролетающие под звездами мины восемьдесят второго калибра.

Увы, рыбалка завершились полным конфузом. Очередной фугас, благополучно обойдя снасть, рыбкой проскользнул в открытую дверь сооружения на задворках усадьбы…

После случившегося у племяша бабушки Елизаветы развилась болезнь, которую я назвал, да простят меня доктора медицины за вторжение в их парафию, синдромом упавшего корыта.

А произошло название вот откуда… Трехлетняя внучка потомка листригонов Ставра, чьи предки обосновались на семи холмах в излучине речушки Мокрая Волноваха, пеленала любимую куклу в тени виноградной лозы. Вдруг налетевшим шквалом сбрасывает висевшее на гвоздке корыто. Гром, крик, плач.

– Дедуля! – завопила малявка. – Опять стреляют! Быстро отпирай подвал!

Получивший вскоре довольно широкое распространение диагноз наиболее заметно проявился у девицы на выданье. Только при каждом громком звуке молодая особа устремлялась не в противоположную от подвала-бомбоубежища сторону. Вот именно, в сооружение на задворках.

Впрочем, синдром упавшего корыта фиксируют не только у отдельно взятых граждан. В частности, он проявился у группы школьников из прифронтовой зоны, которым дали приют в одной из детских здравниц Краснодарского края.

Внешне гости ничем не отличались от местных. По крайней мере, наравне с ними веселились вечерком в увитой плющом беседке. И все было бы просто чудесно, не урони посудомойка лоханку с ложками-поварешками. Местная ребятня на грохот не обратила внимания, лишь удивилась прыти, с какой сверстники из прифронтовой зоны полезли под лавки.

ОГНЕННОЕ ДЕРЬМЕЦО

Боевые барабаны сыграли зарю, когда солнце парой мазков лишь обозначило себя на горизонте. Новый день зарождался под заполошную перебранку пулеметов, а спустя пяток минут над зелёной зоной прошмыгнула тройка вертолетов.

Железные птахи, роняя на лету огненное дерьмецо, шарахались из стороны в сторону. Однако пернатым ничего не угрожало. На весь городок имелось лишь одно средство противовоздушной обороны – рогатка, которой редакционный водитель Вольдемар отпугивал охочих до голубей ястребов.

Едва только ко всеобщей перебранке присоединились авиационные пушки, позвонил Вольдемар. Шутливым тоном докладывает: «Кони – пьяни, хлопцы – запряжены».

Мысленно ставлю ему зачет. Похоже, мужик освободился от боязни быть погребённым в придорожной канаве и теперь готов к запланированной ранее поездке в прифронтовую зону.

Собственно, мы с ним не обязаны пихать башку войне в пасть. По крайней мере, письменное указание от нашего начальства на сей счёт отсутствует.

Однако неистребимая страсть к бродяжничеству заставляет искать приключения на пятую точку и быть там, куда опасаются ездить другие. Поэтому мне лаже отчасти жаль коллег, которые родились с берушами в звукоприемниках и душе.

Разумеется, скачивать информацию с новостных лет куда безопаснее, да и башмаки дольше прослужат. Однако они никогда не скажут о себе: «Я шкурой помню наползавший танк».

РОМАШКИ ПЫЛЬНЫХ ОБОЧИН

Под вопли проспавшей начало пострелушек сирены ложимся курсом на высшую точку Приазовской возвышенности – Могилу-Гончариху, где я однажды нашел под кустиком полыни подкову половецкой лошадки. По словам внештатного информатора Степана Лукича, в десяти верстах от древнего кургана грохочет похлеще, чем жернова камнедробилки.

Степан Лукич – отставной машинист горного оборудования. Отсюда и сравнение. А «пострелушки» – словечко пехотного капитана Виталика, с которым мы душевно пообщались на блокпосте близ волновахского поселка Благодатное.

Капитан оказался на редкость добродушным парнем. По крайней мере, в его глазах я не прочел злобы к нам, «проклятым сепарюгам». И вдобавок рассудительным:

– Идиотская затея-вернуть Донбасс в лоно нэньки, – сказал Виталик. – И добром, чует мое сердце, она не закончится.

И вот теперь близ Благодатного происходит то, о чем он предупреждал. То есть на полную мощность врубилась камнедробилка войны, которая с одинаковой легкостью перемалывает танки и кости пехотных капитанов. Правда, попасть с ходу на место сшибки нам не удалось. За железнодорожным переездом асфальт преградил военный грузовик, чей кузов прикрывали лохмотья камуфляжной сетки, что делало его похожим на копну лугового сена и цыганскую кибитку одновременно.

– Поворачивайте оглобли! – велел вынырнувший из-за грузовика служивый и для пущего устрашения топнул серым, словно вывалянным в пыли тысячелетий берцем.

Оглобли мы повернули. Но лишь самую малость, которой вполне достаточно для того, чтобы оказаться вне поля зрения служивого.

Запретили проезд по асфальту? Однако выросшему в здешних краях известны и другие дорожки. В том числе та, которая серой змейкой дремлет у опушки Великоанадольского леса. Надо лишь обогнуть хлебные амбары времён царствования Николашки Второго, и вот она, такая знакомая глазу и ступням, что возникает желание отвесить поклон припудренным пылью ромашкам у ее обочин.

НЕ УКРАДИ

Однако вернусь к хлебным амбарам, которые огибает наша машинёшка. Тем более причина для этого имеется. Именно здесь, задолго до войны, я переступил одну из главных христианских заповедей: «Не укради». Однако в душе продолжает теплиться надежда, что грехопадение будет списано вместе с вылазками в сад мельника деда Панька за яблоками, которые вобрали в себя столько августовского зноя, что о них можно ожечь ладони.

Да и пренебрег я заповедью исключительно с подачи главного редактора, отписавшего мне жалобу уволенного начальника охраны амбаров, на официальном языке именуемых хлебоприемным предприятием.

Директор же сего заведения изложенные в письме обвинения в хищении народного имущества категорически отрицал. Мол, таковые если и имели место, то после увольнения главного сторожа сошли на нет. Таким образом приписанные к хлебному месту граждане поставили меня перед выбором: или переадресовать письмо в прокуратуру, или же самому во всем разобраться.

Решил действовать по второму варианту. Уговорил фотокора, одолжил у приятеля – начальника райотдела милиции парочку сержантов, обзавёлся мешком, и вся гоп-кампания отправилась в хлебные амбары.

За свою жизнь я испробовал много. На траверзе островов Зеленого мыса играл в поддавки со свирепым ураганом, спасался от клыков секача-подранка, однако никогда ещё не испытывал чудовищной вялости в коленках. Спасибо сержантам, в четыре руки перебросили через забор.

Ну, а дальше все пошло наилучшим образом. Собачонка, рядом с которой я приземлился на четыре мосла, вместо того, чтобы поднять тревогу, продолжала вычёсывать левой задней лапой блох, а перебрасывающиеся кукурузными початками полноликие тётеньки вообще не отреагировали на появление чужака. Похоже, визиты воришек здесь не в диковинку.

Окончательно осмелев, я набил мешок семечками из ближайшей кучи и в ожидании развития дальнейших событий, достал из кармана сигаретную пачку.

И они, эти события, вскоре развернулись. Правда, совсем не так, как рисовало мое воображение.

Меня наконец заметил величественный гражданин в черной куртке с золотистыми буквами на груди «Охрана».

– Здесь курить строго запрещено! – внушительным тоном заметил он.

– А воровать семечки можно? – робко полюбопытствовал я и похлопал по мешку, который использовал в качестве сиденья.

– Глупые шутки у нас тоже не приветствуются, – ответил величественный охранник и с чувством выполненной до конца миссии удалился.

Вернулся я тем же путем. Каким и попал на территорию. Разумеется, с добычей, которая спустя пяток минут была предъявлена директору хлебоприемного предприятия.

Увы, тот наотрез отказался признать семечки собственностью вверенного ему заведения. Пришлось предъявить свидетелей и заодно фотодоказательства моего грехопадения.

Лишь после всего нам милостиво разрешили вернуть краденый товар на прежнее место, что и было поручено маявшимся бездельем сержантам. А я тем временем попытался выяснить у директора главное: почему кажущиеся монолитными амбары больше напоминают прохудившиеся мешки, из дыр которых вытекает народное имущество?

Только приключения на том не закончились. Начудили милицейские сержанты. Вместо того, чтобы высыпать семечки из моего мешка, они набрали еще три.

– Один вам, один – фотографу, ну и нам по мешку, – признались стражи правопорядка, глядя честными, как у девицы перед венчанием, глазами.

От своей доли я, разумеется отказался. Во-первых, меньше всего хотелось уподобиться присосавшимся к хлебным амбарам землякам, а во-вторых, пребывал в том возрасте, когда начинаешь понимать, что добытое неправедным путем оказывается с изрядной долей горчинки. Ну, за исключением, может быть, яблок из сада мельника Панька. Да и те, сейчас гадаю, обжигали ладони не позаимствованным у августовского солнца зноем…

Что же касается автора письма, то после публикации и суда он был полностью реабилитирован, а в качестве благодарности затеплил в церкви свечу за мое здравие.

– Отныне я ваш вечный должник, – поклялся начальник охраны.

И мой протеже не соврал. Как только представилась возможность, вернул должок сполна. Первым поставил свою подпись под кляузой, которую с подачи главы Волновахской администрации на меня сочинили людишки, щедрой рукой выдававшие гуманитарную помощь усопшим старушкам. Впрочем, на бывшего подопечного я не обозлился. Не сержусь на него и сейчас, когда война отодвинула Бог весть в какое место былые обиды и сотрясения чувств.

«Я ШКУРОЙ ПОМНЮ НАПОЛЗАВШИЙ ТАНК»

Все-таки я благодарен служивому. Сколько раз мысленно перемеривал шагами знакомую с детства дорогу у лесной опушки, считал завязшие в проводах и поэтому похожие на рублишки кленовые листья, вздрагивал от вопля электрички, который легко спутать с криком настигнутого лисой зайца, а сподобился вернуться сюда спустя много лет.

Правда, сегодня электрички безмолвствовали. Их разогнала по берлогам война. Да и телефонная линия отсутствовала. На месте коряво ошкуренных столбов пролегла канава, которая, по замыслу егеря, должна оградить поле озимой пшеницы от моторизированных браконьеров.

Хорошо, что она оказалась неглубокой, в колено с четвертью, иначе мы бы продемонстрировали классический поворот «оверкиль». И зарулил в нее Вольдемар по примеру водителя хлебовозки, который, испугавшись вынырнувшего из Байдарских ворот головного бронетранспортера, заложил слишком крутой вираж.

А здесь навстречу вынырнул из-за поворота настоящий танк. Тот самый, который запоминают шкурой и прочими частями тела.

Честно признаться, я маленько сдрейфил. Все же неприятно, когда навстречу ползет плюющееся соляровым чадом похлеще Змея Горыныча чудище, а ствол его пушки целится тебе точно между глаз.

– Чертовы укрожопы, – ругнулся Вольдемар, провожая взглядом Змея Горыныча. – Чуть, паразиты, не затоптали.

– Как определил принадлежность танка? По бортовому номеру?

– А на то, что у него болтается на антенне, внимания не обратил?

– Какие-то тряпки…

– Ну да, тряпки. Внизу – желтые трусишки, а выше – голубой лифчик. Видно, подходящего флага не нашли, довелось позаимствовать бельишко у первой встречной дамочки.

– Наверное, – предположил я, – танкисты родом из села, где много лет бессменно заправляет местным сельсоветом мой школьный товарищ Ванюшка Рухляда.

В эпоху самостийности ему велели повесить на сельсовете вместо красно-синего флага желто-голубой. А соответствующего материала не выделили. Пришлось бедолаге конфисковать у секретарши синюю юбку.

– А желтое?

– К счастью, шторы в кабинете Ванюшки оказались подходящего колера. Теперь одна нормальная, до полу, а вторая вровень с подоконником.

Не будь на душе так муторно, мы бы, наверное, посмеялись. Однако обстановка меньше всего располагала к веселью.

Отшлифованная колесами дорога вдруг подернулась рябью, а ромашки, которым я мечтал поклониться после долгой разлуки, вроде бы стали ниже росточком. Словно их солнцеликие сердечки опалило смрадное дыхание железного Змея Горыныча.

НА ПЕРЕКРЁСТКЕ У ПОГОСТА

Поселок Благодатное, куда мы вкатились по зигзагообразному мосту, пребывал в каком-то оцепенении. Будто скарабей, которого обездвижил ядом паук-крестоносец.

Шумно было лишь во дворе углового дома, где мы остановились, чтобы долить воды в радиатор. Там гулко, как в охотничий рог, трубила корова, да женский голос без передыху звал курву Зорьку.

– Пойду, – сказал Вольдемар, – поинтересуюсь насчет воды и заодно выясню, что там за шум.

Памятуя наказ – поспешать, Вольдемар обернулся в темпе. Но при этом часть воды пролил мимо горловины радиатора. Похоже забыл, что столь ювелирная работа и едва сдерживаемый смех – вещи мало совместимые.

– Что потешное узрел? – поинтересовался я, когда дом вместе с «курвой Зорькой» остался позади.

– Хозяйка поутру пошла доить корову, Зорькой кличут… А тут за околицей светопреставление началось. Ну, тетка, ясное дело, в подвал, он возле летней кухни. Притаилась за бочками, а здесь ещё кто-то ломится. Сопит, гремит копытами по ступенькам. Вылитый тебе черт. Оказывается, корова веревку оборвала и следом за хозяйкой в бомбоубежище. Сообразительная животина, ничего не скажешь… Только выходить из подвала не желает… Тётка ей в ведро с водой валерьянки накапала для успокоения, теперь духан на весь двор.

– Здесь не хихикать, плакать да материться впору.

– Чем хозяйка и занимается. Но все равно смешно. Голос ласковый, слова матерные…

– Ладно, оставляй кладбище по левую руку и притормози вон у того перекрестка, где народ толпится.

Народ на перекрестке в основном был представлен пишущей братией. Однако просочиться к месту сшибки мешал поставленный поперек асфальта грузовик – точная копия того, который забаррикадировал выезд из пристанционного поселка.

Фотоаппарат с телевиком пятидесятикратного приближения – вещь в репортёрском деле нужная. Однако снимать сорванную с шарниров и теперь прислоненную к стволу старого ясеня башню боевой пехоты, а вместе с ней поземкой струящиеся через асфальт дымы все равно, что поедать глазами грибную похлебку.

Я так и не понял, почему подъехавший на белой «Волге» мужичок с взъерошенной прической остановил выбор на моей персоне. Вполне возможно, потому, что среди прочих моя физиономия показалась самой огорченной.

– Заползай, доставлю по назначению, – сказал мужичок. – Я уже сделал три ходки с ранеными, меня пропускают.

Благодетель не соврал. Застеленное поверх заднего сиденья одеяло, которое уважающие себя водители возят в багажнике, чтобы дама сердца не испачкала колени о зеленую травку, было в бурых потеках.

У мужичка со взъерошенными волосами на маковке оказался такой же взъерошенный голос. Спозаранку повез служивым блокпоста торбу приготовленных сердобольной супружницей пирожков и трехлитровую банку молока, а попал в передрягу, которую будешь помнить до гробовой доски. От перекрестка до блокпоста около пятисот метров. Однако мой благодетель успел поведать о собственных приключениях:

– Только высунулся за кладбище, а впереди как загрохочет. Из чего били, леший его разберет. И сразу взрывы пошли, скорее всего, начали детонировать боекомплекты. Видел, как покатилась по асфальту башня БМП… Ну, а спустя четверть часа прилетело звено вертушек. И давай лупить сверху.

– Вертолеты чьи?

– Думаю, украинского войска. У ополченцев-то своих вертушек нет.

– Выходит, свои по своим били?

– Леший их разберет. Да и некогда мне выяснять было. Думал, как раненых солдат разместить, чтобы салон не сильно окровенили.

С КРЕСТОМ И АВТОМАТОМ

Похоже, алый цвет сегодня самый распространенный на моей малой родине. Чуть не вступил в кровавую лужицу на асфальте, которую по периметру обсели сизые мухи. Тучились насекомые и над обрывками камуфлированного тряпья, судя по погону с четырьмя звездочками, куртки пехотного капитана.

С недобрым предчувствием подумал о Виталике: жив он или убит? Однако служивым было не до прорвавшегося через рогатки журналиста, а один из них, с багровой царапиной через всю правую щеку, порекомендовал мне валить отсюда впереди собственного визга:

– Пока только что приехавшему генералу на глаза не попался.

Воспользоваться советом я просто не смог физически. Дорога впереди и сзади перекрыта, а вдоль обочин густо лежали убитые. Хоть им сейчас и все равно, но не переступать же через бедолаг.

Прятаться от генерала тоже не имело смысла. Рано или поздно он узреет затесавшегося в камуфляжный ряд штатского с фотоаппаратом. Поэтому решил действовать напролом.

Изобразив нечто вроде строевого шага и остановившись в двух шагах от кучки военных, над которыми грозовой тучей возвышался генерал с похожими на лохматых гусениц бровями, спросил:

– Разрешите обратиться?

– Слушаю, – ответил генерал, и одна из лохматых гусениц обрела сходство с вопросительным знаком. Только лежачим.

– Учитывая сложность ситуации, на интервью с вами не надеюсь. А коль так, то прошу «добро» просто поприсутствовать. И заодно сделать несколько снимков.

– Валяйте, – буркнул генерал, и лохматая гусеница вернулась на прежнее место.

Воодушевленный высочайшим дозволом, я настолько обнаглел, что без зазрения совести прервал допрос, который вел следователь военной прокуратуры. Вообще-то, поначалу мне показалось, что эти двое, один обличьем смахивающий на новобранца, а второй постарше, с едва поместившимся в нагрудном кармане куртки деревянным крестом, просто толкуют «за жизнь» в тени подбитого броневичка. Однако ошибся и едва не был изгнан прочь поганой метлой.

– На каком основании интересуетесь капитаном Виталиком? И есть ли у вас аккредитация? – сурово спросил похожий на новобранца следователь.

– Аккредитован в этих краях еще в прошлом веке, – ответил я, стараясь придать вес каждому слову. – А нахожусь с персонального разрешения генерала. Полюбопытствуйте у него, если имеете сомнения…

– К генералу лучше не соваться, – подал голос тот, который с крестом в нагрудном кармане. – Он сейчас сильно занят. Нашему подполковнику клизму ставит. На скипидаре с рыболовными крючками.

– За какие грехи, если не военная тайна?

– С утра на блокпост налетела шайка… То ли Беса, то ли Сатаны. А может, и самого батьки Махно… Ну и вжарили, вначале из гранатометов, потом стрелковым причесали… А подпол, он в райцентре обретается, доложил наверх, что нашу располагу захватили ополченцы, и вызвал пернатых. Ну те и добавили нам с неба.

– Извините, что помешал.

– Ничего, продолжайте, – усмехнулся следователь. – Коль уполномочены самим генералом. А заодно сделаем перекур.

– Вопросов всего два: какова судьба капитана Виталика, и не кажется ли вам, что крест в нагрудном кармане и автомат на плече – вещи, исключающие друг дружку?

– Капитана вроде бы сильно поранило, его мужик на белой «Волге» в числе первых увез. Что же касается креста с автоматом, то они дополняют друг друга. Если заблудшая овца откажется внимать слову Божьему, ее приводят к повиновению при помощи хорошего дрына. Или чего другого.

– То есть жителей Донбасса вы считаете заблудшими овцами?

– Только тех, которые смотрят в сторону России.

Возвращаюсь пешком, стараясь не наступать на отстрелянные унитары, в которых ветер-низовка исполняет реквием по убиенным. Вон они, на обочинах и среди смятых гусеницами боевой машины посевов кукурузы, все до единого прикрыты одеялами, такими же короткими, как и жизнь солдата на войне.

А еще низовка пытается теребить опаленные ясеневые листья и кровавую лужицу на асфальте. Однако багровое озерцо за час с четвертью уменьшилось наполовину, и теперь не понять, что осушило его? То ли солнце, то ли виной всему сизые мухи, эти сродственницы падальщика-врана.

КОРМЧИЙ ПРОСИТ ОТГУЛ

Запланированную поездку на Саур-Могилу пришлось отложить. С утреца позвонил Вольдемар и попросил отгул:

– Руки дрожат, – объяснил он, – боюсь, разобью машину, а заодно покалечу нас с тобой.

– Никак перебрал вчера?

– Только собираюсь накатить пару-тройку стаканов. Иначе в меридиан не войду.

– Жена и теща достали? – спросил я, намекая на полузабытый скандал, который для нашего кормчего едва не закончился отсидкой за мелкое хулиганство.

Вообще-то, Вольдемар из породы покладистых мужиков, из-за забора целый день только и слышно: «Вова, нарви вишен на компот… Вова, вытряхни половики». И наконец: «Мы бы тебя покормили, но картошка еще не сварилась».

Однако если ангельскому терпению есть предел, то человеческому тем более. Собрался Вольдемар в законный выходной на речку, а дамы в один голос: «Какая рыбалка? Огород не прополот, в доме не прибрано, а у тебя развлечения на первом месте».

Короче, достали бедолагу, взбрыкнул почище норовистой лошадки. Слава богу, у дам сработал инстинкт самосохранения. Скатились в подвал, притихли за бочками, из которых запах прошлогодних солений испарился. И хотя на сей раз мужика никто ни о чем не попросил, он по собственной инициативе опустил в подвал пару одеял, буханку серого и бутылку газировки:

– Сидите, завтра вернусь, так и быть, выпущу на свободу.

– Объясни, Христа ради, что стряслось? – продолжал настаивать я. – Чтобы смог отмазаться перед шефом, если начнет спрашивать: почему отложили поездку на Саур-Могилу?

– А ты разве не слышал стрельбу на микрорайоне? Вчера, вечером?

– Какой-то шум имел место, однако значения, честно признаться, не придал. В наше время пострелушки такое же обыденное явление, как и насморк посреди гнилой зимы.

– Тогда слушай… Пошел я в автомагазин, а по пути решил пивком побаловаться.

– И?..

– Облом вышел. Укропы откуда-то налетели, три автобуса, крытые грузовики, легковушки и квадроцикл в придачу. Оцепили площадь, давай из автоматов в небо пулять. Мужиков, в том числе меня, положили мордой в асфальт, до сих пор правая бочина от берцев ноет… А рубашка там, на площади, осталась… Они рубашки со всех мужиков срывали.

– Проверяли, нет ли синюшности на плече от приклада автомата.

– Наверное. Поостерегся спрашивать… Короче, натерпелся такого, что до сих пор руки дрожат.

– Но почему рубаху оставил?

– На кой ляд она мне рваная, без рукава? Только потерял я кое-что большее, чем рубаха. Ты же знаешь, сколько мы ни ездили, я ровно дышал на укропов и на ополченцев и повода упрекнуть в сепаратизме не давал.

– А со вчерашнего похода?

– Сам догадаешься, или подсказать?

– Ладно, лечи нервы, а я по месту прошвырнусь. Все-таки уважительной причины брать отгул у меня нет.

РОЩА ПРИФРОНТОВАЯ

За впечатлениями не обязательно плыть к островам Зеленого мыса, а берёзки загородной рощи такие же обаятельные, как пинии в окрестностях Порто-Корсини, чьи стволы телесного загара беззастенчиво тискает многорукий плющ. Надо лишь приходить к ним с широко распахнутым сердцем.

О культурном происхождении рощи можно лишь догадываться. Природе хватило четверти века, чтобы размыть границы между насаждения, низвести кусты декоративной бирючины до положения беспризорников и засеять просеки боярышником.

Удовлетворившись содеянным, великая распорядительница всего растущего под луной теперь отдыхает. И попутно наслаждается соловьиным хоралом, который возвёл на музыкальный Олимп бесчисленное множество композиторов.

Завораживающе действуют соловьиные трели и на простых смертных. От их прикосновения с души сваливаются напластования обывательского дерьмеца, а сама она готова раствориться в кущах загородной рощи, где пронзительно пахнет пыльцой серебристого лоха.

Однако я бы поостерегся бездумно следовать порывам разбуженной соловьями души. Это все равно, что водить воздушного змея на линии боевого соприкосновения. Можно наступить на прыгающую мину или повредить опорно-двигательный аппарат о забытый под кустиком снарядный ящик.

Загородная роща – не исключение. Свежая колея приводит меня на позиции гаубичной батареи. Сейчас здесь пусто, как в покинутом цыганском таборе, однако еще пару-тройку дней назад в роще гремело почище, нежели на старой Муромской дороге, где Илья Муромец проводил воспитательную работу с Соловьем-разбойником.

При виде огневых вспомнил приятеля, жителя шахтёрской столицы, попросившего раздобыть десяток-другой корешков лопуха.

– А ты можешь гарантировать, – спросил я, – что вместо лечебного растения не выкопаю, скажем, противотанковую мину? И не покажется ли воякам подозрительным шастающий в прифронтовой роще с лопатой тип?

От воспоминаний отвлекли вопли сороки и человеческие голоса. На ромашковой поляне ватага мальчишек. При виде чужака умолкают. Однако в глазах ни капли страха. Такое уж поколение пошло. Никому не удивляется и ничего не боится.

– О чем спор? – интересуюсь.

– Да вот, – отвечает старший, – я им говорю, что патроны от пистолета Макарова, а они возражают, – протянул на ладони пару блестящих гильз.

– Твоя правда. Где взял, если не коммерческая тайна?

– В сорочьем гнезде. Вон оно, в куст боярышника запихнуто. Пока добрался, весь оцарапался.

– А оно того стоило?

– Интересно посмотреть.

– И что высмотрел?

– Яйца. Еще теплые. А на краешке гнезда гильзы. Нет, яйца мы не тронули, зачем они нам… А гильзы взяли. Дядь, а кто их туда забросил!

– Сорока и забросила. Как увидит что блестящее, так и тащит к себе. Мой школьный товарищ в сорочьем гнезде золотую серёжку нашел.

– Здорово!

– Я бы не сказал. Он с этой сережкой вниз сверзься, руку сломал. Так что, парни, осторожнее будьте.

«И вообще, – мысленно добавил я, – сидели бы вы лучше дома». Однако смолчал. Это еще неизвестно, что хуже – гулять в прифронтовой роще или чахнуть у монитора.

– Думаю, нам лучше перебраться подальше от гнезда, – предложил я. – Зачем сороку нервировать… Да и дождик вот-вот пустится.

– А вы? – спросил старший.

– Я, парни, на такие экскурсии без полиэтиленового дождевика не хожу.

На том и расстались. Мальчишки ушли, а я продолжал слушать вопли сороки и мелкий дождик. Птаха, наверное, обнаружила недостачу и пришла в расстройство чувств.

– Чего, глупая, горюешь? – молвил я вполголоса. – Этих гильз в округе столько валяется, что впору удивляться: как ещё живы мальчишки, да и мы тобой?

ТАЗИК НЕБЕСНОЙ БЛАГОДАТИ

Боюсь, как бы у нашего кормчего не затянулся процесс лечения стресса. Вчера вечером под аккомпанемент весеннего дождика по позициям укропов отработала батарея самоходок, на втором часу ночи на околицу прилетела ответка в виде пакета РСЗО «Град». Хорошо хоть опоенные влагой домишки горняков и яблони оказались плохой пищей для огня. Побило крыши, окна, да опрокинуло навзничь парочку опор линии электропередачи.

Впрочем, к радикальному средству накануне прибегнул не только Вольдемар. Сосед Колян выполз на улицу одним из последних.

Откровенно припухшими глазами он оглядел толпу, оборванные провода и ампутированные ветки растущих вдоль заборов вишен.

– По какому поводу собрание? – спросил явившийся к шапочному разбору Колян.

– А разве не ясно? – ответили в несколько голосов соседи. – У тебя самого окна хоть целы? Крыша не в дырах?

– Что, стреляли? – искренне удивился Колян. – А я вчера махнул полпузыря перед сном и ничегошеньки не слышал…

Счастливый человек, благодаря огненной водице сохранил нервы в целости и сохранности. Но если всякий раз предохраняться столь радикальным средством от пострелушек и лечить стресс, то есть шанс спиться задолго до окончания боевых действий.

Чтобы не маяться в ожидании, когда починят электролинию, решаю сходить в центр города, а заодно пополнить запас табака. Благо, низкое, как потолок убогой хижины, небо посветлело, и кое-где даже появились солнечные проталины.

Все же удивительные люди, мои земляки. Как только воцарилась тишина, божьими коровками облепили околоподъездные скамьи и прилавки старого рынка.

Ожил и рыбный ряд при входе. Правда, представлен он был исключительно мотоциклом с коляской, в которой поленьями возлежали толстолобики. У одного наискось разорвана спина, у другого – бок, у третьего…

– Осколками зацепило? – любопытствует ехидноглазый дедко из числа покупателей. – Говорят, снаряды так и сыпали в пруд.

– Скажешь такое, – возмутился хозяин мотоцикла, мужик в громоподобном дождевике. – Когда стреляли, а когда я товар привёз…

– Значит, «косой» добыто, – авторитетно заявил дедко. – Преступным орудием лова. А цену гнешь, будто законопослушный гражданин… Скости малость, так и быть, одного подранка возьму.

– Милость подаю лишь на паперти. Так что шлепай, пока у ветра сучки не появились.

А над рынком полный штиль. Выглядывающие из оцинкованного тазика пролески словно выкованы из металла цвета весенней лазури. Продает эту небесную благодать бабка с таким кислым лицом, что молочницы обходят ее стороной.

Однако покупатель, молодой еще парень, похоже, внешним раздражителям не подвержен.

– Сколько за букетик просишь, мамаша?

– Пятьдесят.

– Доляров, монгольских тугриков?

– Ещё чего? Наших, деревянных.

– Всё равно дорого.

– Хотела бы я поглядеть, сколько бы ты заломил. Пошла в «зелёнку» за пролесками, да чуть на тот свет не угодила… Слава богу, спину заколодило. Разгибаюсь и вижу впереди табличку, за ней – вторую. И надпись: «Заминировано». Кабы не заколодило спину, на небесах уже причёсывалась. Уж бежала, бежала… Едва сердце не лопнуло.

– Да, мины пострашнее радикулита, – согласился парень. – Ладно, мамаша, согласен. Риск – дело серьезное, оплачиваться должен сполна.

ПРОЕЗД ОПЛАЧЕН УНИЖЕНИЕМ

В тишину верится с трудом. Особенно если вглядеться в лица прохожих, на которых тревога и неуверенность обозначились серыми тенями. Поэтому, наверное, напрочь исчез из употребления полувопрос-полупривет: «Как твое ничего?» Вместо них: «Жив? Снаряд в окно твоей квартиры не заглянул случаем?.. Что же, для нашего времени уже расчудесно». Правда, задавать подобные вопросы моей знакомой, с которой я столкнулся на рынке, нет надобности. Гражданка во многих отношениях положительная, несмотря на два высших образования, очень миленькая. Одно смущает в ней, кого ни встретит, считает своим долгом исполнить духовный стриптиз. Вот и сейчас:

– Мама серьезно заболела. А как без пропуска в Мариуполь? Но всё равно, рискнула. На блокпосте укры меня, конечно, тормознули: «Давай пропуск или хотя бы телеграмму». Достаю из кошелька сотню гривен, протягиваю их тому, который мне старшим показался. А он отвечает: «Взятку беру только натурой». – «Да что ж мне, прямо на обочине отдаться?» Стою, реву. А старший и говорит: «Кому ты, старая кошелка, нужна. Топай на своих кривых куда шла». Ну ответьте, пожалуйста, это я – старая кошелка? Это у меня кривые?

Чтобы утешить знакомую, я сказал, что служивый ни черта не смыслит в женской красоте и, наверное, голубой. А вот о тазике с пролесками напрасно не упомянул, ведь на сегодня это единственная светлая частичка небесной благодати. Впрочем, и та была собрана на минном поле.

ЛОЩИНА МЕДВЕЖЬЯ

Незаменимая все-таки вещь – походный блокнот с гнездышком для шарикового карандаша. Достаточно одной фразы, чтобы во всех подробностях восстановить историю, которую на линии боевого соприкосновения поведал комбат ополченцев.

Вечером на нейтралке сработала светошумовая мина. И сразу не в заросшую боярышником безымянную лощину потянулись светлячки трассирующих пуль. С приземистого, как плохо выпеченный каравай, холма откашлялся миномет.

И пошло-поехало. Пострелушки разрастались, словно опара в дубовой квашне. По лощине били с двух сторон «Шилки», ВОГи, автоматы и прочая разношёрстная мелочь, применяемая при отражении разведывательно-диверсионных групп.

Однако ходившие рано утром в нейтральную лощину разведчики доложили, что виновником переполоха оказались не укры, а дикий кабан. Судя по отпечаткам копыт, матёрый. Весом в полтора-два центнера.

Нарушитель оставил ещё один след – густую струю, которой спозаранку завтракали мухи. Выходит, все звери без исключения, а не только косолапые, остро реагируют на испуг.

В то утро поросшая боярышником нейтральная полоса наконец обрела имя – «Лощина медвежьей болезни». Или просто – Медвежья. По крайней мере, так обозначил ее вчерашний бригадир горнопроходчиков, а ныне комбат, блиндаж которого врыт в обратный скат приземистого, как плохо выпеченный каравай, холма.

ДОРОГА ВТОРОСТЕПЕННОГО НАЗНАЧЕНИЯ

Эта дорога второстепенного назначения у водителей пользуется дурной славой. Особенно опасно закругление, где одиноко торчит пирамидальный тополь с разреженной осколками кроной.

Отсюда, с закругления, просматриваются козырьки траншей и похожие на осевшие кротовины блиндажи. Поэтому водители, Вольдемар не исключение, минуют простреливаемый участок на запредельной скорости. И, конечно, не успевают рассмотреть окрас восседающего на маковке тополя перепелятника.

– Здесь ездить, – ворчит кормчий, – приключения на пятую точку искать.

– Тормозни, пернатого красавца увековечу.

– Вояки заметят – пулю влепят. Давай уже на обратном пути сфотографируешь.

Я согласился и теперь сожалею о собственной покладистости. Впрочем, кто мог предположить, что во время нашего отсутствия фугас свалит многострадальный тополь. Осталась лишь досада на упрямого кормчего да робкая надежда, что перепелятник избежал осколков и теперь подыскивает себе новое дерево.

СИГАРЕТНЫЕ ВОРИШКИ

На моём наблюдательном пункте, откуда я слежу за пострелушками, завелся воришка. Стоит отлучиться на час-другой, как пепельница оказывается опорожненной на треть. И вдобавок кто-то приноровился размочаливать сигаретные фильтры.

Решил проследить. Подвинул письменный стол к окну, чтобы держать НП в поле зрения, и приготовился ждать.

Первым явился воробей. Вроде бы присел отдохнуть, а сам взглядом косится на пепельницу. Потом слетел вниз, подхватил окурок и шмыгнул под крышу соседского дома.

Собрался было забраться в дебри справочной литературы, однако вспомнил биолога Виктора Сиренко, который однажды сказал, что многие пернатые используют окурки для дезинфекции гнезд.

Чуть погодя прилетела лазоревка и принялась теребить окурок прямо в пепельнице.

Словом, если вам на глаза попадется обложенное по периметру окурками гнездышко, особо не удивляйтесь А заодно поразмыслите: так уж правы медики, предупреждая нас о вреде курения.

КОВЫЛЬНЫЙ ЗНОЙ

Когда зной начинает донимать степь, она обряжается в тончайшие одежды из ковыльных волокон. Эти одежды невесомы, как поступь ангела, и не скрывают прелестей распаленной близостью солнца земли.

А еще в ковыле есть сходство с морем, по которому шквал проводит белопенные ленты. И хотя в травяных волнах невозможно утонуть, они одинаково опасны для животного и человека.

Говорю об этом попутчице-коллеге, которая страстно возжелала окунуться в ковыльное море.

– Я – не овца, – отмахнулась дама. – Как-нибудь выпутаю из подола и прически цепкие ости. А вообще, если хотите знать, ковыль – не просто редкое, но и целебное растение. При грамотной дозировке оно ставит на ноги даже хронического паралитика.

Свою речь в защиту краснокнижного вида коллега завершает желанием – привезти домой ковыльную прядь:

– Пристрою возле зеркала. Пусть в прихожей круглый год будет маленькое лето. А то война докатится до этих холмов и всё испепелит.

Однако я воспротивился. Споры ковыля грузом ложатся на легкие. А потом умерщвленные цветы только тяготят взор и душу.

МАЛЬЧИК-С-ПАЛЬЧИК ТРИДЦАТОГО КАЛИБРА

Партизанская балка, этот островок байрачного леса на берегу впадающего в Кальмиус ручья – сплошное очарование. Здесь ранней весной воздух делается лазоревым от распустившихся пролесок, а чуть позже, в мае, бесчисленные куртины пиона узколистого перекрашивают его в рубиновые, с вкраплениями изумрудов, тона.

Наш кормчий, да и я за компанию, столько раз навещал сей уголок степи донецкой, что может вести машинёшку по скатывающейся вниз дороге с завязанными глазами. А вдобавок способен безошибочно перечислить сучки на досках стола, который ломаными линиями отражается в бегучей воде безымянного ручья.

Однако сегодня Вольдемар заартачился:

– Хочешь – завязывай мне глаза, хочешь – не завязывай, но в Партизанскую балку не заманишь никакими коврижками.

Впрочем, я особо и не настаиваю. По словам хозяина здешних мест лесника Фёдора, притаившийся в балке батальон правительственных войск прошлой ночью причесали «Градами», поэтому туда лучше не соваться. И действительно, даже за версту слышно, что островок байрачного леса до самых сердцевин разлогих дубов пропитался горелым, и теперь в нем разноголосо стучат молотки, словно кто-то сколачивает гроб на целый взвод.

– Подбитую технику, поди, ремонтируют, – комментирует происходящее Вольдемар. – И при этом так матерятся, что с пионов лепестки осыпаются.

– Ты прав. Пережившие бомбардировку служивые сейчас злы похлеще пчел, улей которых разломал медведь… Ладно, возвращайся на трассу. Доедем до старого карагача и повернем налево. А там через мосток – Новогригорьевка. Если верить леснику, селу тоже досталось.

Фёдор малость соврал. Причесали не Новогригорьевку, а молодой бор на околице. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы нагнать страху на жителей. Проехали взад-вперед по улице, которую от горельника отделяет вошедший в силу ручей, ни одной живой души. Лишь на обратном пути, у съезда на мост, за живой изгородью мелькнуло что-то пестренькое, вроде сойки-пересмешницы.

Малявка. Лет пять или чуть поболее. Платьице в розовых зайчиках, повязанная на бабий манер косынка, баюкает завернутую в синюю тряпицу куклу.

– Ты чья, красавица, будешь?

– Мамина. А ушками – папина.

– Позвать родителей можешь?

– Могу. Только они все равно не придут.

– Очень заняты?

– Очень… Марточку лечат.

– Марточка это кто?

– Коровка наша. У нее белая звездочка на лбу. А теперь еще и одного рога нет.

– Потеряла?

– Это не кошелек, чтобы потерять. Папа говорит, рог большим осколком отбило, а маленькими шею поранило.

– Почему родители ветеринара не пригласили?

– Приглашали. Не едет. Ему, наверное, тоже страшно. У нас ведь, дяденьки, теперь война…

– Ты не о том спрашиваешь, – прошипел мне в ухо Вольдемар. – Разве не заметил, что за куклу ребенок нянчит?

– Вижу, – так же, шепотом, ответил я. – И размышляю, каким макаром у малявки игрушку выцыганить.

– Возьми шоколадку в бардачке. Меньшему внуку купил, да забыл отдать.

– Послушай, девица-красавица, а как твою куклу зовут?

– Это не кукла, – поправила малявка. – Мальчик-с-пальчик. Мне мама, когда я была маленькая, сказку про него читала.

– Откуда он у тебя?

– Возле мостика в пыли лежал. Несчастненький такой. Так я его отмыла…

– Давай договоримся: ты нам игрушку, мы тебе – шоколадку.

– Обижать Мальчика-с-пальчик не станете? – заволновалась малявка. – Он же такой несчастненький.

В два голоса поклялись, что для нас лучшая забава – пеленать мальчиков-с-пальчик. И таки добились своего.

– Высокие договаривающие стороны после изнурительных дебатов пришли к обоюдному соглашению, – рассмеялся Вольдемар, оглядываясь на заднее сиденье, где лежал завернутый в старую косынку Мальчик-с-пальчик, он же – снаряд тридцатого калибра. – От опасной игрушки мы ребенка уберегли, но сами можем влипнуть… Раньше за патрон мелкашки срок давали, а здесь штука посерьёзнее.

– Ничего. На первом же блокпосте сбагрим воякам. Вместе с пелёнкой, пусть они по долгу службы нянчатся.

ДУША ОБИДЫ НЕ ТАИТ

Хорошее название у села на левом берегу Кальмиуса – Солнцево. Оно согревает душу и сулит тихую радость каждому, кто однажды был допущен в горницу, которую освещают улыбки одетых в разноцветные платья кукол.

Наряд хозяйки дома, чьи окна напоминают вставленные в рамки акварели приазовской степи, Елены более скромен. Но опрятен, как у всякого, кого природа одарила взыскательным вкусом и умелыми руками.

А еще у хозяйки дома с окнами-акварелями степной вольницы сострадательное отношение к вещам. Особенно брошенным человеком.

Однажды подобрала на мусорнике куклу, приладила на место оторванную ножку, хорошенько отмыла от хронической грязи и из хранящейся ещё с девичьих времен блузки построила такое расчудесное платьице, что чуть не воскликнула по примеру Александра Сергеевича: «Ай да Пушкин молодец!»

Чего уж говорить о сельских ребятах, которые приходят поглазеть на коллекцию.

– Удивительно, – говорит Елена, – среди моих маленьких гостей почти половина мальчишек, которым, как принято считать, зазорно водиться с куклами.

Да что ребятня, отставной механизатор Виктор Папенфот, мужик весьма сурового нрава, и тот с восторгом отзывается о работах мастерицы.

– Чудо чудное, – сказал он мне за графинчиком сухого вина. – Ты обязательно загляни в дом на околице, согрей душу.

Удивительно, что малолетний узник гитлеровского концлагеря, землепашец, чьи руки от соприкосновения с тракторными рычагами обрели железную твердость, уберег сердце от заскорузлости, которая поражает всякого пасынка судьбы.

А Виктор – ярко выраженный представитель неизбалованного жизненными благами поколения. И это подтверждает запись, которую я сделал в походном блокноте по возвращению из села с солнечным названием.

Итак, мой старинный приятель Виктор Папенфот. Немец. Последнее место работы перед выходом на пенсию – начальник мехотряда. Известен тем, что мог на слух установить даже малейшую неисправность в моторе любой марки.

Первую оплеуху от судьбы получил в четырехмесячном возрасте на станции Карань Донецкой железной дороги, где осенью сорок первого года собравшиеся в эвакуацию мать и старшая сестра ожидали поезд. Но вместо него прилетели Ю-87 с крестами на чёрных крыльях.

Сестра и малец не пострадали. А вот их матери оторвало руку и ногу. Родительницу погрузили в санитарный эшелон с ранеными бойцами. На том её следы потерялись.

Разумеется, четыре месяца – не тот возраст, когда запоминают первую оплеуху. Пока сестра помогала грузить мать в санитарный эшелон, лихие людишки утащили одеяло и взятую в дорогу бутылочку молока для младенца.

А две недели спустя сестру – комсомольскую активистку угнали в Германию.

– Не помогли даже немецкие корни, – горько усмехнулся приятель, наполняя стаканы рубиновым вином. – Но так как оставить меня было не на кого, сестра решила взять с собой. И потом до самого освобождения в апреле сорок пятого прятала в бараке под нарами.

С шести утра до шести вечера – столько длился рабочий день невольниц – малец лежал молча. И лишь однажды в горячечном бреду подал голос, А здесь, как на грех, в барак пожаловала комендантша. Обнаружив под нарами доходягу, велела выбросить его в подвал, куда складывали умерших от голода и непосильных трудов.

Обнаружив пропажу, невольницы бросились к надзирателю, который от прочих коллег отличался сговорчивостью, и тот в обмен на золотой крестик, который чудом сберегла сестра, согласился выдать поутру тело малолетнего узника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Полагаю, речь шла о Моторолле.

Вернуться

2

Карачун – в славянской мифологии божество, олицетворяющее смерть.

Вернуться