Лизавета Мягчило
Змеиные боги

С безграничной любовью и трепетной нежностью книга посвящается моему мужу и сыну.

Андрею и Ивару Мягчило.

Вы подарили мне крылья.

© Лизавета Мягчило, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Катерина Смоль никогда не считала себя особой, способной на спонтанные поступки. Дух авантюризма и приключений благоразумно обходил ее по широкой дуге, суетливо оглядываясь и крестясь. На всякий случай. Ей нравилась размеренная жизнь и устоявшийся уклад. Тихая, серьезная и спокойная. В одиночестве было комфортно.

И сейчас эта одиночка прислонилась виском к холодному стеклу автобуса и рассеянно придерживала рукой постоянно падающую с ее плеча голову друга, ощущая себя полнейшей идиоткой.

А водителю автобуса, равно как и щебечущим за спиной Смоль студентам, были неизвестны ее переживания и мрачное настроение. Старая машина скрипела и подпрыгивала на каждом ухабе, натужно ревела двигателем, поднимаясь выше в горы.

Мысленно Катерина была далеко отсюда: раз за разом прокручивала в голове недавний разговор со своим преподавателем. Эхо его голоса лениво поднималось к потолку пустого лекционного зала, смысл сказанного тревожил, заставлял потеть ладони.

Профессор Соколов был довольно убедителен. Еще более эффектным он стал казаться, когда вошел в список комиссии, принимающей ее работу для поступления в магистратуру. Садясь на край стола и рассеянно листая журнал группы, профессор делал короткие заметки карандашом, не прекращая разговор:

– Смоль, ты должна понимать, на журналистике немало студентов, куча на самом деле выдающихся. В магистратуру целят многие… Я предлагаю тебе беспроигрышный вариант. Пока другие будут представлять затертые до дыр заголовки «Токсичность производства на мясокомбинатах», «Падение рок-звезды, убийство или несчастный случай», я предлагаю тебе что-то свежее, оригинальное, понимаешь?

Она понимала, но сама мысль о том, чтобы долгие сутки трястись в дороге, а затем месяц жить вне цивилизации, угнетала. Соколов видел ее сомнения, но продолжал давить, хитро поглядывая на девушку:

– Я не отправляю тебя одну, туда едут двое студентов-этнографов и, между прочим, еще один будущий магистрант – Александр Бестужев. Я слышал, у вас с ним гармонично налаженная коммуникация. Скучно не будет, а тема-то какая, Смоль! «Мифы и легенды Уральских гор». Опроси население, напиши вдохновляющую статью, сделай несколько мрачных снимков и оставшиеся две недели сиди, закинув ногу на ногу, шашлычки жарь. Чем не шикарный опыт?

И Катерина согласилась. Язык начал шевелиться еще до того, как мозг успел усвоить информацию. Мысленно она дала согласие уже тогда, когда услышала фамилию Бестужева. В голове просто перегорели все тумблеры. Выключение мозга.

О, у них была не просто налажена коммуникация. Катерина сохла по бывшему однокласснику качественно, долго, самозабвенно. За этим мальчишкой с ясно-голубыми глазами и растрепанной светлой вьющейся копной волос бегали все девчонки класса. И неизвестно, дело в его обаянии, красивом профиле и ямочках на щеках или поджарой высокой фигуре, но она бегала наравне со всеми. С готовностью протягивала домашнюю работу и обмирала, когда он благодарно улыбался, отвешивая шутовской поклон. Этим Катенька его благосклонности и добилась – умом и готовностью помочь. К окончанию одиннадцатого класса за золотыми медалями выходили два человека. Два лучших друга, один из которых был патологически влюблен во второго, а второй этого старательно не замечал.

Так и началось ее досадное приключение. С зажатыми между ног сумками. Потому что в автобусе, ездящем в деревню со смешным названием Козьи Кочи, верхних полок не было, а проход между сиденьями оказался настолько узким, что идти приходилось, задевая бедрами сиденья. Окрашенная в грязно-коричневый дорога вызывала скуку и тянула в сон, но ядреный запах бензина, пропитавший весь салон, уснуть не позволял – болела голова.

Когда Смоль впервые увидела это доисторическое чудо техники, она подумала, что жизнь над нею шутит слишком жестоко. Это было просто невероятно. Удивительно, что эта консервная банка на колесах, проржавевшая и чихающая черным выхлопным газом из трубы, вообще способна ехать. Внутри наверняка был не мотор, а посиневшие, как и сам водитель от пьянок, икающие гномы. Они абсолютно точно сидели внутри и крутили колеса… Из автобуса вышел покачивающийся, неряшливо одетый водитель, словно поддерживающий мрачную атмосферу, в которую студенты, наблюдающие за автобусом, начали плавно погружаться. Ударил заевшую на полпути к открытию дверь и выругался крепким матом.

Надя Гаврилова категорически отказалась ехать в «этом корыте». Внутри Кати что-то гомерически захохотало, она не сдержалась и закатила глаза. Это было в стиле Наденьки – манерно снять несуществующую пылинку с короткой кожанки и обиженно оттопырить нижнюю губу, поворачиваясь спиной к автобусу, чтобы поправить макияж, щелкнув круглым маленьким зеркальцем. Она вся была манерной: жеманная мимика с тягучими нотами, неестественные позы, в которых та замирала, абсолютно уверенная в своей сексуальности, и яд, постоянно выливающийся из подведенного алым широкого рта. Они друг другу не нравились. И если молчаливую Смоль просто отталкивала гадкая натура, то Надя не скрывала своего отношения: с воодушевлением вещала другим о физических изъянах противницы.

Слишком высокая, слишком тощая, губы у Кати, как оказалось, слишком пухлые и маленькие (наверняка были еще и тонкими, эта мышь просто накачала их инъекциями). Короткие волосы, по мнению Нади, были лишь у лесбиянок, а прическа Кати напоминала ей Гоголя или воронье гнездо. Карие глаза стандартные, такие у полстраны, ей бы стоило носить линзы. И одеваться иначе, и говорить, и желательно умереть.

Катя молчала, выразительно кривила губы, слушая очередной совет от Гавриловой. Оставалось лишь удивляться, как та сумела найти подход к одногруппнику Павлу – полноватому простодушному золотому мальчику. Должно быть, для нее хорошим стимулом являлся его толстый кошелек и содержащий родное чадо богатый папа.

Гаврилова и стояла бы влитой статуей, дуя губы и недовольно щурясь, требуя такси (которые туда не ездили из-за постоянно размытых дорог и боязни водителей на них увязнуть). Мягкие увещевания Павла на нее не действовали, Надя нервно сбрасывала его руку с плеча и продолжала стоять. Пока не заговорил Славик:

– Тогда разворачивайтесь, Надежда Степановна, берите свою сумочку и идите обратно на вокзал. Чух-чухайте отсюда, не нервируйте.

Чух-чухать Надежда не захотела. Наблюдая за тем, как в автобус скользнули Катя с Сашей, а следом направились Славик и Павел, она еще немного постояла, переминаясь с ноги на ногу, громко нарекла предпоследнего свиньей и пошла следом. Колесики ее ярко-желтого чемодана громко стучали по выщербленной дороге.

Кроме студентов, в Козьи Кочи никто не ехал. По памяти хамоватого простодушного водителя пассажиров он не подбирал уже около четырех лет – лишь подвозил почту селянам. Автобус его ездил раз в месяц. На вопрос Павла, а как же оттуда выбраться пораньше, мужчина откровенно рассмеялся – кроме него, в деревню наведывались лишь палатки с хозтоварами и продуктами, приезжающие раз в два месяца. Остальное в деревне растили и заготавливали селяне сами.

Ни связи, ни электричества, ни водоснабжения. Зато, цитируя Соколова, настоящий кладезь мифов, легенд и сохранившихся с древности обычаев. Кате оставалось надеяться, что в подобном месте не практиковали жертвоприношения и кровавые ритуалы. В воображении отчужденная деревня выглядела зловеще, Катерину передернуло.

Первую половину дороги они провели в блаженной тишине, на второй активизировалась Надя. Вскоре, оживленные нахлынувшим на Гаврилову воодушевлением, к ее скудному монологу присоединились Павел и Слава. Иногда вклинивался и Саша, лениво бросая короткие реплики. Все ждали от поездки чего-то невероятного. Павел и Славик – приключений и острых ощущений, свободы от морали и еще не до конца ослабшего родительского контроля, Надя – романтики. Саша надеялся на невероятный материал, который позволит ему стать выдающимся магистром. А Катя просто считала себя дурой, которая тратит весенние каникулы в попытке поймать журавля.

Узкая неасфальтированная дорога нырнула в подлесок, они проехали еще с полкилометра и остановились под раскидистым исполинским дубом. По левую сторону от автобуса игриво блестело под лучами весеннего солнца большое озеро с живописным берегом. По холодной глади проплывала серая невзрачная утка, покачиваясь на едва заметных волнах, которые гнал к бережку ветер.

Апрель в этом году радовал теплыми ясными днями, в городе снег успел сойти окончательно, а грязные дороги подсохнуть. Но это было в городе. А здесь их встречали предгорная местность с жалкими клочками сугробов под деревьями, грязь под ногами и холодный ветер, метко бьющий в лицо.

Автобус резко затормозил, голова Бестужева дернулась и соскочила с ее плеча, глаза тут же распахнулись.

– Приехали? – Он рассеянно оглядел вид за окном и потянулся всем телом, заводя руки за голову. – Выглядит неплохо…

Хриплый прокуренный голос водителя жизнерадостно подтвердил догадку:

– Выгружаемся, молодые люди, вам топать налево, обогнете озеро и наткнетесь на первые дома. Там от силы десятка два избушек. Дальше машина не проедет. – Он похлопал мозолистыми руками по рулю, громко прочистил горло и сплюнул в приоткрытое окно, цокнув языком по зубам. – И это бы… Неплохо бы за бережную транспортировку заплатить. Как вы городские говорите? Чаевые.

– Бережную? Из меня чуть желудок не вывалился. – Манерно растянутый голос Нади был пропитан возмущением.

– Будь она не бережной, ты бы не желудок потеряла, а все петли кишечника вывернула. – Водитель грубо хохотнул, за ним рассмеялись и парни. Павел, впрочем, очень быстро осознал свою ошибку. Подруга ловко вскочила с сиденья и, шлепнув крупный чемодан на его колени, гордо направилась к выходу, задрав подбородок.

– Ну Надь. – Он все еще посмеивался, поднимаясь следом. В руки водителя легла тысячная купюра, тот довольно присвистнул.

Дождавшись, когда проход покинет Вячеслав, Смоль поднялась, со стоном разминая затекшие от долгого сидения ноги. Саша тоже встал, сжал ее руку, поднимающую сумку за широкий плетеный ремень.

– Давай, она тяжелая. Не знаю, как ты с таким весом ножки по земле переставляешь.

Она неловко рассмеялась, разжала руку, чтобы он перехватил удобнее сумку и повесил на свободное плечо, выпрыгивая из автобуса следом за ней.

Снаружи их встретил запах влажной травы, тины и леса. Катя улыбнулась, вдыхая полной грудью. Сняла с шеи фотоаппарат и пару раз щелкнула затвором – даже на фотографиях чувствовалось это умиротворение, очаровательность мягких красок. В кадре показалась кудрявая голова, Саша по-мальчишески улыбнулся, лукаво щуря голубые глаза, она поспешно сфотографировала и его, затем убрала фотоаппарат от лица.

После гула городов это место оглушало тишиной – лишь ленивое перекрикивание пушистых воробьев на ветках и шум ветра, путающего короткие черные пряди. Находиться здесь было страшно, непривычно, волнительно. Но если бы она сказала, что будущее затянуто безнадежным унынием и она не видит ничего хорошего, Смоль бы солгала. Природа Катерине всегда нравилась.

Надя была более категорична:

– Дыра…

Это словно отрезвило замершую компанию. Хохотнув и закинув руку Гавриловой на плечи, Павел пошел по тропинке. Остальные двинулись следом, поскальзываясь на весенней грязи и перешучиваясь. По поводу жилья им предстояло договориться самим, профессор Соколов со смешком напомнил, что их возраст прилично перевалил за дошкольный, достаточно того, что изолированную деревню и тему для работы им подсказал преподавательский состав.

Сейчас это казалось единственной их проблемой, для подстраховки Саша предлагал взять с собой палатки, но они отказались.

Вот так разношерстная группа и оказалась в том самом месте, которое не захочет отпускать их живыми.

Глава 2

Приметная узкая дорожка уже через пятнадцать минут вывела их из подлеска к деревне. Избушки расположились в три неровных ряда в низине – расстояние между некоторыми едва достигало двух метров. Между другими раскидывались широкие перепаханные поля, окруженные хлипкими деревцами и жухлой прошлогодней травой. Катерина остановилась, рассматривая вид, от которого захватывало дух.

Не было скоростных магистралей и вечного шума двигателей, не было суетливо семенящих людей, толкающих друг друга плечами и грозно шипящих. Тишина, небывалое умиротворение. Совершенно другой мир, сошедший с уютных картин Бусыгина[1] или Решетникова[2]. Мир, который легко можно было увидеть на старых черно-белых пленках, но вот так… Вживую? Само существование этого места не укладывалось в ее голове, сознание относилось с недоверием. Руки сами потянулись к фотоаппарату. Еще несколько долгих мгновений Смоль с благоговением рассматривала сделанное фото.

Первым пришел в себя Славик. Взъерошил пятерней короткие волосы и удобнее перехватил ремень сумки, направляясь вниз широким шагом:

– Налюбовались? Быстрее, я жрать хочу.

Сказочность момента спала. Очнувшись, она поспешила за группой – вниз, с пригорка. Чем ближе они подходили к избам, тем больше отличий замечали. Каждая строилась под нужды проживающей там семьи – с душой. Неказистые домики, слепленные на скорую руку и покосившиеся со временем, соседствовали с широкими, прочно стоящими на земле ровными срубами. Из печных труб в небо поднимался белый дым, вырисовывал причудливые формы и рассеивался. Ничего удивительного – весна Урала отличалась от той, которую знала Смоль. Она была жестче, бросала вызов живущим здесь людям. Оттого и избы приходилось прогревать даже под конец апреля.

Вверху, на пригорке, Катерина насчитала двадцать шесть домов. Оттуда они казались небольшими, как и сама деревня. Теперь же она убедилась, что улица делает широкий загиб и к последним избам придется идти десять минут. У ближайшей избушки стоял широкий, почти вдвое больше ее самой, сарай, к которому небрежно прислонили пару ржавых грабель и вилы. На деревянной двери едва заметно покачивался небольшой замок. Ветерок, будто дразня новых гостей, приносил за собою запах дыма и свежего хлеба.

Неожиданно громко ахнула Надя и попятилась от плетеного забора, по которому мгновение назад выбивала задорную мелодию алыми ногтями. Подрагивающий палец поднялся, указывая чуть вперед – на добротную низкую калитку.

Недалеко от калитки стояла коза, которую раньше ребята не приметили. Животное медленно и меланхолично пережевывало ногу дохлой вороны, в кривых желтых зубах методично похрустывало. Горизонтальные зрачки с равнодушием взирали на обмерших людей, в бурой бороде, по которой пузырями стекала слюна, запутались слипшиеся черные перья. С каждым движением челюстей вороний труп дергался, клюв гулко и тихо бил по забору. Прохладный порыв ветра коснулся щеки, донося душащий сладковатый запах разложения. К горлу подкатила тошнота. Надя испуганно попятилась, Саша с отвращением сплюнул на землю вязкую слюну.

Их страх был иррационален, подобен детской боязни монстров под кроватью. Но он был – ненавязчиво покусывал за ребра, заставлял медленно отступать, увеличивая пространство. Вот из-за забора видна уже одна голова, вот глаза, а дальше лишь кончики рогов. Ребята не заметили, как с левой обочины перешли на противоположную сторону широкой дороги, изрезанной колесами тяжелых телег.

– Спокойно. У нее просто авитаминоз, животные поедают даже себе подобных, когда в организме не хватает витаминов. Вряд ли зимой ее баловали. – Катя не смогла сказать это спокойно, голос дрожал. Павел молча кивнул, открывая рот, чтобы согласиться с предположением. В такой нелепой гримасе он и застыл, когда сзади раздался незнакомый голос.

Тонкий, бесполый, говорящий странно тянул слова, смысл которых заставил крутануться на месте, вжимаясь в грудь Саши. Парень инстинктивно дернул ее за руку ближе к себе – перед ними стоял незнакомец.

– Чужаки, чужаки, зачем прибыли? Ездят, ищут, рыщут, а обратненько уже ни-ни, обратненько их хозяева не пускают. Чужаки не уважают, чужаки обижают, лю-ю-юто страдают, лю-ю-юто.

Даже рядом с Сашей и Катей, отличающихся высоким ростом, он казался великаном. Молодой, наверное, их возраста. Но рост незнакомца переваливал за два метра – тонкие руки и ноги казались непрочными прутьями, торчащими из такого же неказистого тощего тела. Одет он был не по погоде – легкая хлопковая рубашка перевязана грязным затертым шнурком, из-под порванных на коленях коротких штанов выглядывали тонкие лодыжки. Удивительно, но обут юноша был в достаточно неплохие новые кроссовки, бросающиеся в глаза так же сильно, как морковно-рыжие волосы и яркие веснушки на бледном носу. Голова его неестественно подергивалась, а взгляд рассеянно блуждал по их лицам, пока не наткнулся на Надю. Он улыбнулся – неестественно широко, радостно.

Нервничать стали все. Дружно и синхронно. И если многие этого не скрывали, то Славик пытался поднять свой дух в свойственной ему нахальной манере. Он нервно хохотнул, вытер вспотевшие руки о куртку, а затем, не скрываясь, подул на пальцы. Выступил вперед, замирая в шаге от странного незнакомца:

– Что ты там бормочешь? Больной, что ли? Ты нам подскажи, с кем здесь поговорить о сдаче жилья можно, мы надолго и заплатим хорошо. Верно, Павлушенька? – Вполоборота хитро стрельнув карим глазом на Павла, он подмигнул компании.

Это не разрядило обстановку, никто ему не подыграл. Даже Катя, привыкшая находить всему научное обоснование и гасить волну паники, замешкалась, стушевалась. Образ уютной сказочной деревни плавно сошел на нет, вместо него волной нахлынул ужас осознания: они находятся в месте, практически лишенном цивилизации. Случись с ними что, никто ничего не узнает. Они не смогут выбраться или вызвать помощь.

– Пойдемте, ребят, давайте постучим лучше в какой-нибудь дом. Парень, наверное, не в себе. Не нужно ему докучать.

Славик отмахнулся от Катерины, делая еще один шаг вперед. Теперь, чтобы дотронуться до рыжего парня, ему стоило лишь протянуть руку:

– Да погоди ты, трусиха, подшутить решил над приезжими дурачками, сейчас мы его быстро вылечим. – Отрывая взгляд от незнакомца, он расстегнул куртку и порылся во внутреннем кармане. На землю выпала сжатая обертка «Дирола» и чек с вокзального магазина. Посопев, Елизаров извлек на свет пятьсот рублей и грубо помахал купюрой перед носом рыжего. – Так страдать уже не люто будем? Мы тебе деньги, ты нам – информацию. Хороший уговор?

Для того словно не существовало ни парня перед ним, ни купюры. Прозрачный взгляд смещался, нагоняя Надю, та же загипнотизированно смотрела в ответ. Постепенно кровь сбегала с ее лица, делая кожу серой. Ничтожная капля невесть откуда взявшейся жалости заставила Катю заслонить ту собою. И откуда в ней эта смелость? Шестеренки мозга медленно, но вращались, подсказывая верную дорогу.

Парень просто болен. Дело не в деревне, это может случиться где угодно и с каждым. И как только это начинаешь понимать – страх немного отпускает. Потому что он не опасен – неловко перебирает длинными пальцами край своей рубашки, улыбается глупо и открыто. Брови его чуть ли не сошлись на переносице – глядя на Катю, незнакомец прекратил улыбаться, заставляя ее чувствовать себя виноватой. Обидевшей того, кто слабее, немощнее.

Помявшись, он снова поспешно затараторил:

– В ведьмин дом ведут всех, всегда в ведьмин дом. Шажок через порожек, и уже тошно. Но там она не обидит, шуганет немножко. Там ее домовой осуждает, всегда осуждал. А вот за болотами хуже, их там кость к косточке, камешек гробовой за камешком. Слушать нужно, бояться. Голову низко-низко к земле-матушке, тогда и сносить можно. Ты первая пойдешь, лю-у-уто будет. – Палец, перемазанный в грязи, удивительно четко указал на полюбившуюся ему Надю, выглядывающую из-за Катиного плеча одним глазом. Елизаров заковыристо выругался и наклонился подобрать свой мусор, предварительно покрутив у собственного виска. Глаз Гавриловой стремительно исчез за Смоль, зато послышался резкий, пропитанный визгливыми нотами голос:

– Совсем больной? Куда я пойду? Кудрявая права, ну его, нужно искать нормального. Если в этой деревне все не сбрендили. Живут в дыре, из развлечений только водка, видать, последние мозги через ноздри вытекли.

– Видать… А ты уже с этой землей роднишься? На их сленг перешла. – Славик засмеялся, пряча деньги в карман, застегнул куртку. Обертку от жвачки и чек он скатал в плотный шарик и щелчком пальцев отправил в жухлую траву на обочине.

Он всегда был непробиваемый. Если во время просмотра фильма ужасов в кинотеатре вместо оглушительного визга слышался грубый смех – не нужно было долго думать, кто так расслабляюще хохотал над расчлененкой. И его простота почти всегда сбивала напряжение.

Наверняка сработало и сейчас. Надя перестала сереть и возмущенно выдохнула куда-то в Катины лопатки:

– Пояснить, куда тебе пойти?

– Шумят, кричат, чужое руками трогают. Как огоньки для хозяев, сладкие, сочные огоньки. Испуганные. Ко времени приехали, к пробуждению… – Юноша сделал резкий стремительный шаг к ним, компания на удивление дружно шарахнулась.

За Катиной спиной начала материться Надя, на ноги которой Смоль налетела двумя ботинками сразу. Тут же отпрыгнула, поворачиваясь к говорящему спиной и дергая за собой друга, впиваясь пальцами в рукав куртки.

– Саша, пошли, а? Хотят дальше развлекаться, пусть развлекаются одни. Я есть хочу, устала.

Стоило развернуться и уйти еще в тот момент, когда рыжий начал свой устрашающий монолог.

Бестужев рассеянно тряхнул головой, перевел настороженный взгляд на замершую около него Катю и с согласным кивком поправил сумки на плечах, направляясь обратно к дому, у ворот которого коза уже доедала вторую лапу, окруженная облаком черных перьев на траве.

– Извини, парень, мы слишком костлявые, если только Павла пожевать, но он уже обделавшийся. Да и мы без двух минут в штаны наложившие, будем невкусные. Сорян, но пойдем мы, ты дальше своими делами занимайся.

Впервые Смоль попала в широкий шаг друга, они почти синхронно сбегали от окружившего их напряжения.

Надя стремительно обогнала их и трусливо рысила впереди, ее перемазанный в грязи чемодан натужно скрипел колесиками, забитыми комьями земли и выдранной травой. Они почти дошли до калитки, Саша уже протягивал к ней руку, когда сзади запел сумасшедший.

Медленно, вкрадчиво, тем самым древним напевом, который будил воспоминания предков внутри, заставлял замирать. Исконно славянские ноты, глубокие и гортанные. Катя стремительно обернулась, чтобы убедиться, что пел именно он. Потому что голос преобразился невероятно – писклявый и смятый, он будто обрел крылья и захватил в плен ее внимание.

Пока волоски на загривке не принялись подниматься дыбом, а сердце не ухнуло о желудок – затравленно и трусливо. Смысл песни был ужасен:

       Спи, дитя мое мило, Будет к осени друго, К именинам третье, Седни Надюшка помрет, Завтра похороны, Будем Надю хоронить, В большой колокол звонить.

– Прекрати! Закрой рот! – Вскрик Нади напоминал вопль раненого зверя. Словно от пощечины она дернулась, со всхлипом пятясь к калитке. Будто это могло спасти от злобной песенки, впереди встал Павел, закрывая ее собой.

– Тише, солнце, не нервничай. Ты посмотри, он же больной, не понимает, что несет. Что с него взять?

– Откуда он знает мое имя? Ты слышал, он обо мне поет.

Гаврилову сильно колотило, дергало словно в конвульсиях. А песня лилась по ветру дальше. Рыжий продолжал ее напевать, перекатываясь с пятки на носок, запрокинув абсолютно счастливое смеющееся лицо к небу. Солнце скрылось, над головой стремительно сгущались тучи. Порыв ветра взметнул вороньи перья, закружил в медленном вихре танца у их ног, бросил в глаза, в рот. Катя прикрыла лицо рукой.

– Успокойся. Он просто слышал, когда к тебе обращались ребята. Мы всю дорогу галдели, по сторонам не смотрели. Непонятно, в какой момент он за нами пошел. Я читала, что душевнобольные люди очень извращенно реагируют на внешние раздражители. Мы новые и пугаем его, должно быть, он пугает нас интуитивно, чтобы опасные незнакомцы исчезли.

– Ты свои книжки можешь засунуть глубоко в жо…

Ее озлобленные слова смялись голосом из дома. В распахнутое деревянное окно смотрела женщина лет сорока, вытирая мокрые руки о бурое от грязи полотенце. Русые волосы, забранные в длинную тугую косу, были уложены по кругу на затылке, придавая суровый вид. Глаза с россыпью морщинок в уголках осуждающе щурились. Голос был зычный, сильный:

– Так, Василько, будешь под окнами выть, я на тебя Шарика спущу. Давай, прекращай голосить, иди к матери, она, должно быть, уже горло содрала, тебя подзывая. Топай, топай! – Черные глаза последний раз стрельнули по вмиг сгорбившейся фигуре рыжего, резво семенящего вниз по улице, а затем наткнулись на компанию у калитки. Секунда, после которой створки окна с глухим треском захлопнулись, скрывая хозяйку избы за белыми полупрозрачными занавесками.

В благостной тишине зазвучал голос Славы:

– Вот вам селянское радушие. Схавали? Под березами морозиться будем, а шизик рядом будет давать концерты.

На этот раз хмурое предсказание не сбылось: с тихим скрипом петель распахнулась дверь, и женщина оказалась на пороге. Зябко поежившись, она спрятала руки в краях пухового шарфа, накинутого поверх темно-зеленого свитера крупной вязки.

– Здравствуйте, молодые люди, а вам чегось тут нужно?

Катерина едва сдержала нервный порыв хохота. Чего ей нужно? Мозг. Не муляж, который болтается сейчас в черепной коробке, а настоящий полноценный мозг. О чем она думала, отправляясь сюда? Внутренний голосок заботливо напомнил: «Не о чем, а о ком». И стало так тошно на душе, так досадно… Смоль тайком бросила взгляд на подходящего к самой калитке Сашу.

Что в нем такого, чего она не сумеет найти в других? Почему Катя чуяла его приближение позвоночником, а среди десятков людей неизменно находила эти глаза? Это не лечится. Не лечилось и тогда, когда он встречался с ее лучшей подругой Дашей. А она оставалась жилеткой, в которую выплакаться они могли по очереди. Выстрадаться.

Пока Катя варилась в собственной ненормальной одержимости, жмурила глаза и видела его взгляд под закрытыми веками, кусая губы.

Александр о ее терзаниях не догадывался, он уже начал беседу с хозяйкой избы, облокачиваясь на покачивающуюся под его весом калитку:

– Добрый день, а мы к вам гостить. – Брови хозяйки дома подозрительно сдвинулись к переносице, а сама она сделала медленный шаг назад – обратно за двери. Бестужев тут же вскинул руки в сдающемся жесте, виновато засмеялся. – Извините, не именно к вам, я не хотел вас испугать. В деревню вашу. Мы студенты, будем писать работу о ваших местах – красивые они. Говорят, что и легенды, мифы сохранены, все, как в старинушку.

Убедившись, что на ее жилье всякий сброд не зарился, та расслабила плечи, опираясь бедром о дверной косяк, важно закивала:

– А, это да. Не серчайте на Василько, он от рождения странным был. Бывает, лопочет что непонятное. А так он тихий, ласковый что теленок, никого не обидит. Только и вы смотрите, не обижайте. Нехорошо это. – Взгляд красноречиво вперился в Надю, которую баюкал в объятиях Павел. Испуг еще не отпустил девушку, но плохо завуалированное обвинение селянки заставило ее начать поднимать руку. Знающим ее студентам не нужно было долго думать, чтобы понять, какую именно фигуру та скрутит. Павел поспешно перехватил пальцы Гавриловой, резко целуя костяшки. Славик многозначительно усмехнулся.

– Мы бы и не подумали, что вы. Видно же, перенервничал парень… Так что вы по жилью нам подскажете? Есть кто, кому деньги нужны и под крышу сможет пустить? Мы ребята негромкие, культурные, сюда работать приехали, а отдыхаем тихо, словно мышки.

Она рассмеялась. Неожиданно мелодично и звонко, совсем не по своему возрасту. Очарование Бестужева ее не брало. Не брали ни ямочки на щеках, ни игриво прищуренные глаза, покоряющие даже черствое старое поколение преподавательниц. Отрицательно покачивая головой, женщина широко улыбнулась:

– Ты-то на меня хитро не косись, знаю я, как молодежь отдыхает тихо. Чай, сама не старуха дряхлая, себя в ваши годы помню. Не пущу мой дом разносить, сколько б ни заплатили. Вы вот что послушайте, ступайте по дорожке до восьмого дома, кликните Беляса. Он четвертый десяток как глава деревни, уж он-то подскажет. Его слово вес здесь имеет, глядишь, и подселит к кому. Скажите, что от Ульяны.

Группа молчаливо повернула к дороге, делая первые поспешные шаги. Все устали и были голодны, а неназойливый до этого времени ветерок озлобился, принялся немилосердно бить по щекам и путать волосы. Солнце плотно пряталось за облаками. Опомнившись, Катерина обернулась к женщине, продолжавшей наблюдать за ними с порога:

– Спасибо вам.

– Заходите, если что. Солений добрать у меня можно, через неделю и мяса купить – козлят бить буду. – Увидев, как всем телом дернулась Надя, Ульяна снова простодушно захохотала. – Да не трясись ты так, девица. В наших краях такие колыбельки не для зла пели, без дурного умысла. Напротив, для родных чад такие песни тянули, чтоб беду и горе отвадить. Приглянулась ты нашему мальчишке, видно. Ты погляди, раньше ж полдеревни девок бегали с именами Некраса да Злобыня. Так красоту их спасали да добрый нрав.

Катерина действительно вспоминала что-то подобное – третий курс, комната общежития. Пожарный извещатель старательно скрыт за обрезанной пластиковой бутылкой от минералки и, словно паук лапками, оброс скотчем. Вокруг витает дым сигарет, в руке приобнявшего ее Саши мутным содержимым плещет полупустая банка дешевого пива. Компания смеется, вспоминая дикие, почти варварские обычаи прошлых времен. Учащаяся на журфаке Смоль слышит их впервые. Но тоже возмущенно всплескивает руками, невольно пиная прислонившегося друга. Вы только подумайте, надо же, подобное петь родным детям. Просто немыслимо, как после такого можно спать самим. Бедные-бедные младенцы, неловко агукающие в своих колыбельках под столь мрачные мотивы… Вот у нее, Кати, непременно отсох бы язык. Одна мысль о подобном – глубокая психотравма.

И сейчас она в этом абсолютно точно убедилась. Слыша ужасные строчки вживую, ощущала, как язык пересыхает и распухает во рту, прекращая ворочаться. Это эффект замирания – Смоль боялась шевельнуться. Боже, боялась сделать вдох, за которым услышит уже не Надино, а свое имя в строчках колыбельной.

Катя заставила себя кивнуть, группа подхватила этот пустой болваночный кивок, соглашаясь с женщиной. Да, ничего страшного. Искренним был только Славик, но по поводу его эмоционального интеллекта у Смоль давно были вопросы.

– Вот кого Злобыней называть нужно было. Глядишь, нормальным бы человеком выросла. – Догоняя непривычно зажатую Надю, тот миролюбиво закинул руку ей на свободное от Пашкиных объятий плечо, игриво толкнул бедром.

Гаврилова тут же зашипела – похлеще ядовитой гадюки. Сбросила его руку резким рывком и сама отшатнулась, спотыкаясь о ногу Павла.

– Идиота кусок. А знаешь, почему только кусок? Ты на цельного даже не тянешь.

Снисходительно давясь смехом, Павел потянул ее за руку вниз по дороге. Гаврилова же продолжала оглядываться и бросать на Елизарова пропитанные ненавистью взгляды. Напряжение, каким бы сильным оно ни было, не подкрепленное чем-то тяжелым и ужасающим, начинало растворяться. Быстро пришел в себя Павел, отбивая избранницу от подколов друга, за ним следом с ленцой в голосе включился в разговор Саша. Кате и самой теперь легче дышалось. Шаг по широкой тропинке стал бодрей и пружинистей. Теперь все постепенно меркло, еще через пару дней эта колыбельная, ровно как и коза, будет вспоминаться забавной неприятностью. А через месяц сотрется из памяти, изредка выныривая из глубин во время пьяных разговоров о сверхъестественном и мрачном.

А сзади слышалась забористая ругань и шлепки полотенцем по возмущенно блеющему животному:

– Марта, коза ты такая, жрать тебе нечего? А ну отвали!

Глава 3

Восьмой участок на поверку оказался девятым – Ульяна по привычке убрала из счета полуразвалившийся дом, стены которого облепили голые ветви девичьего винограда. Летом ветхая изба с одиноко хлопающей по ветру ставней не видна за красно-зеленым пологом, а участок вокруг зарастает крапивой и цветущей армерией, некогда украшавшей клумбы. Когда-то и здесь заботливые руки пололи грядки, собирали с яблонь спелые плоды, заливали в чашку кипяток, угощая пришедших чаем. Когда-то.

Отголоски прошлого смотрели на Катерину пустыми окнами, а она смотрела на них. Прямо, серьезно, с нотами неизведанной затаенной тоски. Вот они, молодые и пышущие здоровьем, смело принимающие каждый вызов и бросающиеся навстречу приключениям. Сколько еще они будут такими? До орущих, категоричных, но нежно любимых младенцев, появляющихся у совершенно не готовых (сколько ни говорите, а к ним невозможно быть подготовленными) семей, до начальников-сволочей, до первых артрозов и артритов. Время сожрет их. Так же неумолимо и неотвратно, как поглотило хозяев этой избушки, оставленной тосковать без звонкого хохота и ласковой руки.

Елизаров сочно выругался, отвел душу. Вцепившись короткими ногтями в щеки, с нажимом оттянул их вниз, запрокидывая голову. Поглядел на небо с глубоким укором. И развернулся обратно: пересчитывать проклятые избы. Эта действительно оказалась восьмой.

Путем коротких дебатов и простых выводов они подошли к следующей, в которой по всем законам полагалось жить старосте деревни.

Залилась лаем и затанцевала маленькая лопоухая собака, бегающая по двору без цепи. Она смело просовывала тонкую, остро вытянутую лисью морду в широкие прорези деревянного забора и щерила мелкие зубки. При этом коварное создание вовсю виляло куцым хвостом: «Что стоишь, подойди, я добрый». За домом забор продолжался – тянулся сотки на три, может, больше – Катерина не была мастером определения площадей. Просто поле за домом ей показалось большим. На нем свободно расхаживали четыре черно-пестрые коровы, размеренно жуя первую выбившуюся траву.

Недалеко от избы в землю были врыты два железных столба с протянутыми через них длинными веревками. Рядом стояла низенькая сморщенная старушка. Звонко шлепало по воздуху постельное белье в ее руках. В памяти Смоль нежно всплыл образ собственной бабушки, так же встряхивающей одежду, прежде чем отправить ее на сушку. Чтоб была разглаженной и высохла не мятой.

Стоящий возле Кати Бестужев неожиданно глубоко и прискорбно вздохнул, по привычке запуская пятерню в светло-пшеничные волосы:

– А я-то думаю, что не взял? И с кем мне теперь постельное делить?

– С идиотом дели или с нашей мадам. Она вон какая, там и кровать, считай, вся твоя будет. – Гаврилова стрельнула взглядом из-под тонко выщипанных бровей сначала на Славика, затем на Катю. Оба довольно осклабились ей в ответ. Елизаров еще и средний палец оттопырил, гордо протягивая к ее носу. Шлепнуть по нему Гаврилова не успела, парень ловко увел руку в сторону, злорадно хохотнув.

– С идиотом боязно, вдруг ему понравлюсь, а с мадам стесняюсь, вдруг мое сердце украдет? – Обворожительно улыбнувшись раздосадованной Катерине, он с наигранной печалью развел руками. Не получившая развития для своей колкости Надя недовольно закатила глаза.

– Договоришься, Сашка, проснешься, а она у тебя под боком. Сердце, руку и печень ждет.

– Я брала несколько комплектов, так что поделюсь. – Смоль сказала это мимолетом, вновь включая фотоаппарат и делая фотографию женщины, потирающей поясницу около таза с бельем. Простыни развевались за ее спиной.

– И будет наш Сашка спать в розовых мишках, красота.

– Лучше, чем в черных шелках и с БДСМ-причиндалами над головой.

– Извращенка.

– Не завидуй.

На короткую перепалку девушек никто не обратил внимания. Славик-то и вовсе второй год подряд подбивал Катерину оформить Гавриловой фонарь под глазом – для лучшего обзора и кротости ума. Смоль же прозвала себя пацифисткой и стоически терпела гадкую натуру редкой собеседницы, вяло отбиваясь от словесных атак. Гаврилова была чем-то совершенно незначительным – призраком прошлого, тянущего к ней сведенные жадностью алые когти.

Жизнь столкнула Катю с этой мегерой немилосердно – швырнула послушную мамину дочку под ноги бездушному тирану, пытающемуся любыми путями завоевать чужое внимание. Семьи как таковой у Нади не было – были пропавший (ушедший за хлебом, разумеется) отец и мать, увлекшаяся юнцом на полтора десятилетия себя моложе. Что до Гавриловой-младшей – ей полагалось очень рано взрослеть и не лезть под руку матери, крепко уцепившей амура за… колчан со стрелами.

Так что в первом классе, когда Смоль впервые увидела тощую, вытянувшуюся, словно лягушонок, с широким крупным ртом девчушку, голову которой украшал огромный белый бант, начались ее страдания. Гаврилова искала одобрения везде – у учителей, одноклассников, компании, что собиралась за гаражами незаконченных новостроек. Для учителей девочка оказалась слишком неприметной, для одноклассников – громкой, для плохой компании – в самый раз. И различив в себе неожиданно нежную любовь к унижению других, Надя с радостью выбрала себе в жертву отличницу-тихоню. Смоль помнила до сих пор, как размазывала в детстве слезы по щекам и искала сменку на огромных шкафах в кабинете. Как хохотали дети, когда Гаврилова пихала ее в спину на физкультуре, непременно заставляя разбить обе коленки и расцарапать ладони.

Узнав, какой университет выбрала Смоль, Надя подала туда документы первой. Но на журфак не прошла, застряв на культурологии. Может, это дало Катерине передышку? Но без вечной травли она выдохнула, выбралась из скорлупы и скинула с себя роль жертвы. Вышла на красный диплом, с удовольствием научилась отстаивать себя – сначала робко и несмело, ведь душа привычно пряталась в пятки. Затем уверенно и твердо, кусая каждого, кто подбирался к личным границам. Злой рок или очередное испытание, но Гаврилова оказалась в одной группе с Бестужевым, это заставляло Катерину мелькать у их аудитории, смеясь на переменах и жуя один пирожок на двоих с другом. Каково же было ее удивление, когда попытка Нади внести в их отношения разлад с треском провалилась, – Бестужев был строг и категоричен. А среди группы своей неприятельницы она нашла хороших людей. Того же хамоватого, но всегда честного и простого Славика.

Он и сейчас не поддерживал пассивной агрессии одногруппницы. Бочком раздвинул Катю с Сашей, топая напролом к калитке:

– Детский сад, штанишки в полоску… – Заговорил громче, обращаясь уже к бабуле у дома: – Извините, нам бы с Белясом поговорить. Тетка Ульяна сказала, что его тут искать нужно.

– Беляса-то? – Бабушка перестала растирать поясницу, близоруко прищурилась и, словно в чем-то для себя убедившись, утвердительно кивнула. Снова наклонилась к тазу, продолжила свое нелегкое дело. Ее громогласный окрик был настолько неожиданным, что сердца попрятались в пятки у всех. – Беляс! Гости к тебе, иди, принимай! А вы не стойте у калитки. В дом проходите, я как раз обед приготовила. Только ноги об половик как следует ототрите, не носите грязи. Дед вас встретит.

Второй раз предлагать Елизарову не было нужды – сделали свое дело голод и упоминание обеда или желание поскорее заселиться, но вперед он рванул с целеустремленностью изголодавшегося по жертвам бультерьера. Скрипнула распахнутая рывком калитка, ударилась о забор. Катя подалась вперед, виновато улыбаясь, придержала ее, чтобы та с шумом не захлопнулась. Компания вошла во двор.

Собака оказалась не агрессивной, а хитрой любительницей пугать. Она самозабвенно щелкала зубами у быстро шагающих ног Славика. Когда тот скрылся за дверью – развернулась и засеменила к ним, вдохновенно подвывая по дороге. Но стоило Павлу наклониться, поправляя шнурок, животное нехотя замедлила атаку, плавно переводя ее в простой обход территории. Видно, за дерзость ей уже прилетало.

Они не успели дойти до дверей, а изнутри уже слышался бас Славика:

– Добрый день, дед, слушай, нам бы найти, где пожить месяцок. Платой не обидим, тихие, чем не помощь в доме? Работать мы приехали, о мифах и сказках вашей деревни писать.

Тщательно вытерев ноги о широкую грубую тряпку, Смоль быстро шмыгнула следом и замерла за спиной Вячеслава. Сенник был широкий, он позволил вместиться всем. Над самой дверью висели железная подкова и пучок успевшей покрыться пылью травы. Окошко с потрескавшимися от старости деревянными рамами было прикрыто абсолютно очаровательными голубыми шторками в крупный желтый подсолнух. Пахло печкой, картошкой и кислыми щами, желудок требовательно сжался.

А перед Вячеславом, не уступая ему в росте, стоял пожилой мужчина. В молодости он наверняка был настоящим богатырем. Руки не утратили силы даже сейчас – под клетчатой бордовой тканью рубашки были видны мускулы. Задумчиво почесывающая длинную белую бороду рука размером напоминала широкую чугунную сковороду. Воображение тут же нарисовало картину: огромный кузнец с молотом в мозолистых ладонях. Пришлось тряхнуть головой, выбрасывая из нее все лишнее.

Голос у Беляса тоже был настоящий. Богатырский.

– Неужто молодежь к корням своим потянулась настоящим? Неужто это интереснее стало, чем ваши буки да телефоны? Не думал, что до времен таких доживу. Отчего ж в добром деле не помочь? А напишите-ка, молодежь. Напишите так, чтоб всех на слезу пробило и тоска по родине зажала. Забылись они, надеются на технику, верят в науку. А душа народная она же тут – в земле-матушке. Не одни мы по ней ходим. Для вас-то мифы и легенды, а мы с лешими да кикиморами уживаться учимся. Уважать друг друга, в обиду не давать. Заболтался я… Жить, значит. Да. Можете у меня пожить, но хата небольшая, детей с Марусей у нас не вышло, оттого и не строились. Мальчишкам на сеновале спать придется. Мы одеял побольше да почище выдадим, чай, не замерзнете, кровь горячая. А девчонок можно и в дом. Одну на лавку, другую на печку.

Гаврилова невоспитанно застонала, и, видит всевышний, Катерина малодушно пожелала, чтобы подкова, под которой сейчас стояла девица, неожиданно соскользнула с гвоздя. Если и не прикончила, то хотя бы успокоила на пару минут. К великой досаде, не успокоила.

– Еще варианты есть? – Сказано грубо, почти с обвинением. Словно дед Беляс виноват в том, что она сделала неверный выбор и теперь вместо клубов с выпивкой и танцами обязана находиться здесь.

Он близко к душе не принял, пожал плечами:

– Есть, чего ж им и не быть. Дом на холме стоит, обжитой, без пылинки еще. Небольшой тоже, но внутри точно все устроитесь.

– Как здорово. А хозяйка или хозяин пустит? – Встрепенувшись и поспешно извинившись, Катя назвала всех присутствующих по именам. Дед кивал и пожимал парням руки, широким жестом приглашая их в дом.

Тот, подтверждая слова хозяина, оказался совсем малюткой для такого великана. Одна комната была и спальней, и кухней, и гостиной. В углу стояла широкая железная кровать с изголовьем из ярко-зеленых прутьев, матрас на одной стороне был глубоко продавлен. В центре комнаты у стены расположилась большая печь, под ней лавка и широкий короб. Из скудной мебели помимо кровати оставались лишь дубовый стул да пара табуреток.

Дождавшись, пока молодежь набьется на лавку, дед невесело продолжил. По ходу разговора подхватил ухват, отодвигая широкую заслонку печи. На столе стали появляться глиняные горшки и чугунная сковородка, внутри которой что-то шкворчало.

– Никто уже туда пускать не будет, померла Весняна седмицу назад. Похоронили да оплакали. А дом стоять остался, я вон собаку ее себе забрал. Жалко скотину, с голоду сдохнет. – Видя вытянувшиеся лица ребят, Беляс усмехнулся в бороду. – Хватит вам рожи корчить. Осмотритесь вы сначала да поразмыслите, где вам лучше будет. Бояться живых следует, а не мертвых. Слово мое крепче железа: коль сказал, что к себе пущу, значит, пущу. Вы только сядьте поешьте, дорога-то, поди, дальняя была. А кто-то принюхивается, слюну уже пустил.

По-старчески проницательный взгляд насмешливо прошелся по Павлу, глаза которого бездумно остекленели, а ноздри трепетали, принюхиваясь к запаху еды, густо заполнившему маленький дом.

В животах заурчало. Синхронно. Почти у всех.

На пороге появилась его жена. Шаркнула пару раз ногами по половику, приставила пустой таз к стенке. Принялась хлопотать, раскладывая по широким тарелкам горячую картошку с квашеной капустой, подвинув Беляса, открыла сковородку с тушеным мясом, положила каждому небольшую порцию.

В доме воцарилась тишина, все усердно работали челюстями. Елизаров, несмотря на отсутствие в собственном теле и грамма жира, нагло умудрялся объедать всех. Должный отпор дал ему лишь оголодавший Павел, сетуя на то, что комок нервов на его пузе за долгую дорогу достаточно истончился.

Набив животы, все блаженно расползлись по своим местам, щуря глаза и вяло разговаривая с хозяином на отвлеченные темы. Пока не встрепенулся все еще таскающий из горшка картошку Славик:

– А что нам всем суетиться, чемоданы таскать? Катька, поела? Ну и топай, посмотри, что там за избушка на курьих ножках. Если все нормально, то переселимся. Ты ж девочка, что такое уют, знаешь, мы тебе доверяем.

– Ну ты и жук, – восхищенно протягивая слова, изумилась Смоль, компания и старики добродушно посмеивались, пока она с тяжелым вздохом поднималась с лавки, застегивая куртку.

В доме, прислонившись к теплому боку печки, ее почти сморило в сон, теперь же, выходя во двор, она невольно поежилась. Ветерок игриво скользнул по разгоряченным румяным щекам и юркнул в широкий ворот куртки, выбив возмущенный хрип.

Собака лежала в своей будке, сонно приоткрыв один глаз и вяло постукивая обрубком хвоста о деревянную стенку. Зная ее историю, Катя могла понять и неприязнь к новым людям, и совершенно скверное поведение. А как иначе, когда на днях потеряла любимую хозяйку?

Дед Беляс вышел за нею на порог, подробно объяснил, куда идти.

Дом умершей Весняны стоял поодаль от всей деревни на невысоком холме, отстаивающем границу человеческого жилья у леса. Был у него в соседях второй домик. Его и домиком назвать было сложно – приехала и прижилась в нем лет пять назад странная женщина Чернава. Говорила, что из соседней деревни за болотом, а как оно на самом деле, никто и не знал. Связи с той деревней не держали, в друзьях друг у друга не числились – добраться туда делом было тяжелым и не сказать что выгодным. Лишь изредка встречали они своих далеких соседей – на болотах, где вместе собирали клюкву. Что трасса у деревни Жабка рядом, так ну и что? В город они не стремились, деревенского автобуса и приезжих торговцев раз в пару месяцев деревенским было более чем достаточно.

Чернава у них не прижилась. Вспоминая ее, старик стал хмурым, а голос его перешел на низкий вкрадчивый шепот. Кусая спрятанные за усами губы, он закончил свой рассказ.

«Ты вот что, дочка, держи глаз с ней востро. Что-то в ней мне покоя не дает, ее даже скотина стороной обходит. За ведьму ее считают, перешептываются, боятся, да только случись какая беда, все равно к ней идут. Так и живет бобылем[3] на хуторе».

И что-то в этот момент по-змеиному скользнуло внутри Кати. Резко, как выбивают дыхание твердым кулаком в солнечное сплетение. Лавина не тревоги, нет – ужаса. Поднимающего волосы на голове и пускающего мурашки «гусиной кожей». Такого чистого, что все внутренности сжались в панической атаке, а сердце зашлось и ускорило беспокойный бег. Смоль замерла. Окинула внимательным взглядом весь двор.

Развевающееся по ветру белье, подремывающая в будке псина и разросшийся шиповник у деревянного ровного – досочка к досочке – забора. Где же оно? Где? Причина, по которой ее обуял этот иррациональный страх, заставивший замереть на месте. Беляс говорил что-то еще, похлопывая по-отцовски ее по плечу. А Катя терялась в этом странном, диком ощущении. Будто что-то неизбежное тянуло жадные руки в их сторону, что-то дышало льдом, одаривая замогильным запахом гнили и почвы.

Пытаясь прояснить сознание, она протестующе тряхнула головой и отстраненно попрощалась с мужчиной. Он так и остался стоять на пороге, когда ее тонкий силуэт скрылся за углом последней видневшейся избы.

Смоль постаралась забыть о наваждении. Сослалась на уставший организм и переедание. Оно, как известно, зачастую является виновником ночных кошмаров. Ее просто выбила из строя эта поездка – незапланированная, странная и волнующая.

Широкая деревенская дорога закончилась у кустов кизильника – дальше вела узкая тропинка, хитро нырнувшая за массивный ствол осины и скрывающаяся в высокой траве. Через короткую полосу старых яблонь и осин виднелся высокий дом, тяжело устроившийся на взгорке. В отличие от многих других деревенских изб, он не был огорожен забором, каждая его пристройка виднелась даже отсюда как на ладони.

Она смиренно вздохнула и ступила на тропинку, когда сзади послышались частые шаги и голос Бестужева:

– Не против, если составлю компанию?

На плечах Саши висели их сумки, а Катя отстраненно подумала, что ему следовало оставить их с одногруппниками у добродушных стариков в доме. Неизвестно, подойдет ли им эта избушка, подпирающая собой границу к мрачному густому лесу. Но она ничего не сказала, лишь кивнула, соглашаясь с его присутствием.

Тень мимолетного ужаса все еще висела над девушкой, сжимая от тревоги грудную клетку. Разговаривать не хотелось.

Они так и дошли до дома в тишине, Саша бросал на затихшую подругу непонимающие взгляды, но молчал, оправдывая ее поведение усталостью.

То, что староста деревни называл небольшим домиком, по их меркам, по площади походило на городскую трешку. Приоткрытая дверь надсадно поскрипывала от порывов ветра – должно быть, хоронившие женщину сельчане забыли плотно закрыть. Стоило ее распахнуть – в нос ударили запахи свечного воска и затхлости. Сени были небольшие и узкие, в углу стояли полуразвалившиеся ботинки с облупленной, потрескавшейся кожей и высокие резиновые сапоги, на вбитом ржавом гвозде висел широкий мышиного серого цвета тулуп.

Вот и вся память, оставшаяся от целой жизни. От человека.

Укоризненно качнув головой, Катерина толкнула дверь в общую комнату, Саша в дом не вошел – исчез еще на подходе.

Общая комната, как и у старосты, вмещала в себя и кухню, и гостиную: лавка у печи была вдвое шире, а сама печь огромной махиной жрала пространство. Ей вдруг подумалось, что в такой печи можно было приготовить целый пир для всей деревни.

Или изжарить ведьму, что напала на бедных детей в попытке разжиться мясом.

Эдакий пряничный домик на холме.

Ее передернуло, из груди вырвался неловкий смешок. Глупо это все.

Несмотря на то что лавка была шире и печь больше, пространство еще оставалось. Деревянный стол покосился, и Смоль с подозрением подумалось, что одна ножка давно отвалилась и теперь стоит на честном слове, косо оттопыренная под весом тяжелой вишневой столешницы. Табуреток у стола не оказалось – все они стояли в центре комнаты попарно. Шесть – по три с каждой стороны, расстояние между ними было с ее ладонь. И когда недоумение сменилось осознанием – она быстро и трусливо, словно вор, тень которого нависает над чужим золотом, попрятала их под стол.

Еще одна дверь вела в комнату, все пространство которой занимали огромный шкаф и двуспальная кровать – такая же железная и пружинистая. Наверное, когда-то у Весняны был муж. Может, и дети.

Ведомая любопытством, Смоль подошла к шкафу и распахнула дверцы. Одежда не занимала и половины – пропахшая старостью, заношенная, среди цветных халатов, штанов и свитеров ярким пятном выделялась белоснежная шаль из козьего пуха. Она аккуратно провела по ней рукой и прикрыла скрипучие дверцы.

– Она не надела платок ни разу. Все берегла невесть для чего. Говорила, что похоронить ее в нем следует. А совсем занемогла – другой выбрала, небесно-голубой. Пусть поношенный, но самый сердцу приглядный.

Голос за спиной раздался так внезапно, что Катерина вскрикнула, развернулась так резво, что короткие черные волосы хлестнули по щекам, ударили в глаза. Те с готовностью принялись слезиться.

Перед ней стояла настоящая красавица, от вида которой у Смоль пропал дар речи (от вида и от способности подкрадываться абсолютно бесшумно по старому скрипучему полу). Темно-карие, почти черные глаза затягивали, казались глубокими омутами, из которых тяжело выбраться. Этот взгляд гипнотизировал, девушка с трудом моргнула, переводя взгляд на переносицу стоящей рядом женщины. Идеальный овал лица слегка заострялся у скул, а пухлые губы начали изгибаться в снисходительной улыбке. Черные волосы плавным волнистым каскадом спускались поверх темно-зеленой шали, в которую незнакомка куталась вместо куртки.

Катерина неловко вытерла вспотевшие ладони о джинсы на бедрах, попыталась прочистить горло. Как начать разговор, на ум не шло: пошутить по поводу нескромности незваной гостьи, что зашла в чужой дом без стука? Натянуто рассмеяться над собственным испугом? Или, быть может, сопереживать, сожалея о скоротечности времени и гибели ее знакомой?

Та будто чувствовала ее смятение и им упивалась. Поза стала расслабленной. Напоминающая тонкий белый фарфор кожа разрезалась тонкими мимическими морщинками у глаз, когда незнакомка улыбнулась, обнажая ряд ровных белоснежных зубов:

– Не пугайся, девочка, в этой деревне тебе зла никто сейчас не желает. Звать меня Чернава.

За спиной женщины послышался резкий скрип двери, а после широкие шаги Саши. Увидев, что Катя не одна, он настороженно замер, глядя на женщину, постукивающую ногтями по дверному проему. Чернава не развернулась – чуть повернула голову вбок, чтобы увидеть парня периферией зрения. И что-то проскочило в ее взгляде… Что-то, что Катерине совершенно не понравилось. Так хищница-кошка смотрит на нору, у которой чует запах мыши. Жадно, с предвкушением.

Глава 4

Висящее над ними молчание затягивалось, оно было пропитано неловкостью и растерянностью. Бестужев переводил озадаченный, непонимающий взгляд с Катерины на гостью, затем обратно. Те так же молча глядели на него – одна напряженно, в уголках глаз затаился испуг, а сцепленные перед собой пальцы побелели от силы, с которой Смоль их сжимала. Вторая смотрела заинтересованно, этот живой огонь в глазах манил, в нем бурлили и плясали насмешливые черти.

Саша кашлянул, пытаясь разбавить эту тишину хоть каким-то звуком. Вышло резко. Хотел было протянуть руку незнакомке, представиться, но тут же одернул себя – женщинам руки не жмут. Он не мог понять, что именно сбивало с толку? Бестужев всегда быстро адаптировался, находил ключики к людям по щелчку пальцев. Секунда на оценку личности, и он уже ловко натягивал маску дружелюбия. Сейчас же он почувствовал себя ребенком, которого вот-вот поглотит неведомая стихия.

Почему слова не выходили из горла, а язык отказывался ворочаться, распухая во рту непослушным комом? Он ведь видел силуэт у соседнего дома – тонкий, невысокий. Незнакомка стояла на пороге, задрав голову и провожая их взглядом. Потом прогулочным шагом двинулась следом. Бестужеву подумалось, что через пару минут любопытная селянка будет громко болтать в этой избе, сетуя на смерть своей соседки. Тогда он лишь пожал плечами и направился к пристройкам, проводив спину Смоль коротким взглядом.

Первая оказалась баней. Саша понял это сразу – одна из стен увешана пышными березовыми и дубовыми вениками в четыре ряда. Прямо под ними горой, взгромоздившись друг на друге и поблескивая железными боками, водружались тазы и ковшики. Крупный кусок дегтярного мыла наполнял предбанник ярким запахом, перемежающимся с ароматом сухой листвы и дерева. В углу стояли большой стол и лавка, на которой голый зад непременно заработает себе пару заноз. На стене у двери в парилку устроились смешные лопоухие банные шапки, косо повешенные на гвозди, под одной – потрепанная, затертая до дыр мочалка. Он еще раз втянул ноздрями неожиданно приглянувшийся запах, непривычный для городского жителя, и распахнул дверь в парилку. Попал в узкий коридор с кадкой, наполненной водой. У противоположной стенки расположились печь с грудой камней и мутные склянки с неопределенным содержимым. С интересом открыв одну из них, парень принюхался – в ноздри ударило запахом эвкалипта. Так резко и сильно, что Саша отпрянул, поспешно закрывая флакон. Траволечением занималась здесь бабка или ароматерапией, Бестужев не знал, ему бы подобное не пригодилось.

За баней обнаружились дровянка и, судя по кучам сена под ногами, бывшие сараи. В них-то и жила последняя память о Весняне и ее пути. Полуистлевшие тонкие матрасы, огромные пакеты с валенками, шубами, бывшими в моде лет сорок назад. В самом углу притаилась деревянная детская колыбель, прикрытая полупрозрачным белым ситцем. Когда-то здесь бегали маленькие ножки… Он усмехнулся, шаловливо дернул за край пыльной ткани и пошел обратно к выходу. Маленькие карапузы умиляли Бестужева. Несмотря на фривольную и похотливую натуру, о семье он уже начинал подумывать.

Усталость вскарабкалась на плечи и беспардонно на них давила, единственным желанием Саши было лечь и вытянуть ноги. Прикрыть глаза, не ощущая мерных проклятых покачиваний поезда или гула автобуса, с кочками, на которых непременно подбросит. А там хоть гори все синим пламенем. Ему просто нужно выдохнуть, проветрить мозги и расслабить изнуренное тело, чтобы вернуться в строй.

Эта поездка даст перспективное будущее и хорошую карьеру, нужно отнестись к ней с вдохновением и ответственностью. Раскрыть тему так, чтобы комиссию вывернуло наизнанку, поразило необычными фактами и яркими примерами. Для этого не грех было нажать на преподавателя, предлагая включить в группу журналистку Катерину Смоль.

О, слог Смоль казался чем-то новым, пикантным, тем, что Бестужеву было нужно. Смеясь под его восхищенный свист, она протягивала очередную работу, в которую Саша жадно въедался глазами. То, как Катя описывала, казалось бы, простые факты, было просто невероятно. С ней комфортно, она сама была понятной. Мягкой и хрупкой, когда он насмешливо проводил руками вдоль тонкого девичьего позвоночника. Но при всей ее покладистости и уступчивости дурой Смоль не была. Щурила свои янтарные глаза и слала прямиком на три буквы, стоило кому-то попытаться ее использовать. Свободолюбивая кошка, которой недоставало ласки. Будь Саша чуточку совестливее, и, возможно, ему было бы стыдно. Но ему не было.

Потому что Катя так приятно розовела, стоило ему подойти к черте. Это всегда тешило самолюбие. Его вседозволенность, эта вечная игра в пятнашки, когда он тянет руки в азартном броске, но неожиданно передумывает. А девочка бежит дальше, дрожит всем телом в надежде на выигрыш, на спасение. Но он не позволяет забыть о действительности. Не желая отпускать, Саша непременно снова настигнет.

То, что Смоль к нему неравнодушна, было восхитительно. Интригующе и… удобно.

И надо же, к досаде Бестужева, посреди избы стояла эта женщина. Мысленно он уже комфортно растягивался на кровати, положив голову на ноги Смоль. Смущал поглаживанием острой коленки, насмешливо предлагая совместить усилия и пожинать богатые плоды совместной работы.

Черные глаза незнакомки смотрели насквозь, выжигали дыру между его бровей, сверлили переносицу. И, будто добравшись до самого сокровенного среди суетливых мыслей Саши, женщина расцвела. Губы приоткрылись в удивленной улыбке, барабанящие по двери ногти коротко царапнули по дереву в последний раз и опустились на тонкую талию. Она явно была старше их, навскидку Бестужев дал бы ей лет тридцать пять – сорок, но фигура, спрятанная за платком, неожиданно оказалась аппетитно-вызывающей. Впервые его внимание зацепилось не за девушку, а за женщину.

Он заставил свой голос звучать спокойно, почти легкомысленно:

– Добрый день. А вы соседка? Я видел, как вы поднимались на холм, пока я с баней разбирался.

– С баней? – Катя недоуменно вскинула брови. Он небрежно кивнул.

– Все верно он говорит. Муж Весняны мужиком с золотыми руками родился: и баню смастерил, и рядом совсем колодец вырыл, а живность у него какая была! Идешь и смотришь, шею выворачиваешь. Те пристройки, что ты у дровянки видел, – хлевами раньше были. Для коров и овец, кур и индюшек. Потом он умер, и Весняна их воспоминаниями прошлого заскладировала. Самой держать скот ей было в тягость, перебила их в один день. Весь мир ей в тягость был, как схоронила своего Степана. – Женщина задумчиво провела указательным пальцем по нижней губе, Бестужев невольно съел это движение взглядом, прочистил горло. Взгляд собеседницы стал еще темнее, когда она с понимающим смешком оттолкнулась бедром от дверного косяка, направляясь прямо к нему. – Холодно здесь, вы, желторотики, уже к вечеру околеете, а завтра сляжете. Звать вас как?

Внутренние черти досадливо выдохнули – не к нему, а за него. Обдала запахом сирени и шиповника – не привычным парфюмерным, в котором ноты переливаются, как игривое вино в бокале, а ярким. Давящим и прямым, как удар в пах. Будто его напороли на тонкие сучья этих кустарников, загнали в ловушку, окруженную запахом… Женщина убрала тяжелую заслонку на печи. Они смогли увидеть черное неприметное горнило – закопченное нутро с редкими угольками и непонятными огарками. В печной трубе громко ухнуло, зашуршало и, чирикая, бросилось ввысь. Наверное, осмелевшие птицы решили поселиться в месте, которое совсем недавно покинул человек.

Какое-то время все молчали – ребята внимательно следили за тем, как она ловко подпрыгнула, упираясь рукой в шесток, и резким рывком выдернула задвижку. Теперь дым не пойдет в дом, а двинется вверх, по свободной трубе. Резкий звук металла по кирпичной кладке отрезвил, Саша заговорил.

– Сашей с Катей мы будем. А вы?

– Чернава она… – Голос Смоль был тихим, девушка мотнула головой, будто сбрасывая пелену с глаз. Повернулась к Саше, продолжавшему взглядом вылизывать наклоненный перед печью силуэт женщины. Тихо фыркнула, притупляя его пыл, и подошла к Чернаве, села у ее ног на корточки. Вытащила первую тройку березовых поленьев, за ней следующую, вытягивая руки и подавая их женщине. Работа у них пошла быстрее, более складно. Смоль не терялась, приподнималась с корточек, чтобы внимательно следить за действиями временной соседки. Вряд ли та будет приходить каждый день, чтобы растопить печь, а заодно и еду в ней приготовить. Общими женскими усилиями первые робкие язычки пламени лизнули дрова, и уже через мгновение, распробовав, жадно набросились, захрустели. Взметнулся рой алых искр.

Дом, в котором царил полумрак из-за набежавших туч за окном, преобразился, раскрасился в бордовый. Тени удлинились и принялись танцевать – дикие, необузданные. Лицо Смоль грубо очертилось, стало слишком острым, лишенным женственной притягательности. Тень от ресниц легла на щеки, оттого ее глаза начали казаться омутом. Почти таким же глубоким, как глаза Чернавы.

Обе присели на разные концы длинной лавки. Катерина озябла – жалась лопатками к печи, скованно перебирала короткие вьющиеся пряди волос длинными тонкими пальцами. Взгляд ее то и дело возвращался к руке Чернавы, задумчиво выводящей узоры около собственного бедра. Что-то между ними произошло, явно что-то стряслось – женщина очевидно наслаждалась неловкостью его подружки. Любопытство кольнуло ребра. Впрочем, любопытно было не ему одному, Чернава продолжала расспросы:

– Что вы забыли в Козьих Кочах? Жить здесь молодым скучно и тошно, а приезжие к родне у них же и ночуют.

– Мы по учебе. Пишем статью о старорусском быте и фольклоре. Раньше мифы заметно влияли на жизнь людей. Может, здесь есть те, кому рассказывали бабки и деды что-то эдакое… Желательно в подробностях.

– Интересно, ну а сами вы что? Неужели ничего подобного не слышали от своих пожилых родственников?

– Что мои, что Катины – городские были. Мы с ней только из сказок про кикимор и лешего знаем.

Зазвучавший переливчатый смех покорил его мягкостью и глубиной. Эта женщина наверняка сыскала толпы воздыхателей. Здесь, в этой мрачной мелкой деревушке, она неожиданно представилась ему почти королевой. Необычной, манящей, за такой можно на край света и теряя голову. Бестужев поддался порыву – пересел с короба на табуретку напротив лавки. Колено, словно невзначай, коснулось коленки Чернавы. Она благосклонно улыбнулась, вытянула ногу вперед, поставила тонкую лодыжку в дразнящей близости от его широко расставленных ног.

Внимание женщины перескочило на Катю – аккуратные нежные пальцы подхватили прядь, которую вертела в руках Смоль. Мягко высвободили и отправили за ухо. Та ожидаемо отдернулась, неловко улыбнулась и незаметно села подальше, украдкой приглаживая руками волосы. Будто это могло стереть внимание их новой знакомой.

– Надо же, а по ней и не скажешь. Смотри, как жмется. Небось уже кто-то надоумил насчет меня. – В голосе Чернавы ужом скользила кусачая насмешка. Будто издеваясь, она задумчиво подняла взгляд к потолку. Весь ее образ кричал о том, что знает. Да, говорили. – Кому бы это быть… И дом, где найти, подсказал, и Чернаву стороной обходить. Беляс, никак? Старый жук.

Саша усмехнулся:

– Да что вы, Катя просто такая, скромная. Вот за месяц раззнакомитесь, она вам продохнуть не да…

Смоль перебила. И ее голосу он удивился. Тонкий, надломленный, пропитанный такой опаской, что ему впору было задуматься о происходящем. Что же такое могли наговорить об этой притягательной женщине, что Катя не решалась поднять на ту глаза? И это Катя-то. Девчонка, встречающая проблемы с гордо поднятой головой и глубоким гневом в голосе. Девчонка, вспоминающая о стеснении и робости только в его присутствии.

– А что, не прав был дед Беляс?

Да ну к черту, быть такого не могло. Катя же не дура верить россказням первого встретившегося деда – может, тот впал в маразм и попросту невзлюбил красавицу-женщину. Может, бабка плешь проела, ревнуя? Бестужев изумленно нахмурил брови, подался вперед, упираясь локтями в разведенные колени, сцепил пальцы в замок и устроил на них подбородок. О чем таком с Катей успел потолковать старик за ту пару минут, когда вышел следом на порог? Ребята шутили и переругивались у печи, услышать их шепот за дверью было невозможно. Да ему и не хотелось. Животы их были набиты, а ноги не гудели, Саша то и дело растирал кожу, на которой остались узенькие полоски-кровоподтеки от ремней тяжелых сумок. А разговор, видно, велся о чем-то важном. Потому что, прочитав что-то в выражении лица Катерины, Чернава серьезно кивнула. Из глубоких глаз пропала насмешка, пустота выглядывала из черных зрачков и норовила поглотить этот мир, оставляя пепел и серые краски.

– Прав. С колдовством я издавна на короткой ноге, но бояться меня незачем. Если, конечно, не обидеть. – Безрадостно хмыкнув, женщина продолжила: – Все люди одинаковые, куда ни подайся, будут тянуться: заговори, помоги, зашепчи да приворожи. А свое получат – бегут, громко хлопая дверью, и трясутся, что осиновые листья. Боятся, что я помимо названной цены чего лишнего прихвачу.

Саша потрясенно моргнул раз. За ним второй. Пока воздух не начал щекотать легкие и вырываться из них смешками. Это то самое, что заставило великую Смоль трястись и жаться к печи? Деревенские байки? От нее подобного он ожидать не мог. От той, у которой на каждый вопрос найдутся научный ответ и ссылка в подтверждение. Не прошло и суток, а Катя уже сомневалась, задумывалась о существовании магии. Что дальше? Антибиотик – зло, лечиться нужно настоями крапивы и чесноком? Лжеведьму это задело – пухлые губы сжались после его смешка в тонкую полоску. В мелодичном голоске зазвенела обида.

– Что ж ты, желторотик, не веришь? Дай прядь волос, а вторую у подруги попроси. И я смогу переубедить тебя: через седмицу приползешь на мой порог с просьбой погасить жажду. Она будет такой, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, дойдет до сумасшествия. Сдюжишь?

– Не смешите меня, Чернава. Я здесь желаю лишь работать, других нужд и жажд у меня не появится. Не в то время мы живем, чтобы окунаться в веру в магическое. – Женщина протянула ему маленькие бронзовые ножнички. Молча, с вызовом. И Бестужев, открыто смеясь, поддался на эту провокацию. Поднялся со стула и опустился перед нею на колени, подставляя голову. Руки уперлись в округлые бедра, он вызывающе провел большим пальцем по ткани юбки, Чернава лишь со смешком пошевелила ногой – щекотно. У волос послышался тихий щелчок старых ножниц, и он поднял голову как раз тогда, когда лжеведьма победоносно спрятала в карман прядь волос. Послышался огорченный вздох Кати, ему такой слышать было не впервые. Но сейчас не понять, недовольна она его заигрываниями с женщиной или тем, что он так сумасбродно (если в порыве бреда верить, что та ведьма) распрощался с собственной ДНК. Оба повернулись к Кате, Чернава с вызовом протянула ножницы, он же смотрел с возмущением.

«Не узнаю тебя, Смоль, засмейся, потянись к проклятым ножницам и убеди меня в том, что не веришь в подобную чепуху. Ты умная девочка, тебе в такое верить стыдно».

Он побежденно выдохнул, разочарованно замотал головой, прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться от абсурдности этой ситуации. Смоль превратилась в суеверную трусишку – испуганно расширенные зрачки, голубоватые, обескровленные страхом губы. Взгляд намертво прикипел к ручкам маленьких ножниц, на бронзе которых виднелись незнакомые ему рунические символы. Пару раз отрешенно моргнув, Катя молча отвернулась к окну. Хмыкнула лжеведьма, пряча ножницы в карман к его волосам:

– А ты не глупа, за это и вознаграждена будешь. Тебе эта неделя сказкой покажется, Катенька. А продлить дивное время захочешь – дом ты видела, куда идти знаешь. Что насчет мифов да легенд, осторожнее бы вам здесь быть, дальше деревни носа не совать.

– Кикимора утащит? – Его ехидный вопрос Чернава приняла спокойно. Лишь нежно погладила кармашек, из которого самыми концами выглядывала светлая пшеничная прядь.

– Может, кикимора, но лесавки здесь разожрались на славу, жадные они стали, лес их держать не может, а леший за каждой не усмотрит. Он и не смотрел бы, если б наши его не важили и дарами не осыпали. Места здесь дикие… Сколько бы люди ни жили, все равно конец находят. Вот и строятся из века в век в лесу вокруг моровые избы[4], а болота курганами полнятся. Странные те курганы, их время от времени размывает, а человек лицом вниз лежит, грудина насквозь колом осиновым прибита.

– Давно известный вариант захоронения – чтобы тело паводком из земли не вымыло.

– А как объяснишь скованные цепями руки и ноги мертвецов, Сашенька?

У него объяснений не нашлось. Катя и вовсе в разговоре участвовать не пожелала. Бочком сползла с лавки и потянулась к сумке. За блокнотом. Витиеватый мелкий почерк тут же украсил первую страницу. Даже сейчас она находила, какую информацию можно внести в работу. Это порадовало, в профессионализме Смоль не отказать. Вот зачем он хотел ее в эту поездку. Саше не сдались те испуганные глаза и озадаченная гримаса, прикипевшая к ее лицу пару минут назад. Бестужев понадеялся, что совсем скоро Катя отдохнет и мозги вернутся на место. Она впечатлительная, пусть ночку подумает о ведьмах и сделает правильные выводы, это зла не причинит.

Чернава, заметив блокнот, откинулась вбок, наклоняясь над Катиным плечом. Прочитала написанное, удовлетворенно кивнула:

– Не спеши листы марать, девочка, за время здесь мои рассказы останутся блеклым пятном. От того, что вы сможете обнаружить, о чем услышать и написать, – волосы встанут дыбом. Обещаю. А ты не закатывай свои прекрасные глаза, Александр, лучше сходи к колодцу за водой, поставите самовар. Холодно в избе, прогреется нескоро. Вон в углу у Весняны ведра стоят, бери любое, она воду впрок всегда носила. Если стирать что нужно, так кадка в бане под столом стоит.

Будто соглашаясь с ее словами, запершило горло, а тело напомнило о том, что порядком озябло. Болеть в его планы не входило, их работа обязывала много ходить – по домам, заброшенным кладбищам или, если повезет, курганам. Катя взяла с собой фотоаппарат, они скинулись и купили шесть блоков питания к нему. Мощный диктофон, заряда которого хватит недели на две непрерывной работы, не меньше. Им предстояла объемная, нелегкая работа. Не было времени на слабость или развлечения, Бестужев поднялся. Отвесив дамам шутовской поклон, подхватил два ведра, косое коромысло и, чувствуя старый русский дух (пополам с сожалением, что придется покидать успевший немного нагреться дом), вышел навстречу немилосердному весеннему ветру. За спиной продолжалась тихая беседа, интерес к которой у него плавно угасал.

В приоткрытую створку шмыгнул черный, как уголь кот. Начал принюхиваться в сенях. Наверное, решил помышковать, Саша мысленно пожелал ему удачи.

Катя кота сразу не услышала – задумчиво рассматривала аккуратные буквы, выведенные на белоснежной бумаге собственной рукой.

Моровые избы, курганы на болоте, нечисть.

Она была погружена в свои размышления настолько глубоко, что нечто теплое и пушистое, ластящееся о ногу, показалось полной неожиданностью. Смоль вздрогнула всем телом, голова нелепо дернулась вниз, чтобы уткнуться взглядом в кошачьи золотые глаза. Драконьи, переливающиеся светло-желтым. Зрачок игриво округлился, когда животное лениво потянулось всем телом, выпуская когти в джинсы на коленке, и требовательно муркнуло. Чернаву кот мастерски игнорировал, наверняка знал – от нее угощений не дождется. А падкая на кошачью ласку Смоль поддалась, улыбнулась, подхватывая его на руки, и направилась к сундуку, на который Саша сгрузил их сумки. Немного повозилась, в руках щелкнуло, и по дому разнесся мясной запах консервов. Нового знакомого дважды звать не пришлось – только жестяная банка опустилась на пол, он с жадным урчанием принялся за дело.

Смоль трусливо осталась на сундуке – вернуться обратно на лавку, где бок о бок с ней сидела пышущая силой и уверенностью женщина, не хватало смелости. Вдруг ведьмы существовали? Вдруг Чернава не сошла с ума от скуки, не разыгрывала наивных городских ребят? Да, в колдовство Катя не верила. Почти. Призраки прошлого сбивали ее с толка.

Да, бабушка у нее была городская, не верящая ни в магию, ни в нечисть. Но вот прабабка всю жизнь прожила в деревне, она-то и вспыхивала яркими образами под полуприкрытыми веками. Смоль было восемь, когда старушка ушла из жизни. Сухопарая, мелкая и сморщенная, стоило Кате сильно разболеться, и ее везли в деревню. Мама смеялась и говорила, что деревенский воздух лечит. Но Катя помнила силуэт у собственной постели, когда слабость не давала распахнуть глаз, а температура жрала тело, она слышала быстрые шепотки своей прабабушки у самого уха, помнила ее руки на лбу. И наутро болезнь отступала.

Было ли это действительно или лишь грезилось, подстегиваемое детским воображением? Глубина в прозрачных от старости глазах, знание и сила, которой, казалось бы, не могло быть в таком дряхлом теле? Подсознание выковыривало эти воспоминания, предъявляло молчаливым доказательством. И Смоль мешкала, остерегалась. Не дразнила судьбу и не злила Чернаву. Вдруг и правда ведьма?

Ее вопрос, повисший в теплом, пропахшем огнем и поленьями воздухе, стал неожиданным для обеих.

– Если верить вашим словам, то все мифы и не мифы вовсе. Но как тогда люди выживают здесь?

Чернава задумчиво прикусила губу, сощурила черные глаза, не спуская взгляда с быстро глотающего мяса животного. Кот это почуял, поднял морду с перемазанными в говяжьем жире усами. Обнажил белоснежные мелкие зубки с крупными клыками и грозно зашипел. Хрипло выдохнул, хрюкнув носом, и продолжил поглощать еду, словно не было этого кровожадного, наполненного ненавистью протеста против ее присутствия. Ведьма язвительно усмехнулась и отвернулась.

– Умеют. Они чтут природу и всех живых существ, понимают, откуда берется их сила, и этим пользуются. Подкову у Беляса в избе видела? Она не одна. Каленое железо и от нечисти, и от ведьмы убережет. Одна у него в дымоходе запрятана, другая у изголовья кровати – дурные сны чтоб мороком не гнали… Умный дед, толковый. Сцепись я с ним – сложно извести было бы. Бывают в деревнях и олухи – родительский совет про подковы узнают, да не дослушают. Навешают дурни подков концами вниз, и вся работа насмарку – ни счастья не удержать, ни ведьму с порога не прогнать. А уж до чего Маруся его смекалистая и хитрая женщина, диву даешься: додумалась ведь под порогом прах предка схоронить. Похлеще пса стережет, зло не пропустит.

Скачущая по заполняющимся строчкам ручка замерла, пальцы дрогнули, оставляя неприятную кляксу. И в кляксе этой Катя почти увидела свернувшееся в клубок под порогом тело.

– Прах? Под порогом?

– Так. – Голос Чернавы не дрогнул. Говорила она спокойно, будто этот кошмар, ужас, приползший из прошлых веков, был чем-то логичным и разумеющимся. – Стережет их благополучие. Отчего ж из избы сор не выметают через пороги? Чтоб, не доведи боги, предка не вымести. Кто смелее, так и тело хоронит. А затем на порожках скотину бьют – родственничка кормят. Припомни-ка, девочка, бабка вперед вас в дом зашла или вас первых пропустила, внимательно в спины глядела?

Нахмурившись, Катя на секунду задумалась. Но брови неумолимо поползли вверх, а рот приоткрылся от удивления. Разум не цеплялся за мелочи, когда Смоль шагала к порогу, но сейчас она неожиданно вспомнила серьезные глаза бабки, когда они перешагнули через калитку и направились к дому. Вешая простыни, женщина замерла, улыбка сошла с морщеных узких губ. Она ждала.

– То-то и оно. Замнись бы вы на порожке, тотчас со двора гнала бы. А раз предки и защитники в вас беды не почуяли, так отчего б с радушием и не принять? Свои здесь правила и свои порядки, по ним ни один век прожили и проживут еще столько же. Может, в ваших бетонных коробах нечисть не селится, да только квартиры ваши без души вовсе. Дышится в ваших городах тяжело, как в клетке металлической. А здесь за свободу платить надобно. За силу. – Смерив кота последним немигающим взглядом, Чернава поднялась. Неожиданно тяжело, как поднимаются древние старухи. С тихим оханьем через стиснутые зубы. Рука уперлась в стенку печи, давая время передохнуть. Смоль показалось, что в этот момент под чистой молодой кожей женщины проступила иная – морщеная, дряблая и серая. Ворох мурашек прополз по спине. Ерундой этой Катя обязана байкам деревенским и огню в печи, бросающему страшные тени. Постояв немного, женщина уже привычным уверенным шагом направилась к двери. Кот за спиной громко заурчал, принимаясь гонять опустевшую жестянку по деревянному полу. – А ты расслабься и получай удовольствие, тебе совсем скоро весело станет, сама поймешь.

Катерине захотелось закричать, запротестовать, по-детски топая ногами. Не нужно ей ведьминого веселья, доказывать им тоже ничего не нужно. Существовали ведьмы или нет – чужой мир никак их не коснется. Месяц пролетит быстро, они пробегутся по округе, расспрашивая старожилов о местных сказках, а потом исчезнут. В мир с бетонными коробками, где деревья шумели лишь в окультуренных огороженных парках и красивых ботанических садах. Они вновь вернутся в мир, в котором все просто и понятно – где над страшилками принято смеяться и закатывать глаза. Где торжествовали наука, медицина и факты. В мир, в котором не жались к печи по наитию, прислушиваясь к воющему и скребущему стенки черепа внутреннему голосу.

Вместо этого она прижала к себе забравшегося на колени кота, почесала громко урчащее горло.

– Вы на Сашу не обижайтесь, мы просто росли по-другому, мыслим тоже.

Чернава будто поняла, зачем оправдывала друга девочка. Улыбнулась с нежной злорадностью, кровожадно. Проследив за Катиным взглядом, ласково погладила кармашек с прядью. И от этого движения внутренности начало покалывать, заливать страшным, странным предвкушением.

– Вот только ты чуешь, где смолчать следует. Силу видишь, а его учить нужно. Не сильно обижу я твоего воздыханного, проучу немного. Душевные терзания закаляют, будет краше прежнего. – Обещание ее повисло в тишине, дверь за ведьмой с громким скрипом захлопнулась.

А она осталась в тишине. Пока не умеющий держать язык за зубами «воздыханный» не принес ведра с водой, а затем долго матерился, пытаясь понять, как работает самовар. Пока осматривать дом не пришли остальные ребята, подкалывая уединившихся Смоль с Бестужевым.

Здесь оказалось куда лучше, чем в маленькой избушке главы деревни, решение остаться приняли единогласно. Однако выбор спальных мест развязал среди ребят настоящую войну. Кровавую и беспощадную, в которой Надя голосила и стучала кулаками по столу, радикально отказываясь спать на широкой кровати с Катей и требуя ненаглядного Пашу. Жестокую, когда Саша и Славик делили лавку и неудобно-короткий короб, потому что Смоль «алчной гадюкой» метнулась на печь и радостно щерилась, пока ее проклинал Славик. Он даже попытался стянуть подругу за лодыжку, увещевая прижиться на коробе – оба парня были высокими и массивными, ни один на нем не поместился бы. Ее метр восемьдесят были впритык, и мять бока на крышке, под которой что-то шуршало в Весняниных вещах, тоже не желали. В итоге, баюкая прокушенную руку и проклиная несговорчивую девчонку, жаться туда пришлось Славику.

Чтобы скрасить свои грустные ночи, мальчишки решили следующим утром наведаться в сарай и притянуть матрасы, которые сегодня обнаружил Бестужев в одной из пристроек. Может, с ними лавка и короб станут более привлекательными. Ерзая и устраиваясь на сундуке, Славик назвал Смоль беспощадной стервой еще по меньшей мере восемь раз. Замолчал он лишь тогда, когда в него прилетела кроссовка Саши.

Ночью Кате стало душно – лежанка слишком раскалилась, а урчащий под боком кот не давал глубже погрузиться в сон. Соскочив с печи, она тихо прокралась мимо спящих мальчишек на улицу, лишь тоскливо скрипнула дверь. Ночной холод тут же набросился на разгоряченное тело – скользнул по шее, лизнул след от резинки пижамных штанов на голом животе. Она поежилась, но пошла вперед. Вниз, по узкой тропинке, ведущей к домам деревни – полная луна освещала дорогу лучше городских фонарей, молчали даже собаки.

На поле за домом Беляса в лунном свете паслась корова, остальные спали подле, выделяясь темными тенями на фоне серебряного луга. Что-то странное было около нее, какой-то неясный силуэт… Скрипнула калитка под пальцами Смоль, а не приученная к охране этого дома собака лишь вяло дернула ухом да повернулась задницей с куцым хвостом к выходу из будки. Что-то в этой корове не давало ей покоя, заставляя идти босиком по влажной от росы траве, наступая на мерзких слизняков и резкие, кусающие болью камешки. Гадливости не было, не было страха, она просто шла вперед, не анализируя и не думая. Будто зачарованная – остановись, дальше потянет неведомой силой.

Вскоре неясный силуэт начал обрастать деталями, выделяться так четко, что Катя не сдержалась – заскулила от тревоги. Шаг, еще один, за ним третий, ее волокло за шкирку к картине, которую она не хотела видеть. А глаза никак не желали закрываться. Под коровой, прогнув спину и широко растопырив руки, не по-человечьи резко выгибая суставы, на четвереньках стояла Чернава. Черные волосы струились по голому телу, прикрывали плечи и поясницу. И боги, заставьте ее забыть эту картину… Горло женщины ходило ходуном, пока она делала быстрые жадные глотки из коровьего вымени. Причмокивания перемежались со странным, звериным урчанием. Смоль всхлипнула, пытаясь сделать хоть шаг назад. И существо, таящееся под кожей черноволосой красавицы, с клыкастой улыбкой вскинуло голову.

Кто-то закричал. Истошно, испуганно.

Смоль дернулась и распахнула глаза. Сбитые, влажные от жара волосы липли к щекам, шумное дыхание с хрипом вырывалось из легких. Сон. До чего же скверный и реалистичный она увидела сон. Вот и спи на новом месте, Смоль, радуясь теплой печке.

Откидывая тяжелое одеяло, она упала обратно на подушки, пытаясь успокоить бешено колотящееся на кончике языка сердце. Из смежной комнаты, гогоча и припрыгивая, метнулся Славик, вслед за ним вылетел и ударился о стену одинокий ботинок на аккуратном толстом каблуке.

– Неадекватный, ну какой же ты отбитый, Елизаров! А ты что ржешь, на полу спать захотелось? Поглядела бы я на тебя, если б после колыбельных блаженного и такого денька тебя что-то ночью за ногу схватило и потянуло! Суки бессовестные вы!

Напряжение отпустило, Катя засмеялась – громко, почти истерично. Проснувшийся Бестужев быстро смекнул, в чем дело, и присоединился к их безудержному хохоту.

Глава 5

Утро встретило их сыростью и остывшим деревянным домом. Словно для дополнения безрадостной картины под столом многообещающе шуршало и попискивало. Первым проснулся кот – лениво потянулся, выпуская в живот Смоль острые, как иголки, коготки, а затем спрыгнул и стрелой метнулся к источнику шума. Уже через пару минут он бегал по избе, жестоко подбрасывая верещащую мышь в своей алчной смертельной игре.

Первым не выдержал Славик – выругавшись в рюкзак, который всю ночь прослужил ему подушкой, он резко поднялся и рявкнул на кота. Тот осуждающе расширил глаза и равнодушно выпустил добычу из зубов, потрусив к двери. Обрадованная мышь резво ринулась к своему спасителю, шугано ударилась слюнявой от кошачьих ласк мордой в сундук и шмыгнула к стене. Елизаров выругался снова, на этот раз передернувшись всем телом. В любом случае сон у троих пропал. Надя и Павел звуков в соседней комнате не подавали, и Бестужев бесстыдно понадеялся, что тех съел какой-нибудь бабайка.

Завтрак оказался скудным: на широкие деревенские тарелки нарезали изрядно помятые в сумках помидоры с огурцами, защелкали в руках консервы. Наверное, этот звук и приманил Павла, за ним следом вышла Гаврилова.

Проглотив все, что было на собственной тарелке, Слава привычно потянулся к чужим, но оголодавшие ребята достойно сражались за свои мизерные порции, заставляя его вздыхать.

– Вы знаете, что-то мне начинает казаться, что мы немного не до конца продумали, как будем разбираться с едой…

Упитанный Павлуша был абсолютно с ним солидарен. Взгляд его затуманился, в одной руке торчала прилично обгрызенная палка сухой колбасы, в другой – уныло подвядшие стрелки зеленого лука. К еде, как ему казалось, он подошел основательно. Почти всю сумку занимали копченые и соленые продукты преимущественно мясной промышленности. Вот только его аппетит позволял смело ополовинить часть чемодана за один присест. Экономить на любимом, подплывшем жирком организме Павел ой как не любил.

– Елизаров, тебе только начинает казаться? Очевидно, что через неделю мы сдохнем с голоду. Консервов у нас всего ничего, будем дружно молиться на Катины крупы. И поститься. – Последнюю фразу он добавил совсем тихо, с затаенным ужасом.

Смоль с равнодушием наблюдала за тем, как алчные взгляды скрестились на ее сумке. Врожденное благородство не позволило нахально протянуть: «Я же говорила», снисходительно скалясь на их досаду.

– Недели на три их хватит точно, потом придется что-то думать.

– Вот если бы другие задумались сразу, думать потом не пришлось бы. – Осуждающе цокая языком, Славик откинулся на табуретке назад, едва не опрокидываясь на спину. Натужно скрипнули ножки под крупным, по-бычьи мускулистым телом, но, стоило отдать им должное, напор выдержали. Павел искоса глянул на Надю, на этот раз не поддакнул, виновато ускоряя работу челюстей. Осуждать ту было равносильно интеллектуальному спору с воинственной индюшкой. Сколько аргументов ни предъяви, в глазах красавицы останешься врагом. И идиотом.

– Что вылупился? А ходить мне в чем? Как Смоль, шесть свитеров на месяц я таскать не буду. Девочка должна оставаться девочкой. А не пугалом.

Злой смешок сам собою вырвался из груди, щекоча горло, взгляд Кати с извращенным наслаждением уперся в Гаврилову. С нежностью, обещающей тихую расправу. Она-то подходила к сбору вещей разумно, рассчитывала и учитывала собственные нужды, подстраховывалась. Две пары постельного белья, пара комплектов одежды с учетом, что стирать придется раз в неделю, а сохнуть все будет по несколько дней. Брала и порошок для ручной стирки, и пасту со щеткой (не как Надежда, спрашивающая у Павла, сможет ли воспользоваться его зубной щеткой). Собрать сумку было целым квестом с мощным названием «Выживание в диких условиях». Она хрустела пачкой вредных чипсов, пряча в боковой карман толстые восковые свечи и коробки спичек, попутно слушала видео случайно найденного туриста. Смоль готовилась. Потому что ответственными за свои жизни здесь были они. Здесь за ошибку не снимут баллы и не постучат по голове, сетуя на глупость. Здесь они останутся голодными, больными, могут потеряться. Здесь они одни. А Надя этого еще не поняла. Пока Катерина обувалась в треккинговые[5] ботинки с плотной шнуровкой, та, вскочив в легкие кожаные сапожки на каблуке, подводила глаза тушью, глядя в круглое зеркальце.

Славик крутился рядом, глупо погыгыкивал, переглядываясь с ухмыляющимся Сашей, но молчал. До поры до времени.

– Долопочешься, Гаврилова, будешь жевать свои платьица. Катя обидится, и вот что получишь. – Резким рывком он сунул под нос Нади крупную фигу, та зашипела и раздраженно отшатнулась. – Я бы уже на тебя, козу, обиделся, Смоль слишком сердобольная. Мать Дездемона, блин.

Катерина молча облизала влажные от томатного сока пальцы, закатила глаза и вышла из-за стола. Поднялась на лавку и принялась рыться в сумке, что лежала на печи. В руках тут же оказался фотоаппарат – надежда на повышение качества работы. Тот мерно мигнул перед включением. Над ухом послышалось дыхание; скосив глаза, Смоль увидела лицо Саши, горевшее интересом. Заметив ее внимание, Бестужев гортанно усмехнулся и положил подбородок ей на плечо, заставив смущенно улыбнуться. Сердце привычно ударилось о желудок и зашлось трепещущейся птицей, даже пальцы задрожали. Будто назло, тот выдохнул в ухо и потерся об ее шею носом, на секунду зарываясь в волосы.

Перед глазами плавно проплывали сделанные вчера кадры – тропинка, озерный берег, деревня. Дом, на фоне вечернего неба кажущийся зловещим; нахальный кот, чьи глаза горят желтым с печи; скрутившийся на сундуке Вячеслав, наморщивший лоб и снимающий ботинки Саша.

Если научиться сдерживаться и не совать свой курносый нос в фотоаппарат каждый час, то батареи хватит на неделю, не меньше. Сейчас она благополучно отображалась зеленым цветом в правом углу экрана и радовала своей полнотой. Смоль уже нажимала кнопку выключения, беспокойно ерзая от опасной близости Бестужева, когда возмущенно вскрикнула Гаврилова и зазвенела тарелка. Поворачивая голову, Катя невольно улыбнулась: свято место пусто не бывает. Забравшийся через приоткрытую дверь в дом кот молниеносно уплетал оставшееся содержимое ее тарелки, похрюкивая от недостатка кислорода. Смоль позволила крепким рукам Бестужева подхватить себя за талию, спуская вниз, и направилась к столу, а затем усадила разбойника на колени.

Теплая черная тушка напряженно замерла, но, когда тот понял, что по ушам бить не будут – снова встал на задние лапы и потянулся к тарелке. Надя брезгливо скривила губы, голос перешел в режущее ухо, возмущенное повизгивание:

– Ты еще и эту вошь кормить планируешь, когда у нас запасов почти нет?!

Сразу вспомнился топик с темно-фиолетовыми стразами, который та приглаживала на голом плоском животе сегодня утром, спрашивая у Павла совета: подходит ли он к этим брюкам. Сколько бы Катя ни знала Гаврилову, та до сих пор могла ее удивить. И вот снова: брови взметнулись вверх, а оскал растягивал губы в улыбке. В груди клокотало отвращение и раздражение. Тронь пальцем, и Смоль обдаст волной концентрированной злобы. Надя почуяла неладное, стушевалась, злобно морща нос, и уткнулась в свою тарелку.

– А ты на мои запасы действительно рот распахнула? Не помню, чтобы ты за них платила.

– Говорю же, договорится и будет жрать свои платья, – с поддельным горем в голосе констатировал Славик.

Задумчиво пожевывающий огурец, Саша неожиданно встрепенулся, закинул остаток овоща в рот и хлопнул в ладоши, спугнув вылизывающего тарелку кота.

– Так, давайте-ка сразу все решим. Все равно нам нужно начинать работать. Пробежимся по домам, постучим в дверки. Наслушаемся мифов стариков, начеркаем самое вдохновляющее и заодно спросим про еду. Деньги нужны даже здесь, закупим закаток, яиц, у Беляса можно и молока попросить, а Ульяна на днях мяса подкинет. Договорились?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бусыгин Валерий Дмитриевич – современный русский художник, пишущий пейзажи и натюрморты.

Вернуться

2

Решетников Федор Павлович – советский художник-живописец и график.

Вернуться

3

Одиночкой.

Вернуться

4

Избы на высоких сваях, в которых хоронили покойников.

Вернуться

5

Вид обуви, предназначенный для ходьбы вне дорог с твердым покрытием, по неровному естественному рельефу.

Вернуться