Р. С. Грей
Сделать все возможное

Посвящается Лэнсу

R.S. Grey

ANYTHING YOU CAN DO

The moral rights of the author have been asserted. Печатается с разрешения литературных агентств Brower Literary & Management, Inc., и Andrew Nurnberg.

© 2017. ANYTHING YOU CAN DO by R.S. Grey

© Семенова А.П., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Не могу поверить, что я здесь. Вернулась после стольких лет. Все это время я представляла, каким будет день моего возвращения в Гамильтон, штат Техас, с воображаемой золотой медалью на шее. Я всегда мечтала, что в мою честь устроят парад. Конфетти, блестки и дешевые сладости, осыпающие головы детишек. Или, по крайней мере, рассчитывала на собственный пьедестал, на котором я могла бы возвышаться.

Я безнадежна.

Возможно, за время, которое я потратила на сборы, мама все-таки вытащила какую-нибудь тумбу в холл?

Я слышу, как внизу общаются люди, ожидая меня. Я – почетный гость и причина, по которой над камином висит плакат с надписью: «Добро пожаловать домой, доктор Белл». Вечеринка началась около часа назад, и мама поднимается уже второй раз, чтобы проверить как я.

Относительно.

В первый раз я лежала, развалившись поперек кровати в халате, который не надевала со времен школы.

– Лучше завяжи его, прежде чем спуститься вниз, Дэйзи. Ты же не хочешь, чтобы все увидели, что под ним.

В этот раз я уже одета и стою у окна, торжественно уставившись на двухэтажный дом по соседству.

Его дом.

– Если ты высматриваешь Мэделин, то она уже внизу.

– Ее брата там нет, не знаешь?

Я знаю, что нет. Он в Калифорнии. Но мне нужно услышать это от нее.

– Конечно нет.

Я поворачиваюсь и щурюсь, пока не начинаю верить в то, что она говорит правду. Вот что он делает со мной – заставляет усомниться в собственной матери. Это побочный эффект возвращения в Гамильтон, на наше старое поле сражений. Каждый квадратный метр в этом городе пропитан нашими кровью, потом и слезами.

Однажды под соседским дубом я врезала ему в глаз, когда он сказал, что никто не захочет пойти со мной на выпускной вечер в восьмом классе. Все закончилось тем, что я ушла на танцы под руку с Мэттом Дел Реем, в то время как Лукас остался дома, с прижатым мешочком теплого гороха к лицу.

Я не осталась безнаказанной. После того, как мама узнала о случившемся, она подтолкнула меня прямо к его входной двери, чтобы я извинилась. Неудовлетворенные моим саркастичным «прости», наши мамы решили, что нам нужно обняться. Я помню, как потянула его в сладкие объятия и наши щеки соприкоснулись. Так я могла прошептать угрозу ему на прощание, чтобы наши родители ничего не услышали.

– Если ты еще раз наябедничаешь, я поставлю по синяку под каждым твоим глазом, – прошипела я.

Воспользовавшись положением, он сжал мои ребра, как удав, что наши матери сочли весьма милым.

– Надеюсь, тебя собьет школьный автобус, – прошептал он в ответ.

– Дэйзи? – говорит мама, рассеивая дымку воспоминаний. – Ты готова спуститься? Всем не терпится тебя увидеть.

Я отворачиваюсь от окна и разжимаю кулаки. Этот случай произошел пятнадцать лет назад, но костяшки моих пальцев иногда еще побаливают. Интересно, его глаз тоже?

* * *

Внизу ожидает довольно разношерстная толпа, пришедшая отпраздновать мое возвращение: старые соседи, друзья, преподаватели и даже парень, доставляющий газеты. Я не знаю и половины из них, но, опять же, я не называла Гамильтон домом с тех пор, как одиннадцать лет назад уехала учиться в колледж.

Как только я оказываюсь в поле зрения, все начинают кричать и аплодировать – мама управляет гостями, как дирижер, возглавляя их у подножия лестницы.

– Добро пожаловать домой!

Люди хлопают меня по плечу и чокаются со мной стаканами с напитками. Вообще я не любитель вечеринок, но сегодня мне есть что отпраздновать. Я наконец-то собираюсь исполнить мечту: начать собственную практику. Вот причина, по которой я вернулась в Гамильтон и по которой много и усердно трудилась в медицинской школе и ординатуре.

Чтобы избежать распития шотов с бывшим учителем физкультуры, я направляюсь на кухню, где нахожу Мэделин. Она готовит пунш. Я не удивлена, что мама напрягла ее работой, ведь она моя давняя и самая лучшая подруга.

– Я все думала, когда же ты спустишься. Подожди, на тебе что, платье со школы? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Не успела распаковать вещи, но увидела его в шкафу. И приняла вызов.

Она ухмыляется и перекидывает прядь каштановых волос через плечо.

– Ну, сейчас оно смотрится на тебе лучше, чем тогда.

Если бы существовал график идеальных женских тел, то я находилась бы где-то слева от середины – худая и среднего роста. Моя грудь выросла только после школы, в отличие от остальных одноклассниц. И все же, когда наверху я надела это платье и посмотрелась в зеркало в полный рост, меня обрадовало увиденное: я стала своей подростковой мечтой.

– Тебе нужно было подняться, – говорю я.

Она указывает на чашу пунша.

– Твоя мама попросила меня помочь, как только я вошла.

– Предлагаю оставить эту затею и взять бутылку вина. Держу пари, мы успеем полностью осушить ее до того, как кто-нибудь заметит.

– Ты же в курсе, что мы уже взрослые, да? Нам больше не нужно прятать алкоголь.

Я пожимаю плечами и начинаю махать у ее лица бутылкой каберне.

– Да, но так гораздо веселее. Плюс ко всему я заметила доктора Маккормика по пути сюда, и, если он увидит нас, придется болтать с ним весь вечер.

Карие глаза Мэделин расширяются, словно два блюдца.

– О, боже! Ты права. Бежим! Я захвачу бокалы.

– Дэйзи!

Звонкий голос матери останавливает нас на полпути. Мои инстинкты говорят бросить бутылку и притвориться, что ничего не произошло, но затем я вспоминаю, что мне уже двадцать восемь лет.

– Смотри, что только что доставили!

Я поворачиваюсь и чуть действительно не выпускаю бутылку из рук. Мама заходит на кухню, держа в руках «бомбу».

– Что. Это? – хриплю я.

– Эти цветы для тебя! – отвечает она, ее лицо светится от счастья. – Смотри, здесь около двух дюжин.

Чтобы быть точной, их было три дюжины. Больших. Белых. Маргариток.

– Выброси их!

– Что? Не будь дурочкой!

Она наполняет вазу водой, наклонившись у раковины. В этот момент я вырываю букет из ее рук, обрызгивая лиф своего платья. Замечательно – теперь я не только собственная подростковая мечта, но и мечта каждого подростка.

– Дэйзи!

– Нет. Нет. Нет.

Мне требуется сделать три шага, чтобы добраться до задней двери во двор, и четыре, чтобы спуститься по лестнице и наконец-то выкинуть этот букет в мусорный контейнер. И вдруг я замечаю дразнящую карточку, которая выглядывает из выброшенных цветов.

Он никогда не упускал деталей: она бледно-розового цвета, и это окончательно выводит меня из себя.

– Ты собираешься прочитать ее? – интересуется Мэделин.

Она стоит за моей спиной, выглядывая из-за плеча, и смотрит прямо на карточку.

– Нет.

– А вдруг там написано что-нибудь милое?

Я игнорирую ее. Как его сестра, она неосознанно становится на его сторону. Она всегда так делала.

– Как он смог подписать ее? – спрашиваю я.

– Что?

Я пытаюсь держать тон голоса ровным.

– Если он в Калифорнии, как смог написать это? – Я указываю на карточку. – Это его почерк.

– Ох, ну…

– Мэделин?

– Я думала, ты знаешь…

– Знаю что? – У меня пересыхает во рту. – Ты думала, я знаю что?

– Он вернулся. Переехал обратно на прошлой неделе. Я действительно думала, что ты знаешь.

И вот так парад в честь меня заканчивается, все, что от него остается, – это конфетти, застрявшие в моих туфлях.

Дело не в том, что я не люблю цветы; я их в целом люблю, но терпеть не могу маргаритки. От них у меня начинается нервная чесотка. Они воплощают в себе то, какой меня хотят видеть другие. Для всех я милая блондинка с большими голубыми глазами. Они бы с радостью оторвали мою голову и посадили ее у себя в саду. Никакая я не маргаритка! Я – доктор. Никогда не хотела, чтобы обо мне так думали, и Лукас знает это лучше, чем кто-либо другой.

После того, как закрываю крышкой контейнер, я тащу Мэделин в свою комнату. Если Лукас вернулся в Гамильтон, я должна знать почему. Как бурундук, собирающий орехи, должна собирать каждую крупицу информации до тех пор, пока щеки не лопнут.

– Мэделин, почему он вернулся?

– Дело в том, что он закончил ординатуру, как и ты, и приехал, чтобы устроиться на работу.

Она избегает моего взгляда.

– Что за работа?

Она нервно сжимает руки.

– К доктору Маккормику…

– Нет! – перебиваю ее я. – Боже, только не это!

Подруга наконец-то поворачивается ко мне, на ее лице читается сочувствие.

– Мне очень жаль, Дэйзи! Я думала, ты знаешь. Почему доктор Маккормик не сказал, что вы будете работать вместе?

Я прикрываю рот рукой и чувствую, как учащается пульс. Начинаю нервно ходить по комнате. Этому должно быть какое-то объяснение. Но факты на лицо: доктор Маккормик владеет единственной семейной клиникой в нашем городе, и до меня дошел слух, что он собирается на пенсию. Его кабинет предназначен только для одного специалиста, и во время последнего года моей ординатуры он сам предложил мне работу. Так какого черта Лукас забыл в этом уравнении?

Я цепляюсь за последний кусочек оптимизма. Может, доктору Маккормику потребовался администратор или, что еще лучше, санитар?

Мэделин преграждает путь, заставляя меня остановиться.

– Ты не думаешь, что настало время оставить все, что было между вами, позади? Прошло уже одиннадцать лет. Вы оба собираетесь стать успешными врачами. Серьезно, вам не обязательно до сих пор ненавидеть друг друга.

Из меня вырывается истерический смех.

– Ох, Мэделин! Мэделин! Мэделин!

– Прекрати повторять мое имя.

– Ты помнишь, как в выпускном классе после инцидента на парковке миссис Бэквит – наш школьный психолог – затащила нас с Лукасом в свой кабинет?

– Нет.

– Нам потребовался всего лишь час, чтобы сломить ее. Она решила сдаться и больше не пытаться перевоспитать нас. Она уволилась в тот же день, переехала в Нью-Йорк и начала заниматься садоводством. Она сказала, что Лукас и я – цитирую ее заявление об уходе – лишили ее веры в будущее человечества.

– Звучит так, будто ты только что это придумала!

– Я знаю твоего брата, возможно, даже лучше, чем ты. Эти одиннадцать лет ничего не значат. Ничего не изменилось. Эти годы дали нашей ненависти окрепнуть и созреть, как с годами созревает хорошее вино или еще лучше – вонючий сыр.

– Разве все это время ты не должна была изучать медицину?

– Ох, поверь мне, я изучала! Я представляла, что все ужасные кожные заболевания, кисты и папилломы, про которые нам рассказывали, есть у Лукаса. Я воображала, что вместо безымянного больного, который участвовал в исследованиях, именно Лукас страдает от всех самых медленных и мучительных болезней. Именно это помогло мне запомнить многое из того, что мы изучали.

– Ты безнадежна.

Она поднимает руки в воздух и направляется к выходу.

– Я собираюсь вниз, развлекаться с твоими гостями. А тебе нужно собраться с мыслями, Дэйзи. Нравится тебе это или нет, но Лукас будет работать с тобой на доктора Маккормика. И я предлагаю тебе начать все с чистого листа. Смотри, что он сделал сегодня.

Она кивает в сторону моей кровати, на которой лежит бледно-розовая карточка. Мэделин успела вытащить ее из контейнера до того, как я чуть не отрезала ей руку, с силой захлопывая крышку. И теперь я жалею, что не пролила кровь.

– Очевидно, что эти цветы – предложение мира.

Какая же она наивная девочка, не познавшая жизни в постоянной вражде.

– Я тебя умоляю, это предупреждающий выстрел.

Она закатывает глаза и выходит, оставляя меня одну в моем «оперативном штабе». Цветы – это секретное послание, его маленькое напоминание, что ничего не изменилось. Для всех остальных букет – добрый жест. Они не могут видеть подтекст – издевку, а именно это Лукас и имеет в виду.

Я смотрю на карточку, затем на открытую дверь. Я собираюсь прочитать записку, но слышу, как мама кричит, чтобы гости пользовались подставками. А то они не знают. Поэтому я подхожу к двери и закрываю ее.

Чтобы не передумать, быстро смотрю на карточку. Из-за его острого почерка мне приходится прищуриться.

У роз красный цвет,
А ты как маргаритка.
Вернулась? Я тоже.
Лови мою открытку.

Глава 2

Соревнование между мной и Лукасом Тэтчером началось с самого первого дня. И под первым днем я подразумеваю день нашего рождения. Родились мы с разницей в пятьдесят восемь минут.

Я первая поползла. Он первый заговорил. Я первая пошла, он первый приучился к горшку.

И так все началось.

Родители даже совмещали наши дни рождения и наряжали нас в одинаковые костюмы. Да, я видела наш детский фотоальбом, он заполнен фотографиями двух маленьких детишек: одна – милый ангелочек, другой – мелкий хулиган. На моем любимом фото, которое я обычно использую как доказательство, нам по годику, и мы сидим бок о бок на фестивале Хэллоуина. В надежде сделать милое фото, родители посадили нас на стог сена, но Лукас оторвал неуклюжими пальчиками маленький желтый бантик с моего платья и кинул его на землю. На снимок попал тот момент, когда я начала ему мстить, используя все зубы, которые вылезли у меня к тому времени.

Совершенно очевидно, что младенцы не рождаются с ненавистью в маленьких сердцах, но я считаю наши дни рождения отправной точкой, потому что никто точно не помнит, с чего все началось. Мама клянется, что первый раз мы набросились друг на друга, когда Лукаса выбрали старостой дошкольной группы в детском саду. Но я склонна не согласиться, в конце концов, нельзя возлагать всю вину на миссис Хэлоу, даже если выбрать Лукаса – самая большая ошибка за ее карьеру.

В свете такого длительного соперничества, люди всегда хотели узнать, какое ужасное событие повлекло за собой череду наших разногласий. Правда в том, что мы всегда были такими. Просто я – это Энни Оукли, а он – Фрэнк Батлер. И я твердо верю: что бы он ни сделал, я сделаю лучше.

Вражда, подобная нашей, всегда будет существовать, потому что она постоянно развивается. В младшей и средней школах мы использовали следующие приемы: варварски изрисовывали художественные классы, воровали мячи на спортивной площадке, развязывали шнурки на ботинках во время перемен.

Эти столкновения неизбежно наносили ущерб. Домой направлялись письма об испорченном школьном имуществе и неприемлемом поведении. Благодаря Лукасу мне пришлось понести первое и единственное наказание. Мы даже потеряли друзей – тех, кто не хотел становиться солдатами в нашей маленькой войне. Но самое главное – мы начали терять уважение учителей. И по мере того, как становились старше, мы начали признавать значимость этих авторитетных фигур и оценок, которые они ставили. Теперь школьные табели, которые отправлялись домой, стали объективным средством сравнения успехов в нашем соревновании. Каждые шесть недель эти оценки могли сказать, кто из нас лучше и кто в выигрыше.

Сейчас учителей больше не было, но был доктор Маккормик, и мне повезло, когда следующим утром я случайно столкнулась с ним в кофейне Гамильтона.

Вообще я планировала позже заскочить к нему домой, но так даже лучше. Он сидит у окна в углу кафе, в руках у него воскресная газета, а на столе большой стакан кофе. Еще я замечаю два пустых пакетика сахара, лежащие рядом, и делаю для себя заметку.

В старшей школе он казался мне старым, но сейчас я понимаю, что он всего на пару лет старше моей мамы. У него редкие каштановые волосы и отрастающие седые усы.

– Доктор Маккормик, – говорю я с улыбкой победителя на лице, – рада вас видеть!

– Дэйзи!

Он искренне рад, чему я очень благодарна. Пару минут мы обмениваемся любезностями, как могут делать только люди, живущие в маленьких городах. Обсуждаем строительство нового жилищного комплекса и супермаркета «Волмарт».

– Теперь мы знаем, что не умрем с голоду, – качает он головой.

Не спрашивая разрешения, я сажусь напротив него и сразу приступаю к делу.

– Я слышала, что Лукас вернулся. Странно, не правда ли? Ну, в смысле, какие были шансы, правда?

Мой взгляд сосредоточен на латте, но внимание – на докторе Маккормике. Он начинает ерзать на стуле и тянется за кофе, который все еще дымится, – слишком горячим, чтобы пить; значит, доктор тянет время.

– Я надеялся, что у меня будет еще один спокойный день, прежде чем вы оба узнаете.

Мое сердце уходит в пятки.

– Так это правда? Он будет работать с нами?

– Начиная с завтрашнего дня, так же, как и ты.

Внутри я разбиваюсь на части, но вспоминая, что он смотрит, заставляю себя улыбнуться.

– Можно спросить у вас почему? Конечно, только один из нас сможет занять ваше место, когда вы уйдете на пенсию, верно?

Он потирает подбородок, и я ловлю себя на мысли, что перешла границы. Но тем не менее он не уклоняется от ответа:

– Честно говоря, я этого не планировал. Просто так получилось. Однажды в церкви на воскресной службе я случайно проговорился паре человек, что собираюсь на пенсию. И ты знаешь, в понедельник утром обнаружил у себя в почтовом ящике два электронных письма.

– От меня и Лукаса?

– В точку! Вот что я получил за то, что не смог держать рот на замке.

Я хочу спросить, чье письмо пришло раньше, но прикусываю язык, и он продолжает:

– Я был так горд, что вы оба решили заняться частной практикой. Но то, что вы собрались вернуться в Гамильтон после стольких лет, меня очень удивило.

У нас с Лукасом были достаточно высокие баллы, чтобы выбрать более сложное направление. Пластическая хирургия или дерматология позволили бы заработать большое состояние, и у нас при этом был бы гибкий график работы. Семейные клиники не могут такого предложить.

– Но как опытный врач я решил посмотреть на эту ситуацию с другой стороны. Ты, наверное, заметила, что Гамильтон уже не такой маленький город, каким был раньше. Знаешь, чтобы я мог уделить время всем нуждающимся, мне приходилось последние пять лет пропускать обед.

Я понимаю, к чему он клонит, и мне это не нравится. А от фальшивой улыбки начинает сводить скулы.

– Я хочу сказать, что работы достаточно для двух врачей, может быть, даже трех.

Мне не нужен обед. Я могу работать по субботам и воскресениям. Я хочу собственную практику. Это моя мечта, и он ее медленно разрушает.

Но меня хватает только на то, чтобы произнести вслух:

– Хорошо.

Я стараюсь не показывать, что напугана. Я вернулась в Гамильтон несколько дней назад, предполагая, что эта должность уже моя, но быть доктором также означает в нужной ситуации держать удар и уметь адаптироваться, даже если все идет не по плану. Поэтому я улыбаюсь и решаю позаботиться обо всем потом.

Я отодвигаю стул, встаю и протягиваю руку через стол.

– Ну, доктор Маккормик, что бы ни случилось, я с нетерпением жду нашей совместной работы.

Он улыбается и выглядит довольным.

Выходя из кофейни, я беру с собой эспрессо и, подумав о ближайших планах, прихватываю еще один. Завтра утром я столкнусь лицом к лицу с врагом, и мне нужно заранее подготовиться к этой встрече.

Я иду по главной улице в сторону самого приличного салона красоты. Уже около года я не подстригала волосы. Так дело не пойдет. Я прошу сделать каскадную стрижку, чтобы подчеркнуть тонкие черты лица. Затем заказываю все спа-процедуры, которые у них есть. Я не пытаюсь понравиться Лукасу, он все равно как робот: не запрограммирован отмечать настоящую женскую красоту. Я делаю это для себя. Я генерал, готовящийся к битве. И пока мастер делает мне педикюр, я просматриваю старые медицинские учебники, на случай если завтра столкнусь с какой-нибудь непонятной, труднопроизносимой болезнью.

– А как насчет бровей? Хотите, чтобы мы их немного подправили?

Я смеюсь, потому что это глупый вопрос.

– Да, делайте все, что нужно.

Когда позже я прихожу домой, мама сидит за обеденным столом, листая журнал и разговаривая по телефону. Она поднимает глаза в тот момент, когда я закрываю входную дверь, и ее рот открывается от шока.

– Я тебе перезвоню, – говорит она в трубку. – Кто-то похожий на Дэйзи только что вернулся домой.

Я бросаю пакеты с покупками на диван и захожу на кухню. Она подходит ко мне в тот момент, когда я откусываю от яблока большой кусок. Мама такая миниатюрная, даже ниже меня. А из-за того, что у нее светлые волосы, скрывающие небольшую седину, и она использует профессионально подобранный уход за кожей, она выглядит в свои пятьдесят лет на тридцать. Обычно ее улыбка может осветить всю комнату, но сейчас она ничего не озаряет.

– Вижу, ты была занята сегодня, – начинает она, проводя рукой в воздухе вверх и вниз по моему телу.

Я не совсем женственная; у меня не было времени на все это, пока я училась в медицинской школе и ординатуре. Девушка в зеркале с блестящими волосами и гладкими ногами кажется чужой даже мне. Но от этого я чувствую себя отлично.

– Что в пакетах? – спрашивает мама, пока я жую яблоко.

– Одежда для работы.

Она приподнимает бровь.

– Кажется, ты сказала, что тебе ничего не нужно.

– Это было до того… – Я прикусываю язык и поворачиваюсь к ней. – Я просто передумала, эта одежда новая, и после обеда миссис Вильямс подогнала ее под мои размеры.

Мама ухмыляется.

– Значит, ты знаешь, не так ли?

– Ты о чем, мама?

Такое обращение, выдает мое раздражение так же, как когда она использует мое полное имя.

Она трет висок и вздыхает.

– Я сама узнала только за пару дней до твоего приезда и собиралась рассказать, но я слишком эгоистична и хотела, чтобы ты вернулась домой. Тебя очень долго не было.

– Ты все равно должна была сказать.

Она кивает, соглашаясь.

– Судя по новой одежде, ты не уезжаешь?

– Ты думаешь, я должна?

– Конечно нет.

– Хочешь посмотреть, что я купила?

Я протягиваю ей «оливковую ветвь», и она с радостью ее принимает. Честно говоря, я не особо расстроена тем, что мама не рассказала мне о Лукасе. Я понимаю почему. Мы с ней всегда были близки, тем более когда остались вдвоем, после того как мой отец заболел; я тогда была маленькой. Она вряд ли хотела, чтобы я уезжала в колледж, и теперь, когда я вернулась, у меня больше нет намерений покидать родной дом снова. Тем более когда практика в клинике доктора Маккормика стала почти моей.

Мы поднимаемся наверх, в мою комнату, и выбираем наряд для первого рабочего дня, когда звонит телефон. Номер незнакомый, и я собираюсь проигнорировать звонок, но любопытство берет верх.

Выпроваживая маму из комнаты, я закрываю дверь и отвечаю.

– Алло?

– Дэйзи Белл?

Я не слышала этот голос одиннадцать лет.

– Кто это?

– Думаю, ты знаешь.

– Лукас Тэтчер. Ты звонишь со странного номера. Ты в тюрьме и потратил единственный звонок на меня?

– Я звоню из таксофона. Ты бы не взяла трубку, увидев мой номер.

– На дворе 2017 год, где ты нашел таксофон?

– Это не имеет значения. Мы давно не виделись, и я хотел растопить лед между нами. Не хочу, чтобы завтра что-то пошло не так.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. И с нетерпением жду, когда начну работать с тобой, Лукас.

– Знаешь, после всех этих лет я все еще могу понять, когда ты врешь, но это не имеет значения. Это твой шанс красиво выйти из игры, Дэйзи. Ты можешь сказать всем, что у тебя появилась другая работа.

– Другая работа потребуется именно тебе, когда доктор Маккормик поймет, какую ошибку совершил, наняв тебя.

– Сомневаюсь.

– Я собираюсь принести на работу его любимое домашнее печенье.

– А мы планируем поиграть в гольф в эту субботу, и я позволю ему выиграть.

– Ты же не любишь проигрывать.

– Только тебе.

– Тогда готовься, следующие месяцы будут не особо приятными.

– Ты все сказала или мне кидать еще четвертак?

– Я вообще удивлена, что мне не пришлось самой оплачивать звонок.

Кажется, я слышу, как он смеется, но это может быть треск древнего таксофона.

– Тогда увидимся утром, доктор Белл.

Я открываю рот, но затем решаю закончить разговор, не удостоив Лукаса ответом.

«И я увижу тебя первой».

Глава 3

Никто не удивился, когда узнал, что мы с Лукасом выбрали медицинское направление в колледже. А какой еще карьерный путь можно было избрать, кроме медицины? Возможно, юриспруденция? Но никому из нас не нравилось участвовать в разыгрываемых судебных процессах, которые мы едва пережили в девятом классе на уроках истории миссис Пайс. Единственная причина, по которой мы приложили хоть какие-то усилия, была в том, что мы представляли противоположные стороны процесса. И я выиграла благодаря заключительному аргументу, которым бы гордился сам Аттикус Финч. Миссис Пайс пришлось выпить внушительное количество успокоительного в том году.

В выпускном классе Лукас получил приглашение поступить в Стенфорд. Мне, в свою очередь, то же самое предложил Дьюк. Тот факт, что наши университеты находились на противоположных побережьях, только подтвердил правильность нашего выбора. На самом деле я бы прошла весь путь до Новой Зеландии, если бы они предложили мне стипендию.

После отъезда в колледж услышать что-то о Лукасе я могла только от Мэделин. У нас было негласное правило, согласно которому я никогда не спрашивала о нем, а она рассказывала мне о нем так, будто мне было не все равно, что он делает со своей жизнью. Она была единственная, кто говорил мне о его предстоящих визитах домой, и благодаря этому я могла скорректировать свои планы. Убедившись, что он не собирается приезжать, я возвращалась домой на короткое и тревожное время. Из-за мысли о том, что он может внезапно появиться в нашем маленьком городке, я не могла нормально наслаждаться праздниками.

Благодаря тщательному планированию и невероятно подробному календарю Мэделин, я не видела Лукаса одиннадцать лет, даже на фотографиях. Я не пользуюсь соцсетями. Однажды, еще в колледже, я решила больше не отвлекаться на них и удалила аккаунт. Правда ранее, той же ночью, Лукас был отмечен на фотографии с красивой блондинкой во время зимнего бала в Стенфорде, но это никак не было связано с моим решением. Просто глупо тратить свое время на такую ерунду.

Я не могу нормально спать из-за того, что мне предстоит встретиться лицом к лицу с Лукасом после стольких лет разлуки. Но меня это не беспокоит. На рассвете я встаю с кровати и начинаю собираться на работу. Надеваю узкие серые брюки, черную блузку и подходящие балетки. Выглядит профессионально, и в то же время в такой одежде будет удобно принимать пациентов. Когда я завершаю прическу и макияж, сажусь на велосипед и доезжаю до кофейни Гамильтона. Она находится прямо через дорогу от клиники, поэтому я занимаю место у окна, чтобы понаблюдать за Лукасом, когда он появится. Мне важно увидеть его до того, как он увидит меня, это даст мне преимущество.

Бариста приносит два кофе (один для меня, другой для доктора Маккормика) и шутит насчет выбора моего утреннего чтива: «Американский медицинский журнал». Это, конечно, не «Космо», но статьи могут меня немного отвлечь. Хоть во мне нет еще ни капли кофеина, мое сердце бешено стучит, и я виню в этом поездку на велосипеде.

– Дэйзи Белл, это ты?

Я поворачиваюсь и замечаю девушку, которую не видела со времен школьного выпускного.

– Ханна? – говорю я в надежде.

Без соцсетей мне приходится полагаться только на свою память.

Она улыбается, и я понимаю, что оказалась права.

– Как дела? – спрашивает она, подходя ближе с широкой и уверенной улыбкой.

Я киваю.

– У меня все хорошо, а у тебя?

Я вижу, как ее рука с бриллиантом на пальце поглаживает уже прилично округлившийся живот.

– Все хорошо. Уже восьмой месяц, правда, сейчас не особо удается поспать.

Это объясняет, что она делает в кафе так рано, хотя обычно в это время его посещают люди, которые работают по сменам, или безумные доктора, преследующие своих врагов.

– Поздравляю, ты замечательно выглядишь.

Она закатывает глаза в недоверии.

– Это вежливо с твоей стороны. Тодд говорит, что я никогда не выглядела лучше, но думаю, он…

– Тодд Бьюкенен?!

Она смеется и кивает.

– Он самый! Мы поженились несколько лет назад.

Мне кажется, что я нахожусь в какой-то сумеречной зоне. Мои одноклассники женятся и заводят детей. Мне двадцать восемь лет, и я никогда никому не признавалась в любви. И единственный, перед кем я в ответе, это мой робот-пылесос. Как такое вообще возможно? Почему я так сильно отстаю?

– Это здорово, – отвечаю я хриплым голосом.

– Боже, ты выглядишь по-другому, – восклицает она, обводя рукой всю меня, от моих светлых волос до носков балеток. – Я имею в виду, ты была красивой в старшей школе, но не знала, что делать с этими волосами и веснушками. Я рада, что ты их не скрываешь.

Я прикасаюсь к щеке, немного шокированная ее откровенностью.

– Спасибо.

– Знаешь, я на днях видела Лукаса, – продолжает она. – Он переносил вещи на верхний этаж.

Мое тело напрягается, скорее всего, благодаря кофеину, хотя я не сделала еще ни глотка. Должно быть, таким же действием обладают и его пары.

– Хм?

Это новость для меня: я думала, он остановился у родителей. Лукас и я жили по соседству всю жизнь. Пока мы были маленькими, это особо не напрягало, но когда мы стали учиться в старшей школе, все изменилось. Не было никакого спасения. Мы знали каждый шаг друг друга. Каждый раз он оказывался снаружи дома в тот момент, когда парни забирали меня на свидание, и портил все впечатление. Он мог проверять почту, косить газон или мыть машину. Этими обычными занятиями он пытался скрыть истинное намерение: залезть мне в голову и испортить момент.

Я не была такой смелой. Когда такое происходило с ним, я сидела в своей комнате у окна и подглядывала. Когда нам было четырнадцать, он целовался с Кэрри Хокер на крыльце, а я наблюдала, прикованная к стеклу, и пыталась подавить рвотный рефлекс. Мне было интересно, как она вообще может это выносить.

Я тянусь за кофе и, крутя чашку в руке, изучаю его молочно-коричневый цвет, а затем снова смотрю на Ханну. Она немного ухмыляется и наклоняется ближе ко мне, чтобы бариста ее не услышал.

– Он до сих пор самый горячий парень из всех, кто учился в нашей школе.

Если бы в этот момент я сделала глоток кофе, то выплюнула бы его прямо ей в лицо.

– Судя по твоей реакции, вы до сих пор не ладите? – недоверчиво спрашивает она.

Я не удивлена, что она помнит нашу вражду. Мне кажется, однажды даже администрация Буша была проинформирована о наших выходках.

– Разве может нормальный человек поладить с кем-то настолько высокомерным? – шучу я, пытаясь возложить всю вину на Лукаса.

Она смеется.

– Ты была единственной, у кого с ним были проблемы. Мы никогда этого не понимали. Ходили даже слухи, что…

Я смеюсь громко и чересчур агрессивно. Мне необходимо, чтобы она замолчала и пошла уже рожать ребенка.

– Ну, я не хочу тебя задерживать, и мне нужно вернуться к чтению.

Она понимает намек и отступает. Я желаю ей удачных родов и делаю вид, что продолжаю читать журнал. Только когда она уходит, я понимаю, что не спросила о том, что она имела в виду, когда сказала, что он переносил вещи наверх.

Я слышала, что в этом здании перестроили второй этаж под лофт, но, конечно, он же не может быть прямо сейчас надо мной. Меня охватывает дрожь, и я медленно поднимаю глаза к потолку, ожидая, что, как в фильмах ужасов, капельки крови начнут капать мне на лицо.

Вместо этого я вижу только открытые воздуховоды и проводку и чувствую себя дурой. Я думала о Лукасе больше, чем хотелось. Такое чувство, что я уже проигрываю соревнование, которое даже еще не началось, так что следующие несколько минут я притворяюсь, будто вернулась в Дьюк, за миллион миль от Лукаса. Эта мысль потихоньку успокаивает нервы, и я почти представляю мир, в котором его не существует.

Как только достигаю спокойствия, достойного Оскара, которое собираюсь сегодня излучать, я вижу, как открывается соседняя с парадным входом в кафе дверь. Я морщу брови и наклоняюсь ближе к окну, медленно наблюдая, как на тротуар выходит мужчина. Мужчина, которого я надеялась избегать всю жизнь, или, по крайней мере, еще пять минут. Мужчина, который является главным проклятием всей моей жизни.

Глава 4

У меня пересыхает во рту, руки дрожат. Мой желудок скручивает, а затем начинает выкручивать кульбиты, как на американских горках на максимальной скорости. Технически мое желание исполняется: я вижу его до того, как он видит меня, но теперь мое намерение изменилось, и я хочу, чтобы он исчез, вернулся в свою нору и остался там навсегда.

Он стоит ко мне спиной, и я начинаю оценивать его – с научной точки зрения, конечно. Его волосы темно-каштановые, густые и подстриженные кем-то, кто точно знает свое дело. На нем темно-синие брюки и белоснежная рубашка. А его коричневые кожаные часы подходят к ремню и туфлям. Видимо, какая-то женщина за долгие годы все-таки смогла научить его правильно сочетать цвета, правда после этого он, скорее всего, жестоко с ней разделался.

Прежде чем перейти улицу, он смотрит по обе стороны дороги. Делает это не потому, что мама так научила, а потому, что ищет меня. Он хочет убедиться в том, что я не подстерегаю его на новеньком «Форд Бронко», готовая сбить в любой момент. На несколько секунд моему взору предстает его профиль. Ну, конечно. Про себя я проклинаю время и тестостерон: одиннадцать лет отшлифовали его пухлые щечки в острые скулы. Они вытянули его тело и раздули его, как мускулистый воздушный шар. Без сомнения, он употребляет протеин и регулярно ходит в спортзал.

В старших классах он предпочитал контактные линзы. Теперь на нем очки в толстой черной оправе, как будто после работы он собирается на пробы для нового фильма про супергероев и заранее пытается вжиться в роль. Слишком пафосно, но они ему идут.

Как только Лукас удостоверяется, что ему ничего не угрожает, он делает шаг на дорогу. Беззвучно я поднимаюсь со стула, продолжая следить за ним, как коп под прикрытием. Когда я тихонько выхожу из кафе, Лукас не оборачивается, но сразу замечает меня в отражении витрины здания, которое стоит перед семейной клиникой доктора Маккормика: мои волосы слишком яркие, чтобы остаться незамеченными. Наши глаза встречаются на зеркальной поверхности, но никто из нас не поворачивается и не колеблется. На улице только мы, и в моей голове мелькает мысль: вылить на него кофе, который я несу доктору Маккормику, и заявить, что это был несчастный случай. Его слово против моего, он бы не смог ничего доказать, ведь я очаровательна. Но у этого кофе другое предназначение.

Наши шаги звучат в унисон: левой, правой, левой, правой. Я жажду первой прикоснуться к дверной ручке, но это будет возможно, только если я побегу. А это слишком отчаянно даже для меня. Так что он первый подходит к двери, и я предполагаю, что, войдя внутрь, сразу закроет ее за собой. Вместо этого он отступает и придерживает ее для меня.

Я знаю, что это просто игра. Благородство погибло, Лукас убил его.

Когда я уже в шаге от него, он лениво улыбается и выставляет ногу, чтобы сбить меня с толку. Не нарушая темп, я перешагиваю через нее.

– Тебе понравились цветы? – спрашивает он.

Его голос глубже и мягче, чем был по телефону: как терпкий алкоголь, который вызывает неприятное похмелье.

Я улыбаюсь.

– Они гниют в мусорном баке.

– А карточка?

Его злобный тон подтверждает, что цветы и открытка были не подарком, а засланным в мою душу троянским конем.

– Она красиво горела.

Это первая встреча за столько лет, и она оказывается достаточно резкой. Я не удивлена, что мы продолжаем с того места, на котором остановились одиннадцать лет назад.

Мы входим в вестибюль, где доктор Маккормик ждет нас с остальным персоналом. На их лицах сияют улыбки, и я осторожно отворачиваюсь от Лукаса, чтобы он не заметил мою.

Все кричат «Добро пожаловать!», указывая на самодельный баннер, висящий за стойкой регистрации.

Моя улыбка становится все шире, когда наш босс двигается нам навстречу.

– Всем доброе утро! Доктор Маккормик, я принесла вам кофе, как вы любите. Что касается остальных, первый кофе-брейк сегодня за мой счет.

Они приятно удивлены, Лукас – нет. Я протягиваю кофе боссу и наконец поворачиваюсь, чтобы взглянуть на спутника. Моя улыбка кажется искренней, потому что еще секунду назад она такой и была. За эти годы я научилась кое-каким трюкам.

Лукас оценивающе смотрит на меня. Его темный взгляд скользит от кончиков моих балеток до блестящих волос; уверена, он задается вопросом: достойный ли я все еще соперник? Когда уголок его рта медленно приподнимается в ухмылке, я понимаю, что он в восторге вновь встретиться со старым врагом и мечтает отделить мясо от моих костей.

Доктор Маккормик представляет нас другим работникам, и пока Лукас пожимает всем руки и улыбается, я делаю кое-что позначительнее. Я запоминаю их имена и начинаю разрабатывать план давления на каждого из них.

Итак, два фельдшера, медсестра и администратор. Все, кроме последнего, выглядят молодо, примерно моего возраста, но все они женщины, поэтому сразу влюбляются в Лукаса. Это биология, и с ней я не могу конкурировать, поэтому прибегаю к другой тактике.

– Какие здесь восхитительные комнатные цветы, Кейси!

Медсестра начинает светиться от моего комплимента.

В то время Джина – администратор – обходит стойку регистрации и снимает с вешалки два белых халата. Один для Лукаса и один для меня. Лукас забирает оба и разворачивает мой, чтобы я смогла его надеть. В его руках он смотрится смехотворно маленьким.

– Я не знал, что их стали шить в детских размерах, – говорит он, озаряя меня дьявольской ухмылкой.

Я стискиваю зубы и молчу, в то время как другие сотрудницы смеются, как будто его шутка смешная.

«И с этими людьми мне придется работать».

С неохотой я просовываю одну руку и поворачиваюсь к нему спиной. Он делает шаг вперед, когда моя вторая рука оказывается в рукаве, мы оказываемся ближе, чем за все одиннадцать лет. Он касается пальцами моего затылка, расправляя воротник на халате.

Это бесполезная попытка выбить меня из колеи. В белом халате я чувствую себя устрашающей и полной решимости. На нем вышиты с одной стороны – логотип клиники доктора Маккормика, а с другой – «Доктор Дэйзи Белл».

Доктор Маккормик смотрит на нас глазами, полными слез. Он очень сентиментальный человек.

– Я так горжусь вами.

Я подхожу немного ближе к нему, и Лукас следует за мной.

– Итак, время для небольшого отступления. Думаю, дам вам испытательный срок, чтобы вы смогли приспособиться. Вы оба жили в больших городах и поймете, что ведение практики в маленьком городе отличается. Здесь на пятьдесят миль вокруг больше нет специалистов. Вы это увидите, и мне нужно знать, что вы оба справитесь.

– А если один из нас не справится, что тогда? – невинно спрашиваю я.

Возможно, у меня все еще есть шанс получить собственную практику. Моя мечта не совсем умерла.

– Ох, я сомневаюсь, что это произойдет. Вы оба способные врачи. Этот испытательный срок больше для меня, чем для вас. Все-таки эту работу будет трудно отпустить.

Он ходит вокруг да около, но факт в том, что он действительно думает, что Лукас и я будем делить практику. Кажется, кто-то подсыпал ему в завтрак таблетки, которые сделали его сумасшедшим.

– Я заметил, что у вас, кажется, есть сомнения по поводу совместной практики. Я не хотел вас разыгрывать, не думайте, поэтому сейчас я не буду настаивать на подписании контракта на случай, если вы захотите принять работу в другом месте. Как я понимаю, у вас обоих было много предложений.

Он совсем меня не знает, если думает, что я сдамся только из-за того, что Лукас Тэтчер – мой коллега. Теперь я предана этой работе больше, чем когда-либо прежде.

– Конечно нет. Спасибо за такую возможность, – говорю я искренне.

– Я отнесусь к этой работе со всей серьезностью, – вторит Лукас.

Слышатся вздохи облегчения среди присутствующих.

Доктор Маккормик смеется и вытирает со щеки слезу. Затем, кивнув головой, переводит клинику обратно в рабочий режим.

– Хорошо, давайте продолжим. Сегодня будет напряженный день. Мы заранее уведомили пациентов о вашем появлении. Я приму их, если они будут настаивать, но рано или поздно им придется привыкнуть к тому, что теперь это ваша работа.

Нет, им придется привыкнуть ко мне, и они будут счастливы. У меня замечательный врачебный такт. Я нежная и понимающая. И я хороший слушатель, в отличие от Лукаса. Держу пари, он тяжело вздыхает и смотрит на часы во время приема. А еще торопит пациентов, когда они хотят рассказать ему все в подробностях.

– Пойдемте со мной, – зовет Джина. – Я провожу вас в ваши кабинеты.

Она указывает на дверь возле стойки регистрации, мы начинаем идти, и Лукас завязывает с ней беседу. Я держусь позади, надеясь, что Джина видит его очевидную попытку влюбить ее в себя. Судя по блеску в глазах, подозреваю, что она счастлива быть пешкой, если он займет позицию короля.

Наши кабинеты небольшие: почти все пространство занимают два шкафа, которые стоят вдоль одной стены. Их освободили для нашего пользования. Я отмечаю, что мне нравится то, я что вижу. Думаю, Джина относится с подозрением к моему энтузиазму, ведь я с трудом могу развернуться в таком маленьком пространстве, а коробки, которые стоят у дверного проема, почти блокируют вход.

– Хорошо. Ну, а там кухня, – указывает она на помещение за ее спиной. – Я варю кофе по утрам, но, если он будет заканчиваться, дайте знать, я приготовлю еще. Не оставляйте посуду в раковине и убирайте за собой. Я администратор, а не горничная.

– Я кофейный маньяк и буду счастлив приготовить его сам, – говорит Лукас, демонстрируя свою идеальную улыбку.

Джина кивает, прежде чем отвернуться, по-видимому, оценив его приземленность и открытость. Это фальшь. Как только она поворачивает за угол, обратно в коридор, мы в первый раз остаемся наедине. Мы стоим бок о бок в дверях наших кабинетов без малейших движений. Наши руки скрещены, и я пытаюсь держать спину как можно прямее.

– Ты ничуть не изменилась, – наконец выдавливает он.

– В самом деле? Потому что ты выглядишь намного хуже.

– Ты, вероятно, права.

Он наконец поворачивается ко мне лицом, и я ошеломлена тем, насколько годы сделали его красивым. У него четко очерченная челюсть, прямой нос и соблазнительные карие глаза. Это несправедливо. Он наклоняет голову, и я моргаю, осознавая, что, вероятно, рассматривала его слишком долго.

– Послушай, Дэйзи, я знаю, что у нас были разногласия в прошлом, но мы оба повзрослели, и я просто надеюсь, что мы сможем начать все с чистого листа. Никто из нас не хочет рисковать этой возможностью, так что давай оставим детские шалости позади.

Его сердечная речь звучит искренне, на мгновение я гадаю, так ли это, но затем его злая ухмылка возвращается. Коварно. Любая другая женщина, возможно, поверила бы ему, но я ломаю его оливковую ветвь о свое колено.

– Я очень тронута, Лукас. Ты долго практиковался перед зеркалом прошлым вечером?

Прежде чем он сможет продолжить свои умственные потуги, я поворачиваюсь и закрываю дверь своего кабинета. Комната размером с наперсток, она даже для меня маленькая, а это значит, что по соседству кому-то совсем тесно. Я представляю Лукаса внутри коробки, и от этого на моих губах появляется улыбка.

Я кладу сумку и смотрю на список пациентов, подготовленный для меня. Итак, на повестке дня их двадцать четыре. Восемь посещают доктора Маккормика, а остальные шестнадцать распределяются между доктором Тэтчером и доктором Белл.

В голову приходит идея, и руки начинают дрожать от прилива адреналина. Я вскакиваю из-за стола, распахиваю дверь и почти бегу к стойке регистрации.

Испытательный срок доктора Маккормика – это наш шанс проявить себя перед ним. Я могу продолжать покупать ему кофе и осыпать комплиментами, так я и буду делать, но это только первый этап моего плана «Завоевать любовь доктора Маккормика». Если я хочу реализовать мечту о собственной практике, мне нужно, чтобы Лукас казался странным человеком для двух других групп в этом уравнении: персонала клиники и пациентов. С персоналом, состоящим в основном из женщин, Лукас обязательно одержит верх. По-видимому, большинство из них находят его типаж привлекательным, и, если я не готова изуродовать его лицо, это не изменится. Однако нашими пациентами будут и мужчины, и женщины всех возрастов. Они захотят приятного, сострадательного врача независимо от пола и округлости мышц. Если я смогу склонить пациентов на свою сторону и доктор Маккормик услышит, как они бредят мной, ему придется пересмотреть свое решение о том, чтобы сделать Лукаса частью своего наследия. Персонал и пациенты – избиратели демократии, и я получу их голоса. А Лукас получит от меня билет на автобус из города.

Итак, начинается второй этап – «Завоевать любовь персонала клиники и пациентов».

Я прохожу мимо двух ассистентов, Мэрайи и Бекки, которые готовят смотровые для наших пациентов. Широко им улыбаюсь. Джина и Кейси сидят за стойкой регистрации, работают. Рядом с компьютером Джины находится ящик, заполненный файлами с историями пациентов, которые сегодня придут. Пока из всех мне нужно прочитать только восемь: карточки пациентов, которые находятся на границе между легким раздражением и бешеной яростью из-за того, что их врач уходит на пенсию. Они нервничают, а я возьму их за руку и проведу через этот непростой период. К тому времени, как мы закончим осмотр, они даже не вспомнят, кто такой доктор Маккормик.

Я спокойно просматриваю истории пациентов, когда Мэрайя и Бекки возвращаются к стойке регистрации с только что сваренным кофе в руках. «Этап номер два», – думаю я про себя, прочищая горло.

– Я знаю, что сегодня утром принесла кофе только доктору Маккормику, но надеюсь, что вы все присоединитесь ко мне на кофе-брейке, я угощаю, – сверкаю улыбкой я. – Только мы, девочки…

Звон колокольчиков над входной дверью прерывает мое щедрое предложение. Я наклоняюсь над стойкой регистрации и смотрю на паренька, который тащит два здоровенных пакета. За его спиной висит шляпа, а глаза говорят, что он предпочел бы поспать.

– Ох! Это все для нас? – Джина встает и радостно хлопает в ладоши.

– Ну, уж точно не для меня. – Паренек пожимает плечами, а затем смотрит на записку, которую держит в руке. – Это доставка от парня по имени Лукас.

– Доктора Тэтчера, – Джина, хмурясь, поправляет его.

Он снова пожимает плечами: за семь баксов в час ему явно все равно. Ему нужны чаевые, которые Лукас протягивает из-за моего плеча. Я не заметила, как он подошел, и теперь очень злюсь на него за то, что додумался до такого он, а не я. Я улавливаю аромат пончиков; все любят пончики, особенно я.

– Ох, и еще кое-что от… – паренек снова переводит взгляд на записку, – Дэйзи.

Я смотрю на Лукаса, но его лицо – каменная маска. В какую игру он играет?

– Это так мило с вашей стороны! – восклицает Кейси, обходя стол и забирая два пакета у парня, чтобы тот наконец смог убежать из клиники.

Весь персонал следует за ней на кухню, и мы наблюдаем, как она разворачивает пакеты. В одном из них четыре коробки теплых пончиков с глазурью. От них до сих пор поднимается пар.

– Это от меня, – говорит Лукас с улыбкой.

Из другого пакета Кейси достает хилую композицию из фруктов, и я вижу, как улыбки присутствующих тают на глазах.

– А это от Дэйзи, – подхватывает Лукас. – Находчиво, правда?

Передо мной – отвратительная и совсем не похожая на бренд Edible Arrangement[1] композиция из печальных обмякших дынь и маленьких странных виноградинок, насаженных на деревянные шпажки. Пока мы разговариваем, фрукты начинают подгнивать, а цвет начинает напоминать побледневшую плоть.

– Ох, эм, какая прекрасная идея, доктор Белл! – говорит Кейси набитым шоколадной крошкой ртом.

Она вытаскивает огромную зубочистку из фруктовой композиции и едва скрывает отвращение.

Я стою в дверном проеме и смотрю, как все сотрудники бегают вокруг шведского стола, наполняя тарелки пончиками и отводя взгляд от печально выглядящих фруктов, доставку которых Лукас приписал мне.

– Ох, сегодня утром я уже ела апельсин, – объясняет Джина, избегая моего взгляда, и выскальзывает из кухни.

– Я… вернусь за фруктами позже, Дэйзи, – тихо обещает Мэрайя.

Когда наступает очередь Бекки, она громко откашливается, проходя мимо фруктовой композиции, и едва подавляет рвотный позыв. Она даже не оправдывается, кладя на тарелку два пончика.

Мы с Лукасом остаемся одни на кухне, и меня трясет от ярости. Я расстроена даже не из-за него, я расстроена из-за себя. Я недооценила его и не позволю этому случиться снова.

Он обходит меня и тянется к маленькому белому бумажному пакетику, который я раньше не замечала. Особая доставка? Он передает его мне.

– С баварским кремом.

Я хочу размазать этот крем по его лицу и заляпать им его очки.

– Я уже позавтракала.

Мой желудок предательски урчит, говоря об обратном, но Лукас не упоминает об этом.

– Хорошо. Я просто оставлю его здесь.

Он держит зрительный контакт, когда ставит пакетик обратно на стол. Глаза светло-карие, цвета грецкого ореха. Теперь понятно, почему я всегда ненавидела именно этот орех.

* * *

Мое утро проходит в неловких встречах с пациентами, в перерывах между которыми я тайно, со злостью поедаю пончик с баварским кремом, который я была вынуждена принять. Лукас проходит мимо моего кабинета и подозрительно смотрит на меня именно в тот момент, когда я съедаю последний кусочек.

– Батончик гранолы, – быстро выдавливаю я, и последние крошки углеводного десерта слетают с моих губ.

– Никто тебя не обвиняет, – отвечает он. – Но, если ты не собираешься есть пончик, который я тебе дал, уверен, доктор Маккормик с удовольствием его съест. Могу я забрать его?

– Ох, мне пришлось его выбросить – пахло так, будто крем испортился, – бормочу я, дожевывая остатки пончика.

В районе обеда доктор Маккормик вызывает нас в свой кабинет. Полагаю, причина в том, что он уже принял решение уволить Лукаса.

– Садитесь, мои маленькие рок-звезды. – Он указывает на изношенные кожаные кресла, которые стоят перед его столом.

Лукас любезно протягивает руку, предлагая мне сесть первой. Я внимательно осматриваюсь, на случай, если он планирует выдернуть из-под меня сидение. Сомневаюсь, что он опустится так низко перед доктором Маккормиком, но после утреннего фокуса я уже ничему не удивлюсь.

– Как бы я ни ценил маленький банкет этим утром, не хочу, чтобы вы думали, что вам нужно приносить угощения каждый день, чтобы получить мое одобрение. – Он похлопывает себя по животу, как будто говорит, что его здоровье не выдержит, если наша игра будет продолжаться в том же духе. – Хотя, если вы хотите быть полезными, мне необходимо заменить масло в грузовике, – добавляет он со смехом.

Лукас закатывает рукава белого халата, как будто собирается сам открыть капот машины доктора Маккормика.

– Обычное или синтетическое?

«Еще в задницу поцелуй!»

– Я скажу, чего действительно хочу от вас двоих: чтобы вы проявили теплоту и уважение по отношению к нашим друзьям-пациентам. Вот в чем дело: я по-настоящему горжусь тем, что веду практику, которая помогает обществу. Слишком часто врачи так увлекаются заработком, что забывают, зачем они вообще пошли в медицину – чтобы помогать людям. Скажите, кто-нибудь из вас помнит четвертую строчку клятвы Гиппократа?

Мы с Лукасом нервно переглядываемся, прежде чем кивнуть.

– Я не ожидаю этого от вас, но для меня эти слова имеют особое значение, поэтому я повесил их прямо здесь. – Он указывает на рамку, которая висит на стене позади него. – «Я буду помнить о том, что в медицине не меньше искусства, чем в науке, и что теплота, сочувствие и понимание могут перевесить нож хирурга или лекарство фармацевта», – цитирует он.

Я почтительно киваю.

– Это моя любимая часть.

Лукас смотрит в мою сторону, и я чувствую, как от него исходят волны презрения.

– Вы, дети, только что окончили ординатуру, и я уверен, вы думаете, будто знаете, как быть семейным врачом. Но будьте уверены – вам еще многому нужно научиться. В таком маленьком городке, как этот, на ваших глазах сменятся поколения. Из этого скромного кабинета я наблюдал, как дети вырастают и начинают воспитывать собственных детей. Я держал за руку стариков, когда те умирали. Я пытаюсь донести до вас вот что: вы станете для этих людей больше, чем просто врачами, вы станете частью их семей. Как думаете, справитесь с такой ответственностью?

Во время его речи я так наклонилась вперед, что чуть не упала с кресла, когда кивнула.

– Да, – говорим Лукас и я в унисон.

– Хорошо. Тогда следующие несколько месяцев я буду вас испытывать. Я хочу видеть энтузиазм, даже когда буду отдавать вам своих самых трудных пациентов. Хочу видеть, как вы применяете в своей работе последние достижения медицины, а не просто плывете по течению, как прочие врачи с частной практикой. Удивите меня! Я хочу, чтобы вы стали лучшими!

Энергия, излучаемая мной и Лукасом, буквально искрится в воздухе. Мы – Титаны, а доктор Маккормик – Дензел[2]. Я хочу стучать шлемом о стену раздевалки и кричать «ура».

– Я не подведу вас, сэр, – говорит Лукас и встает.

Я вскакиваю на ноги и подхожу к столу, протягивая руку.

– Всю жизнь я шла к этому моменту.

Доктор Маккормик улыбается каждому из нас и сообщает, что мы можем приступать к дневным встречам. Раньше между нами была напряженность, но доктор только что поднял ее до беспрецедентного уровня. Он выстрелил из стартового пистолета, и мы выбегаем из его кабинета, толкая друг друга, двигаясь по длинному коридору.

– Ты опозоришься, если останешься, – насмехаюсь я.

Мы находимся в нескольких шагах от наших кабинетов, и я собираюсь забежать внутрь, но Лукас поворачивается и прислоняет меня к стене. Я не съеживаюсь, прижимаюсь прямо к нему, поднимая голову, чтобы посмотреть в его уродливые глаза цвета грецкого ореха.

Он тянет руку, чтобы потеребить нашивку на моем белом халате.

– Когда через несколько недель ты соберешь вещи, я позволю тебе оставить этот халат, чтобы ты могла вспоминать о том, какой шанс ты упустила.

Думаю, он чувствует, как мое сердце бешено колотится. Я в ярости. Но у меня нет достаточно хорошего ответа, поэтому я иду в наступление.

– Ты слышал его? Он ищет не приятеля по гольфу, а тепло и искренность. – Я прикасаюсь к его лицу бархатной тыльной стороной ладони. – А что может быть теплее, чем женское прикосновение?

Он дергает головой, но в целом остается невозмутим.

– Это и правда твоя любимая часть клятвы?

– Если это любимая часть доктора Маккормика, то и моя тоже, – говорю я с невинной улыбкой.

Он прищуривает глаза.

– Не знал, что ты теперь марионетка. Если я пошевелю пальчиками, выполнишь мою просьбу?

Мэрайя вежливо кашляет в конце коридора, и мы внезапно осознаем, что уже не одни.

– Простите, что прерываю, сэр… мэм. Доктор Белл, миссис Харрис ждет вас в третьей палате.

Я улыбаюсь и прохожу под рукой Лукаса, как будто на этом мы закончили, но мы далеки от завершения разговора. Я прохожу мимо Мэрайи, благодарю ее за карту пациента, которую она протягивает мне, и ухожу от перестрелки, прежде чем шальная пуля достанет меня. Как только я поворачиваю за угол, моя уверенная улыбка сползает с лица.

Пришло время начать этап номер три: «Вытеснение Лукаса».

* * *

В шесть вечера я встаю из-за стола и начинаю собираться домой. Оставшиеся к тому времени пончики быстро расхватывают, и Джина вручает мне фруктовую композицию, от которой, будь мы в мультфильме, с большой вероятностью исходили бы видимые волны вони.

– Вы можете забрать их домой? Они привлекают мух.

Я натягиваю улыбку и киваю, двигаясь к входной двери с фруктовой катастрофой в руках. Я припарковала велосипед у кофейни Гамильтона, и он все еще там, а его веселая зеленая окраска как будто насмехается надо мной.

– Отличная работа, доктор Тэтчер! – говорит Джина позади меня.

– Превосходный первый день! – присоединяется Кейси.

На прощание они похлопывают его по спине, и если я сейчас повернусь, то меня стошнит.

Я выхожу через парадную дверь клиники, и Лукас следует за мной. На секунду мне кажется, что он что-то замышляет, но потом я вспоминаю, что он живет через дорогу. Как удобно.

Я ускоряю шаг, увеличивая расстояние между нами. Улица с двусторонним движением узкая, а мой велосипед так близко – я чувствую вкус свободы.

Схожу с тротуара и слышу, как визжат шины. Раздается оглушительный гудок. Лукас Тэтчер хватает меня за локоть и дергает назад, спасая от столкновения с передним бампером грузовика, мчащегося по улице.

– Осторожно! – кричит из окна водитель.

Я качаю головой и быстро моргаю. Мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Дыхание короткое и учащенное. Я смутно замечаю, что дрожу от шока.

– Не упрощай мне задачу, – дразнит Лукас.

Он все еще сжимает меня за локоть, и на долгую секунду я закрываю глаза и неподвижно стою, позволяя ему держать меня. Вторая секунда проходит быстро, и мой шок заменяется яростью, направленной на себя. Как я могла так сглупить и не посмотреть по сторонам, прежде чем перейти дорогу?

Я вырываюсь из его рук.

– Вероятно, это не первый раз, когда кто-то прыгнул под колеса после того, как провел с тобой целый день?

Я довольна своим ответом, но все еще не могу поверить, что он только что спас меня. Бесит.

Убедившись, что дорога пуста, я бегу через улицу и ставлю сумку и фрукты в корзинку велосипеда. Кипя от злости, надеваю шлем и вытаскиваю велосипед из стойки немного агрессивнее, чем планировала. Вечернее солнце опустилось уже к самому горизонту, и теперь, крутя педали на запад в сторону дома, я почти ничего не вижу, ослепленная солнцем. Так или иначе, Лукас тоже в этом виноват.

Через полмили у меня учащается сердцебиение, и его слова проносятся эхом в голове.

«Ты ничуть не изменилась, Дэйзи…»

«Эти фрукты от Дэйзи…»

«Не знал, что ты теперь марионетка…»

Я вымещаю злость на велосипеде, давя на педали с такой силой, как будто вместо них под моими ногами – нежные части тела Лукаса.

Когда я подъезжаю к последнему повороту на Магнолия-авеню, приведенный в действие моим гневом велосипед набирает впечатляющую скорость. Я наклоняюсь в сторону поворота, чтобы компенсировать центробежную силу, и мои изношенные шины вдавливаются в тротуар.

Но ненадолго.

Я наезжаю прямо на лужу разлитого машинного масла – подарок окружающей среде от одного из старых дырявых фермерских грузовиков Гамильтона. Заднее колесо велосипеда теряет сцепление с дорогой, а руль начинает раскачиваться в тщетных попытках выровнять идущий ко дну корабль. Время как будто замедляется – и мой велосипед кренится и заваливается набок, а меня заносит, словно я выполняю какой-то акробатический трюк. И как раз перед столкновением с землей, время ускоряется.

Мозг начинает действовать, вынуждая левую руку принять на себя всю тяжесть падения. Как настоящий герой, ладонь выскакивает в последнюю секунду, как будто хочет пообщаться с дорогой. К сожалению, той есть что сказать. Я слышу тошнотворный треск, перекрывающий общий грохот, а затем внезапно воцаряется тишина.

Глава 5

– Милый гипс, – лукаво произносит Лукас на следующее утро.

– Заткнись.

– В больнице позволили тебе самой выбрать цвет?

Гипс кислотно-зеленый, мой любимый.

– Нет, – лгу я. – Взяли первый попавшийся.

– Доброе утро, – говорит Джина с улыбкой, пытаясь скрыть, что пялится на Лукаса.

У нее плохо получается.

На нем светло-голубая рубашка, которая идеально оттеняет его загорелую кожу, и, судя по всему, Джина сейчас как раз думает об этом. В течение последних нескольких минут мы с Лукасом стоим на маленькой кухне, ожидая, пока сварится кофе. Клянусь, он сочится еще медленнее, чем обычно.

– О, боже! Доктор Белл, что случилось? – Наконец Джина отводит взгляд от Лукаса и замечает в комнате кислотно-зеленого слона.

– Вчера я попала в аварию на велосипеде. – Я пожимаю плечами, поднимая сломанное запястье. – Тротуар появился из ниоткуда.

Кроме того, у меня еще несколько ушибов на ребрах и приличная рана на лбу, которая в настоящее время заклеена соответствующим кислотно-зеленым пластырем. Как только я покину кухню, поменяю его на скучный бежевый, чтобы сбить Лукаса со следа.

Доктор Маккормик подходит к Джине и качает головой.

– Жаль слышать об аварии, Дэйзи. Твоя мама звонила и сообщила, что вы провели в больнице почти весь вечер.

Я стону про себя. Конечно, моя мама подумала, что было бы уместно связаться с моим боссом. В ее глазах я – двадцативосьмилетний ребенок.

– Ничего страшного. Всего лишь перелом дистального отдела лучевой кости, быстро восстановлюсь, гипс носить только шесть недель.

Он кивает.

– Боюсь, вам все равно придется вместе принимать пациентов, пока ты не поправишься.

Я оборачиваюсь, чтобы проверить, находится ли в этой крошечной кухне кто-нибудь еще, кроме Лукаса.

– Что?! – восклицаем мы, одинаково возмущенные этой идеей.

– Доктор Маккормик, – я стараюсь быстро реабилитироваться, – уверяю вас, мне не нужна его помощь в наблюдении за пациентами. Я вполне способна одна справиться с работой. – Чтобы доказать свою правоту, я достаю карту пациента, которую принесла на кухню, и зажимаю ее под мышкой. Отправляю батончик гранолы в рот, а затем свободной рукой тянусь за пустой кружкой. – Вуаля.

В этот момент батончик выскальзывает изо рта и со шлепком приземляется прямо на коричневые кожаные мокасины доктора Маккормика. Он качает головой, разворачиваясь и совсем не выглядя изумленным, хотя должен быть.

– Диана ждет вас в четвертой палате, – сообщает Мэрайя. – Не торопитесь. Я уже усадила ее на кушетку и надела халат.

Мы с Лукасом смотрим друг на друга, а затем вместе выходим из кухни.

– Послушай, нельзя игнорировать технику безопасности при езде на велосипеде, – говорит он, указывая на мой гипс. – Думаю, мои родители еще хранят старые тренировочные колеса Мэделин в гараже. Буду счастлив поделиться.

Я закатываю глаза и позволяю его словам оттолкнуться от моего силового поля, предназначенного не пропускать всякое дерьмо. Когда все это закончится, мне будет вдвойне приятно осознавать, что я победила его с одной здоровой рукой.

– Не могу поверить, что мы должны осматривать пациентов вместе, как будто мы стажеры первого курса. – Я толкаю его локтем, чтобы он убрался с дороги и я смогла бы первая взять карту Дианы.

– Ох, да ладно. Ты не понимаешь, как тебе повезло пойти со мной в смотровую. – Он смеется, но скрывает это громким кашлем. Мое сердце подскакивает, и я начинаю перекрывать его кашель своим. И вот мы, два ненормальных доктора, стоим в коридоре и находимся в шаге от того, чтобы нас заперли в разных мягких комнатах психбольницы. – Итак, какой план? – говорит он, меняя тему.

– Давай поочередно брать инициативу, – предлагаю я дипломатически. – Я буду первая.

– Конечно.

Вчера, пока я была в приемном покое, у меня оказалось достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать свой трехэтапный план. Доктор Маккормик уже озвучил критерии для кандидата: внимательное отношение к людям и удовлетворенность пациентов. Последнее произойдет само собой после моей работы в клинике в течение нескольких недель и основательно поселится в сердцах моих пациентов. Первый пункт требует некоторой изобретательности, и у меня уже есть блестящая идея.

Каждый год в День города старшая школа Гамильтона устраивает ярмарку, что дает повод детям всех возрастов есть сладкую вату, пока их не стошнит. Родительский комитет приглашает компании брать в аренду торговые палатки, и я планирую забронировать одну для семейной клиники доктора Маккормика. Налаживание отношений с людьми – есть.

– Доктор Белл, вы уже закончили просматривать карту? Я никогда не видел такой врачебной преданности делу в отношении насморка, – отвлекает меня от мыслей Лукас.

Я закрываю карту Дианы и открываю дверь.

– Мисс Пекос, как вы себя чувствуете?

– Ужасно, – отвечает она с преувеличенным техасским акцентом.

– Что вас беспокоит?

– Заложенный нос, слезящиеся глаза. У меня невыносимая головная боль, которая проходит только когда я ложусь спать. И так уже третий день.

Я проверяю, нет ли у нее температуры.

– Мисс Пекос, похоже на простуду. Мы возьмем несколько анализов для подтверждения. Возможно, вам стоит набраться терпения, и она пройдет сама со…

– Нет! Так не пойдет! – Она разводит руки. – Видите ли, есть один парень. Сегодня вечером у нас должно быть третье свидание.

– Ну, если вы беспокоитесь, что это может быть заразно, вы всегда можете отменить…

– Нет, вы не понимаете. Это самый сексуальный парень, с которым я встречалась, и мне кажется, что сегодня вечером он хочет перевести отношения на новый уровень.

– Мне очень жаль, не знаю…

– Я не могу делать… это… с насморком и опухшими глазами! – Она выглядит почти безумной.

– Ну, если он хороший парень, – встревает Лукас, – он поймет. У вас же простуда.

Она смотрит на нас двоих так, как будто мы два идиота.

– Нет! Разве ни один из вас не встречался с кем-то настолько привлекательным, что это с трудом можно вынести? – Я сглатываю. – Будто даже не можешь находиться с ним в одной комнате. Руки потеют, сердцебиение учащается и… – Мы с Лукасом встречаемся глазами, а затем сразу отводим взгляды. – Я хочу, чтобы все прошло идеально. Вы должны мне помочь.

Я подталкиваю Лукаса поближе.

– Понимаю. Не волнуйтесь, мисс Пекос, мы сделаем все возможное, чтобы вам помочь. Мой помощник возьмет мазок из вашего горла, чтобы исключить бактериальную инфекцию.

Лукас раздраженно оглядывается на меня, но все равно тянется за длинной ватной палочкой. Как только он берет мазок из ее горла, сразу передает образец Мэрайе в лабораторию.

– Как давно вас беспокоят слезящиеся глаза? – спрашивает Лукас. – Раздражение появилось до того, как вы заболели?

Я протягиваю руку, чтобы отгородить его от мисс Пекос.

– Прошу прощения за эти бесконечные вопросы: он сегодня в роли моей тени, все еще учится взаимодействовать с пациентами. Сядьте прямо передо мной, давайте послушаем ваше дыхание.

Я обхожу кушетку и принимаюсь за дело, но сразу понимаю, что это почти невозможно. Я пытаюсь одной рукой надеть стетоскоп и вижу, как ко мне приближается Лукас.

– Мне не нужна твоя помощь, – бормочу я.

Он наклоняет голову и смотрит, как я борюсь с трубкой. Через десять секунд стетоскоп оказывается на мне.

– Итак, все хорошо. Сделайте глубокий вдох. – Я прижимаю здоровую руку к ее спине и пытаюсь переместить мембрану стетоскопа сломанной рукой. Мои попытки тщетны.

Лукас теряет терпение и приближается, чтобы заменить меня. Я не двигаюсь с места. Слишком много поваров для такой маленькой кухни.

– Если вы отойдете в сторону, доктор Белл, я смогу послушать легкие нашей пациентки и исключить проблемы с дыханием.

– У меня все под контролем.

Он протягивает руку, хватает меня за бицепс и с легкостью сдвигает с места, как будто я наполнена лишь воздухом. Я возвращаюсь обратно. Он не выгонит меня из этого кабинета.

Мисс Пекос начинает неловко ерзать на месте.

– Доктор Белл, не могли бы вы на минутку выйти со мной в коридор? – произносит Лукас размеренным голосом. – Думаю, у Мэрайи готовы результаты анализов.

Не дожидаясь моего ответа, он подходит к двери, которую придерживает, как родитель, поймавший ребенка за нарушением комендантского часа. Я мягко улыбаюсь мисс Пекос и в отчаянии ухожу.

Когда мы выходим в коридор, он поворачивается ко мне.

– В чем твой план, Дэйзи? Мы не можем следующие шесть недель танцевать этот танец с каждым пациентом.

– Ты абсолютно прав. Вот мой план: ты увольняешься, а я продолжаю жить, счастливее, чем когда-либо.

– У тебя одна рука…

– Лукас, ты, как никто другой, должен знать, как много можно сделать одной рукой. – Я опускаю глаза на его брюки не потому, что меня волнует, что находится под ними, а для того, чтобы пробить его толстую черепушку и донести до него двусмысленность фразы.

Он подходит ближе, принимая вызов.

– Ты говоришь так, будто знаешь по опыту.

На его лице хитрая улыбка. Он не улыбался так в подростковом возрасте. От той улыбки было легко уклониться. Эта небольшая ухмылка таит в себе что-то темное, и вдруг я понимаю, что теперь Лукас – человек, который наслаждается тем, как легко он может нарушить мои личные границы и залезть мне в голову. Я пытаюсь смотреть мимо него, но мне мешают его слишком широкие плечи, и он ждет ответа, поэтому я открываю рот и говорю:

– Эм… мисс Пени… эм, я имею в виду, мисс Пекос ждет нас.

Я прочищаю горло и смотрю в коридор, молясь, чтобы Мэрайя появилась из-за угла.

«Сколько времени нужно, чтобы сделать этот чертов анализ!?»

Ее до сих пор нет, я стою с Лукасом наедине, и здесь становится жарче, чем в аду. Я берусь за лацканы халата и обмахиваюсь ими, обдувая блузку.

– Думаю, мы должны… вести себя профессионально. И перестань так на меня смотреть. Просто отвернись, пока мы ждем Мэрайю.

– Ты покраснела, – замечает он, довольный происходящим.

С меня хватит – я поворачиваюсь и отправляюсь на поиски Мэрайи и этого богом забытого анализа. Нахожу ее в лаборатории. Увидев меня, она наклоняет голову, глазами настороженно оценивает меня.

– Все в порядке, доктор Белл?

– Да.

– Вы выглядите очень возбужденной.

– Сколько градусов показывает термостат?

– 62.

– Это по Фаренгейту?

– Хотите присесть? Почему вы себя так обмахиваете?

Она обращается со мной так же, как я обращалась с пациентами во время психологической практики, и, к сожалению, она достаточно умна, чтобы дать точную оценку моему состоянию.

Только второй день, а Лукас уже начинает нервировать меня.

* * *

После самого длинного рабочего дня в жизни я стою на обочине и жду, когда меня заберет мама, как будто я снова вернулась в третий класс.

– Еху, вызываю доктора Белл!

БИИИП! БИИИИИП!

Мама сворачивает прямо передо мной и ведет себя так, будто она – гордая мамочка какого-нибудь футболиста и снимается в спортивной рекламе. Следующие шесть недель она будет моим водителем. Гипс не только препятствовал возможности самостоятельно обследовать пациентов, но и принудил меня к автомобильной зависимости от собственной матери, привыкшей вести себя крайне громко. Я не смогу управлять велосипедом одной рукой.

– О, это так весело! Так же, как когда я забирала тебя рано из школы, когда ты писалась в штаны или плакала после посещения зоопарка на экскурсии. Ты хотела освободить всех этих животных, – ее глаза сверкают, – моя маленькая активистка.

Я закрываю глаза и проскальзываю на пассажирское сиденье.

– Мам, – шиплю я, – пожалуйста. Тебя могут услышать. Прекрати себя так вести. Кому ты машешь?

– Посмотрите-ка, кто это! – Она опускает стекло и кричит: – Лукас! Ой, извините! Точнее сказать, доктор Тэтчер!

Можно не поворачиваться, чтобы убедиться в том, что она машет Лукасу, подзывая его ближе к машине.

– Доктор Лукас Тэтчер! – кричит она, а потом говорит мне: – Он превратился в такого красавца.

Я не буду сидеть сложа руки, пока она одаривает его комплиментами.

Полминуты мы боремся за контроль над кнопкой регулировки моего стекла. Вверх-вниз, вверх-вниз. Я фокусирую все мышцы тела на крошечной кнопке, но она использует самый мощный инструмент – детский замок. Она ловко с ним управляется, и мое стекло с легкостью опускается вниз.

– Добрый вечер, миссис Белл, – здоровается Лукас где-то справа от меня. – Я смотрю застывшим взглядом на лобовое стекло. – На секунду мне показалось, что Дэйзи забирает одна из подруг. У вас что, новая стрижка?

Мама смеется и трогает кончики волос.

– Ой, перестань. Ничего особенного. Просто слегка освежила прическу.

– Мам, нам лучше поторопиться. Движение становится плотным, – говорю я, указывая на лобовое стекло.

– Ерунда! В нашем расписании нет ничего, кроме поедания вчерашнего ужина и просмотра «Театра шедевров», и я так давно не видела Лукаса. Последний раз – на прошлый День благодарения, да?

В прошлом году на День благодарения я была в Северной Каролине, и мама впоследствии порадовала меня рассказами о том, как Тэтчеры пригласили ее на праздничный ужин. Она и Лукас якобы несколько часов играли в веселые игры.

Лукас наклоняется и упирается локтями в открытое окно.

– Вы – чемпион «Ассоциаций». Ваши еженедельные занятия живописью действительно окупились, миссис Белл.

– Ох, ты же знаешь, я хожу туда только из-за вина.

Мама флиртует. Я поворачиваюсь спиной к Лукасу и смотрю на центральную консоль.

– Мама, я устала и проголодалась.

– Может быть, теперь, когда вся банда вернулась в город, мы сможем собрать всех вместе и устроить вечер игр?

Она прижимает меня к сиденью рукой. Ее способность игнорировать меня сбивает с толку. Удивительно, почему я в детстве была всегда сытой.

Я обдумываю, возможно ли опуститься и надавить на педаль газа моей забинтованной рукой. Правда, впереди нас переходят улицу дети, но это того стоит. У нее безаварийный водительский стаж и нет судимостей – с правильным судьей и хорошим поведением она выйдет из тюрьмы в кратчайшие сроки.

– Серьезно, мам. Я чувствую слабость. – Мой голос звучит вяло.

– В моей сумочке есть полбатончика гранолы Fiber One. Слушай, Лукас, скажи маме, что я позвоню ей на этой неделе, и мы обо всем договоримся.

– Да, мэм, – кивает он.

«Какую игру он ведет?»

– Увидимся утром, Дэйзи, – улыбается Лукас, прежде чем постучать по капоту и обойти машину спереди.

Пешеходы на тротуаре вытягивают шеи, чтобы посмотреть на него, как будто он – нечто особенное.

Я закатываю глаза.

– Тяжелый день?

– Очень. Знаешь, я не понимаю, почему ты до сих пор с ним разговариваешь. Ты должна быть на моей стороне. Ты моя мама.

– Я была бы на твоей стороне, если бы ты была права, но в данном случае вы оба не правы. Вы взяли мелкую детскую горочку из обид и превратили ее в гору.

– Ты ничего не понимаешь. Лукас для меня как Ванда Уэйд для тебя. Помнишь, когда она подкупила судей своими помидорами и вытеснила тебя из конкурса за лучший сад Гамильтона в 2013 году?

– Это совсем не так, как у вас с Лукасом: Ванда Уэйд просто лживая сука. А Лукас такой замечательный!

В этом диалоге нет ничего нового. У нас с Лукасом есть по две личности: одна на время, когда мы наедине, и одна на время, когда мы на публике. Вот почему никто никогда по-настоящему не понимает, что мы представляем друг для друга. Я бесчисленное количество раз пыталась указать матери на ее ошибки, когда дело касалось Лукаса, но он много лет назад промыл ей мозги. Я была одинока в своей ненависти к королю выпускного бала школы Гамильтона, и это было особенно утомительно, потому что коронованы мы были вместе. Все в нашем классе, по-видимому, подумали, что было бы весело посмотреть, как мы с ним будем медленно танцевать под неоновыми огнями, установленными в спортивном зале.

Я до сих пор помню эти ошеломленные лица, которые наблюдали, как два смертельных врага Гамильтона прижаты друг к другу на танцполе. Я помню, как тряслись его руки: он был так взбешен из-за того, что нас принудили к этому. Я чувствовала его пульс через ладонь.

– Твоя мама завязывала тебе галстук или он на липучках? – насмехалась я.

– Просто заткнись и кружись, – отвечал он, вертя меня, как глупую балерину.

– Если планируешь бросить меня во время кружения, я потащу тебя за собой.

На половине песни я заметила, как он смотрит на меня, его глаза были сосредоточенными, а выражение лица замученным.

– Перестань смотреть на меня так, как будто я каким-то образом подмешала голоса. Поверь мне, ты – последний человек, с которым я хочу танцевать, – сказала я в ответ на его странный взгляд.

Он покачал головой и отпустил меня, достигнув предела.

Толпа вокруг нас зашумела.

– Одна минута пятнадцать секунд! – прокричал кто-то, размахивая часами в воздухе. – Кто поспорил, что они продержатся не больше чем полторы минуты?! Заберите свои деньги возле чаши пунша!

– Дэйзи, – мама вытаскивает меня из воспоминаний, когда мы подъезжаем к дому, – у тебя такое же выражение лица, как и в старших классах. Ты все еще думаешь о Лукасе?

Я закрываю глаза.

– Не по своей воле.

Глава 6

На следующий день мне просто необходимо было выйти из дома, поэтому я вызвалась в продуктовый магазин. Конечно, управлять автомобилем моей неуклюжей загипсованной рукой не так уж и легко, но мне удалось найти просторное место на задней части парковки. Я устала после работы и вечером могла бы расслабиться дома, но мама слишком опекает меня, особенно теперь, когда считает меня беспомощной. По сравнению с ее чрезмерной заботой, вызывающей клаустрофобию, прогулка по продуктовому магазину под хрипящие звуки песни Uptown Girl Билли Джоэла может сойти за спа-день.

Вскоре я осознаю, насколько была неправа. Раньше, по возвращении в Северную Каролину, я спокойно могла выйти из дома, не боясь столкнуться со знакомыми людьми. Здесь, в Гамильтоне, все как раз наоборот. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, как сейчас выгляжу. После работы я приняла душ, надела штаны для йоги и футболку. Мои волосы все еще влажные, а на лице нет макияжа. «Не лучший твой вид, Дэйз».

По дороге к раздвижным стеклянным дверям меня останавливают не менее пяти человек, как будто это организовано каким-то жестоким Богом. В основном люди просто здороваются или интересуются, как дела у моей мамы. Но когда соседка просит посмотреть на родинку на верхней части ее бедра, я останавливаю людской поток.

Оказавшись внутри, чувствую себя в безопасности, но на всякий случай выхватываю со стойки журнал People для маскировки. Я многофункциональна: складывая кабачки в тележку, я читаю интервью о Бене Аффлеке – и тут, на противоположной стороне овощной секции, вижу Лукаса. Он тоже переоделся после работы. На нем спортивная одежда и бейсболка. Он снял очки, а его футболка выглядит влажной, как будто он только что из спортзала.

Он поднимает глаза и видит, что я смотрю на него. Я тут же прикрываю лицо журналом.

«Уходи! Уходи! Уходи!»

Я повторяю эти слова себе под нос в надежде, что он исчезнет, как Битлджус. На всякий случай, если мое волшебное заклинание не сработает, я поворачиваюсь к нему спиной и запихиваю кабачки в тележку так, будто по каналу CNN только что объявили о нехватке овощей во всем мире.

Могу только представить его ехидное замечание: «Большая поклонница кабачков?»

Я стою на месте, дрожу и думаю, сколько времени ему потребуется, чтобы подойти и затеять ссору? Но через пару минут оглядываюсь и понимаю, что его нигде нет. Он решил не подходить.

«Ха!»

Я расправляю плечи и, проходя через продуктовые отделы, чувствую, как меня охватывает страх. Внезапно высокие проходы кажутся стенами лабиринта, а Минотавр Лукас прячется где-то внутри. Я решаю пройти половину магазина и направляюсь к дальнему отделу с мясными и молочными продуктами, надеясь заметить Лукаса прежде, чем он увидит меня.

«Фух!»

Он на два шага впереди, выбирает курицу. Я знаю, что он видит меня краем глаза, но не поворачивается. Он берет упаковку низкокалорийных куриных грудок, которые, я уверена, после употребления каким-то образом превратятся в еще один ряд кубиков на его прессе. Он продолжает идти в нескольких метрах от меня. Это пытка. Кажется, теперь меня больше не интересует соус для спагетти, когда я знаю, что Лукас находится на другом конце прохода и пытается определиться с брендом макарон.

«Неужели он меня не видит? В какую игру он играет?»

Я намеренно подольше задерживаюсь перед стойкой с чипсами, спойлер: Бен Аффлек, вероятно, собирается вернуться к Дженнифер Гарнер. Я надеюсь навсегда потерять Лукаса из вида, но это бесполезно. Мы снова встречаемся в секции замороженных продуктов. Проходя мимо него, я готовлюсь услышать какую-нибудь подколку, но ничего не происходит. Он проносится мимо, как будто мы незнакомы. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Он выбирает мороженое. Теперь я знаю, что он притворяется: он в слишком хорошей форме, чтобы есть сладкое. Через его спортивную одежду я вижу каждый дюйм широкой груди и подтянутых ног.

Прежде чем понимаю, что делаю, я толкаю тележку прямо к нему. Однако из-за гипса у меня не получается проконтролировать траекторию ее движения, поэтому в итоге я тараню его тележку своей. Это было непреднамеренное применение силы, но мне нравится, какой тон разговора это задает.

– Привет, Дэйзи, – здоровается Лукас. Он ухмыляется, но его взгляд прикован к мороженому.

Я наклоняюсь вперед, стараясь встретиться с ним глазами.

– Довольно, Лукас. Я знаю, ты видел, как я ходила по магазину.

Он поворачивает голову к холодильнику с мороженым:

– «Роки роуд» или «Мятный шоколад»?

Это, должно быть, какая-то игра, но как самопровозглашенный знаток мороженого я не могу не ответить.

– Ты что, издеваешься? «Роки роуд» ужасное. Кто станет есть мороженое с орехами?

Он протягивает руку, хватает «Роки роуд», кладет в тележку и поворачивается ко мне спиной. К тому времени, когда до меня доходит, что меня только что отшили, он уже проходит мимо отдела с замороженной пиццей.

Несмотря ни на что, я тянусь за мятным мороженым с шоколадной крошкой.

У прилавка с молоком я его догоняю. Он выбирает двухпроцентное, как и я. Лукас достает один пакет молока и держит, ожидая, когда я осмотрю его и дам ответ. Я киваю, и он убирает его в мою тележку.

– Спасибо.

Когда он тянется за йогуртом, его взгляд падает на мои покупки.

– Ты еще кому-нибудь оставила кабачки?

– Ха! Я знала, ты что-нибудь скажешь по этому поводу! – Я выгляжу очень довольной, как будто я – детектив, а преступник только что признал свою вину.

– Мне просто интересно, что ты или хоть кто-нибудь приготовит из такого количества? Они занимают четверть тележки.

Я не думала так далеко наперед.

– Хлеб, – гордо заявляю я, как ребенок, знающий двенадцать слов.

– Хлеб из кабачков?

Похоже, он не верит, что это возможно. Но каким-то чудом так и есть.

– Это очень вкусно. Как банановый хлеб, но лучше.

Он кивает.

– Я поверю тебе на слово. Йогурт?

– Греческий.

– Тоже. Вот попробуй – с клубникой на дне. Мой любимый.

Я не возражаю, потому что это тоже мой любимый. С полки свисает несколько купонов на скидку в один доллар, и я хватаю их все для себя, пытаясь вывести его из этого странного спокойствия. К сожалению, он только улыбается и направляется вперед.

– Ты закончила с покупками? – спрашивает он.

Я киваю.

Мы молча идем к кассам. Перед нами никого нет, поэтому мы заканчиваем одновременно. Увидев мой гипс, молодой парень – упаковщик – предлагает помочь загрузить продукты в машину, но я отказываюсь. Это скользкая дорожка на пути к превращению в пожилую леди, и я не сделаю первый шаг к этому в двадцать восемь лет.

От Лукаса не так легко отмахнуться.

– Тебе понадобится час, чтобы загрузить все эти пакеты одной рукой.

Как будто мы снова вернулись на работу, где я получаю снисхождение от врага. Может, у меня и нет возможности отказаться от его помощи с девяти утра до пяти вечера, но сейчас я могу это сделать.

– Я в порядке. Правда.

– Хорошо, тогда ты не будешь возражать, если я помогу.

Мои самые драматичные клетки мозга посылают сигнал, что он просто хочет остаться со мной наедине на задней части парковки, чтобы запихнуть меня в багажник, и никто этого не заметит. На самом деле он быстро загружает пакеты в мамину машину, а затем отступает, поднимая руки в знак капитуляции.

– Это было не так уж и плохо, правда?

Боже, он такой милый в тусклом свете фонарей и почти как ребенок в этой бейсболке.

– Это была пытка, – задумавшись, отвечаю я.

Он качает головой и, улыбаясь, опускает взгляд на тротуар в нескольких футах от меня. Как будто ему нравится моя дерзость. Я думаю, так и есть. После стольких лет он, как и я, должен наслаждаться нашей борьбой. Любой другой уже давно бы все прекратил.

Лукас отступает к месту, где оставил тележку.

– К твоему сведению – это ты подошла ко мне.

– Что?

– Знаю, большинство женщин не любят натыкаться на знакомых, когда на них тренировочные штаны. Я пытался быть вежливым: притвориться, что не вижу тебя.

– Я думала, ты пытаешься вывести меня из себя.

Он смеется и оборачивается, бросая последние слова через плечо.

– Ага, мне кажется, это уже не имеет значения. Думаю, ты выглядишь довольно мило.

Он имеет в виду – в легинсах и без макияжа? Я ошарашена, даже мой мозг, любящий излишне драматизировать, думает, что его слова искренни. Я смотрю ему вслед, пытаясь понять, что же произошло за последние полчаса. И только по дороге домой замечаю себя в зеркале заднего вида и кричу.

«Нет! Нет! Господи, нет!»

Я забыла, что надела дурацкие патчи под глаза. Мама хотела, чтобы я их опробовала. Они уже час приклеены к моим щекам. Я выгляжу совершенно безумно.

Вот почему Лукас делал вид, что не замечает меня. Он пытался спасти меня от позора.

Дома мама уверяет, что все не так плохо, как кажется.

– Зато твоя кожа выглядит очень здорово. – Я издаю стон и запихиваю пакет молока в холодильник. – И еще, Дэйзи… что, черт возьми, мы будем делать со всеми этими кабачками?

Глава 7

Многие задавались вопросом, была ли моя дружба с Мэделин тщательно продуманной стратегией – будто бы для меня она была только глазами и ушами в тылу врага. Хотя иногда я и испытывала искушение использовать ее в качестве шпиона, моя любовь к Мэделин не была связана с желанием заполучить информацию о ее брате. Мы прожили почти двадцать лет по соседству, и она стала для меня младшей сестрой, которой у меня никогда не было.

Мэделин – это полная противоположность Лукаса: она дружелюбная, порядочная и гуманная. Она на два года младше нас, но во время учебы в школе я часто это забывала. Она была умна не по годам, и, хотя я много раз пыталась настроить ее против брата, Мэделин никогда не выбирала чью-либо сторону.

«Он очень добр ко мне», – сказала она, когда я попросила ее помочь мне купить куклу Вуду. «Не будь так строга с ним», – настаивала она после того, как я придумала дьявольский план по его депортации.

После переезда из Гамильтона в колледж я взвесила все «за» и «против» продолжения дружбы с Мэделин. Она бесспорно была моим самым близким другом, но также оставалась последней связью с Лукасом, однако это я отказывалась использовать против нее.

В колледже я смогла заблокировать Лукаса во всех социальных сетях и удалить его номер телефона. Но так как я хотела сохранить отношения с Мэделин, мне приходилось терпеливо выслушивать случайные упоминания о нем. А когда я начала наслаждаться возможностью следить за ним издалека, эти упоминания превратились в регулярные обсуждения: все сочные сплетни доходили до моих ушей без каких-либо стараний с моей стороны.

– Он кого-то встретил, – сказала она во время одного из наших разговоров по скайпу на втором курсе медицинской школы.

– Еще одного дьявола?

– Думаю, она ему действительно нравится.

– Поищи шрам от лоботомии или дьявольскую метку. Она может быть спрятана под волосами.

– Он приедет с ней на Рождество, чтобы познакомить с нашими родителями.

– Поднеси к ней зеркало и посмотри, есть ли у нее отражение.

Месяц спустя Мэделин сообщила, что Лукас расстался со своей девушкой незадолго до праздников. Внезапно мне стало жаль бедняжку. Она не могла знать, каким бессердечным монстром он был. Его имя должно быть занесено в правительственный список преступников.

С годами это стало своего рода игрой. Когда Мэделин говорила о Лукасе, я всем видом демонстрировала скуку и старалась вести себя бескорыстно, но не настолько, чтобы она перестала рассказывать мне сплетни о брате. Я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогла бы начать этот разговор первой. К счастью, по прошествии многих лет я стала очень хороша в этой игре.

– Моя мама хочет устроить вечер игр, – сообщаю я, отламывая ложкой еще один кусочек брауни.

– О, забавно! – восклицает Мэделин, сидя на противоположной стороне кабинки.

Мы заканчиваем ужинать. И с тех пор, как мама предложила Лукасу провести вечер игр, прошло два дня.

– Да, лично я предпочла бы вылечить зуб или, может, сделать спинномозговую пункцию. Но она серьезно настроена на это, поэтому я просто хотела выяснить количество гостей. Так что… будем я, ты, моя мама, твои родители и Лукас. Получается шесть, верно? Если только ты или Лукас не хотите пригласить еще кого-нибудь? Мне просто нужно знать, сколько дополнительных стульев вытаскивать из гаража, и я собиралась сделать дюжину кексов, то есть по два на каждого, если только…

– Ты хочешь знать, встречается ли он с кем-нибудь, не так ли? – В словах Мэделин нет осуждения, она констатирует факт.

Вдруг я понимаю, что не так хороша в этой игре, как думала.

– Нет, просто эти стулья очень тяжелые…

– Дэйзи, я знаю тебя лучше всех. И понимаю, что у вас с моим братом есть свои странные причины для ссор, так что не нужно беспокоиться о моем мнении.

– Ссоры подразумевают контакт. А у нас магнитное отталкивание.

– Ну, как бы ты это ни называла, тебе не о чем беспокоиться. Он ни с кем не встречается со второго года ординатуры и определенно ни с кем не спит с тех пор, как вернулся домой.

Я отламываю еще кусочек брауни.

– Ты улыбаешься, – обвиняет она.

– Я не из тех людей, которые радуются чужому горю, но мне нравится мысль о том, что Лукасу грустно и одиноко.

– Наслаждайся, пока можешь. Теперь, когда ходят слухи, что он вернулся, я получаю подозрительное количество звонков от старых друзей и знакомых. Они делают вид, что хотят просто поболтать, но каждый разговор приводит к Лукасу и его семейному положению. – Она театрально прищуривает глаза. – Не так уж и отличается от твоего вопроса…

– Не сравнивай меня с этими стервятниками. Я просто хочу узнать, какое количество шарад готовить.

– Угу. Ты жалкая. Можно мне этот кусочек?

– Он последний.

– Как насчет того, чтобы отдать его мне, а я не скажу брату, что ты о нем спрашивала?

Я протягиваю ей ложку.

– Ты дьявол.

Она улыбается.

– Меня устраивает шантаж. Вы двое не единственные, кто за эти годы научился нескольким трюкам.

Мы доедаем десерт и обсуждаем, могут ли пострадать наши желудки от второго раунда.

– Не рассчитывай на меня, – говорю я, роняя ложку и откидываясь на диванчик. – На данный момент я больше шоколад, чем женщина.

– Я тоже. Давай допивай вино, и я отвезу тебя домой.

Я киваю.

– Хотела спросить еще раньше: ты с кем-нибудь встречаешься? – произносит она.

– Мэделин.

– Что? Я просто спрашиваю.

– Ты же знаешь, я все еще не заполнила свою анкету в «Тиндере». Как только я ее опубликую, парни будут так быстро стучать по клавиатуре, что их большие пальцы отвалятся.

– Ты уже год пытаешься сделать это. Там всего две строчки текста и пара фоток, неужели так сложно?

– Ох, Мэделин. Ты еще так молода и не обучена любви. Привлекательность – это искусство.

– Да, размести фотку в бикини и расслабься, пока парни начнут потеть.

– Если бы я хотела найти мужчину, который ценит меня только за сексуальное тело, я бы просто носила бикини каждый день, – говорю я саркастически.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Компания, которая специализируется на производстве фруктовых букетов, корзин с фруктами и различных подарочных наборов (Здесь и далее прим. пер.).

Вернуться

2

Отсылка к фильму «Вспоминая титанов». История темнокожего тренера и его команды по американскому футболу, которые столкнулись с проблемой расовой дискриминации.

Вернуться