Макробий Феодосий
Комментарий на «Сновидение Сципиона» Марка Туллия Цицерона

Эпохи. Античность. Тексты

Перевод

Витольда Т. Звиревича

© Звиревич В.Т., сост., перевод, предисловие, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие

В.Т. Звиревич

О Макробии Феодосии, авторе «Комментария на “Сновидение Сципиона”» известно не так уж много. В исследовании Μ. С. Петровой суммированы все данные о нем и его сочинениях в виде краткой биографии [1]. Сам «Комментарий» представляет собой рассуждения по поводу одного сюжета, завершающего диалог Цицерона «О государстве», – сна Сципиона, известного римского государственного деятеля II в. до н. э.

Тема этого сновидения не вполне типична для Цицерона-философа, так как в нем рассказывается об устройстве мироздания и посмертной судьбе души человека. Эти вопросы он рассматривает с позиций пифагорейско-платоновского учения в переработке, как полагают, Посидония, представителя так называемой Средней Стои, философскую школу которого Цицерон посещал некоторое время (это известный факт его биографии). Посидоний развивал идеи стоического платонизма, которые и перенял Цицерон [2].

Данное обстоятельство сделало воззрения Посидония и Цицерона, представленные последним в придуманном им сновидении Сципиона, прекрасным объектом для комментирования и средством выражения своих философских взглядов со стороны Макробия, потому что он сам придерживался учения Платона и философии неоплатоников, сформировавшейся к этому времени. Тут кстати отметить, что жанр сочинения Макробия – комментарий – был весьма популярен у неоплатоников, занимавшихся толкованием различных диалогов Платона. Подобная оценка позиции Макробия как философа и его роли в пропаганде неоплатонизма на латинском Западе уже давно стала locus communis в историко-философской литературе [3]. Нюансы касаются того, кому из неоплатоников Макробий отдавал предпочтение, да ещё того, какие дополнительно учения он использовал. Например, есть мнение, что Макробий опирался преимущественно на труды Порфирия [4]; некоторые полагают, что в его комментарии наряду с неоплатонизмом в неменьшей мере предствален неопифагореизм [5].

Комментирование текста Цицерона на основе сочинений философов-неоплатоников создаёт интересный историко-философский эффект: благодаря Макробию Посидоний и Цицерон в связке предстают отдалёнными предшественниками неоплатонизма, «протонеоплатониками», так сказать, что определённым образом отмечается в литературе. Так, У.Х. Шталь в своём уже упомянутом выше переводе «Комментария» пишет, что Цицерон был в высшей степени привлекателен для Макробия в его намерении приспособить к нему неоплатоническую доктрину, и еще замечает, что «в глазах Макробия платонизирующий Цицерон есть вполне оперившийся неоплатоник» [6].

С точки зрения содержания «Комментарий» Макробия является научно-философским произведением, что отмечают разные авторы [7]. Поскольку он следует тексту сновидения, основу его составляет космологическая и антропологическая тематика, включающая в себя вопросы этики и учение о душе. Но, разумеется, Макробий весьма расширяет рассматриваемые вопросы и дополняет их новыми темами. Он трактует астрономические и географические вопросы; пифагорейскую философию чисел и музыки, касаясь их роли в мире и в жизни человека; рассматривает свойства человека, животных и растений; даёт теорию добродетелей; затрагивает самые разнообразные моменты, касающиеся души: природу, движение, бессмертие души; её отношение с телом; спуск и подъём по небесным сферам и многое, многое другое [8].

Подобное богатство содержания «Комментария» породило высокие оценки творчества Макробия. Уже современники хвалили Макробия за его Graeca eruditio, и современные учёные присоединяются к этому [9]. Его называют хранителем классической античной философии и науки, эрудитом и энциклопедистом [10].

Ещё меньше данных сохранилось о другом комментаторе сновидения – Фавонии Евлогии. В издании Каспара Орелли тексту «Рассуждения о сновидении Сципиона» Фавония Евлогия предшествует письмо Андрея Шотта (And. Schottus) из Антверпена, иезуита (de societate Iesu) (годы жизни 1552–1629), адресованное некоему Гаспару Тайю (Gasp. Taio), по-видимому, высокопоставленному колониальному чиновнику, наместнику или губернатору (toparcho) [11]. А прежде этого письма, так сказать, как бы на титульном листе «Рассуждения» (р. 397), помещена справка Иоганна Байтера, помощника Орелли по изданию. Из этих материалов следует, что Фавоний Евлогий был учеником Августина (р. 397). Его сочинение, найденное в старинном гембляценском кодексе (codex Gemblacesis), то есть в книге из аббатства г. Жамблу (Gembloux) в Бельгии, первым издал Андрей Шотт в Антверпене в 1613 г. Сам Шотт пишет об этом так: «И ещё очень пространно разглагольствует об этом числе [лет], предопределённых Публию Сципиону [12], карфагенский ритор Фавоний Евлогий, [сочинение] которого (quem) мы ныне впервые отыскали и вызволили на свет из старинного кодекса древнейшей Гембляценской библиотеки собратьев бенедиктинцев в Бельгии» (р. 399). В заключительной части письма Андрей Шотт высказывает сомнение относительно истинности имени Фавоний, о котором, пишет он, не помнит, чтобы читал где-либо в другом месте. Он предполагает, что оно возникло как искажение имени Фабий, Флавиан или Флавий, как, например, подобным образом был назван ровесник Евлогия Флавий Вегетий, писатель о военных делах (р. 400).

В данной публикации «Комментария» предлагается его полный перевод, выполненный с латинского по изданию: Macrobius. Vol. II. Leipzig, 1970. Само «Сновидение Сципиона» дается в переводе В. О. Горенштейна (Цицерон. Диалоги. О государстве. О законах. Μ., 1966. С. 81–88). Был использован также английский перевод: Macrobius. Commentary on the Dream of Scipio / Translated by W. H. Stahl. N. Y., 1952 и перевод той части трактата, которая опубликована в указанной выше монографии Μ. С. Петровой (с. 177–277).

При переводе трактата Макробия в отличие от других переводчиков мы не стали выделять графически, то есть большими буквами, основную триаду неоплатонических ипостасей. Читатель, знакомый с философией неоплатоников даже в самом общем виде, легко поймёт, где речь идёт именно об этой триаде ипостасей: Единое (Бог), Ум, Душа.

Перевод сочинения Фавония Евлогия выполнен по изданию: Favonii Eulogii Disputatio de somnio Scipionis / Edidit Alfred Holder. Lipsiae: B. G. Teubner, MCMI. По этому изданию указываются номера страниц и номера строк на страницах. Было использовано также издание: Favonii Eulogii Disputatio de somnio Scipionis / Edition et traduction de Roger-E. Van Weddingen. Bruxelles, 1957. Мы обращались ещё и к старому изданию: Cicero Μ. Т. Opera quae supersunt omnia / Edidit Io. Casp. Orellius. Turici (Zürich), 1833. Vol. 5. P. 1.

Марк Туллий Цицерон
Сновидение Сципиона. Из «О государстве». Книга шестая

В переводе В.О. Горенштейна

(IX, 9) СЦИПИОН. – Когда я прибыл в Африку под начало консула Мания Манилия, в четвёртый легион, как вы знаете, в качестве военного трибуна, ничего я так не хотел, как встретиться с царём Масиниссой, который с полным на то основанием был лучшим другом нашей ветви рода. Как только я к нему явился, старец, обняв меня, прослезился; затем он обратил свой взор к небу и сказал: «Благодарю тебя, Высокое Солнце, и вас, другие небожители, за то, что мне, прежде чем я уйду из этой жизни, дано увидеть в своём царстве и под этим кровом Публия Корнелия Сципиона, чьё одно уже имя возвращает мне силы. Ведь в моей душе всегда живы воспоминания о том наилучшем и совершенно непобедимом муже». Затем я расспросил его о его царстве, а он меня – о наших государственных делах, и весь этот день прошёл у нас в оживлённой беседе.

(X, 10) После этого, когда я был принят с царской пышностью, мы продолжили беседу до глубокой ночи, причём старец говорил только о Публии Африканском и, как казалось, помнил все его не только деяния, но и высказывания. Потом, едва мы расстались и легли спать, я, и утомлённый дорогой, и бодрствовавший до глубокой ночи, заснул более глубоким сном, чем обычно. В нём мне – думаю, в связи с тем, о чём мы беседовали (ведь вообще бывает, что наши помышления и разговоры порождают во сне нечто такое, о чём Энний пишет относительно Гомера, о котором он, по-видимому, часто размышлял и говорил наяву), – явился Публий Африканский в том виде, в каком он, по своему восковому изображению, мне знаком больше, чем по его живому облику. Как только я узнал его, я содрогнулся, но он молвил: «Будь твёрд, Сципион, и отбрось страх, а то, что я тебе скажу, передай потомкам.

(XI, 11) Видишь ли ты вон тот город, который, хотя я и заставил его покориться римскому народу, снова вступает на путь войн и не может оставаться мирным?» При этом он с какого-то высоко находящегося и полного звёзд, светлого и издалека видного места указал мне на Карфаген. «Осаждать этот город ты теперь явился сюда чуть ли не как простой солдат. Ты как консул разрушишь его через два года, и у тебя будет тобой самим заслуженное прозвание, которое ты пока ещё носишь как унаследованное от меня. А после того, как ты разрушишь Карфаген, справишь триумф, будешь цензором, как посол отправишься в Египет, в Сирию, в Азию, в Грецию, ты будешь вторично избран в консулы заочно, завершишь величайшую войну и разрушишь Нуманцию. Но когда ты на колеснице въедешь на Капитолий, ты застанешь государство потрясённым замыслами моего внука.

(XII, 12) Здесь именно ты, Публий Африканский, должен будешь явить отечеству свет своего мужества, ума и мудрости. Но я вижу как бы двоякий путь, определённый роком на это время. Ибо, когда твой возраст совершит восемью семь оборотов и возвращений солнца, а эти два числа, из которых одно по одной, другое по другой причине считается полным, в своём естественном обороте завершат число лет, назначенное тебе роком, то к тебе одному и к твоему имени обратятся все граждане, на тебя будет смотреть сенат, на тебя – все честные люди, на тебя – союзники, на тебя – латиняне; ты будешь единственным человеком, от которого будет зависеть благополучие государства, и – буду краток – ты должен будешь как диктатор установить в государстве порядок, если только тебе удастся спастись от нечестивых рук своих близких». Тут у Лелия вырвался возглас, а остальные глубоко вздохнули, на что Сципион заметил с ласковой улыбкой: «Пожалуйста, соблюдайте тишину, а то вы меня разбудите. Немного внимания, дослушайте до конца».

(XIII, 13) «Но знай, Публий Африканский, дабы тем решительнее защищать дело государства, всем тем, кто сохранил отечество, помог ему, расширил его пределы, назначено определённое место на небе, чтобы они жили там вечно, испытывая блаженство. Ибо ничто так не угодно высшему божеству, правящему всем миром, – во всяком случае, всем происходящим на земле, – как собрания и объединения людей, связанные правом и называемые государствами; их правители и охранители, отсюда отправившись, сюда же и возвращаются».

(XIV, 14) Здесь я, хотя и был охвачен ужасом – не столько перед смертью, сколько перед кознями родных, все же спросил, живы ли он сам, отец мой Павел и другие, которых мы считаем умершими. «Разумеется, – сказал он, – они живы; ведь они освободились от оков своего тела, словно это была тюрьма, а ваша жизнь, как её называют, есть смерть. Почему ты не взглянешь на отца своего Павла, который приближается к тебе?» Как только я увидел его, я залился слезами, но он, обняв и целуя меня, не давал мне плакать.

(XV, 15) Когда я, сдержав лившиеся слёзы, снова смог говорить, я спросил его: «Скажи мне, отец, хранимый богами и лучший из всех: так как именно это есть жизнь, как я узнал от Публия Африканского, то почему же я и долее нахожусь на земле? Почему мне не поспешить сюда к вам?» – «О нет, – ответил он, – только в том случае, если божество, которому принадлежит весь этот вот храм, что ты видишь, освободит тебя из этой тюрьмы, твоего тела, для тебя может быть открыт доступ сюда. Ведь люди рождены для того, чтобы не покидать вон того называемого Землёй шара, который ты видишь посреди этого храма, и им дана душа из тех вечных огней, которые вы называете светилами и звёздами; огни эти, шаровидные и круглые, наделённые душами и божественным умом, совершают с изумительной скоростью свои обороты и описывают круги. Поэтому и ты, Публий, и все люди, верные своему долгу, должны держать душу в тюрьме своего тела, и вам – без дозволения того, кто вам эту душу дал, – уйти из человеческой жизни нельзя, дабы не уклониться от обязанности человека, возложенной на вас божеством.

(XVI, 16) Но, подобно присутствующему здесь деду твоему, Сципион, подобно мне, породившему тебя, блюди и ты справедливость и исполни свой долг, а этот долг великий по отношению к родителям и близким, по отношению к отечеству величайший. Такая жизнь – путь на небо и к сонму людей, которые уже закончили свою жизнь и, освободившись от своего тела, обитают в том месте, которое ты видишь (это был круг с ярчайшим блеском, светивший среди звёзд) и которое вы, следуя примеру греков, называете Млечным кругом». Когда я с того места, где я находился, созерцал все это, то и другое показалось мне прекрасным и изумительным. Звезды были такие, каких мы отсюда никогда не видели, и все они были такой величины, какой мы у них никогда и не предполагали; наименьшей из них была та, которая, будучи наиболее удалена от неба и находясь ближе всех к земле, светила чужим светом. Звёздные шары величиной своей намного превосходили Землю. Сама же Земля показалась мне столь малой, что мне стало обидно за нашу державу, которая занимает как бы точку на её поверхности.

(XVII, 17) В то время как я продолжал пристально смотреть на Землю, Публий Африканский сказал: «Доколе же помыслы твои будут обращены вниз, к Земле? Неужели ты не видишь, в какие храмы ты пришёл? Все связано девятью кругами, вернее, шарами, один из которых – небесный внешний; он объемлет все остальные; это – само высшее божество, удерживающее и заключающее в себе остальные шары. В нем укреплены вращающиеся круги, вечные пути звёзд; под ним расположены семь кругов, вращающихся вспять, в направлении, противоположном вращению неба; одним из этих кругов владеет звезда, которую на Земле называют Сатурновой. Далее следует светило, приносящее человеку счастье и благополучие; его называют Юпитером. Затем – красное светило, наводящее на Землю ужас; его вы зовёте Марсом. Далее внизу, можно сказать, среднюю область занимает Солнце, вождь, глава и правитель остальных светил, разум и мерило Вселенной; оно столь велико, что светом своим освещает и заполняет все. За Солнцем следуют как спутники по одному пути Венера, по другому Меркурий, а по низшему кругу обращается Луна, зажжённая лучами Солнца. Но ниже уже нет ничего, кроме смертного и тленного, за исключением душ, милостью богов данных человеческому роду; выше Луны всё вечно. Ибо девятое светило, находящееся в середине, – Земля – недвижимо и находится ниже всех прочих, и всё весомое несётся к ней в силу своей тяжести».

(XVIII, 18) С изумлением глядя на все это, я, едва придя в себя, спросил: «А что это за звук, такой громкий и такой приятный, который наполняет мои уши?» – «Звук этот, – сказал он, – разделённый промежутками неравными, но всё же разумно расположенными в определённых соотношениях, возникает от стремительного движения самих кругов и, смешивая высокое с низким, создаёт различные уравновешенные созвучия. Ведь в безмолвии такие движения возбуждаться не могут, и природа делает так, что всё, находящееся в крайних точках, даёт на одной стороне низкие, на другой высокие звуки. По этой причине вон тот наивысший небесный круг, несущий на себе звёзды и вращающийся более быстро, движется, издавая высокий и резкий звук; с самым низким звуком движется этот вот лунный и низший круг; ведь Земля, девятая по счёту, всегда находится в одном и том же месте, держась посреди мира. Но восемь путей, два из которых обладают одинаковой силой, издают семь звуков, разделённых промежутками, каковое число, можно сказать, есть узел всех вещей. Воспроизведя это на струнах и посредством пения, учёные люди открыли себе путь для возвращения в это место – подобно другим людям, которые благодаря своему выдающемуся дарованию в земной жизни посвятили себя наукам, внушённым богами.

(19) Люди, чьи уши наполнены этими звуками, оглохли. Ведь у нас нет чувства более слабого, чем слух. И вот там, где Нил низвергается с высочайших гор к так называемым Катадупам, народ, живущий вблизи этого места, ввиду громкости возникающего там звука лишён слуха. Но звук, о котором говорилось выше, производимый необычайно быстрым круговращением всего мира, столь силён, что человеческое ухо не может его воспринять, – подобно тому, как вы не можете смотреть прямо на Солнце, когда острота вашего зрения побеждается его лучами».

(XIX, 20) Изумляясь всему этому, я всё же то и дело переводил взор на Землю. Тогда Публий Африканский сказал: «Я вижу, ты даже и теперь созерцаешь обитель и жилище людей. Если жилище это кажется тебе малым, каково оно и в действительности, то на эти небесные края всегда смотри, а те земные презирай. В самом деле, какой известности можешь ты достигнуть благодаря людской молве, вернее, какой славы, достойной того, чтобы её стоило добиваться? Ты видишь – на Земле люди живут на редко расположенных и тесных участках, и в эти, так сказать, пятна, где они живут, вкраплены обширные пустыни, причём люди, населяющие Землю, не только разделены настолько, что совершенно не могут общаться друг с другом, но и находятся одни в косом, другие в поперечном положении по отношению к вам, а третьи даже с противоположной стороны. Ожидать от них славы, вы, конечно, не можете.

(XX, 21) Но ты видишь, что эта же Земля охвачена и окружена как бы поясами, два из которых, наиболее удалённые один от другого и с обеих сторон упирающиеся в вершины неба, скованы льдами; средний же и наибольший пояс высушивается жаром Солнца. Два пояса обитаемы; из них южный, жители которого, ступая, обращены к вам подошвами ног, не имеет отношения к вашему народу; что касается другого пояса, обращённого к северу, то смотри, какой узкой полосой он соприкасается с вами. Ведь вся та земля, которую вы населяете, суженная с севера на юг и более широкая в стороны, есть, так сказать, небольшой остров, омываемый морем, которое вы на Земле называете Атлантическим, Большим морем, Океаном; но как он, при своём столь значительном имени, всё же мал, ты видишь.

(22) Разве слава твоя или слава, принадлежащая кому-либо из нас, могла из этих населённых и известных людям земель либо перелететь через этот вот Кавказ, который ты видишь, либо переплыть через вон тот Ганг? Кто в остальных странах восходящего или заходящего солнца или в странах севера и юга услышит твоё имя? Если отсечь их, то сколь тесны, как ты, конечно, видишь, будут пределы, в которых ваша слава сможет распространяться! А что касается даже тех, кто о нас говорит теперь, то сколько времени они ещё будут говорить?

(XXI, 23) Но что я говорю! Если отдалённые поколения пожелают передать своим потомкам славу, полученную каждым из нас от отцов, то всё-таки вследствие потопов и сгорания земли (а это неминуемо происходит в определённое время) мы не можем достигнуть, не говорю уже – вечной, нет – даже продолжительной славы. Какое имеет значение, если те, кто родится впоследствии, будут о тебе говорить, когда о тебе ничего не сказали те, кто родился в твоё время?

(XXII, 24) А ведь они были и не менее многочисленными и, конечно, лучшими мужами – тем более, что ни один из тех самых мужей, которые могли услышать наше имя, не смог добиться памяти о себе хотя бы в течение года. Ведь люди обыкновенно измеряют год по возвращению одного только Солнца, то есть одного светила; но в действительности только тогда, когда все светила возвратятся в то место, откуда они некогда вышли в путь, и по истечении большого промежутка времени принесут с собой тот же распорядок на всём небе, только тогда это можно будет по справедливости назвать сменой года. Сколько поколений людей приходится на такой год, я не решаюсь и говорить. Ведь Солнце некогда, как показалось людям, померкло и погасло, когда душа Ромула переселилась именно в эти храмы; когда оно вторично померкнет с той же стороны и в то же самое время, вот тогда и следует считать, что, по возвращении всех созвездий и светил в их исходное положение, истёк год. Но – знай это – ещё не прошло даже и двадцатой части этого года.

(XXIII, 25) Поэтому, если ты утратишь надежду возвратиться в это место, где всё предназначено для великих и выдающихся мужей, то какую же ценность представляет собой ваша человеческая слава, которая едва может сохраниться на протяжении ничтожной части одного года? Итак, если ты захочешь смотреть ввысь и обозревать эти обители и вечное жилище, то не прислушивайся к толкам черни и не связывай осуществления своих надежд с наградами, получаемыми от людей; сама доблесть, достоинствами своими, должна тебя увлекать на путь истинной славы; что говорят о тебе другие, о том пусть думают они сами; говорить они во всяком случае будут. Однако все их толки ограничены тесными пределами тех стран, которые ты видишь, и никогда не бывают долговечными, к кому бы они ни относились; они оказываются похороненными со смертью людей, а от забвения потомками гаснут».

(XXIV, 26) После того, как он произнёс эти слова, я сказал: «Да, Публий Африканский, раз для людей с заслугами перед отечеством как бы открыта тропа для доступа на небо, то – хотя я, с детства пойдя по стопам отца и твоим, не изменял вашей славе – теперь, когда меня ждёт столь великая награда, я буду ещё более неусыпен в своих стремлениях». Он ответил: «Да, дерзай и запомни: не ты смертен, а твоё тело. Ибо ты не то, что передаёт твой образ; нет, разум каждого – это и есть человек, а не тот внешний вид его, на который возможно указать пальцем. Знай же, ты – бог, коль скоро бог – тот, кто живёт, кто чувствует, кто помнит, кто предвидит, кто повелевает, управляет и движет телом, которое ему дано, так же, как этим вот миром движет высшее божество. И подобно тому, как миром, в некотором смысле смертным, движет само высшее божество, так бренным телом движет извечный дух.

(XXV, 27) Ибо то, что всегда движется, вечно; но то, что сообщает движение другому, а само получает толчок откуда-нибудь, неминуемо перестаёт жить, когда перестаёт двигаться. Только одно то, что само движет себя, никогда не перестаёт двигаться, так как никогда не изменяет себе; более того, даже для прочих тел, которые движутся, оно – источник, оно – первоначало движения. Но само первоначало ни из чего не возникает; ведь из первоначала возникает всё, но само оно не может возникнуть ни из чего другого; ибо не было бы началом то, что было бы порождено чем-либо другим. И если оно никогда не возникает, то оно и никогда не исчезает. Ведь с уничтожением начала оно и само не возродится из другого, и из себя не создаст никакого другого начала, если только необходимо, чтобы всё возникало из начала. Таким образом, движение начинается из того, что движется само собой, а это не может ни рождаться, ни умирать. В противном случае неминуемо погибнет всё небо, и остановится вся природа, и они уже больше не обретут силы, которая с самого начала дала бы им толчок к движению.

(XXVI, 28) Итак, коль скоро явствует, что вечно лишь то, что движется само собой, то кто станет отрицать, что такие свойства дарованы духу? Ведь духа лишено всё то, что приводится в движение толчком извне: но то, что обладает духом, возбуждается движением внутренним и своим собственным; ибо такова собственная природа и сила духа. Если она – единственная из всех, которая сама себя движет, то она, конечно, не порождена, а вечна.

(29) Упражняй её в наилучших делах! Самые благородные помышления – о благе отечества; ими побуждаемый и ими испытанный дух быстрее перенесётся в эту обитель и в своё жилище. И он совершит это быстрее, если он ещё тогда, когда будет заключён в теле, вырвется наружу и, созерцая всё находящееся вне его, возможно больше отделится от тела. Ибо дух тех, кто предавался чувственным наслаждениям, предоставил себя в их распоряжение как бы в качестве слуги и, по побуждению страстей, повинующихся наслаждению, оскорбил права богов и людей, носится, выйдя из их тел, вокруг самой Земли и возвращается в это место только после блужданий в течение многих веков». Он удалился, а я пробудился от сна.

Макробий Феодосий
Комментарий на «Сновидение Сципиона»

Книга первая

Глава 1

1. Между книгами Платона и Цицерона, которые тот и другой составили о государстве, мы усмотрели, сын [мой] Евстахий, радость жизни моей (mihi) и равно слава есть то различие на первый взгляд, что тот рассказал о [возможном] государственном строе (rem publicam ordinavit), этот [просто] воспроизвёл [существующий]; один рассуждал [о том], каким [он] должен быть, другой – [о том], каким [он] был установлен предками.

2. Всё же [его] подражание [Платону] больше всего, пожалуй, сохранило сходство [его] сочинения [с предыдущим] в том, что, так как в заключение свитка [о государстве] [13] Платон поступает [так], что кто-то, возвратившийся к жизни, которую, казалось, он [уже] покинул, показывает, каким является состояние душ, лишённых тел, прибавив некоторое небесполезное описание [небесных] сфер или звёзд, [также и] туллиев Сципион рассказывает под видом дарованного ему сна об облике Вселенной, показывающем [нечто] очень похожее [на сказанное у Платона].

3. Но почему (quid) или у того в такой выдумке, или у этого в таком сновидении была бы сильнейшая (potissimum) надобность в тех книгах, в которых они говорили о состоянии государства, или зачем [им] было бы нужно среди установлений [по] управлению городами описывать [небесные] окружности, круговороты и тела (globos), рассуждать о движении звёзд, об обращении неба, [всё это] и мне показалось достойным исследовать, и другим, возможно, [тоже] показалось бы, чтобы мы не подозревали, будто мужи, выделяющиеся [своей] мудростью и не имевшие обыкновения в исследовании истины размышлять ни о чём, кроме божественного, прибавили что-то лишнее к [своему] строгому [по содержанию] труду. Итак, немногое об этом следует сказать заранее, чтобы ясно был понят замысел [того] труда, о котором мы говорим.

4. Платон, основательно обозревающий природу всех вещей и действий, во всей беседе о предложенном устройстве государства поворачивает [читателя к тому], что в души [людей] должна быть внедрена любовь к справедливости, без которой не будет устойчивым не только государство, но и небольшое собрание людей [и] даже маленькая семья (domus).

5. Далее, он не увидел ничего [другого], равным образом заслуживающего покровительства (patrocinaturum) сравнительно с (ad) этим привитием сердцам страсти к справедливости, которая, даже если бы её плод не был виден, граничит с жизнью человека. Но [то], что он, присутствующий, продолжает существование после [смерти] человека, как могло быть показано, если бы прежде [уже] не было известно о бессмертии души? Когда же была внушена вера в вечность душ, следует (consequens esse), обращает он внимание, [то], что им, отрешившимся от связи с телом, были отведены определённые места в зависимости от рассмотрения [их] доброго или недоброго поступка (meriti).

6. Так, в «Федоне» [14], когда душа в блеске неодолимых рассуждений [уже] была утверждена в истинном достоинстве принадлежащего [ей] бессмертия, следует разделение мест, которые причитаются по этому закону [воздаяния] оставляющим эту жизнь, которую они, каждый себе, определили [своим] житием. Так [и] в «Горгии» [15], после проведённого обсуждения в защиту справедливости, нам напоминают о положении душ после [смерти] тела [со всей] нравственной основательностью прелестной (dulcedinis) сократовской [речи].

7. Итак, тому же он старательно следовал [и] в тех особенно свитках, в которых он взялся (recepit) образовать (formandum) устройства государства. Ибо, после того как он отдал первенство справедливости и научил, что душа не исчезает после [смерти] живого существа, он посредством той именно сказки в конце [своего] труда – ведь так некоторые [её] называют – объявил, куда бы душа после [смерти] тела уходила или откуда бы она к телу приходила, чтобы научить [тому], что соблюдается либо вознаграждение за почитание (cultae) справедливости, либо наказание за пренебрежение (spretae) [ею] для душ, разумеется, бессмертных и подвергающихся (subituris) [некоему] суду.

8. Туллий оказался сохраняющим этот порядок [изложения] с не меньшей рассудительностью, чем с изобретательностью. После того как в ходе рассуждения он отдал преимущество справедливости во всякого рода спокойном и неспокойном состоянии государства, в самом завершении (fastigio) [своего] доведённого до совершенства труда он поместил [рассказ о] священных местах пребывания (sedes) бессмертных душ и тайнах небесных областей, показывая, куда неизбежно было бы прийти или, лучше [сказать], возвратиться тем, кто управлял государством с благоразумием, справедливостью, решительностью и сдержанностью.

9. Но тот платоновский рассказчик о тайнах [суда над душами] был некто по имени Эр, по народности памфилиец (Pamphylus), по занятию воин, который, получив раны в сражении, когда казалось (visus), что жизнь [уже] утекла (effudisse), на двенадцатый только день должен был бы наконец почтён [погребальным] костром (igne) среди других убитых в одно время, после того как [ему] вдруг или была возвращена, или сохранена душа, возвестил [о том], что бы ни делал он или видел за дни, прошедшие между той и другой жизнью, словно попросивший слова для общезначимого (publicum) заявления [всему] человеческому роду. Хотя сам Цицерон, как (quasi) знающий истину, печалится, что эта сказка [была] осмеяна неучёными [людьми], всё же, стараясь избежать (vitans) [этого] предыдущего случая (exemplum) глупого отрицания, предпочёл, чтобы будущий рассказчик (narraturum) [скорее] был разбужен (excitari), чем воскрешён.

Глава 2

1. Но прежде чем мы задумаемся о словах [самого] сновидения, нам следует разъяснить, в отношении какого рода людей Туллий упомянул бы, [что они] не тревожатся ни (vel) [о том, что ими была] осмеяна сказка Платона, ни [о том], что с ними (sibi) произойдёт то же [самое] [16]. И конечно, он хочет, чтобы [под] этими словами [о хулителях] подразумевался не неопытный народ, но род людей, под видимостью [своей] опытности несведущий в истине, которые, ведь [это] было известно, и прочитывали такое, и воодушевлялись на (ad) [его] опровержение.

2. Итак, мы будем говорить и [о тех], которые, сообщил бы он, упражняли на таком философе [свой] какой-то легковесный (levitatem) разбор [его воззрений], и [о том], кто ещё и сохранил их записанное обвинение, и, наконец, [о том], что подобало бы ответить противникам (obiectis) в защиту той, по крайней мере, части [учения философа], которая необходима для этого сочинения. Обессилив их, что легко сделать, уже будет опровергнуто всё, что даже против мнения Цицерона, также и против [именно] сновидения Сципиона или когда-либо [раньше] обрушила завистливая насмешка, или, возможно, [ещё] обрушит.

3. Всё целиком содружество эпикурейцев, вечно отклоняющееся от истины вследствие равного [у него] заблуждения и считающее нужным осмеивать то, чего оно [совершенно] не знало бы, осмеяло священный свиток [17] и [изображённые в нём] величественнейшие явления природы. Действительно, Колот, весьма известный [своей] говорливостью среди слушателей Эпикура, также внёс в [свою] книгу то, над чем он подшутил особенно колко. Но то прочее несправедливое, что он пометил [в книге] – если оно притом не касается сновидения, о котором здесь идёт разговор, – нам в этом месте следует отпустить. Мы станем преследовать ту [его] клевету, которая, если она не будет растоптана, останется общей для Цицерона с Платоном.

4. Он бает, что философ не должен сочинять сказок, так как никакой род вымысла не подобает вещателям истины. «Почему же, – говорит он, – если [ты [18] хотел научить нас] пониманию небесных вещей, если ты хотел научить нас положению душ [на небе], это не было обеспечено путём простого и безусловного разъяснения [вопроса], но [какое-нибудь] приисканное [тобой] лицо, и придуманное необычайное происшествие [с ним], и сочинённое действо (scaena) [с] привлечением (advocati) вымысла [совокупно] осквернили обманом сам подход [к] исследованию истины?»

5. Так как, в то время как набрасываются на (de) платоновского Эра, тем (haec) [самым уже] порицают также и отдых нашего видящего сон Африканского [Младшего] – ибо то и другое лицо, которое сочли бы подходящим для того, что должно быть высказано (enunciandis), было избрано под соответствующее содержание [высказываемого] – давайте сопротивляться напирающему [противнику], и [тогда] ошибочно обличающий [Платона] был бы опровергнут, чтобы после разрушения клеветы на одного (unа) дело того и другого сохранило невредимым, как [это и] дозволено, [своё] достоинство.

6. И не со всякими сказками философия сражается, и не со всякими соглашается. И чтобы легко могло быть отличаемым [то], что [она] из них прогоняла бы от себя и как лишённое святости удаляла бы из самой передней рассуждения [о] священном (sacrae), a (vero) также [то], что [она из них] часто и охотно принимала бы, нужно изложить [это] по ступеням [их] разделения.

7. Сказки, [само] имя которых указывает на изъявление ложного, были придуманы или только ради снискания слушателями удовольствия, или [только ради снискания] также поощрения на хорошее дело (frugem).

8. Слух ласкают или комедии, какие издали [для] исполнения (agendas) Менандр [19] либо его подражатели, или повести, набитые вымышленными приключениями любовников, в которых много упражнялся Арбитр [20], либо, мы с удивлением видим, иногда обыгрывал [и] Апулей [21]. Весь целиком этот род сказок, который сулит одни только забавы [для] ушей, мудрое соображение (sapientiae tractatus) изгоняет из своего святилища в колыбель [младенцев около] кормилиц.

9. Из тех же [сказок], которые поощряют ум читающего к какому-нибудь виду добродетелей, образуется [их] второе подразделение. Ведь в некоторых [из них] повествование заимствуется (locatur) из выдумки, и посредством вымысла сплетается сам порядок изложения, как, [например, таковы] суть известные басни Эзопа, блистающие изяществом выдумки; а (at) в других [из них] повествование обосновывается прочностью истины, однако сама эта истина преподносится посредством чего-то сочинённого и придуманного, и это называется уже сказочный рассказ, [а] не сказка, как, [например, таковы] суть таинства священнодействий, как, [например, то у] Гесиода и Орфея, что рассказывается [ими] о поколениях или деятельности богов, [то], как, [например], передаются загадочные (mystica) мысли пифагорейцев.

10. Итак, из этого второго подразделения [сказок], о котором мы [только что] сказали, первый [их] вид, который передаёт (narratur) воспринятое от ложного посредством ложного, является далёким от философских книг. Следующий [вид сказок] опять разделяется в соответствии с (in) другим [уже] разделением, будучи расчленяемым (scissa) [на таком основании]: ведь когда внутри повествования находится истина и сказочным бывает один только [сам] рассказ, открывается не один только способ передачи истинного через вымысел.

11. Ибо или ткань (contextio) рассказа образуется через посредство [чего-нибудь] постыдного и недостойного божеств, а также подобного небылице, как, [например], боги-прелюбодеи; [как, например], Сатурн [22], отрезающий срамные части [у] отца Неба [23], и сам, с другой стороны, брошенный в темницу [24] сыном [25], завладевшим царской властью, – этот (quod) весь целиком род [рассказов] философы вовсе не желают знать – или [в ткани рассказа] представление о священных вещах выражается под благочестивой завесой вымыслов, и защищённое достойными делами, и украшенное (vestita) [достойными] именами; и это есть один лишь [тот] род вымысла, который допускает осмотрительность философствующего о божественных вещах.

12. Так как, следовательно, ни (vel) вестник Эр, ни видящий сон Африканский [Младший] не порождают никакого препятствия (iniuriam) для обсуждения [вопроса], но, [напротив], изложение священных дел во [всём] своём полном достоинстве было бы защищено этими именами, пусть успокаивается, наконец, [их] обвинитель, обученный отделять сказочные [рассказы] (fabulosa) от сказок.

13. Следует всё же знать, что не во всякое рассуждение философы допускают сказочные [рассказы], даже дозволенные. Но они имеют обыкновение пользоваться ими [только тогда], когда говорят или о душе, или о воздушных либо эфирных силах, или о прочих богах.

14. Впрочем, когда [их] рассуждение осмеливается подняться к высшему и первому из всех [богов] богу, который именуется у греков τἀγαθόν [26], который [именуется] πρῶτον αἴτιον [27], или к уму, который греки называют νοῦν, содержащему первоначальные виды вещей, которые были названы [греками] ἰδέαι, рождённому и возникшему из высшего бога, когда, я повторяю, они говорят о них, высшем боге и уме, они совершенно не касаются ничего сказочного, но если они пытаются обозначить что-нибудь в отношении этого, которое превышает не только лишь [человеческую] речь, но также и человеческое мышление, то [тогда] они прибегают к [некоторого рода] уподоблениям и примерам.

15. Так, Платон, когда он воодушевился рассказать о τἀγαθῷ, не дерзнул сказать, чем оно было бы, зная о нём одно лишь то, что не могло бы быть познано человеком [то], каким бы оно было, но отыскал из видимых [вещей] одно лишь подобное ему солнце, и через посредство [данного] уподобления его [солнцу] он открыл своей речи путь подняться (attollendi se) к непостигаемому.

16. Поэтому и никакого изображения ему не изваяла древность, хотя другим богам они устанавливались, потому что высший бог и рождённый из него ум пребывают как за пределами души, так и выше природы, куда не дозволено приходить ничему из сказок.

17. Касательно же прочих богов {как я [уже] сказал} и касательно души они не напрасно и не [для того], чтобы [себя] позабавить, обращаются к сказочным [рассказам] (fabulosa), но потому что они знают, что недружественным природе является её (sui) прямое и простое описание, которая как отняла у обычных чувств людей уразумение себя [под] разнообразным покровом и укрытием вещей, так и пожелала, чтобы её (sua) тайны извлекались умными [людьми] через посредство сказочных [рассказов].

18. [Вот и] сами тайные верования (mysteria) так скрываются [в] укромных норах (cuniculis) образов, что даже обретавшим их природа таких вещей не показывает себя в подлинном виде (nudam), но [показывает себя таким образом] только превосходным (summatibus) мужам, знающим сокровенную истину благодаря мудрости при [их] толковании; остальные [же], пожалуй, довольствуются для [их] почитания образами, защищающими тайну [верования] от пошлости.

19. Даже у Нумения [28], очень пытливого среди философов [в отношении] таинственных божеств, сны оставили неприятное переживание (offensam), будто он разгласил Элевсинские священнодействия [29] [своим] толкованием, так как ему привиделось, что он зрит самих элевсинских богинь блудливой наружности, стоящих перед раскрытым притоном. И [ему], дивящемуся [этому] и просящему разъяснения о причинах [такого] не соответствующего божествам бесстыдства, разгневанные [богини] ответили, что они насильно удалены им самим из храма их невинности и выставлены на позор [перед всеми] отовсюду (passim) приходящими.

20. К тому же божества весьма желали, чтобы их всегда представляли и почитали так, как [о них] для народа рассказывала древность, которая приписала и изображения и изваяния [божествам], совершенно чуждым таких обличий; и возраст – не знающим как (tam) возрастания, так (quam) и уничтожения; и разнообразные наряды и украшения – не имеющим тела.

21. В соответствии с этим о богах рассказывали [и] сам Пифагор, а также Эмпедокл, также Парменид и Гераклит; и именно так [рассказывал и] Тимей [30], который следовал их творениям, как [это] было [ему] передано.

Глава 3

1. Коснувшись этого, давайте, до того как мы стали бы разбирать сами [непосредственно] слова сновидения [Сципиона], прежде изложим, сколько родов сновидений открыло [их] исследование (observatio), – так как [наша] старина [уже] подводила под определение и правило [весь] беспорядок образов, которые вперемешку приносятся спящим, – чтобы стало понятно, к какому их роду нужно присоединить [то] сновидение, о котором мы говорим.

2. Суть пять первоначальных и подразделений и наименований [из] всего [того], что, кажется, видят [для] себя спящие. Ибо, согласно грекам, [это] есть или ὄνειρος, что латиняне зовут сновидением (somnium); или есть ὅραµα, что правильно называется провидением (visio); или есть χρηµατισµός, что нарекается прорицанием (oraculum); или есть ἐνύπνιον, что зовётся наваждением (insomnium); или есть φάντασµα, что Цицерон, сколько раз возникала [у него] нужда в этом имени, звал призраком (visum).

3. Два последние из них [рода снов], когда [их] видят, недостойны заботы [для] толкования, потому что не доставляют ничего [для] предвидения [событий]; я говорю об ἐνύπνιον и φάντασµα.

4. Ведь ἐνύπνιον бывает всякий раз, как озабоченность подавленного духа или тела, либо [человека своей] судьбой (fortunae), какая мучила [его] бодрствующего, такую [же] приносит себя [ему] спящему. [Ἐνύπνιον] духа [бывает], если бы любовник увидел себя [во сне] или наслаждающимся своими утехами, или лишённым [их]; если бы привиделось [во сне], что кто-то, опасающийся личности, угрожающей ему либо кознями, либо насилием, или встретил её, или избежал сообразно образу своих мыслей. [Ἐνύπνιον] тела [бывает], если бы упившийся хмельным напитком или перегруженный пищей думал [во сне], что он либо задыхается [от] обилия [выпитого], либо избавляется [от] тяжести [в желудке]; или, напротив, [ἐνύπνιον тела бывает], если бы [кому-нибудь во сне] казалось, что он, взыскующий пищи или жаждущий питья, томится, ищет [их] или даже уже нашёл. [Ἐνύπνιον] судьбы [бывает тогда], когда кто-нибудь думает [во сне], что он либо с (pro) желанием наделяется или властью, или должностью, либо со страхом лишается [их].

5. Эти и им подобные [наваждения], потому что [они] как предваряли, так и нарушали покой спящего вследствие состояния [его] ума, отлетают и равным образом исчезают вместе со сном. Отсюда есть и имя наваждению (insomnio), не потому что [его] видят в течение сна (per somnium) – ведь [это] является для этого рода [сновидений] общим с прочими, – но потому что считают, что [оно] имеет место только лишь (tantum modo) в самом сновидении, пока его видят; после [же] сновидения [оно] не оставляет никакой своей собственной (sui) пользы или значения [для жизни].

6. [О том], что есть ложные наваждения, не умолчал и Марон: «Маны [31], однако, из них к небу лживые сны высылают» [32], называя здесь небом область живых, потому что как боги по отношению к нам, так мы по отношению к почившим считаемся вышерасположенными. Описывая также любовь, заботу о которой всегда сопровождают наваждения, он бает:

«…лицо и слова ей врезались в сердце,

И благодатный покой от неё прогоняет забота» [33], —

и после этого [продолжает]:

«О Анна, меня сновиденья пугают!» [34]

7. Φάντασµα же – это есть призрак – [бывает тогда], когда [кто-нибудь] между бодрствованием и полным (adultam) покоем в каком-то, как бают, первом тумане сна считающий, что он до сих пор бодрствует, [он], который едва начинает засыпать, кажется, усматривает бросающиеся на него повсюду бродящие образы, отличающиеся от [вещей] природы или [своей] огромностью, или видом, и разнообразное множество вещей или приятных, или беспокоящих. В этом [же] роде [сновидений] есть ἐπιάλτης [35], который, мнит общее убеждение, охватывает спящих и угнетает [их], подавленных его (suo) тяжестью и чувствующих [это].

8. Так как эти два вида [сновидений] не допущены ни к какому делу (opem) познания будущего, в способности [его] предвидения (divinationis) нас наставляют три других [вида сновидений]. И вот прорицание имеет место [тогда], когда в сновидениях родитель или другое почитаемое или значительное лицо, либо жрец, или даже [сам] бог открыто возвещают [о том], что намеревается произойти или не намеревается произойти, [что] должно совершать или избегать.

9. Провидение же имеет место [тогда], когда кто-[нибудь] видит то, что [затем] произойдёт тем же самым образом, каким оно являлось [ему в сновидении. Например], ему привиделось [во сне], что он видит друга, пребывающего вне страны, возвратившимся, о котором он не помышлял [ничего подобного], и [после этого к нему], выходящему [из дома], пришёл в объятия идущий навстречу [тот], кого он видел [накануне во сне. Или, например], во сне он взял вещь на хранение, и утром (matutinus) к нему прибегает проситель, доверивший [ему] сохранение денег и поручивший сберегаемое (celanda) [его] надёжному надзору.

10. Сновидением собственно зовётся [то сновидение], которое скрывает [за] образами и прячет [за] неясностями (ambagibus) понимаемое (intellegendam) только посредством толкования значение вещи, которая показывается [во сне]; которое [36], каким [оно] было бы, нами не должно излагаться, потому что его, чем бы [оно] было бы, каждый знает из [своего] опыта. Его суть [ещё] пять видов. Ибо оно является [по своему содержанию] или личным (proprium), или про другого (alienum), или общим [для них] (commune), или общественным (publicum), или вселенским (generale).

11. Личным [сон] является [тогда], когда кто-[нибудь] видит в сновидении себя что-то делающим или испытывающим; [сон] про другого [есть тогда], когда [кто-нибудь видит в сновидении] другого [что-то делающим или испытывающим]; общим [сон является тогда], когда [кто-нибудь видит в сновидении] себя вместе с другим [что-то делающим или испытывающим]; общественным [сон] является [тогда], когда [кто-нибудь во сне] думает, что случилось что-[то] прискорбное или благоприятное для города или для площади, или для театра, или для каких-либо общественных зданий и дел; вселенским [сон] является [тогда], когда [кто-нибудь] видит в сновидении что-нибудь изменившимся касательно круга солнца или лунного шара, либо других звёзд или неба, или всей земли.

12. Следовательно, то, о чём Сципион [Младший] сообщил, что он видел, и охватывает те три превосходных (principalitatis) рода [снов] [37], которые одни только являются достойными одобрения, и также касается всех видов самого сновидения. Ибо [в его сообщении] имеет место прорицание, потому что Павл и Африканский [Старший], тот и другой – предок, оба почитаемые и значительные [лица] и не чуждые жреческого сана, [о том] они возвестили, что намеревалось бы произойти; есть [также и] провидение, потому что он высмотрел [и те] самые места, в которых [он намеревался бы быть] после [смерти] тела, [и] даже [то], каким он намеревался бы [там] стать; есть [и] сновидение, потому что величие вещей, о которых ему было рассказано, скрытое [в] глубине мудрости, не может быть открыто нами кроме как посредством науки истолкования.

13. Относится [его сообщение] также ко всем видам [собственно] сновидения. Есть [в нём] личный [сон], потому что он сам был приведён к высшему, и [сам] узнал будущее касательно себя; есть [сон] про другого, потому что он постиг, какое положение получали бы по жребию души других [людей; есть сон] общий, потому что он узнал [то], что эти самые места уготованы как другим, так [и] ему [за] одни и те же заслуги; общественный [сон есть], потому что он познал победу отечества, и гибель Карфагена, и Капитолийский триумф, а также тревогу [о] будущем [гражданском] раздоре; [есть] вселенский [сон], потому что он, смотря вверх или смотря вниз, постиг небо, и небесные круги, и созвучие [их] обращения, [нечто] для живого ещё человека необычное и неведомое, а также движения звёзд и светил и [неподвижное] положение (situm) всей земли.

14. И не может быть сказано [так], что сновидение, которое было бы и вселенским, и общественным, было неподходящим [для] личности Сципиона [Младшего], потому что ему ещё не доставалась важнейшая [государственная] должность, так как он, напротив, считался [тогда] ещё, как он сам говорит, почти [что просто] воином. Бают ведь, что не должно принимать в качестве истинных сновидения о состоянии государства, если бы их не видел его правитель или должностное лицо, или [если бы] нечто (quae) подобное не один, но многие из народа [не] видели бы во сне.

15. Поэтому, когда у Гомера на совещании греков Агамемнон объявлял о [своём] сновидении, которое он видел относительно проведения сражения, Нестор, который сам помог [греческому] войску [своей] мудростью не меньше, чем любой юноша [своими] силами, советуя верить (fidem) доложенному, говорит: «Относительно положения государства (publico) нужно доверять царскому сновидению, которое, если бы [его] видел [кто-нибудь] другой, мы бы отвергли как бесполезное» [38].

16. Но не было бесполезно [то], что Сципион, даже если он ещё не получил тогда консульства и не был руководителем войска, увидел во сне гибель Карфагена, виновником которой он будет [позже], и услышал о [своей] общественной награде (victoriam) [39] за своё благодеяние [государству], также увидел тайны природы, будучи мужем, выдающимся в философии не меньше, чем в добродетели.

17. Когда [всё] это объявлено, если бы кто-нибудь, потому что мы, приводя выше Вергилия свидетелем ложности наваждений [40], сделали упоминание стиха с (de) описанием двойных ворот исторгнутого сновидения, случайно захотел спросить, почему ворота из слоновой кости были бы предназначены для ложных [снов], a (et) [ворота] из рога – для истинных, то он будет наставлен [в соответствии со] знатоком Порфирием [41], который в своих заметках говорит об этом по отношению к тому же самому месту, описанному Гомером при том же самом разделении [ворот].

18. «Скрывается, – говорит он, – всякая истина. Однако душа, когда она немножечко свободна от служения телу [во время] его сна, изредка её усматривает; иногда она устремляет [к ней] взор, и всё же [её] не достигает; и [даже] когда она [её] всё-таки усматривает, видит не [в] ясном (libero) и прямом свете, но [видит её в] наброшенном покрове, который затемняет связи затенённой (caligantis) природы».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Петрова Μ. С. Макробий Феодосий и представления о душе и мироздании в поздней Античности. Μ., 2007. С. 41.

Вернуться

2

См., напр.: Лосев А. Ф. История античной эстетики // Ранний эллинизм. Μ., 1979. С. 477, 689, 692, 695–697, 729, 732, 735–736.

Вернуться

3

См., напр.: Macrobius. Commentary on the Dream of Scipio / Translated by W. H. Stahl. N. Y., 1952. P. 10.

Вернуться

4

Cм.: Courcelle P. Les lettres grecques en Occident / De Macrobe à Cassiodore. P., 1943. P. 16–36.

Вернуться

5

См.: Bevilacqua M. Introduzione a Macrobio. Edizioni Milella – Lecce, [1973]. P. 121, 127–128.

Вернуться

6

Macrobius. Commentary on the Dream of Scipio. P. 12.

Вернуться

7

См., напр.: Bevilacqua Μ. Introduzione a Macrobio. Edizioni Milella – Lecce, [1973]. P. 127–128.

Вернуться

8

См.: Macrobius. Commentary on the Dream of Scipio. P. 12, 16, 39–40.

Вернуться

9

Cм.: Cameron A. Macrobius, Avienus, and Avianus // The classical Quarterly. Oxford, 1967. Vol. XVII. № 2. P. 386–387.

Вернуться

10

Cм.: Macrobius. Commentary on the Dream of Scipio. P. 9.

Вернуться

11

Cм.: Cicero Μ. T. Opera quae supersunt omnia / Edidit Io. Casp. Orellius. Turici (Zürich), 1833. Vol. 5. P. 1. P. 398–400.

Вернуться

12

Жизнь Сципиона, согласно Цицерону, была определена восемью семи оборотами Cолнца, т. е. пятьюдесятью шестью годами (P. 398 и 401).

Вернуться

13

См.: Платон. Государство, 614а–621d.

Вернуться

14

Платон. Федон, 110b–114с.

Вернуться

15

Платон. Горгий, 523а–526d.

Вернуться

16

Суд над их душами.

Вернуться

17

Видимо, «Государство» Платона.

Вернуться

18

Платон.

Вернуться

19

Важнейший представитель новоаттической комедии (2‑я пол. IV в. до н. э.).

Вернуться

20

Видимо, Г. Петроний, автор «Сатирикона» (I в. н. э.). См.: История римской литературы: В 2 т. Μ., 1962. Т. 2. С. 114–115.

Вернуться

21

Л. Апулей Платоник, автор «Метаморфоз, или Золотого осла» (II в.).

Вернуться

22

Римское имя Крона.

Вернуться

23

Урана.

Вернуться

24

В тартар.

Вернуться

25

Зевсом (Юпитером).

Вернуться

26

Благом (греч.).

Вернуться

27

Первой причиной (греч.).

Вернуться

28

Нумений, философ неопифагорейского направления (II в.).

Вернуться

29

Религиозные празднества в г. Элевсине (близ Афин) в честь богини земледелия Деметры и её дочери Персефоны, богини подземного царства, которые включили таинственные обряды для посвящённых.

Вернуться

30

Философ-пифагореец, учитель Платона.

Вернуться

31

Души умерших в подземном мире.

Вернуться

32

Вергилий. Энеида, 6, 896 (пер. С. Ошерова несколько изменён в соответствии с контекстом Макробия).

Вернуться

33

Вергилий. Энеида, 4, 4–5 (пер. С. Ошерова).

Вернуться

34

Там же. 4, 9.

Вернуться

35

Также ἐπίαλος – ночной кошмар, страшный сон, душащий (во сне?) демон (греч.).

Вернуться

36

Речь о сновидении как виде снов.

Вернуться

37

Прорицание, провидение, сновидение. См. § 8–10.

Вернуться

38

См.: Гомер. Илиада, II, 80–82 (пер. с греч. Н. И. Гнедича):

Если б подобный сон возвещал нам другой от ахеян,

Ложью почли б мы его и с презреньем верно б отвергли;

Видел же тот, кто слывёт знаменитейшим в рати ахейской».

Вернуться

39

У.Х. Шталь в своем переводе слова victoriam publicam толкует так: the public triumph in his honor.

Вернуться

40

Cм. § 6.

Вернуться

41

Философ-неоплатоник (III в.).

Вернуться