Владимир Максимов
Бриллиантовая пыль

© Максимов В., 2023

© Морское наследие, 2023

Идеальный квартирант

Проснулся Леонид Андреевич от какого-то постороннего шума, незнакомого, а потому тревожного. Пробуждение было мучительным, ибо случилось в тот самый неподходящий момент, когда сон только-только сковал его сознание, а слух пока еще отключиться не успел, продолжая по-прежнему реагировать на внешние раздражители. Свинцовой тяжести мысли еле ворочались внутри черепной коробки Леонида, силясь вычленить тот самый непривычный звук, который его разбудил. В большой и старой коммунальной квартире, помимо жильцов в количестве четырех семей, обитало множество самых разных шумов. Живущие здесь люди вообще не знали, что такое тишина. Отдаленный гул машин, стук капель по ржавому металлу водоотливов, скрип половиц, глухие хлопки дверей, шарканье тапочек, одновременный бубнеж нескольких телевизоров – звуковой фон не затихал здесь никогда – ни днем, ни ночью, и стал уже настолько привычным, что уши жильцов оставались к нему абсолютно невосприимчивыми.

Минуты две-три понадобилось Леониду, чтобы синхронизировать органы чувств с окружающей обстановкой, и тут трехкратная трель дверного звонка, окончательно прогнав сон, объяснила ему причину вынужденного пробуждения. Три коротких звонка означали, что поздний посетитель явился именно к нему.

Быстро поднявшись с кровати и натянув на худые ноги порядком вылинявшие джинсы, Леонид Андреевич, надевая на ходу рубашку, поспешил в конец общего коридора, опасаясь, что нетерпеливый гость опять примется трезвонить в дверь. Такого вопиющего нарушения негласных правил общежития соседи по коммуналке ему бы точно не простили. И так-то явившийся за десять минут до полуночи посетитель – полноценный повод для скандала, а уж если его звонок в дверь, не дай бог, разбудит кого-нибудь из жильцов – пиши пропало.

На ощупь пробираясь через захламленный и плохо освещенный коридор, Леонид кожей ощущал излучаемое из каждой комнаты недовольство. Он побыстрее распахнул входную дверь, даже не посмотрев предварительно в дверной глазок.

Поздним посетителем оказался высокий, худощавый мужчина в черном пальто, красиво, без единой складки облегавшем его фигуру от повязанного на шее темного платка и до самых колен. Он стоял на заплеванной, выщербленной во многих местах мозаике лестничной площадки в достаточно вальяжной позе со слегка склоненной набок головой, опираясь обеими руками на выставленный перед собой сложенный зонт с изогнутой ручкой. При тусклом свете висевшей под высоченным потолком мутной лампочки как следует разглядеть его лицо было нельзя, однако Леониду почему-то показалось, что выглядит мужчина достаточно интеллигентно, вероятно, из-за отсутствия лишней растительности на щеках и подбородке, а также благодаря поблескивавшей оправе аккуратных очков и шляпе с короткими полями.

– Здравствуйте… Это вы – Леонид Андреевич? – произнес посетитель приятным баритоном. – Я по объявлению… – объяснил он свой визит в ответ на утвердительный кивок и вопросительный взгляд Леонида. – С вами договаривались сегодня утром по телефону. Надеюсь, ваша комната еще не сдана?.. В таком случае я хотел бы ее осмотреть, если не возражаете.

Слова незнакомца звучали мягко, выговаривал он их четко, с безупречной дикцией, но в то же время плавно и даже несколько тягуче, таким же манером, как рассказывают детям сказки перед сном. От такой речи Леонид Андреевич давно отвык; он даже заслушался с непривычки.

– Ах да! – спохватился он, вспомнив, что утром ему на работу действительно звонила какая-то женщина и договорилась о том, что вечером придет потенциальный квартирант, желающий посмотреть сдаваемую комнату. – Что-то вы поздновато…

– Прошу прощения, но раньше я никак не мог, – покачал головой незнакомец.

– Ну ничего… Проходите, пожалуйста… – засуетился Леонид Андреевич, стараясь побыстрее увести явившегося в неурочное время квартиранта из общего коридора.

Но не тут-то было; квартира жила своей жизнью и по своим законам, согласно которым скрыть хоть что-либо от соседей было практически невозможно. Еще до того, как входная дверь успела закрыться за спиной потенциального нанимателя, из второй по счету комнаты вышел Василий Иванович Коробов – грузный мужчина лет шестидесяти с обширной лысиной, одутловатым лицом и малюсенькими щелками глаз под нависавшими над ними густыми бровями. Несмотря на поздний час, сосед был одет в пузырившиеся на коленях брюки мышиного цвета и застиранную до белесого цвета военную рубашку с петельками для погон на плечах.

Коробов с деланым равнодушием скользнул мутным взглядом по незнакомцу, едва удостоив вниманием Леонида, и, не сказав ни слова, прошел в уборную.

– Пойдемте, пойдемте, – торопил квартиранта Леонид. – Вот сюда… Третья дверь слева.

Посетитель красивым жестом снял шляпу и шагнул вглубь коридора, а Леонид Андреевич невольно скосил глаза на пол, ожидая увидеть мокрые следы на паркете, на что ему непременно указал бы так некстати появившийся сосед. Опасения, однако, не оправдались; наполовину прикрытые твидовыми брюками коричневые туфли незнакомца сияли чистотой, и вообще, несмотря на непрекращающийся с самого утра дождь, на позднем посетителе не было ни капли влаги – даже внушительной длины зонтик в его руках выглядел совершенно сухим.

Проводив квартиранта в комнату, Леонид тут же закрыл за собой дверь и тогда только заметил, что они не одни: в уголке на кресле, под старомодным торшером с книжкой в руках уютно устроилась тетя Вера.

Вообще-то находиться здесь ей не полагалось, поскольку Вера Фёдоровна вместе со своим племянником обитала в малюсенькой комнатке, находящейся на задворках коммунальной квартиры, а эта довольно-таки большая и достаточно светлая комната предназначалась под сдачу внаем.

Так уж сложились обстоятельства, невинной жертвой которых считал себя Леонид Андреевич. А как же иначе? Ведь всю свою сознательную жизнь он занимался «настоящим делом», несомненно, важным и нужным, с его точки зрения: трудился в крупном конструкторском бюро, обеспечивающем обороноспособность огромной страны. Там, будучи молодым специалистом, он начал свою трудовую деятельность, там же – в бухгалтерии, встретил свою будущую жену, а к зрелым годам в его ведении оказался громадный архив конструкторской документации. Карьера для советского служащего вполне успешная, но тут пришли они – обстоятельства. Сначала начались «временные экономические трудности», потом внезапно изменилась государственная политика: был взят курс на разоружение, а затем и сама великая страна приказала долго жить. Как итог – конструкторское бюро, в котором работал Леонид Андреевич, оказалось никому не нужным и благополучно развалилось, оставив после себя один только архив технической документации, да и то потому только, что никто не знал, куда его теперь девать. Тем не менее Леонид Андреевич по-прежнему ходил на работу, где за совершенно символическую зарплату продолжал заниматься важным и нужным делом – блюсти архив.

Первой против такого положения вещей взбунтовалась жена. В отличие от специальности главы семейства Леонида, ее профессия бухгалтера оказалась в новых реалиях достаточно востребованной. Посмотрев годик-другой на сложившуюся ситуацию, супруга категорически потребовала от мужа заняться чем-то более доходным. Однако из этой затеи ничего не вышло. Заняться торговлей, как многие оставшиеся в ту пору не у дел инженеры, Леонид Андреевич, воспитанный в советской парадигме ценностей, посчитал ниже своего достоинства, а другой работы, учитывая его профессию, для него не нашлось.

Семья предсказуемо распалась, и Леонид Андреевич вынужден был оставить квартиру, где он жил вместе с женой и дочерью. Он перебрался в коммуналку к своей тетке, а точнее – вернулся туда, где когда-то вырос и где жил до тридцати лет вместе со своей родственницей – тетей Верой. Собственно, Леонид, проживая вместе с семьей в квартире жены, оставался прописанным в этой самой комнате в коммуналке, так что формально он как бы никуда и не уезжал. Впрочем, в возвращении в родные пенаты имелись и положительные моменты: тот самый архив технической документации, где работал Леонид Андреевич, располагался в этом же доме в полуподвальном помещении, которое до революции использовал под денежное хранилище какой-то банк. Так что теперь Леонид добирался до своей работы за считаные минуты.

Развод и переезд отчасти решили нравственные проблемы Леонида Андреевича, но финансовые трудности никуда не делись. Решение сдавать одну из двух комнат пришло само собой, ибо других способов пополнить их совместный с тетей бюджет Леонид, увы, так и не нашел, а Вера Фёдоровна могла внести туда только свою скудную пенсию. В итоге имеющихся у них доходов для существования двух человек не хватало ни при каких обстоятельствах. Плата за комнату, хотя и невесть какая, казалась неплохим подспорьем, вот только с квартирантами Леониду Андреевичу катастрофически не везло. Все они, как назло, оказывались шумными, скандальными, да еще и плату вносили крайне неаккуратно. Тогда Леонид, переборов себя, обратился за помощью к соседке Люсе, весьма преуспевающей, по мерках их квартиры, особе. Людмила работала продавщицей в одном из ларьков возле станции метро, и по ее протекции Леонид Андреевич, как ни старался он этого избежать, тоже стал трудиться на поприще торговли. Его нехитрые обязанности заключались в том, чтобы явиться ни свет ни заря к одной из близлежащих станций метро, снять с окон ларьков тяжелые ставни и помочь продавщицам разгрузить товар, а вечером проделать обратные манипуляции: загрузить остатки товара в машину и закрыть ларьки. Все бы ничего, но днем Леонид продолжал ходить в свою дышащую на ладан государственную контору, так что времени на отдых и на сон почти не оставалось, а бросить, наконец, никому не нужный архив он, в силу многолетней привычки, так и не решился.

С появлением еще одной работы с деньгами стало получше, но ненадолго. Бывшая жена не оставляла Леонида в покое, напирая на то, что потребности взрослеющей дочери постоянно растут. Львиную часть зарплаты приходилось отдавать семье. Поэтому когда в конструкторском бюро раздался звонок по поводу аренды комнаты, Леонид Андреевич согласился показать жилье одинокому, тихому и аккуратному (со слов звонившей женщины) квартиранту.

Жилец не заставил себя ждать и в тот же вечер явился, чтобы посмотреть комнату.

Незнакомец, едва переступив порог сдаваемой комнаты, без особого любопытства окинул взглядом освещенное слабенькой лампочкой, затененной абажуром торшера, незамысловатое убранство довольно просторного помещения, оклеенного выцветшими обоями в цветочек, задрав голову, посмотрел на покрытую сеткой трещин лепнину под высоченным потолком, слегка постучал концом зонтика по расхлябанным половицам скрипучего паркета и с недоумением уставился на сидящую в углу старушку.

Вера Фёдоровна позднего вторжения квартиранта явно не ожидала. При появлении племянника в сопровождении незнакомого мужчины она вздрогнула, отложила книгу и принялась судорожно шарить руками вокруг себя, силясь отыскать очки.

– Это по объявлению, тетя Вера, – поспешил объяснить Леонид. – Насчет комнаты…

– Здравствуйте, – поздоровался незнакомец. – Извините за столь позднее вторжение.

Леонид Андреевич щелкнул выключателем, отчего под потолком загорелась старинная люстра, и принялся осторожно рассматривать квартиранта. Добротную, заграничного вида одежду мужчины он заметил еще в коридоре, а здесь, на свету, удалось разглядеть и его лицо. На вид потенциальному квартиранту было около сорока лет, черты лица он имел правильные и на редкость плавные – ни одной рельефной складки. Темные с сединой волосы были коротко острижены. В общем, ничего примечательного, если не считать довольно странного взгляда его светло-серых, почти бесцветных глаз. Пожалуй, пронзительным этот взгляд назвать было нельзя, но когда незнакомец смотрел на кого-нибудь, то сквозь стекла его очков струилась как будто осязаемая субстанция, которую его собеседник ощущал почти что физически.

В любом случае будущий квартирант Леониду понравился. Вид у него был действительно довольно интеллигентный, что особенно ценил в людях Леонид Андреевич, причисляя также и себя к этой социальной прослойке. «Такой вряд ли станет водить в квартиру компании, ругаться с соседями, да и деньги у него наверняка имеются», – решил он.

Другое дело Вера Фёдоровна. Когда она нашла, наконец, свои очки и, неуклюже нацепив их на нос, посмотрела на посетителя, ее реакция оказалась совершенно неожиданной. Старушка ахнула сдавленным голосом, выронила книгу и с каким-то необъяснимым страхом закрыла лицо трясущимися руками.

– Вам нехорошо? – ровным голосом спросил кандидат в квартиранты, заметив, что с пожилой женщиной творится что-то неладное.

– Что такое, тетя?! – заволновался Леонид. – Может, валидолу?..

Вера Фёдоровна довольно быстро справилась с внезапным замешательством.

– Нет… Ничего… Всё в порядке… – слабым голосом, но достаточно внятно ответила она, хотя было видно, что ее все еще потряхивает. – Сердце кольнуло… Уже прошло все.

– Пойдем, я тебя в нашу комнату отведу, – предложил Леонид Андреевич, – чтобы квартиранту не мешать.

– Не стоит беспокоиться, – остановил его незнакомец. – Все, что нужно, я уже увидел.

– Как хотите, – обреченно согласился Леонид, сетуя про себя на тетку, отпугнувшую своим внезапным недомоганием отличного квартиранта. – Может быть, желаете места общего пользования посмотреть? – все еще не теряя надежды, спросил он.

– Да, пожалуй…

Леонид открыл дверь, выпуская незнакомца в коридор.

– Тут ванная комната, – распахнув дверь, рассказывал он. – Умывальники здесь, а душ можно принимать через день по графику.

Квартирант рассеянно посмотрел через дверь на обшарпанные стены и видавшую виды чугунную ванну с отбитой местами эмалью.

– Здесь у нас кухня, – пояснил Леонид, заведя квартиранта в просторное помещение с выкрашенными в цвет фиолетовых чернил стенами с четырьмя газовыми плитами, стоящими в ряд у стенки. – Можно пользоваться вон тем столиком в углу, – показал он рукой.

В это время из-за соседней двери послышался шум сливного бачка, стукнула щеколда, и из уборной в коридор вышел сосед Коробов. Леонид Андреевич, ожидая неприятностей, мысленно чертыхнулся. Так и есть: вместо того чтобы отправиться прямиком в свою комнату, Василий Иванович решительно двинулся в кухню. Значит, объяснений не избежать.

Беспокоился Леонид не зря; демонстративно имитирующий образ типичного офицера-отставника, в меру, но регулярно пьющего и старательно следившего за исполнением всеми вокруг основной армейской заповеди: «во всем должОн быть порядок», – Василий Иванович Коробов, на самом деле, служил в конвойных войсках, охранявших колонию особого режима, и все соседи, включая Леонида Андреевича, об этом знали. Правда, благодаря полупрозрачным намекам соседа на участие в сражениях невидимого фронта, об истинном характере его служебной деятельности никто не расспрашивал, предпочитая делать вид, что верят в его доблестное армейское прошлое. В настоящее же время Коробов пребывал на заслуженном отдыхе, досаждая по мере сил соседям по коммуналке. Дело в том, что Василий Иванович, обладая массой свободного времени и считая возможным вмешиваться во всё и вся, взял на себя этакую роль унтера Пришибеева, активно устанавливая порядки общежития в квартире и следя за их соблюдением. Соседям такое положение вещей, естественно, не нравилось, но связываться с Коробовым они остерегались, зная, что пенсионер запросто может подстроить какую-нибудь пакость.

Вот и сейчас, застукав Леонида Андреевича, водящего по квартире в неурочное время постороннего мужчину, Василий Иванович не мог не вмешаться. Встав в узком проходе между столами и выставив вперед обширный живот, так, чтобы выйти из кухни, не задев его, было невозможно, Коробов стал молча разглядывать незнакомца.

– Добрый вечер, – приветствовал его квартирант.

– Какой там вечер? – ворчливо отозвался сосед. – Ночь на дворе.

– Разрешите мне пройти, – ничуть не смутившись, попросил незнакомец.

– Вы, гражданин, кем таким будете? – изобразив на лице подозрительно-бдительную гримасу, спросил сосед, даже не подумав посторониться. – А то ходите здесь, рассматриваете…

– Это мой родственник… дальний… – поспешил ответить Леонид.

Жильцов Леонид Андреевич всегда выдавал за приехавших на время родственников, поскольку сдавать комнату в коммунальной квартире можно было только неофициально. Соседи, конечно, все прекрасно понимали, но сделать ничего не могли.

– А фамилия-имя-отчество у твоего «родственника» имеется? – не унимался Коробов.

Леонид Андреевич открыл было рот, чтобы ответить, но осекся, только сейчас сообразив, что абсолютно ничего не знает о квартиранте; он даже имени его спросить не догадался. На осторожного до пугливости Леонида это было не похоже; обычно он первым делом старался выяснить, что из себя представляет кандидат в жильцы, тем более что, сдавая комнату, он уже неоднократно попадал впросак.

– Меня зовут Викентий Львович Хайзаров, – представился квартирант. – Могу паспорт показать, если, конечно, вы уполномочены проверять документы… – мужчина с готовностью полез во внутренний карман пальто.

– Ну я… для порядка… – невразумительно промямлил Коробов.

Под обволакивающим взглядом незнакомца хамоватый сосед даже несколько смешался и, чтобы скрыть это досадное обстоятельство, он вытащил из кармана брюк помятую сигаретную пачку и стал шарить глазами по кухне на предмет пепельницы.

Рука незнакомца, появившаяся из складок пальто, внезапно вспыхнула металлическим блеском, и перед носом Василия Ивановича появился громоздкий портсигар желтого металла с монограммой из мерцающих тусклым светом камней.

– Прошу вас, – щелкнув крышкой портсигара, сказал назвавшийся Викентием Львовичем Хайзаровым мужчина.

Леонид Андреевич невольно залюбовался красивой вещицей в холеных пальцах потенциального квартиранта.

Коробов тоже уставился на портсигар и даже потянулся к нему, чтобы взять сигарету, но в последний момент внезапно отдернул руку, как будто обжегшись.

– Свои курю, – буркнул сосед, нехотя отступив вглубь кухни, освобождая дорогу.

Оказавшись в коридоре, выдохнувший с облегчением Леонид Андреевич робко спросил у незнакомца:

– Ну как? Вам понравилось?

– Вы, как я понял, тоже здесь живете вместе с… милой старушкой? – задал встречный вопрос Викентий Львович.

– Верой Фёдоровной, – подсказал Леонид. – Вон там наша комната: в конце коридора налево.

– Вы не против, если я взгляну?

– Да… конечно…

Насторожившийся после столь странной просьбы Леонид Андреевич тем не менее провел Хайзарова в их с тетей Верой комнату. Комнатушка, в которой они ютились, была совсем маленькой, да еще и полутемной, с узким окошком в одну створку, смотрящим прямо на глухую стену соседнего дома. Узкие стенки были оклеены теми же линялыми обоями, что и большая комната, а из мебели тут имелись две металлические кровати с панцирными сетками, небольшой стол, шкаф и пара стульев. Причем небогатая обстановка комнаты занимала практически все свободное пространство. На одной из стен висели несколько выцветших фотографий в узеньких рамках и большой, в массивной раме из толстого багета фотографический портрет бравого командира Красной армии со всеми положенными атрибутами: фуражкой со звездой на околыше, пистолетной кобурой на поясе, шашкой и брюками галифе.

– А это что за дверь? – спросил Викентий Львович, кивнув на выглядывающий из-за шкафа дверной проем.

– Выход на черную лестницу, – ответил Леонид. – Когда-то это была комната для прислуги с отдельным входом. Дверь заколочена, да и черной лестницей давно никто не пользуется.

– Понятно… – протянул Викентий Львович, оглядываясь по сторонам.

– Ну так как? – посмотрев в газа Хайзарова просительным взглядом, спросил Леонид. – Будете снимать комнату?

– Буду, – ответил тот. – Только мне больше нравится вот эта комнатка. Я бы хотел снять именно ее, если вы не против, конечно, – огорошил Леонида Андреевича квартирант. – Готов платить ту же стоимость, что и за большую, – добавил он, заметив вытянувшееся от удивления лицо хозяина.

– Но она же темная совсем… – пролепетал донельзя обескураженный Леонид. – Впрочем, если вам здесь больше нравится, – тут же спохватился он, – то пожалуйста…

– Вот и отлично. Двух дней вам хватит, чтобы перенести вещи? Сегодня среда; я приду в пятницу вечером, примерно в пять-шесть часов пополудни.

Леонид Андреевич молча кивнул, все еще хлопая глазами от удивления, вызванного, мягко говоря, странными предпочтениями квартиранта.

– Тогда позвольте мне откланяться, – сказал Викентий Львович. – Вот вам задаток, – от вытащил из внутреннего кармана пальто широкое портмоне из темно-синей замши и вложил в протянутую руку Леонида несколько купюр. – Всего хорошего.

– Спасибо… До свидания… – пробормотал Леонид Андреевич.

– Да, вот еще что… – вспомнил Хайзаров. – В городе я бываю наездами, так что появляться здесь у вас буду нечасто. У меня единственное условие: чтобы в мое отсутствие в эту комнату никто не входил…

Не добавив больше ни слова и не дожидаясь ответа, Викентий Львович водрузил на голову шляпу и зашагал, постукивая в пол концом зонтика, по коридору в сторону выхода, оставив пораженного Леонида Андреевича стоящим в комнате с зажатыми в кулаке деньгами.

Мир любой ценой

Нечто необычное творилось в жаркий летний полдень на перроне Варшавского вокзала, и дело было не в том, что отправление стоящего у платформы поезда не сопровождалось обычной сутолокой и суетой – пассажиры экспресса, следующего в Париж, не чета обычной вокзальной публике; третьеклассных зеленых и тем более серых вагонов в этом составе нет и в помине. Но все же что-то было не так. Слишком осторожно бегали увешанные чемоданами носильщики, излишне молодцевато держались кондукторы, да и среди провожающих было много газетных репортеров и казенного вида мужчин с одинаковыми кожаными портфелями. Похоже было, что в парижском поезде едут какие-то важные чиновники (судя по внушительному эскорту чиновников рангом пониже), но ни прицепленного к составу салон-вагона, ни непременных в этом случае усиленных нарядов жандармов не наблюдалось.

Взирающую на такие странности публику происходящее если не пугало, то по меньшей мере настораживало. Время было неспокойное – лето 1905 года – пора жестоких поражений в бессмысленной войне на далеких окраинах и кровавых событий в столице империи.

Средних лет господин, одетый с показной роскошью, а потому безвкусно, вдобавок еще и достаточно неряшливо – в немного помятой черной визитке и со съехавшим набок галстуком, – выглядывал с недовольным видом в окошко комфортабельного двухместного купе, отделанного полированным красным деревом. Его лицо – полноватое, с большим покатым лбом и оттопыренной нижней губой, носило, несмотря на маленький пухлый нос и аккуратно подстриженную бородку, некоторые семитские черты. Сейчас (впрочем, как и в другое время) лицо это украшала презрительная гримаса, да и всем своим видом господин красноречиво выражал крайнюю степень неодобрения.

«Это ж надо было так обделаться… – сварливым голосом прокомментировал он вслух происходящее на вокзале. – Говорили им умные люди: не надо! Так ведь нет – они же уже гешефты делили! А теперь что?.. Какие с проигранной воины гешефты? Сплошные убытки… не сказать хуже…»

Поворчав немного, господин успокоился, снял визитку и с комфортом расположился на мягком велюровом диване. Через несколько минут дюжий носильщик втащил в купе внушительного размера чемодан с вещами и еще несколько баулов поменьше. Пассажир долго рылся в потертом кошельке, после чего выудил оттуда пару монет и суетливым жестом сунул их в руку носильщика.

– Премного благодарен, – уныло сказал тот, разглядывая более чем скромные чаевые, полученные от богатого на вид пассажира.

Господин сделал вид, что не заметил разочарования носильщика и, демонстративно отвернувшись к окну, погрузился в собственные мысли. Мысли эти хотя и были невеселыми, но назвать их мрачными тоже было нельзя. Несмотря на поражение в войне, дела директора и совладельца крупного российского банка (если не первого, то уж точно второго по величине), а также хозяина железных дорог и много чего еще шли неплохо. Да, Россия, обескровленная тяжелой войной, потрясаемая забастовками и массовыми беспорядками, стремительно скатывалась в финансовую пропасть, но нет худа без добра: русский царь захотел мира. А что ему, спрашивается, оставалось делать?..

Только как теперь этот мир заключить? Драку начать легко, а вот замириться потом… Да и кому под силу выполнить такую миссию? Тут Его Императорское Величество и вспомнил об опальном министре, который чуть ли не единственный был против военной авантюры, а Сергей Юльевич Витте, дай бог ему здоровья, взял да и согласился взвалить на себя такое, мягко говоря, незавидное поручение. Еще и растрогался по этому поводу: дескать, забыл Государь перед лицом навалившихся на Россию бед прежние обиды и призвал его – незаменимого, дабы послужил Отечеству.

Оно конечно, Сергей Юльевич – человек большого ума и немалых достоинств, и кто, как не он, сможет добиться приемлемого для России мирного договора? Однако для заключения мира между схватившимися не на жизнь, а на смерть государствами личных качеств посланника маловато будет. Японцы напирают, русские не сдаются – поди заставь и тех, и других договориться. Для этого должна была появиться третья сила, и сила эта не заставила себя долго ждать. Война в тихоокеанском регионе затронула интересы Соединенных Штатов, и за океаном, где влияние крупного капитала в том числе и на внешнюю политику всегда было довольно велико, решили усадить враждующие стороны за стол переговоров.

Японию долго уговаривать не пришлось – Страна восходящего солнца вела войну на пределе своих экономических возможностей, а вот с Россией оказалось труднее. Несмотря на колоссальные расходы, большие людские потери и недовольство населения, в России нашлось немало твердолобых голов, требовавших продолжения войны, да и сам Государь, похоже, все еще надеялся переломить ситуацию на фронте в свою пользу. Но чтобы выправить положение, требовалась самая малость: еще один год войны и миллиард рублей золотом расходов (помимо тех двух с половиной миллиардов, которые уже были потрачены на войну). Ни первое, ни второе Российская империя позволить себе не могла. Продолжать войну, несмотря на нарастающее революционное движение, было довольно опасно. С деньгами же дело обстояло совсем плохо: золотой запас исчерпан, в бюджете огромная дыра, на зарубежные займы надеяться не приходится.

В мае 1905-го разум все-таки возобладал, и Николай II дал согласие на участие в мирных переговорах, а вот под это дело крупные международные банкирские дома были не прочь выдать России займы, лишь бы прекратить невыгодную для них войну. Тут же были задействованы проверенные финансовые каналы: от доверенных банкиров Моргана, через лондонских и парижских Ротшильдов, при посредничестве берлинских Мендельсонов нужная информация дошла да одного из коммерческих банков Петербурга, где и приняла очертания конкретных предложений. В Петербурге за дело взялся видный российский банкир прусско-еврейского происхождения Арнольд Карлович Борштейн. С большим трудом, задействовав все свои связи, он извернулся таким образом, чтобы уполномоченным на мирных переговорах от российской стороны стал именно Витте. Бывший министр финансов был, пожалуй, единственным, кто мог рассчитывать на успех в переговорах, кроме того, его хорошо знали в банкирских кругах еще с тех времен, когда он, будучи в министерском кресле, носился с идеей построить международную валютную систему. Причем секретные переговоры с банкирами от имени Витте вел тогда не кто иной, как Борштейн.

Российская и японская делегации отправились в Портсмут.

«Дело дрянь! – констатировал Арнольд Карлович, когда узнал, какие напутствия получил Витте от Государя на аудиенции, состоявшейся накануне его отъезда. – Японцы хотят Сахалин и возмещения расходов, а русский Царь знай себе твердит: никаких контрибуций и ни пяди русской земли. Если так и дальше пойдет, то никакого мира не будет. Сахалин-то ладно, а вот с деньгами как быть? Россия эту войну начала, она же ее проиграла – кому, как не ей, платить за разбитые горшки?»

Бремя контрибуций для России было неподъемным. Это хорошо знал Борштейн, прекрасно понимал Витте, да и Николай II, наверняка, догадывался. На японцев могли бы надавить Соединенные Штаты, чтобы те умерили свои аппетиты, однако совсем без выплаты компенсаций России при сложившихся обстоятельствах не обойтись, а чтобы их заплатить, потребуются иностранные займы. Для этого-то и понадобился Борштейн с его заграничными связями.

Связи были задействованы, согласие от иностранных банкиров открыть кредит получено, но образовалась небольшая загвоздка. Ссужать деньги российскому правительству без достаточного обеспечения никто не решался – кредитоспособность проигравшей войну империи вызывала большие сомнения. Требовался надежный залог.

«Да… Задача…» – поморщившись, подумал Арнольд Карлович, мысли которого были прерваны ударом колокола, возвестившего об отправлении экспресса.

Вокзальные постройки за окном купе плавно поползли назад; Борштейн откинулся на спинку дивана, вынул из кармана массивный золотой портсигар с монограммой, закурил, не торопясь развернул на столике купленную на вокзале газету и углубился в чтение вестей с фронта.

Когда поезд, покинув столицу, миновал пару десятков верст, в дверь купе Арнольда Карловича кто-то постучал тем вежливым, но настойчивым стуком, который сразу же указывает на то, что за дверью находится человек деликатный, но достаточно влиятельный. Не успел директор банка откликнуться на стук, как дверь в купе распахнулась, и внутрь вошел осанистый мужчина в партикулярном костюме.

Борштейн не видел Сергея Юльевича года два, то есть с тех самых пор, как тот был освобожден от должности министра финансов и назначен председателем Комитета министров, что означало, по сути, почетную отставку. За это время Витте мало изменился: та же благородная осанка, то же выражение породистого лица, такой же проницательный взгляд, разве что морщин добавилось, и мешки под глазами стали заметнее.

– Весьма неосмотрительно с вашей стороны ехать тем же поездом, – сказал Сергей Юльевич после обмена приветствиями. – Если вас увидели, могут возникнуть ненужные разговоры…

– Не беспокойтесь, Ваше высокопревосходительство… – ответил Борштейн скрипучим голосом.

– Прошу вас без церемоний, – прервал банкира Витте, недовольно поморщившись.

– Деньги, Сергей Юльевич, любят тишину, – продолжал Арнольд Карлович, слегка картавя. – Ни одна живая душа не знает, куда и зачем я уехал… Даже моя жена.

– На вокзале присутствовали репортеры. Они могли вас узнать.

– У них были дела поважнее… Ваша персона для них намного интереснее, чем моя.

– Боюсь, вы плохо знаете эту публику, – сказал Витте. – Ладно, давайте к делу, – Сергей Юльевич раскрыл кожаную папку, которую он не выпускал из рук во время разговора. – Вот здесь векселя на сумму займа и бумаги, касающиеся залога: перечень драгоценностей, опись, расписки, закладные…

– Отлично… отлично… – бормотал Борштейн, перебирая бумаги, в то время как Витте расположился на диване по другую сторона стола. – И в какую сумму оцениваются эти безделушки?

– Речь идет о личных драгоценностях императорской семьи! – отчеканил Сергей Юльевич. – Попрошу вас этого не забывать!

– Разумеется, но все же сколько они стоят?

– В перечне шестьсот пятьдесят семь ювелирных изделий, которые, по самым скромным подсчетам, стоят триста восемьдесят миллионов золотых рублей.

– Где же находится все это богатство?

– Ценности хранятся в Зимнем дворце в помещениях Бриллиантовой кладовой, – немного помедлив, сказал Витте. – Хочу напомнить, что займы берутся под гарантии самого Государя, – добавил он, заметив, что Борштейн был явно не в восторге от его последних слов, – так что передача драгоценностей в залог на случай невозврата заемных денег – не более чем формальность.

– Я уверен, что до обращения взыскания на коронные драгоценности дело, конечно же, не дойдет, но американские финансисты… вы же понимаете… они привыкли вести дела, полагаясь не на слова, а на что-то более весомое… – изображая сожаление и аккуратно подбирая слова, возразил Арнольд Карлович.

– Вот сохранные расписки, – Сергей Юльевич вынул из папки еще несколько листов. – Они подписаны самим Государем! – Витте многозначительно двинул бровями. – По этим распискам вы или кто-либо другой в любой момент может получить драгоценности на руки.

– Ну что вы, Сергей Юльевич, – сказал Борштейн, скосив глаза на расписки, – они вряд ли понадобятся, но я вынужден… – Арнольд Карлович как бы нехотя взял протянутые Витте листы бумаги, сложил их пополам и нарочито небрежным жестом засунул в карман висевшей на вешалке визитки. – Только лишь для того, чтобы мои европейские и американские коллеги могли спать спокойно…

– Когда мы можем рассчитывать на получение денег? – спросил Сергей Юльевич. – Прежде всего мы должны оплатить Японии содержание русских моряков, солдат и офицеров, попавших в плен, для того чтобы как можно скорее вернуть их домой.

– В моем банке уже зарезервирована соответствующая сумма, и я отдам распоряжение о ее выдаче сразу, как только вернусь в Петербург, – ответил Борштейн, – а что касается… так сказать… неофициальной части… – Арнольд Карлович взял многозначительную паузу, – то я вам скажу, что к тому времени, как вы доберетесь до Нью-Йорка, все будет готово.

– О какой сумме идет речь?

– В вашем распоряжении будет любая требуемая сумма в пределах ста миллионов долларов.

– Благодарю вас, Арнольд Карлович, – сказал Витте, вставая. – Смею вас заверить, что ваши услуги будут по достоинству оценены на самом высоком уровне!

– Не стоит благодарности, Сергей Юльевич.

До Парижа, откуда русская делегация во главе с Витте должна была отправиться в американский Портсмут, Арнольд Карлович не доехал. Он вышел из поезда в Берлине и, распорядившись насчет доставки своего багажа в гостиницу, прямо с вокзала направился по весьма важным делам. Дела эти, как видно, были не только важными, но и конфиденциальными. Покинув вокзал пешком, Борштейн смешался с людским потоком и, брезгливо поморщившись, залез в вагончик электрического трамвая. Поколесив по городу, Арнольд Карлович вышел на Александрплац и уверенной походкой направился к одному из окружающих площадь зданий помпезного вида, увешанному многочисленными вывесками всевозможных магазинов и контор.

Поднявшись по широкой лестнице с мраморными ступенями на второй этаж, Борштейн открыл дверь, рядом с которой имелась полированная медная табличка с надписью Deutsche Anwaltsverein. Fritz Krause Rechtsanwalt und Notar[1], и оказался в приемной, обставленной с простоватой роскошью: диваны и кресла с гнутыми ножками и бархатной обивкой, ковер на полу и китайские вазы, расставленные по углам.

– Добрый день, фрау Мюллер, – поздоровался Арнольд Карлович со строгого вида женщиной солидных лет и монументальной наружности, сидящей за столиком рядом с дверью, ведущей в кабинет, склонив голову над какими-то бумагами.

– Добрый день, герр Борштейн, – отозвалась та, не меняя позы. – Прошу вас в кабинет…

Кабинет адвоката резко контрастировал с роскошным убранством приемной и удивлял посетителей почти что аскетичной простотой: дубовый стол, стулья с высокими спинками, уходящие под потолок шкафы с папками и фолиантами книг за стеклом, портрет Кайзера в деревянной раме – вся обстановка отличалась добротной незамысловатостью. Единственным украшением, которое можно было увидеть в кабинете, был великолепный письменный набор из малахита, стоящий на столе.

Сам адвокат – герр Фриц Краузе – производил странное впечатление. Щуплый лысоватый мужчина лет пятидесяти пяти, невысокого роста, с пухлым лицом и близко посаженными глазами внешне напоминал скорее конторского служащего в банке средней руки, но его речь, манера разговаривать, жесты и острый, проницательный взгляд выдавали в нем человека, который привык отдавать распоряжения, а отнюдь не выполнять их. Впрочем, на адвоката и тем более на нотариуса он тоже нисколько не походил.

Прежде чем войти в кабинет, Арнольд Карлович невольно замешкался и несколько секунд переминался с ноги на ногу перед дверью. Удивительное дело, но обладающий резким и даже вздорным характером банкир испытывал необъяснимую робость перед герром Краузе, хотя при встречах с крупными коммерсантами и высокопоставленными чиновниками, такими, скажем, как граф Витте, он не испытывал ничего подобного. Мало того, попав в кабинет, крупный банкир и известный предприниматель Борштейн поздоровался с берлинским адвокатом как со старым знакомым, но в то же время с некоторым почтением, что для не считающего необходимым церемониться в общении с людьми Арнольда Карловича было совсем уж необычно.

– Как наши дела? – спросил хозяин кабинета.

– Как нельзя лучше, – с самодовольной и одновременно несколько заискивающей улыбкой сообщил Арнольд Карлович. – Мой протеже все-таки отправился в Портсмут, имея в кармане пару приличных аргументов, для того чтобы заключить мир.

– Вы думаете, русской делегации удастся найти общий язык с японцами? – без видимого интереса спросил Краузе.

– Располагая сотней миллионов американских долларов, можно выйти победителем из любой войны, даже вдрызг проигранной, – иронично прищурив один глаз, ответил Борштейн.

– Удивляюсь, как вам удалось уговорить американцев раскошелиться, да еще на такую сумму… – без всякого, впрочем, удивления заметил Краузе.

– Мне и самому пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы Россия могла выкупить своих военных из японского плена. Ну да ничего… Я не внакладе, да и американцы тоже.

– Вы полагаете, что эти деньги вернутся?

– О чем вы, Фриц?! – ирония в голосе Борштейна достигла максимума. – Вы не знаете, что такое иметь дело с русскими. Секретные договоры займа… на основании личных договоренностей… Про эти деньги можно забыть!

– Но ведь вы говорили, что займы будут выданы под векселя русского Правительства, которые, если что, можно потом предъявить к оплате.

– Скажу вам между нами, дорогой герр Краузе. Векселя-то выписаны, но кто о них знает?.. Пару человек, один из которых – русский царь… И если кто-то вдруг осмелится предъявить к оплате хоть один из этих векселей, то всплывет подоплека секретных займов и случится большой скандал… А кому это надо? Лично я не рискнул бы пойти на такую авантюру…

– Тогда в чем же профит?

– Похоже, что для американцев мир на Дальнем Востоке стоит гораздо больше, чем те деньги, которые они обещали русским.

– А для вас?

– У меня другой интерес…

– Понятно, – кивнул Краузе. – Вы получите хорошие концессии на строительство железных дорог.

– Что железные дороги? – презрительно скривился Борштейн. – Это так – мелочи. Я получу от царя все что захочу! Тем более что моего старого знакомого Витте, после успешного заключения им мира, ждет хорошая карьера…

– Смотрите, Арнольд, – предостерег Краузе, – монаршая милость, особенно в России, вещь ненадежная, да и успешные карьеры чиновников в этой стране имеют свойство внезапно заканчиваться… Вам ли этого не знать?

– Знаю, конечно, – кивнул Арнольд Карлович, – но я кое-что предпринял… – Борштейн замолчал, а Фриц Краузе впервые за время разговора посмотрел на собеседника с явным интересом, ожидая продолжения. – В обеспечение займов я получил залоговые расписки на украшения семьи Романовых.

– Неужели вы собираетесь забрать украшения, принадлежащие царской фамилии?!

– Помилуйте! Разве я похож на слабоумного? Эти расписки – моя индульгенция на все случаи жизни.

Краузе замолчал, что-то прикидывая в уме.

– Вы же знаете, господин Борштейн, – сказал он после довольно продолжительной паузы, – что именно я являюсь доверенным лицом всех участников этой финансовой операции…

– Конечно, Фриц, – поспешил заверить адвоката Арнольд Карлович. – Вы назначены Арбитром. У вас непререкаемый авторитет, поэтому-то я и явился к вам сюда, как только вся цепочка сомкнулась…

– Так вот, Арнольд, – продолжил Краузе, – я прямо скажу… То, как вы устроили эту сделку, мне откровенно не нравится… Я понимаю, что в России дела ведутся иным образом, чем, скажем, в Европе, но то, что вы мне рассказываете, выглядит более чем сомнительным… Иными словами, я опасаюсь, что через десять лет, когда наступит срок погашения займов, мои берлинские друзья и американские партнеры могут не получить назад свои деньги…

– Но иначе ничего бы не вышло… Все построено на личных связях… – прервал собеседника Борштейн.

– Позвольте мне закончить, – поморщился адвокат. – Единственной гарантией возврата займов являются царские драгоценности, и, что бы вы ни говорили, возможность их получения вместо денег нельзя исключать… А потому, – Краузе вытащил из ящика стола лист бумаги и протянул его Арнольду Карловичу, – вы сейчас напишете расписку в том, что обязуетесь по первому требованию передать залоговые бумаги на драгоценности и векселя мне или моему доверенному лицу.

Борштейн на несколько секунд замялся, с недоумением гладя на протянутую ему бумагу, потом, как будто очнувшись, взял в руки ручку, обмакнул перо в малахитовую чернильницу, быстро написал нужный текст и протянул расписку адвокату.

– Ну что, мой дорогой Фриц, я могу надеяться на дальнейшее сотрудничество с берлинским филиалом? – спросил Борштейн, после того как названный им Арбитром собеседник пробежал глазами расписку. – При тех перспективах, которые открываются передо мной в России, без вашего участия мне не справиться. На одну только программу перевооружения русской армии и восстановления уничтоженного флота предусмотрено до трети расходов российского бюджета…

– Могу я посмотреть на закладные расписки? – попросил Краузе.

– Да, конечно, – тут же согласился Борштейн.

Машинально оглянувшись по сторонам, как будто чего-то опасаясь, Арнольд Карлович вынул из внутреннего кармана массивный портсигар с монограммой, щелкнул крышкой потайного отделения и вытащил на свет божий несколько листов исписанной бумаги.

– Изрядный списочек, – заметил Краузе, пробежав глазами бумаги. – Надеюсь, что эти сделки не стали достоянием гласности.

– Что вы, Фриц?! – замахал руками Борштейн. – Об этих расписках знают только Государь Император, мы с вами, мой секретарь, ну и Витте, разумеется. Я даже жене своей не сказал, куда и зачем я уехал!

– В своем секретаре вы уверены?

– Как в самом себе! Натан – мой зять, муж моей старшей дочери.

– Но вы же не можете ручаться за то, что никто в окружении Николая II не знает об этом… мероприятии… Сами понимаете, Арнольд, если вдруг выяснится, что драгоценности царской семьи заложены вам… С вашим-то происхождением и с вашей репутацией…

– Не беспокойтесь, дорогой Фриц. Как вы наверняка заметили, расписки написаны на предъявителя, да и вообще… мое имя в этой истории нигде не фигурирует.

Борштейн аккуратно сложил листы бумаги и засунул их обратно в портсигар.

– Интересная вещица, – сказал Краузе, кивнув на блестящую безделушку. – Позвольте полюбопытствовать.

– Этот портсигар – все, что у меня осталось от моего покойного отца Калмана Борштейна, упокой Господь его душу, – объяснил Арнольд Карлович, передавая коробочку своему собеседнику. – Он когда-то держал табачную лавку здесь, в Берлине, причем как раз в этом самом месте – на Александр-плац, и дела его шли хорошо, пока мой папаша не вбил себе в голову мысль о том, что сможет разбогатеть на биржевых спекуляциях. Он заделался биржевым маклером и в конце концов разорился, оставив после себя шестерых детей и вот этот вот портсигар…

– Вы говорили, что вашего отца звали Калман, а первая буква в монограмме «Z».

– Родитель мой всем говорил, что портсигар принадлежал его отцу Залману Борштейну, дескать, вещица эта – фамильная ценность, хотя на самом деле он сам заказал его в ювелирной мастерской своего шурина.

– Извините за нескромность, но камни на портсигаре, судя по всему, ненастоящие, – заметил Краузе, рассматривая монограмму.

– Я вам больше скажу: сам портсигар сделан не из золота, а из позолоченного свинца, – признался Борштейн. – В этом и был весь мой отец. Он считал, что главное для успеха – как следует пустить пыль в глаза, а для этого обязательно нужны «шикарные» вещи. Сам-то он даже дыма табачного не переносил, но всегда совал под нос каждому встречному и поперечному этот портсигар, предлагая закурить.

На том разговор российского банкира с берлинским адвокатом закончился, и Арнольд Карлович покинул контору Фрица Краузе, весьма довольный содержанием их беседы.

Как только Борштейн вышел из кабинета адвоката, открылась неприметная дверь, расположенная слева от письменного стола Краузе. В кабинете появился долговязый молодой человек в безукоризненно сидящем костюме и молча остановился перед развалившимся в кресле адвокатом.

– Вы все слышали, Отто? – спросил Краузе у вошедшего.

Молодой человек молча кивнул.

– Вы знаете, что делать… – добавил адвокат.

Встреча с резидентом

Потревоженная поздним визитом Викентия Львовича Хайзарова коммунальная квартира после его ухода сразу же затихла, то есть стала издавать привычный жильцам звуковой фон. Леонид Андреевич, проводив нового квартиранта за порог, машинально пересчитал оставленные нанимателем в качестве задатка деньги, недоуменно пожал плечами и, не забыв предварительно выключить свет в коридоре, зашел в ту комнату, где сидела тетя Вера.

Однако происходящие в коммунальной жизни нынешней ночью странные события на этом отнюдь не закончились. Не успела закрыться за Леонидом дверь, как в наступившей темноте коридора послышались осторожные шаркающие шаги и тяжелое дыхание немолодого грузного человека. Из кухни к стоящему в коридоре на пошарпанной конторке общему телефонному аппарату в темноте пробирался бдительный сосед Коробов.

Не включая почему-то свет, Василий Иванович снял трубку и долго не мог совладать с диском на аппарате, пока, наконец, ему не удалось набрать на ощупь нужный номер. Потом пенсионер долго слушал гудки перед тем, как ему ответили.

– Ало… Это я – Коробов, – прикрывая ладонью трубку, еле внятно сказал он.

– Какого черта… – хриплым голосом ответил абонент. – Вы что – с ума сошли? Сейчас полпервого ночи!

– Он появился!.. Арбитр! Тот самый!.. Он пришел!.. – давясь возбужденным шепотом, заговорил в трубку Коробов.

– Что вы мелете?! – сердито ответил сонный мужской голос на другом конце провода.

– Сегодня к Витлицким приходил какой-то ферт… Только что ушел… Это был он!

– С чего вы взяли?

– У него был портсигар! – неожиданно громко ответил Василий Иванович. – А на этом портсигаре нарисованы буквы…

– Заткнитесь, вы!.. Старый осел!.. – рявкнул собеседник таким злым голосом, что Коробов даже присел от страха. – Завтра в десять утра придете в букинистический магазин на Литейном, – уже более спокойным тоном добавил абонент. – Знаете, где он находится?

– Да, да. Знаю, конечно, – зашептал Коробов. – А сейчас что мне делать?

Трубка ответила короткими гудками.

Тем временем Леонид Андреевич, войдя в большую комнату с авансом в кулаке, а потому в приподнятом настроении, застал Веру Фёдоровну сидящей с каким-то растерянно-подавленным видом на том же самом месте – в кресле под торшером, – где они с новым жильцом ее недавно оставили.

– Что случилось, тетя Вера? – спросил он старушку. – Ты как будто приведение увидела; напугала и меня, и квартиранта. Насилу его уговорил…

– Видишь ли, Лёнечка, – с трудом подбирая слова, ответила та, – я не могу этого объяснить… Человек, который только что приходил… От него исходит тревога… Тревога и страх… Когда я его увидела, меня буквально захлестнуло предчувствие неминуемой трагедии. У меня прямо сердце перехватило. Точно такое же ощущение я испытала накануне исчезновения Игоря Кондратьевича, и я запомнила его на всю жизнь…

– Ну, тетя!.. – укоризненным тоном прервал ее Леонид, закатив глаза под потолок. – При чем здесь Игорь Кондратьевич? В кои-то веки пришел приличный человек, согласился снять комнату, а ты со своими… фантазиями…

– Это не фантазии, – строгим, почти что суровым голосом возразила Вера Фёдоровна. – Я знаю, что говорю. От этого человека следует держаться подальше.

– Все будет хорошо, тетя, – вкрадчиво сказал Леонид, прекрасно зная, что Вера Фёдоровна не сможет ни в чем ему отказать. – Этот квартирант уже и аванс заплатил… И деньги нам с тобой ой как нужны… Ну не выгонять же его теперь. – Вера Фёдоровна молча покачала головой. – Ладно, ладно, время позднее, а мне завтра на работу чуть свет, – добавил он, видя, что тетка собирается возразить. – Завтра договорим…

Однако заснуть сразу же после того, как он ретировался в маленькую комнатку и забрался в постель, у Леонида не получилось. Он долго ворочался, сетуя про себя на тетю Веру, слова которой о новом квартиранте, как ни странно, прочно засели у него в голове. Хотя, казалось бы, к странностям своей тетки Леонид Андреевич уже давно должен был привыкнуть. Вера Фёдоровна жила в своем собственном временном измерении. С одной стороны, она довольно адекватно для пожилого человека ориентировалась в современных реалиях, но ментально она пребывала в годах своей молодости.

Довольно рано выйдя замуж за молодого и румяного красного командира Игоря Кондратьевича Витлицкого, познать радости семейной жизни Вера Фёдоровна так и не успела. Познакомились будущие супруги случайно; курсант Ленинградской пехотной школы и студентка Первого медицинского института оказались прижатыми друг к другу радостной толпой, собравшейся на площади Урицкого по случаю первомайской демонстрации. Став по окончании школы лейтенантом Рабоче-крестьянской Красной армии, Игорь Витлицкий отбыл к месту службы, но тянуть со свадьбой не стал. В первую же побывку он сделал Вере предложение, и на следующий день молодожены расписались. Еще через пару дней отпуск Игоря Кондратьевича закончился, он отправился в часть и… пропал. Куда он делся, Вера Фёдоровна так и не узнала; оббегав все возможные и невозможные кабинеты, она везде получала одинаковый ответ: «Разберемся». В конце концов настырной девушке посоветовали не лезть туда, куда не надо, недвусмысленно намекнув, что ее супруг, похоже, оказался «не тем, за кого он себя выдает», и находится он, скорее всего, «там, где следует».

После столь печально закончившегося брака Вера Фёдоровна еще раз замуж так и не вышла, жила одна в небольшой комнате коммунальной квартиры, поскольку родители ее умерли, и Вера их почти не помнила, да и других родственников, насколько она знала, у нее не осталось. До поры до времени… Вскоре после войны в Ленинград из Архангельска приехала молодая женщина с годовалым ребенком на руках, разыскала Веру Фёдоровну и поведала ей странноватую историю. Людмила Фомина (так звали женщину) рассказала ей, что в своем родном Архангельске она сошлась с заведующим местным клубом Андреем Витлицким, который, как оказалось, приходится родным братом пропавшему мужу Веры Фёдоровны. Когда Людмила забеременела, завклубом, как только об этом узнал, незамедлительно «дал деру». Сожительствовали они, официально не расписываясь, но родившегося мальчика Людмила все же сумела записать под фамилией Витлицкий.

По доброте душевной Вера Фёдоровна приютила свалившихся ей на голову родственников, помогла Людмиле устроиться на работу, а со временем выхлопотала для одинокой женщины с ребенком отдельную комнату в их же квартире, благо проживавшие там раньше соседи решили не возвращаться в Ленинград из эвакуации.

Так и жили они втроем. Леонида – своего племянника – Вера Фёдоровна любила самозабвенно. Фактически это она его вырастила и воспитала. Лёнина мать «служила в театре» (так Людмила называла свою работу в заводском Доме культуры, где она руководила самодеятельностью), пропадая там целыми днями и возвращаясь домой поздно. Кроме того, Людмила не теряла надежды устроить свою личную жизнь, что тоже отнимало немало времени. Поэтому все заботы о ее сыне не без удовольствия взяла на себя тетя Вера, хотя она тоже работала, врачом в поликлинике. Когда Леонид подрос, у матери появилась другая семья, а он так и остался жить у тетки, что, в общем-то, всех устраивало. Вскоре мать Леонида, заболев раком, умерла, и Вера Фёдоровна осталась единственным родным для него человеком. И так уж случилось, что к пятидесяти годам Леонид Андреевич вновь оказался вдвоем с тетей Верой в той самой коммунальной квартире.

На следующее утро после появления в квартире человека по фамилии Хайзаров сосед Коробов проявил непривычную для своего обычного поведения нагловатого «хозяина квартиры» суетливость. Несмотря на ранний час, он двумя походами в уборную и одним – в ванную комнату, проводил Леонида Андреевича на работу, порываясь, но так и не решившись задать своему соседу по коммуналке какой-то вопрос. После этого пенсионер долго и неуклюже, как однорукий за роялем, готовил на своей плите завтрак и провозился на кухне до тех пор, пока там не появилась Вера Фёдоровна.

– С добрым утром, – приветствовал ее сосед, растянув губы в улыбке.

В ответ Вера Фёдоровна сдержанно кивнула, посмотрев на изображающего доброжелательность Коробова с некоторым пренебрежением. Благодаря покладистому характеру она достаточно сносно уживалась с довольно разношерстной коммунальной публикой, однако к Василию Ивановичу относилась с откровенным презрением, считая его – и не без основания – социальным паразитом. Вредный пенсионер платил Вере Фёдоровне тем же, хотя одновременно он ее немного побаивался тем суеверным страхом, который недалекие люди часто испытывают перед медициной в целом и перед врачами в частности.

– У вас, я слышал, новый жилец появился? – то ли спросил, то ли констатировал Василий Иванович.

– Вероятно, – поджав губы, ответила старушка, водружая на плиту чайник.

– И надолго он у вас? – не отставал пенсионер.

– Я что-то не пойму, почему это вас-то беспокоит, – фыркнула Вера Фёдоровна.

– Я к тому… – промямлил Коробов, – что вы его прописывать будете или как? А то сами знаете… за воду там… за уборку лестниц и прочее мы же с прописанных платим, так что…

– Если вам интересно, спросите у Леонида Андреевича – он договаривался, – отрезала Вера Фёдоровна, демонстративно отвернувшись к плите.

«Вот старая ведьма!» – чертыхнулся про себя Коробов, но расспросы все же решил прекратить, тем более что ему пора было идти на встречу.

Из дома Василий Иванович вышел чуть ли не за полчаса до оговоренного времени, хотя до книжного магазина на Литейном ходу было от силы минут пятнадцать. Дело в том, что того человека, который назначил Коробову встречу, бывший боец невидимого фронта побаивался, и на то имелись веские причины. Потому и поспешил он на встречу, чтобы, не дай бог, не опоздать.

Коробов вошел в наполненный густым библиотечным запахом невысокий со сводчатыми потолками торговый зал магазина и тут же стал рыскать глазами по сторонам. Из-за раннего времени, да еще и в будний день посетителей в книжном магазине было совсем мало: если точнее – всего один человек, благообразного вида пожилой мужчина с бледным лицом, в длинном плаще и со старомодной шляпой, которую он держал в руках. Старичок производил впечатление вышедшего на пенсию сотрудника научного учреждения или же преподавателя какого-нибудь технического вуза.

Поскольку ранний посетитель беседовал через прилавок с единственным во всем торговом зале продавцом, Коробов отошел к полкам с книгами, взял в руки первую попавшуюся и стал рассеянно ее листать, прислушиваясь к разговору.

– Что вы, Кирилл Венедиктович, – напористо говорил продавец, жестикулируя для убедительности руками, – это исключительно редкий альбом! Я вам даже рассказывать не буду, чего мне стоило его раздобыть! Вы все равно не поверите!..

– Я разве спорю, – вполголоса отвечал старичок хрипловатым баритоном, – альбом не простой, но не такой уж ценный, и четыреста пятьдесят за него это, извините, чересчур. Тем более что у вас только три тома из четырех.

– Насчет того, что он не ценный, тут вы не правы, – не сдавался продавец. – Я навел справки. Этот четырехтомный альбом-каталог был издан в 1922 году по итогам работы комиссии под руководством академика Ферсмана по аттестации ценностей знаменитой Бриллиантовой комнаты. Тираж всего-навсего триста пятьдесят экземпляров!.. И альбомчик этот содержит полный перечень экспонатов Алмазного фонда с описанием и иллюстрациями, причем издан он, заметьте, в аккурат перед тем, как большевики в 1923 году пустили на продажу львиную долю царских драгоценностей…

– Ладно, ладно, убедили, – прервал продавца интеллигентный покупатель. – Беру альбомы. Только вот как же быть со вторым томом? Сможете достать?

– Дело трудное… – задумчиво произнес продавец. – Тут все связи поднимать придется; всех знакомых задействовать…

– Вы уж, голубчик, постарайтесь, – ласковым голосом попросил старичок, – а я, если что, готов заплатить за второй том столько же, сколько за эти три.

Продавец между тем уложил альбомы на оберточную бумагу и с ловкостью фокусника соорудил сверток, перевязав его крест-накрест бечевкой, а покупатель, тяжело вздохнув, выложил на прилавок несколько бумажек зеленого цвета.

Во время разговора между продавцом и покупателем Василий Иванович Коробов стоял, уткнувшись в книжку, у одной из многочисленных полок и мучительно подбирал слова, которые он скажет назначившему ему встречу человеку.

– Изотерической литературой интересуетесь?

Коробов вздрогнул от неожиданности и обернулся. За спиной стоял тот самый благообразный старичок, которого продавец назвал Кириллом Венедиктовичем. Василий Иванович скосил глаза на книгу, которую он все еще держал в руках, и прочитал имя автора и название на обложке: А. Н. Аксаковъ «Анимизмъ и спиритизмъ», 1893 год.

– Могу вам порекомендовать великолепную книгу по этой теме, если хотите, – сказал покупатель, жестом предлагая Коробову пройти вглубь торгового зала. – Вон там, в разделе «Религия».

Василий Иванович послушно поплелся за пожилым человеком между книжных стеллажей в дальний угол магазина.

– Ну что там у вас стряслось, Коробов? – с еле уловимым презрительным раздражением в голосе спросил старичок, как только они оказались вне поля зрения продавца.

– Все как вы велели, Кирилл Венедиктович, – возбужденно зашептал Василий Иванович. – Вы сказали, как появится Арбитр, сразу дать вам знать…

– Давайте ближе к делу, – поторопил старичок.

– Витлицкие одну из своих комнату сдают, – начал рассказывать Коробов, – у них появился новый жилец…

– Витлицкие это кто такие?

– Да так… Жильцы из нашей коммуналки. Старуха – бывшая врачиха; сейчас на пенсии. Живет вместе с племянником. Этот – ни то ни се: интеллигент-очкарик… Недотепа, одним словом.

– И давно они в этой квартире обитают?

– Старушенция, говорят, еще с довоенного времени живет…

– Что?! – воскликнул Кирилл Венедиктович, невольно повысив голос. – В квартире до сих пор живет кто-то из старых жильцов?! И вы молчали?! Черт побери, Коробов, да от вас никакого толка нет!

– А я что?.. – пролепетал Василий Иванович. – Я-то откуда знал, что надо было сказать?..

– Я за что вам деньги плачу, Коробов? – сбавив тон, продолжал старичок. – Ладно, рассказывайте дальше.

– Так вот, – продолжал Василий Иванович, – пришел жилец вчера поздно вечером. Мужик гладкий, упакованный по первому разряду. С полчаса по квартире ходил, совал нос во все углы.

– Вы говорили, у него был портсигар?..

– А то… Увесистый такой, золотой вроде и с камешками. Точь-в-точь, как вы говорили.

– Он что, сам вам его показал?

– Ну да. Прямо под нос совал. И монограмма на нем точно была – буквы «Z» и «B».

– Хм… – Кирилл Венедиктович задумчиво потер подбородок. – Что-то здесь не сходится… Я вы точно запомнили буквы на портсигаре?

– Обижаете, – покачал головой Василий Иванович.

– Бог с ним, – отмахнулся Кирилл Венедиктович. – Не важно пока. Что еще можете сказать об этом человеке?

– Я узнал, как его зовут, – с самодовольным видом заявил Коробов. – Хайзаров Викентий Львович.

– То есть он так себя назвал? – с сомнением в голосе уточнил пожилой человек.

– Да я в паспорт его смотрел, – соврал для убедительности Василий Иванович.

Кирилл Венедиктович с минуту помолчал, что-то обдумывая, после чего протянул Коробову сложенную конвертом бумажку.

– Вот вам за этот месяц, – сказал он, – а теперь слушайте внимательно, что вы должны сделать. Во-первых, разузнайте мне об этой женщине. Я имею в виду соседку, которая давно живет в вашей квартире. Кто такая, есть ли родственники, чем занималась до войны? Короче, все, что сможете. Второе: как только появится этот самый жилец, сразу дайте мне знать. Покопайтесь в вещах в его отсутствие – мало ли, что-нибудь интересное найдете.

– Легко сказать… – попытался возразить Коробов.

– А то я вас не знаю, – прервал его Кирилл Венедиктович. – Уж кому-кому, а вам не привыкать… Все поняли?

– Понял.

– Тогда я пошел, а вы побудьте еще минут пять в магазине, потом обязательно купите какую-нибудь книжку и можете идти.

Выйдя из магазина, Кирилл Венедиктович неторопливой стариковской походкой направился в сторону Невского проспекта, но услышанные от Коробова новости и купленные в букинистическом магазине альбомы заставили пожилого человека прибавить ходу. Расстояние до его дома на Загородном было довольно приличным, тем более для немолодого человека, и нетерпение Кирилла Венедиктовича взяло верх над осторожностью. Оглянувшись по сторонам, он зашел в небольшой скверик у главного здания Мариинской больницы и, присев на краешек скамейки, развернул сверток с альбомами.

Около часа сидел Кирилл Венедиктович в сквере, просматривая один за другим приобретенные альбомы. Быстро пролистывая какие-то страницы одну за другой, интеллигентный старичок иногда подолгу останавливался на отдельных иллюстрациях, внимательно читая описания ювелирных изделий. Когда Кирилл Венедиктович захлопнул последний, четвертый том альбома, он, закрыв уставшие глаза, откинулся на спинку скамейки и вслух пробормотал загадочную фразу: «В то время их там не было… Что и требовалось доказать…»

Теперь уже не спеша Кирилл Венедиктович отправился домой. Путь его лежал через Невский и дальше по Владимирскому. Наконец он добрался до Загородного проспекта, поднявшись на третий этаж бывшего доходного дома помпезной архитектуры, отпер ключом тяжелую двухстворчатую дверь и вошел в старинную квартиру, носившую следы былой респектабельности. Зайдя в прихожую, Кирилл Венедиктович скинул туфли, повесил на вешалку шляпу и плащ и, машинально приглаживая седую шевелюру, прошел в гостиную… Да так и встал как вкопанный на пороге комнаты. Устроившись на стуле рядом с обеденным столом монументального вида, громоздившемся посередине гостиной, сидел с невозмутимым видом какой-то человек.

Долг платежом красен

Наступлению весны 1912 года жители российской столицы, конечно, радовались, ибо на своих календарях обыватели уже начали отрывать первые апрельские странички, но зима уходить не спешила. Солнечных дней в первый весенний месяц случилось немного, ночами стояли морозы, не трескучие, но пощипывающие, и улицы Санкт-Петербурга все еще утопали под толстым слоем укатанного снега, по которому резво бегали лошадки, запряженные в экипажи на санном ходу.

Не удивительно, что, несмотря на погожий день, гуляющей публики в Летнем саду было немного. Кому охота бродить на холоде среди сугробов, любуясь на спрятанные под деревянными ящиками скульптуры? В глубине парка так вообще никого не было, а некоторое оживление царило только у неработающего фонтана, где еще с масленичной недели осталась выстроенная из снега ледяная горка. Там визжала детвора, хохотали гимназисты, щебетали румяные барышни, постукивали каблуками гувернантки и бонны.

С противоположного конца парка, со стороны набережной в Летний сад уверенной, но неторопливой поступью вошли два солидного вида господина. Оба были хорошо одеты, каждый на свой лад, и оба опирались при ходьбе на застревающие в снегу трости. На одном из них красовалась соболья шуба до пят и бобровая шапка, на другом – надетое несколько не по погоде, но ладное, добротное пальто с меховым воротником и аккуратный котелок на голове.

Мужчины только что встретились здесь же, на набережной, и, едва поздоровавшись, не сговариваясь вошли в парк, но углубляться в лабиринт заснеженных аллей не стали, предпочитая прогуливаться неподалеку от входа. В этой части Летнего сада, отгороженной изящной оградой от гранитной набережной, пока еще скованной льдом Невы, было совсем безлюдно, если не считать стоявшего у ажурных ворот одиноким столбом озябшего городового, но переговаривались мужчины все равно вполголоса, как будто опасаясь, что их подслушают. Такие избыточные предосторожности были, по-видимому, приняты по настоянию мужчины в котелке, хотя его собеседник подобных опасений явно не разделял. Путаясь в длинных полах тяжелой шубы, он, стараясь попасть в ногу своему более низкорослому спутнику, семенил по плохо утоптанной дорожке и, склонившись к уху собеседника, говорил с натянутой улыбкой:

– Что же вы, мой дорогой герр Краузе, не предупредили заранее о своем приезде в Санкт-Петербург? Вы лишили меня возможности встретить вас как подобает…

– А я как раз не хочу афишировать свой визит в Россию, – суровым тоном ответил берлинский адвокат. – Именно по этой причине, господин Борштейн, я и назначил вам встречу здесь… И совершенно напрасно вы явились сюда… с такой помпой, – Краузе раздраженно кивнул головой в сторону набережной, где стоял, сияя круглой решеткой радиатора, красный Делано-Бельвиль, на котором приехал на встречу банкир.

– Но что случилось, Фриц? К чему такие странности?..

– Ситуация изменилась, Арнольд…

– Не понимаю. Наши дела вроде бы складываются более чем удачно.

– Я не об этом… – Краузе в который раз оглянулся по сторонам. – Грядет большая война…

– Помилуйте, Фриц! – воскликнул Борштейн. – Никаких предпосылок к войне нет и не предвидится! По всему миру промышленный подъем, да и все монархи Европы, кого ни возьми, друг другу родственники… Разговоры о скорой и неизбежной войне – не более чем выдумки падких на сенсации газетенок.

– Я знаю, что говорю, – отрезал Краузе. – Это вы повторяете то, что пишут в газетах: о нерушимых семейных узах правящих династий; о техническом прогрессе; о скором всеобщем процветании. Поверьте, по сведениям, которые у меня имеются, – а мои источники никогда не ошибаются – на шахматной доске Европы назревает большая игра, к которой все уже готово: игроки определены, фигуры расставлены. Весь мир сидит на пороховой бочке; рано или поздно взрыв грянет – дело за поводом.

– И чем же это закончится? – подавленным голосом робко спросил Борштейн, который как никто другой знал, что адвокат слов на ветер не бросает.

– Я не ясновидящий, – пожал плечами Краузе, – но могу предположить, что старушка Европа изменится до неузнаваемости. Пока еще непонятно, вмешаются ли в конфликт Соединенные Штаты, но если это произойдет, то мы с вами не узнаем послевоенную карту всего мира…

Ошарашенный услышанным Арнольд Карлович притих, и некоторое время собеседники молча шли вдоль ограды Летнего сада.

– Давайте к делу, – прервал молчание Краузе. – Я приехал сюда как Арбитр, чтобы принять меры для обеспечения возврата тех самых займов 1905 года.

– Но ведь займы выдавались на десять лет, – сказал Борштейн, – срок возврата еще не наступил.

– В этом-то и проблема. Если случится война, то с их погашением, скорее всего, возникнут трудности.

– О каких мерах вы говорите?

– Наши партнеры по другую сторону океана хотят получить переданные в залог коронные драгоценности. Само собой разумеется, что если Русское Правительство своевременно погасит векселя, то все ценности будут немедленно возвращены.

– Это невозможно! – отшатнулся Арнольд Карлович. – Вы понимаете, Фриц, что со мной будет, если я вдруг явлюсь во дворец, чтобы забрать себе украшения Николая II и его семьи?! Мне конец!..

– Успокойтесь, Арнольд, – остановил перетрусившего банкира Краузе. – Никто от вас этого не требует… Просто отдайте мне закладные на драгоценности и всё! Это уже дело американских банкиров – предъявить их к исполнению.

– А если там… – Борштейн указал пальцем вверх, – узнают, что это я отдал расписки?

– О том, что закладные изначально были переданы вам в руки, кроме меня, знает только покровительствующий вам граф Витте, который ныне не у дел, если только вы не посвятили в эту операцию кого-то еще…

– Боже упаси!..

– Тогда вам нечего опасаться, или же… – Краузе остановился и пристально посмотрел в глаза Арнольду Карловичу. – Или же вы ищете повод для того, чтобы оставить эти драгоценности себе…

– Что вы! Что вы! – замахал руками внезапно побледневший, несмотря на мороз, Борштейн. – Безусловно… я отдам вам закладные!..

– Вот и отлично! – одобрительно кивнув, сказал Краузе. – Я знал, что вы человек разумный и примете правильное решение, – Борштейн в ответ довольно кисло улыбнулся. – Теперь что касается отношений вашего банка с берлинским филиалом… – продолжал адвокат. – В грядущей войне Германия и Россия, понятное дело, окажутся по разные стороны конфликта, и вы наверняка не сможете выполнить свои обязательства перед берлинскими банками.

– Я вас понимаю, – побледнев еще больше, сказал Борштейн, облизывая пересохшие губы. – Берлинские партнеры хотят, чтобы я погасил свои обязательства досрочно… Но вы же знаете, что эти деньги пошли на то, чтобы выкупить из японского плена русских военных. Векселя по этим ссудам должны быть погашены тоже через десять лет, то есть в 1915 году. Откуда же я возьму сейчас такую гигантскую сумму?!

– Все это мне известно, и я уполномочен сообщить вам, что наши берлинские друзья согласны, в счет уплаты долгов, принять полученные вами векселя Русского Правительства.

– Неужели в случае войны какой-нибудь из немецких банков рассчитывает получить деньги по российским государственным векселям?

– Не беспокойтесь, Арнольд. Мы приняли меры. Векселя будут предъявлены к оплате через наш швейцарский филиал.

– Вы думаете, это будет возможно?

– Конечно! Вот увидите, если разразится война, то Швейцария – страна вечного нейтралитета – станет пристанищем всех крупных капиталов Европы, а возможно, и всего мира.

– Если я вас правильно понял, вы хотите забрать у меня и закладные на царские драгоценности, и правительственные векселя, – унылым голосом резюмировал Борштейн.

– Но зато вы и ваш банк освобождается от обязательств перед иностранными кредиторами, а это, согласитесь, немало, – сказал Краузе. – По-моему, дорогой Арнольд, вы видите ситуацию в слишком уж мрачном свете.

– Вы не оставляете мне выбора…

– Что делать? Не забывайте, что на мне лежит ответственность перед всеми участниками…

Собеседники шли по аллее молча, не глядя друг на друга. Борштейн понимал, что разговор закончен и смысла что-то обсуждать уже не было, а Краузе, как человек действия, сказав все, что считал нужным, размышлял над тем, как бы поделикатнее забрать у Арнольда Карловича бумаги, пока он, чего доброго, не передумал. Впрочем, опасения его были напрасными. Передумать и ослушаться адвоката Борштейн никогда бы не решился, ибо смелости на такой поступок у него явно недоставало.

Все так же молча партнеры миновали открытые настежь ворота и вышли из Летнего сада на набережную.

– Вы надолго в Санкт-Петербурге? – прервал затянувшуюся паузу Борштейн.

– Завтра уезжаю… – ответил Краузе.

– Может быть, останетесь на пару дней? Познакомлю вас со своей семьей…

– Увы, не могу, – покачал головой Краузе. – Десятого апреля пароходом компании «Уайт Стар Лайн» я отплываю в Нью-Йорк, а у меня еще дела в Париже.

– Жаль, – пожал плечами Арнольд Карлович.

– Когда я могу получить от вас закладные и векселя? – спросил адвокат.

– Закладные расписки – вы же знаете – я держу здесь, – Борштейн вытащил из внутреннего кармана свой портсигар и щелкнул потайным замочком, – а векселя – в моем банковском сейфе. Если угодно, я завтра привезу все это куда вы скажете.

– Давайте я заберу у вас закладные сейчас, а векселя – потом. За ними приедет доверенное лицо из Швейцарии, – поспешил предложить Краузе, обрадованный тем, что он относительно легко добился своего.

– Как же я могу отдать бумаги на предъявителя… на такую сумму… незнакомому человеку? – вяло возразил Борштейн, не выпуская из рук портсигара с закладными.

– Давайте сделаем вот как, Арнольд, – сказал находчивый адвокат, – вы отдадите мне бумаги вместе с этим портсигаром. У человека, который будет выполнять вместо меня функции Арбитра, будет на руках ваш портсигар. Другой такой вещицы все равно не сыщешь, так что вы без труда узнаете Арбитра, когда он явится к вам.

– А что если ваши прогнозы насчет всеобщей войны все-таки не оправдаются, и российские векселя будут погашены? – спросил Борштейн, не в силах отвести глаз от портсигара, перекочевавшего в руки адвоката.

– Тогда вы получите назад свой портсигар в целости и сохранности со всем его содержимым, – ответил Краузе, засовывая металлическую коробочку за отворот пальто.

Фриц Краузе не обманул Борштейна – он действительно спешил. Через трое суток после встречи в петербургском Летнем саду адвокат уже выходил из вагона «Северного экспресса» на перрон парижского вокзала «Гар-дю-Нор». Здесь его ожидал помощник – долговязый молодой человек, тот самый, который тогда, в 1905 году, слушал из-за закрытой двери памятный разговор Борштейна и Краузе, состоявшийся в берлинской конторе последнего.

– С приездом, герр Краузе, – учтиво сказал молодой человек, протянув руку за дорожным саквояжем адвоката.

– Доброе утро, Отто, – отозвался тот, жестом отстраняя руку тянувшегося за его багажом помощника. – Благодарю вас, я сам. Как же, однако, тепло в Париже, – добавил он, распахивая пальто.

– Куда прикажете вас отвезти?

– Нет времени, Отто. Я должен сегодня же отправиться в Шербур, чтобы поспеть на пароход, отплывающий в Нью-Йорк, так что поговорим здесь – в вокзальном буфете. Заодно и позавтракаем.

– Разговор конфиденциальный?

– Более чем! Но ничего, будем надеяться, что нас не подслушают… К тому же мы говорим по-немецки…

Расположившись в буфете, Краузе и его помощник заказали по чашке кофе с круассанами и некоторое время молча завтракали, приглядываясь к немногочисленным посетителям.

– Как ваша поездка в Петербург? – прервал молчание молодой человек.

– В целом удалась, – ответил Краузе, – но осталась незавершенной. Не получилось нанести последний штрих. Вы знаете, как я не люблю недоделанную до конца работу, но на этот раз вышло именно так.

– Поэтому-то вы и вызвали меня в Париж?

– Не только поэтому… Однако вы правы – именно вам, Отто, предстоит завершить эту операцию, хотя, не буду скрывать, дело непростое и хлопотное… Вы ведь говорите по-русски? – помощник в ответ на вопросительный взгляд Краузе согласно кивнул. – Мне удалось получить от этого болвана Борштейна те самые закладные расписки на драгоценности царской фамилии… – адвокат с опаской оглянулся по сторонам. – А там украшений, ни много ни мало, на сумму в восемьсот миллионов марок!

– Неужели он так просто их отдал?

– Я убедил его, что расписки затребовали американские партнеры и я забираю их, чтобы переправить за океан.

– А на самом деле?..

– На самом деле в Нью-Йорке об этом даже не догадываются! Представляете, что это нам сулит?.. – произнося последнюю фразу, Краузе как мог понизил голос, придвинувшись к своему помощнику почти вплотную.

– Да, конечно, – прошептал в ответ молодой человек.

– И единственный, кто может этому помешать, – Борштейн… Поэтому будет лучше, если его не станет. Вы меня понимаете, Отто?

– Это не трудно устроить.

– Я не сомневаюсь в ваших способностях, но есть еще один момент – та самая недоделка, о которой я упомянул вначале. У Борштейна остались векселя на предъявителя, выданные под секретный заем 1905 года. Их необходимо у него забрать, прежде чем…

– И я смогу получить векселя? – удивленно приподняв бровь, спросил Отто. – Не уверен, что это будет так просто. Вас-то он знает, а я – человек незнакомый…

– Не беспокойтесь, я уже все уладил, – успокоил помощника Краузе. – Арнольд сам отдаст вам векселя, после того как вы предъявите ему вот этот портсигар, – адвокат протянул металлическую коробочку с монограммой из камней.

Молодой человек взял портсигар и не разглядывая сунул его в карман.

– Надеюсь на вас, Отто, – сказал Краузе. – Уверен, что вы все сделаете как надо.

– Разумеется, герр директор! – заверил его помощник.

– Не директор, а партнер… – поправил молодого человека Краузе. – С этого дня вы, Отто, – полноправный совладелец адвокатской конторы Краузе… и Курц. Вы будете руководить швейцарским подразделением, а пока я нахожусь в Нью-Йорке – всей конторой. И вы… как партнер… имеете право на часть того, о чем мы только что говорили!..

Последнюю фразу адвокат произнес значительным тоном, после чего сделал паузу и посмотрел на своего помощника, ожидая реакции на свои слова, но Отто Курц даже бровью не повел.

– Благодарю вас, герр Краузе, – невозмутимо сказал он. – Когда я должен отправиться в Петербург?

– Немедленно, – вернулся к деловому тону Краузе. – Все должно произойти в то время, пока я буду находиться на пароходе посреди океана. Я, собственно, и затеял это путешествие в Нью-Йорк, чтобы ни у американских партнеров, ни у кого другого даже мысли не возникло о том, что я как-то связан с этим событием… Ну вы понимаете, о чем я…

Выйдя из буфета Северного вокзала, Курц и Краузе оказались под огромным, поддерживаемым чугунными колоннами металлическим сводом с застекленной крышей, под которой клубился черный дым вперемешку с паром, выбрасываемым стоящими у перронов локомотивами. Здесь, среди суеты, сутолоки и шума, заглушаемого паровозными свистками и резкими ударами вокзального колокола, компаньоны стали прощаться.

Пожимая руку своему молодому партнеру, Краузе одновременно давал ему последние наставления:

– Если что-то пойдет не так или же, наоборот, все пройдет благополучно, немедленно телеграфируйте мне и, вообще, постоянно держите меня в курсе.

– Как скажете, герр Краузе, только мои телеграфные сообщения вы все равно сможете прочесть не раньше, чем окажетесь в Нью-Йорке, – пожав плечами, сказал Отто Курц.

– Ошибаетесь, мой дорогой партнер, – возразил Краузе. – Я поплыву на «Титанике» – самом современном на сегодняшний день океанском лайнере. Он буквально напичкан новейшими техническими устройствами, и, кроме всего прочего, на этом пароходе имеется станция беспроволочного телеграфа.

Ранним апрельским утром сонный Отто Курц вышел из вагона поезда, поеживаясь на прохладном ветерке. Он скользнул взглядом по невзрачным станционным зданиям и одинаковым каменным пакгаузам, утопающим в предрассветном тумане, и остановил взгляд на стоящем на соседних путях поезде, похожем как две капли воды на тот состав, который он вместе с другими пассажирами только что покинул. Здесь, на станции Эйдкунен – последней перед российской границей – заканчивалась узкая железнодорожная колея, и пассажиры, едущие в Санкт-Петербург, должны были пересесть в поезд-близнец – точно такой же состав, но с широкими колесными тележками.

До отправления русского поезда оставался целый час, и молодой человек, следуя данным ему Краузе указаниям, пошел к зданию вокзала, где не без труда отыскал комнатку, в которой располагался телеграф. Несмотря на ранний час, у окошка для приема телеграмм уже стояла очередь из нескольких человек, которые что-то бурно обсуждали, выразительно жестикулируя и перебивая друг друга.

Посмотрев на часы, Отто Курц досадливо поморщился. «Отправлю депешу на следующей станции», – решил он и уже собрался идти к поезду, но услышанные обрывки разговора у окошка телеграфиста заставили его остаться.

– Простите, что вы сказали? – бесцеремонно схватив за рукав молодого мужчину, судя по репликам, репортера какой-то местной газеты, одетого в твидовый пиджак и клетчатое кепи. – Что за катастрофа в Атлантическом океане? О каком судне идет речь?

– А вы не слышали?! – выпалил возбужденный репортер. – Сегодня ночью затонул лайнер компании «Уайт Стар Лайн»! Крупнейшая катастрофа на море! Более полутора тысяч погибших!..

Отто Курц, не дослушав, выскочил из помещения телеграфа и ринулся к билетным кассам. Вскоре он уже несся обратно на запад тем же самым поездом, с которого он сошел час назад.

Двойной агент

Василий Иванович Коробов, как ему и было велено, минут пять-десять потоптался в книжном магазине на Литейном проспекте, нехотя рассматривая корешки книг на полках, после чего пошел к выходу.

– Выбрали что-нибудь? – спросил у пенсионера продавец, выразительно поглядывая на зажатый под мышкой Коробова потрепанный томик «Анимизмъ и Спиритизмъ».

– Да, да, – пробормотал Коробов, положив книгу на прилавок. – Вот эту возьму, – добавил он, вытаскивая из кармана брюк потрепанный кошелек. – Сколько с меня?

– Четыре тысячи семьсот.

– Я, пожалуй, в другой раз зайду, – передумал Василий Иванович, пряча кошелек обратно в карман.

Выйдя на уже довольно многолюдный по сравнению с утренним временем Литейный, Коробов проделал несколько странную манипуляцию. Он прошагал по проспекту в сторону Невы несколько кварталов, потом перешел на другую сторону проспекта и отправился в противоположном направлении, а добравшись до Невского, с трудом залез в переполненный троллейбусный салон.

Коробов вышел из троллейбуса на Васильевском острове у рынка. Зайдя внутрь и побродив немного между прилавками с мясом и овощами, пенсионер углубился в лабиринт вещевых рядов. Здесь все свободное пространство было завалено, заставлено и завешано дешевой одеждой и обувью, слегка разбавленной ларьками с пивом, водкой и сигаретами. Обходя вешалки и манекены, поминутно задевая висящие над головой куртки, плащи и платья, Коробов не без труда отыскал обшарпанную металлическую дверь в подсобное помещение. Перед самой дверью на стуле сидел какой-то дюжий парень с бурым одутловатым лицом и в кожанке, надетой поверх спортивного костюма. Колоритный страж, казалось, дремал, надвинув на глаза кепку и вытянув ноги поперек двери, но стоило Василию Ивановичу произнести кодовую фразу: «Я к Косте», – как парень, не сказав ни слова и не меняя позы, убрал ноги под стул.

Коробов вошел в подсобку, плотно прикрыв за собой дверь. В небольшой комнатке с двумя узкими окнами под потолком и неровными крашенными стенами стоял большой деревянный стол с побитыми ножками и искромсанной ножами столешницей; вокруг стола громоздились с десяток разномастных стульев. За столом сидел потасканного вида щуплый мужичок неопределенного возраста со сморщенным, как печеное яблоко, лицом. Одет он был под стать сидящему перед дверью парню: в кожаный пиджак, из-под которого торчал воротник спортивной куртки, но, в отличие от сторожившего вход человека, походил он не на переквалифицировавшегося в бандиты гопника, а на бывалого уголовника.

– А вот и сам гражданин начальник к нам пожаловал, – осклабился человек в кожаном пиджаке, хищно обнажив мелкие кофейного цвета зубы. – Ну что? Принес?

– Вот здесь остаток, – взглянув исподлобья на ухмыляющуюся физиономию, сказал Коробов, протягивая через стол завернутые в бумажку купюры, которые он получил час назад в книжном магазине. – Ну все, мы в расчете, – добавил Василий Иванович и двинулся к выходу.

– Не спеши, начальник, – остановил его уголовник. – Должок за тобой.

– Я же все отдал, – оторопело сказал Коробов.

– Все, да не все, – снова ухмыльнулся мужичок.

– Ах ты сучара!.. – выпалил Коробов и тут же осекся на полуслове.

– Ты на меня не тявкай, – с вызовом процедил уголовник. – Тут тебе не зона! Я здесь на рынке смотрящим поставлен; все барыги мне платят, и ты платить будешь!

– Мы же договорились… – упавшим голосом попытался возразить пенсионер.

– Как договорились, так и разговорились, – сказал бывший сиделец с откровенно глумливой интонацией. – Ты у меня во где! – уголовник вытянул вперед сжатую в кулак руку. – Не забыл солнечную Коми?.. Не ты там, что ли, зэкам дурь продавал?.. Или тебе напомнить, как ты парнишку приморил? Я все помню, – процедил он, прищурив глаза. – Даже то, что было синим по белому написано, – добавил он ни к селу ни к городу.

Коробов злобно смотрел на тщедушного мужичонку, в то же время испытывая перед этим сморчком неконтролируемый, тяжелый, почти что звериный страх.

– В общем, так, – сказал уголовник, – каждый месяц будешь засылать мне сотку бакинских. И чтоб сам, без напоминаний! До десятого числа – как штык! Ну что, вертухай, понял меня?

– Понял, – пробормотал Коробов.

На улицу Василий Иванович вышел, как оплеванный, но все же с чувством некоторого облегчения, избавившись от тяжелого разговора с нежданно-негаданно появившимся персонажем из его уже довольно далекого прошлого.

Однако неприятные встречи на сегодняшний день для Коробова еще не закончились. Прогулявшись пешком до метро и позвонив куда-то из полуживой таксофонной будки, Василий Иванович поехал в самый конец зеленой ветки метрополитена – в Рыбацкое. Там в крохотной квартирке одной из безликих панельных многоэтажек его ждал еще один старый знакомый, и если от бывшего сидельца-рецидивиста Константина Рываева можно было как-то откупиться, то от этого человека веяло чем-то по-настоящему зловещим, и даже мысль о том, чтобы его ослушаться вызывала у Василия Ивановича страх. Однако с Рываевым надо было что-то решать, поскольку его вымогательства стали выходить за разумные рамки, да и знал этот человек такие вещи, о которых сам Коробов лишний раз даже вспоминать боялся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

С нем. – «Германский адвокатский союз. Фриц Краузе, адвокат и нотариус».

Вернуться