Оганес Мартиросян

BMW Маяковский

Книга – АЭС, где происходит расщепление ядра не Урана, а самой Земли, чтобы она обогрела, осветила и привела в движение весь космос

Отмена крепостного права у женщин и мужчин

Книга первая

Блок, Маяковский, Есенин и Тэффи сейчас, исповедь всех четырех

1

Владимир закурил сразу две, выдохнул двойной дымок из ноздрей и пошел на сцену заведения «Цой», открытого здесь недавно. Здесь – это в Москве, в которой Маяковский обосновался пару лет назад. С ним должны были выступать Блок, Есенин и другие поэты. Володя снимал маленькую квартиру на Булгакова, платя небольшую часть гонораров, сыпавшихся с небес. Хорошо в журналах печатали. Платили даже получше. Он засучил рукава, погладил лысую голову и взобрался на сцену. Поприветствовал собравшихся на армянском и прочел первый стих. Хлопали хорошо. После выступления к нему подошел Блок и сказал:

– Борода, Володя, потрясно, но я вот что подумал. Говорят: на несчастье другого своего счастья не построишь. В основном это понимают в плане любви. Но знаешь, о чем здесь речь? Когда ты свинья и идиот, например, и исправляешься тем, что делегируешь это своему двойнику, а тот принимает. Идет на корм собакам или ложится в дурку, а ты летаешь по космосу. Так вот, так нельзя.

– Философия пошла, – усмехнулся Владимир и добавил: – Это верная мысль. Сам скажу тебе так: Блок – это осень, которая не раз в году, не четыре, а пять. Ты разрываешь год. Ты революция.

Блок пожал ему руку, и после вечера они втроем, плюс примкнувший Есенин, пошли гулять по ночной Москве, сбивая тростями звезды, спустившиеся с небес и благоухающие по краям тротуаров. Курили, дымили и шагали советскими заводами, которые похоронила революция 91-ого года, но которые обещали быть. Снова и навсегда. Выпили воды из фонтанчика, охладили луженые глотки и присели на скамью, танцующую брейк-данс.

– Тихо, – сказал ей Есенин, и скамья застыла, причем в воздухе, а не на земле.

– Вон идет сама Армения к нам, – пробасил Владимир.

– Девушка идет. Я ее знаю. Видел мельком и слышал. Тэффи ее зовут, – молвил Сергей.

Девушка Тэффи подошла к ним, встала рядом, закурила и произнесла:

– Привет, Иран, Турция, Грузия и Азербайджан, мои дорогие соседи, окружающие меня века.

– Ха-ха, – рассмеялся Блок, – но нас здесь трое. Но вообще – да, я Турция, Есенин – Иран. Он рвал ширазские розы, а я знал все тайны Османской империи, потому и писал в «Возмездии». Вот армяне и пошли по этому пути. Кто же Грузия и Азербайджан, Владимир?

– Не знаю, – нахмурился он, – во мне двое, я шизофреник. Это я. Черт возьми. Вы моя шизофрения.

– Почему? – удивился Сергей.

– Вы во мне. Блок и Есенин вместе дают десять букв моей фамилии. Иран и Турция тоже. Помиритесь, братья моя. Говорю я себе.

– Мы не враждуем, – заметил Блок.

– Вы конкурируете, – парировал Маяковский.

– Я должна вас всех помирить, – закружилась Тэффи.

– Армения наша, – улыбнулся бычками Владимир. – Есенин – Иран, Блок – Турция, крест получается, шесть четыре, четыре шесть, это крест, на котором распяты Грузия и Азербайджан, то есть я. Снять меня, освободить нас всех сможет только Армения.

– Вы слишком большого мнения обо мне, – отметила Тэффи, в том числе то, как закивали Блок и Есенин, – но я не против. От нас все зависит. Значит, ты был в дурке, Владимир?

– Конечно. Грузию и Азербайджан загнали туда и попытались превратить их в Армению. Типа того излечить.

– Жестоко, – процедил сквозь зубы и сигарету Блок.

– Я тоже там лежал, но тогда, – улыбнулся Есенин.

– Но что ж, Владимир, если ты Азербайджан, то ты ненавидишь меня? – удивилась вдруг Тэффи.

– Наоборот, очень люблю тебя, так, что хочу покончить с собой. Все мы армяне ведь. Вот и все. Всю жизнь грезил самоубийством. Убийством армянина в себе.

– Можно выпить вина по случаю знакомства, – прервал самую сильную исповедь в кавычках и без кавычек Есенин.

Он открыл рюкзачок и вытащил крымское крепленое вино «Керуак». Достал ножичек-штопор, сломал его, но бутылку вскрыл. Стали пить из горла. Первый глоток сделала Тэффи.

– Похоже на один из диалогов Платона, – отметила она.

– Который? – посмотрел на нее Блок.

– Думаю, «Пир», да, точно он.

– Ну хорошо, – приложился к бутылке Владимир. – Перенестись бы отсюда в город моего имени, да. Автора этой книги впервые напечатали там. Безусловно, это о чем-то и говорит.

– О многом, – протянул мечтательно Блок.

– Наверно, для автора этой книги, – продолжил Маяковский, – самое ошеломительное, это, прожив сорок лет армянином, узнать, что он не армянин, а азербайджанец и грузин и их сумма – я, в чем и заключается его и моя шизофрения. Потому я и ненавидел психиатров, предчувствуя свое и авторское грядущее.

– Наверно, говоришь? Не наверно, а точно. И точней уже некуда, – отрезала Тэффи и закурила опять.

– Ты ж сказал, что все мы армяне, – возразил Есенин, – значит, автор и армянин.

– Одно не отменяет другое. Вопрос в процентном соотношении. Частица Армении есть во всех. Каждый хоть на один процент армянин.

– Володя, это верно, – тихо вымолвила Тэффи, – но мне холодно, почему ты не обнимаешь меня?

– Другие будут ревновать.

– Нет, – произнесли в один голос Блок и Есенин.

– Если обнимать, то втроем, – нашелся Владимир.

– Тогда не надо. Дай свой пиджак. А моя любовь будет согревать тебя.

– Бери, но в кармане пиджака стучит мое сердце.

– Я аккуратно выну его и помещу в свою правую часть грудной клетки.

– Тогда два сердца поцелуются в ней, – усмехнулся Владимир.

– И от этого поцелуя родится Господь, – отметил Есенин.

Владимир дал свой пиджак Тэффи и докурил ее сигарету, горящую ярче, чем солнце. В сто тысяч раз.

2

Утром, проснувшись на двух кроватях у Тэффи, одной двуспальной, где провели ночь Блок, Маяковский и Есенин, и на второй, маленькой, почти детской, на которой отдохнула Тэффи, пошли на кухню пить чай и есть торт, нашедшийся в холодильнике. Тэффи присела на одно колено Блоку, причинила неудобство ему и переместилась в объятия Маяковского. Потянулась, как кошечка, и сказала:

– Очень часто первый есть тот, кто пользуется борьбой второго и третьего. Почти всегда они сильные. Самые.

– И первый болеет шизофренией, которая его расколовшийся мозг на него самого и второго. Потому все внимание на третьего. На бронзу. На Землю, – улыбнулся Есенин.

– Конечно, – выдохнул Маяковский, – вот пришла мысль в голову. Стих – это человек или робот, поэма – общество, организация. А рассказ?

– Автомобиль легковой, повесть – грузовик, – продолжил линию сравнений Есенин.

– Роман – поезд. Пьеса в стихах – вертолет, в прозе – самолет. Все понятно, – взяла кусок торта Тэффи.

– А что же тогда космический корабль? – удивился Есенин.

– Очевидно, – посмотрел на него Блок, – философия. Она была просто кораблем, потом стала пароходом, после полетела в космос.

– И на каком произведении отправился туда Гагарин? – испугалась Тэффи и поцеловала в щеку Есенина.

– «Антихрист. Проклятие христианству». Очевидно весьма, – закурил и выдохнул полвселенной Блок.

Тэффи собрала посуду, вымыла ее несколькими движениями целующихся лебедей – пары рук и включила песни Синатры, причем в каждой голове из четверки, да так, что музыка отсутствовала снаружи.

– Хорошие композиции, – отметили через десять минут Блок и Есенин.

– Отменные, – согласилась Тэффи. – Вы не ревнуете меня? Может, мне пригласить пару подруг?

Все трое мужчин переглянулись, все поняли по глазам, и Блок как старший сказал:

– Есть небольшая ревность в виде недобитого динозавра. Но ничего страшного. Мы должны, просто обязаны ее одолеть. Не надо подруг.

– Никогда? – уронила в бессилии руки Тэффи.

– Никогда, – обратно поднял ей их Блок. – Когда все наваливается на тебя, значит ты стал практически солнцем. Львом, который должен бороться. Сражаться, шутя. Потому что только в игре проявляется максимально сила. Игра – расслабиться при падении и не подучить ни царапины. Реальность – напрячься и разбиться. Не нужно нисколько, конечно. Зачем?

– Само собой, игра больше реальности, поскольку реальность вполне допустимо, что есть игра на компьютере юного геймера, – молвила Тэффи, – и он отвлекся и ушел на обед, – рассмеялась она.

– Нет, – отрезал Маяковский, – он умер. «Бог умер», умер «Игрок». И это прекрасно. Это значит, что мы можем сами стать игроками. Богами. Об этом русская революция. Вот только вместо Ленина пришел Сталин – Бог животного мира. Не человеческого. Не писательского.

– Сумасшедший – тот, кто осознал подобное дело, в ком зародилось сознание, и он попытался выйти из игры. В прямом смысле слова, – добавил Есенин.

– Конечно, потому никакая смерть не страшна, – сунул руку в карман Маяковский и достал пачку сигарет размером с дым одной из нее. – В игре много жизней. Мы формируем ее.

– А я так думаю, – сменил тему Есенин, – если отрубить голову мужчине, то потечет кровь. В случае с женщиной – молоко. Корова – это и мужчина, и женщина. В одном лице пара их. Вот и говорят, кровь с молоком, имея в виду союз мужчины и женщины.

Разошлись, договорились в три часа дня встретиться на Гоголевском бульваре, Маяковский пошел к себе, по дороге купил бутылку пива и пил его в пути, глотая так, как танк идет в гору или комбайн косит хлеб, без разницы это, Владимир слышал голоса прохожих, они были такие:

– Дочка, тебе рано умирать, вырастешь, станешь мамой – умрешь. Люди умирают лет в тридцать. А потом? Дальше себе живут.

– Вахтанг, дай свою жизнь до получки, с процентами верну, обещаю. Ну что ты, Вахтанг, не жмись.

– Юля, я люблю тебя, смени пол и стань моим мужем.

– Вася, купи мне эту машину, набитую людьми. Купи мне их всех.

Володя поворачивал голову иногда, выслушивая соотечественников, потягивал свое пиво и хотел читать стихи – громче, чем все звуки Земли. Это он и делал, произнося их про себя заглушая этим все звучание голубой и даже синей планеты. Дома он снял ботинки, которые сделали пару шагов без него, написал стих о любви рабочего к заводу и станку, съел «Доширак», заварив его в небесах, спустившихся к нему за советом: выпустить солнце или нет? – и прилег на диван, чтобы слушать в смартфоне музыку, приходящую, ловимую на планете Марс и транслируемую сюда. Задремал, как перекипает кофе, и проснулся в стаканчике «Нескафе», выпил его и пошел на встречу с поэтами и одной на них Тэффи.

3

Тэффи была уже на месте, она обняла Володю и промолвила:

– Водка, селедка, газета? Водка – это чтение, его инобытие. Селедка, ее жир на пальцах – для лайков, газета – экран смартфона, просто очень большой.

Владимир поцеловал ее в щеку, пожал руку подошедшему Блоку и спросил:

– Александр, есть новый стих?

– Нет, ничего не писал, кроме пьесы, и в ней выразил мысль: «Если в пьесе трое мужчин и одна женщина, то это четыре измерения пространства, причем четвертое – женщина, и она – время».

– Круто, – прошептала Тэффи и тоже пожала руку сумрачному поэту, который обещал быть ярче любого солнца.

Пришел Есенин, засвистел и повел всех курить кальян в заведение «Босх». Они расположились с уютом и задымили, как дракон, чья четвертая голова – его тело. Вкушали наслаждение, как Достоевский сходил с ума и превращался тем самым в Ван Гога, и не испытывали сушняка, потому что пили «Нарзан», хлещущий из горла казненного человека во времена Петра Первого и не прекратившего фонтанировать. Есенин сказал:

– Маяковский – это заговорившие горы, я – поля и деревни, Блок – город. Я соединяю вас. Но кто же Тэффи?

Она сделала затяжку длиной в вечность и тринадцать секунд и ответила:

– Я и есть этот голос, плюс голос самого солнца, идущий сюда по небу и немного хромающий, так как он споткнулся о луну, перебегающую дорогу.

Блок посмотрел внимательно на нее, она приняла его взгляд и будто сделала минет его носу, отчего он чихнул и спрятался в носовой платок.

– Будь здоров, – бросил Блок самому себе и предложил после кальянной пойти к памятнику Маяковскому и читать там стихи. Все согласились и сделали глотки дыма, похожего на посмертную маску Ленина, сделанную им самим. Долго молчали, пока это молчание, вихляющее некультурно бедрами, не разорвала Тэффи, произнеся:

– Если солнце – Бог, то звезды его дети. Они скоро вырастут и заменят его. Но лампочки – это терминаторы. Потому Цой сказал, что «фонари все погаснут, а звезды будут светить». Он выступил за естественность. Одно смущает меня: Цой сам был роботом, подписавшим смертный приговор этой песней. Он совершил самоубийство. И ему оставалось только умереть. Что он и сделал. Способ не имел значения. Он уже был мертвецом.

– Да, его голос – голос киборга. Безусловно. И не только он, – кивнул Тэффи Есенин.

Та включила на телефоне фильм «Осенний марафон», достаточно громко, полистала его и спросила:

– О чем этот фильм? О том, что слабый мужчина разрывается между двумя женщинами, даже тремя, а сам спит только с одной? Да, конечно. Но смысл в том, что главная героиня – жена его, которая ждет, когда он приведет еще пару друзей и сделает счастливой ее. Потому она на куртке отрывает два рукава – два символа вагины. У нее есть один мужчина, любовник, о чем говорит ее мужу его любовница. А остальные ее два влагалища не нужны никому. Они оторваны. От реальности. Они пусты. Вот она так и поступает. Вот о чем фильм. Мужчине три женщины не нужны. Женщине нужно столько. Мужчин. Чтобы стать счастливой и сделать таким целый мир.

– Так и «Гардемарины», – подхватил тему Есенин, – о том же. Там же режиссер фильма женщина. Вот это ее подсознательное желание трех мужчин. Не только для себя, но и для всех идентичных ее женскому полу.

– Конечно, – пробасил Маяковский, – а еще в этом фильме Анастасия разрывается между одним Сержем и тремя гардемаринами. И «Мастер и Маргарита» о том же, у Маргариты трое мужчин, мастер, Дьявол и Бог, меняющиеся местами, один заменяющий другого. Это же очевидно.

– Там еще параллельно есть Гела, у которой тоже трое мужчин: Воланд, Коровьев и Азазелло, – продолжил Блок. – И вся книга о борьбе Маргариты с Гелой и о великой их дружбе, понимании друг друга и приятии.

– А кот? – удивилась Тэффи. – Бегемот которого звать.

– Это ее беременный живот от всех троих, что тут еще сказать, – улыбнулся Есенин.

Они еще глотнули дымка и выдохнули его из четырех ртов. Дым превратился в воздухе в их четыре головы и поочередно поцеловался при помощи восьми губ и четырех языков.

– Это волшебно, – выдохнула Тэффи и поцеловала в губы Есенина, – чтоб вы двое умерли от зависти, – и ее косые на мгновение глаза посмотрели на Блока и Маяковского, тем самым приглашая их к «Пиру».

Накурились так, что почти что взлетели. А впрочем, поднялись в воздух, взялись за руки и закружились под потолком. Тэффи повизгивала слегка от удовольствия и возвращала долг Блоку и Маяковскому, целуя в губы поочередно их. Есенин дулся и при этом безмерно кайфовал, чувствуя, как лопается его ширинка от вожделения.

– Мы летим, мы парим или мне только кажется? – вопрошала глазами Тэффи.

И носы трех великих поэтов кивали ей вместе с головами, которые отменили связь с шеями и перешли на автономную работу. По крайней мере на время. Долго довольно качались между полом и потолком, после опустились и снова стали накачиваться дымом, чтобы стать шарами и унестись на Меркурий. Или стать шаром, на котором жили, и тем самым объять его полностью и понять на примере себя. Есенин, причесав копну волос, произнес:

– Трое мужчин и одна женщина? Об этом мы здесь говорим. Я тут подумал, что есть безусловная корреляция между рифмами. Каренина бросилась под поезд. А поезд рифмуют со словом пояс. Поясов в боксе основных три. Она отдалась трем мужчинам. И это было самоубийством по законом девятнадцатого века. Вот о чем эта книга.

– Ты – гений, – пожала ему руку Тэффи и улыбнулась всем телом, открытым глазам: лицом, шеей, руками и парой лодыжек.

Они расплатились за съеденный дым и поехали на метро, похожем на яблоко, а не на червяка, до памятника Маяковскому. Доехали за полчаса, встали у ног гиганта, и Тэффи громко сказала:

– Сейчас у собственного памятника будет читать Маяковский.

И довольно быстро собралась толпа, которую три великих поэта ублажали довольно долго своими стихами, пока Тэффи не прочла свой новый рассказ «Страсти по Маяковскому», поведя на собранные деньги (люди кидали монеты и купюры в ботинок Есенина, который тот снял, так как сильно чесалась нога) своих друзей в кафе «Курт без Кобейна».

4

Сели у окна, заказав четыре кружки пива «Акутагава жив», глотнули его и поцеловались вчетвером мыслями, касающимися силлабо-тоники, новым рифмам, таким как «Рыжий – в Париже», и попросили (это сделал Есенин) у официантки пепельницу, чтобы думать о курении, раз оно было запрещено в заведении: типа смотреть по телевизору эротику и не участвовать в ней.

– Тот самый триумвират, три паши, которые устроили геноцид армян, должны были дать им и всем вечную жизнь, – сказала задумчиво Тэффи, – но так как у них не было жены армянки, одной на троих, которая вела бы их, даже турчанки, без разницы, или гречанки, сладость не меньшая, то они в слепой ярости захотели уничтожить всю Османскую империю. И погубили ее. Это первый пример того, что могло стать бессмертием, но не нашло своего выхода в женщине, а потому обратилось в смерть. Это «Женщина и Смерть» Горького. Не найдя Цветаевой, эти трое устроили всем Ахматову. Потому Марина и покончила с собой. Она объяснила то, что произошло в соседней стране – во всем, целом мире. Везде.

– Из меня, после моего самоубийства, выросли четверо, когда ушел в небытие чертов Сталин, – кивнул Маяковский Тэффи, – это Евтушенко, Вознесенский, Рождественский и Ахмадулина. Моя смерть дала и указала путь ко спасению. Ко всеобщему. Три мужа и одна их жена. И все четверо великие, как самоубийство женушки Сталина. Ведь ее не было никогда. Не было. Тень жены Мандельштама, той же Надежды, прилетела и отомстила Сталину за смерть своего мужа собственной смертью. А женой Сталина была только Лиля Брик. Она и сказала, что ее настоящей любовью был только Ося. Но не уточнила, какой. Ося, Осип, Иосиф Виссарионович Сталин, а не та подушка, на которой она спала. И именно о Сталине я писал, сам не понимая того, когда говорил, что Лиличка спит с самим Дьяволом. Так все и было. Они вдвоем меня и убили. Задушили меня. Задавили. Муж и жена. И буквой «и» между ними был я. И я не соединял их, а разъединял. Вот меня и убрали.

– Невесело, – горько молвил Есенин и омочил усы, которых не было, пивом, хлещущим прямо с небес. – Но я согласен, что Надежды, жены Сталина, но есть параллельные и одновременные вселенные. И вот в соседней все было так: тебя жена Сталина, Лиля, довела до самоубийства, а твою настоящую жену, Надежду, вынудил к суициду Сталин. Так образовался крест, на котором по обе стороны распяты Володя и Надя. То же самое произошло со мной и с Галиной.

– Бениславской? – поднял на него глаза Блок.

– Той самой, – не смутился Есенин и выдержал взгляд своего брата, – два самоубийство есть одно убийство. Меня и ее.

– А какова твоя история, Блок? – спросила Тэффи его.

– Я умер потому, что задохнулся точно так же, как вы. Я должен был стать Богом, но у меня сожгли библиотеку – лестницу в небеса. Ее потом построил Маяковский, но поднялся по ней другой. Тот, кто назвал его талантливейшим поэтом эпохи. Вас двоих убила голова Сатаны, меня его задница. Потому что я ее никогда не любил. А вы заигрывали с ней, шли из народа. Подымали его вслед за собой. Подняли, и он ногой скинул вас вниз. Расскажи теперь ты о себе, – уставил ледяной, как солнце, взгляд на Тэффи Блок.

– Я умерла в 1952-ом году. Вся моя жизнь была схваткой со Сталиным. Я умерла как барс. Тот, кто сражался с Мцыри. Оставив неизгладимые, неисцелимые раны. Сталин же тоже был своего рода Мцыри. Неудавшийся Мцыри. Вот я и исправила это. Сделала его настоящим Мцыри. Вот он и умер от моих ран. «Мцыри» – не о Лермонтове, а о Сталине. Сам Лермонтов «Демон». И вся история – борьба их двоих. В разных обличиях.

Вышли на улицу вчетвером, обнялись и закурили одну сигарету, пустив по кругу ее. Опустили головы и сказали нечто вроде молитвы. Будто бы дали клятву дружить и поддерживать друг друга всегда. Потушили сигарету о небо и вернулись пить пиво и закусывать его не жареными птицами, а летящими самолетами.

– Я вот думаю, в «Кавказской пленнице», в конце Нина уезжает от Шурика. А почему? Ясно, что женщина хочет, чтобы ее похитили. Но она не хочет ни Шурика, ни Саахова. Она хочет Труса, Балбеса и Бывалого. Она с ними абсолютно счастливо танцует и веселится. Но – цензура, понятное дело. Вот фильм и кончается ничем, – протрубил Маяковский и сделал величиной с Тихий океан глоток.

–В «Иване Васильевиче» такая же ситуация, – улыбнулась Тэффи, – у Крачковской два мужа, как выясняется, а Шурик претендент. От него уходит жена, и она, соседка его, все чувствуя, сразу рвется к нему и говорит сакраментальную фразу: «Если бы я была вашей женой», – выставляя исторически ногу, похожую на предложение руки, сердца и прочего.

– Именно за все это самое главное и потаенное, подсознательное, мы и любим все эти фильмы, – отреагировал Блок.

– Конечно, – посмотрел на Блока Есенин, – в «Иронии судьбы» та же капуста. Очень хитрый фильм. Вся история будто между двумя мужчинами, претендующими на одну женщину. Но когда побеждает один, Женя, то к нему и к его невесте приходят три его друга. И на этом кончается фильм. На выборе женщины – между одним и тремя. И побеждают трое, о чем при титрах поет главный герой. Она стала женой его единственного друга. А у него их трое. Они неразлучны. Выйти за одного из них – выйти за троих. За троицу, если переводить на религиозный язык.

Тэффи выслушала его, как и Маяковский и Блок, и тоже внесла свою лепту в тему, поднятую ими:

– В кино «Москва слезам не верит» показывается выступление Вознесенского. Девушкам это не интересно, потому что выступает один из тройки. Один мужчина без разницы. И когда бывший парень Катерины говорит, что она директор, она главная в прайде, то нынешний мужчина уходит ее. Он не привык делить женщину с двумя. Ведь у нее есть еще и любовник. В итоге все заканчивается тем, что Катерина слезами и горем заставляет ухажера вернуться и стать одним из троих. На этом фильм и кончается.

Есенин кивнул:

– Так и в кино «Три тополя на Плющихе» героиня не идет на свидание с таксистом, потому что он приехал один. Не три тополя явились на Плющиху.

– Я уж тогда ничего не скажу про «Я шагаю по Москве», где трое парней приглашают при всех одну девушку на свадьбу. Это была революция, – сдунула пенку с пива Тэффи. – Или фильм «Девчата», там вообще героиня мечтает о матриархате и обслуживает индивидуально как повар троих, любит одного из них, притом остальные двое неразлучны с первым и личной жизни не ведают вне его.

– Да, – зажег просто так спичку Есенин, – это точно, в «…По прозвищу «Зверь» то же самое, Лариса спит, судя по всему, с троими, и ее трагедия в том, что не одновременно, хоть она всячески сводит трех мужчин.

Блок потушил его огонек дыханием и произнес:

– В «Ассе» два любовника Алики сталкиваются лбами и погибают, потому что нет третьего мужчины, который сгладил бы углы. Об этом говорит как бы Цой, возникая на месте гибели двух мужчин. И в «Игле» то же самое, два любовника конфликтуют, не потому что их двое, а потому, что нет еще одного. И об этом говорят три взрыва капсул в костре.

Тэффи посмотрела внимательно на него:

– В последнем «Брате» у главного героя три женщины, а не наоборот. Вот и гибнет Бодров. Потому что это тупик. Это реликт, это пережиток из прошлого. Дальше одна только смерть. А в первой части ему же предлагает муж любовницы, намекает на четверку, спрашивает, как бабу будем делить, друга приводит. А он стреляет в супруга, против дележа, вот и остается ни с чем.

Она заказала чипсы со вкусом холодца и хрена и подумала: «В «Мимино» тоже возникает конфликт между армянином и грузином из-за Ларисы Ивановны, потому что нет третьего – судьи между ними. А вообще, нет просто третьего из троицы, ведь везде и во всех анекдотах, в том числе этого фильма, встречаются азербайджанец, армянин и грузин». Она озвучила эту мысль, и Маяковский положил свою руку на ее ладонь и согрел ее теплом самых дальних звезд.

5

На улице были пьяными, шатались, как луна на привязи, посмеивались, хихикали и шагали врозь.

– Продолжая тему, начатую в кафе, – взяла под руки Блока и Есенина Тэффи, – в «Неуловимых мстителях» тоже три партизана и с ними всего одна девушка. И только из-за цензуры она сестра одного из них.

– Да-да, – обернулся Маяковский, шагающий впереди, и обдал их дымом, прилетевшим с Сатурна. – Так и Фабиан в «Криминальном чтиве» нарочно забывает часы, чтобы ее Бутч поехал и вернулся с двумя мужчинами, а один из них соскочил, потому и гибнет второй. Так как это уже бессмысленно. И Фабиан плачет оттого, что ее мужчина вернулся один.

– В «Красной жаре» будет справедливым отметить красивый момент, – почесал правую щеку Блок, – когда с таксистом женщина едет по ночному Чикаго, а у нее на хвосте сидит пара копов. Это ни что иное, как секс.

– В «Криминальном чтиве» есть еще Мия, – догнал Маяковского Есенин, оставив Тэффи с Блоком наедине, – и она испытывает оргазм, маленькую смерть, из ее рта течет ее семя, потому что она представила секс со своим мужем и его подчиненным по имени Винстон.

– Как много сегодня философии, друзья, – Тэффи вытерла лоб салфеткой и выкинула ее в урну. – Давайте будем немного попроще. Ну хоть полчаса или десять минут, если не можем иначе.

Они сели в паровозик на аттракционе, дойдя до него или долетев на крыльях похоти и любви, Тэффи рядом с Маяковский, Блок и Есенин вдвоем, и завизжали и загрохотали, как танки, топчущие небеса.

– Парим! – возопил Есенин и обнял Блока за плечи.

– Да – да! – подхватила Тэффи и сделала то же самое по отношению к Маяковскому, но представила Есенина и Блока, потому что так всё и было. Двое входили в одного и становились им.

– Мы тут веселимся, а вшивый о бане, – громко произнес Маяковский, – подумал тут, что в «Курьере» секс между Иваном и Катей не состоялся потому, что она хотела его с ним и еще двумя однокурсниками, но предложила им уйти, так как они не сошлись. А секс с одним парнем не интересен никому, даже мертвецу, едящему червей в китайском ресторане.

– Конечно! – воскликнула Тэффи. – Главное в искусстве домысливание, а в советском – в два раза больше. Как прекрасно я себя чувствую! Будто небо стало повыше. Выросло это небо. Из подростка превратилось во взрослого. Просто офигеваю.

Маяковский держался за поручень и боялся головой зацепить конструкции, но это было мнимо, просто ему казалось, и он мыслил при этом: «Жить – или читать газету, или купить к ней селедку и водку. В первом случае – работать, жениться и умереть, во втором – полететь на Марс». А паровозик несся и уносил четверых и прочих людей, уже не совсем людей, в Грузию и Армению, Азербайджан, показывал звездные города, просто звезды, осыпавшиеся с небес, и дарил тутовую водку, «Агдам», много бозбаша, лагмана и долму, завернутую в небеса. Тэффи гуляла со своими мужчинами и вкушала ароматы кафе, столовых и булочных, неслась, как звездная курица, звездами и танцевала каждой косточкой и душой, заключенной в ней. Есенин ложился на лавку, делал пьяное лицо, и его фоткали трое, трое его закадычных друзей, чей пол измерялся расстоянием от Земли и Венеры, но больше от Земли до Всевышнего. А когда паровозик вернулся, то Тэффи и трое поэтов сошли и пошли, шатаясь, будучи опьяненными космосом, который – бутылка чачи, распиваемая армянскими чабанами, пасущими автомобили, припаркованные у подъездов или стоящие на стоянке и пощипывающие щебенку, рассыпанную у ног.

– Куда пойдем? – поинтересовалась Тэффи.

– Можно просто вкушать Москву, – предложил Маяковский.

– Интересно, – отметил Блок, – но лучше иметь цель и задачу.

Маяковский посмотрел на него, обнял Есенина за плечо, чтобы тот пропустил мамочку и коляску, в которой находилась вселенная, и повел своих друзей на ипподром, где они скакали на лошадях, чьи копыта высекали Омегу, дробящуюся на глаза Фета и Тютчева.

6

Когда устали от лошадности, исключающей лошадей, присели на лавочку и закурили «Ахтамар», нашедшийся у Есенина или упавший с неба им в руки.

– Сигарета, эта, напоминает мне всю историю Армении, а точнее эпизод, в котором умер Дурян, чтобы не умирать никогда, – выдохнула Тэффи и почесала переносицу, похожую на Триумфальную арку.

– Да, писатель оставляет книгу, которая от секса с читателем рожает автора снова, – вытянул из себя мелодию слов Есенин, замолчал на десять – пятнадцать секунд и снова сказал: – Все фильмы о любви, а там, где ее нет, сам фильм есть любовь.

– Кому она нужна, – рассмеялась Тэффи, – вообще не смотрю кино.

– Разве? – удивился Блок.

– Провокация, – сощурилась Тэффи и предложила пойти на поэтический ее подруги, носящей имя Цветаева. – Он будет сегодня, – уточнила она, – в баре «Достоевский – Толстой». Сходим, друзья? Подарим цветы и побеседуем с ней, если вырвем из объятий поклонников. Они ей и не нужны.

– Конечно, – скосил глаза Маяковский.

– Я не хочу, – потушил бычок Блок.

– Почему? – удивился Есенин.

– Цветаева подражает Маяковскому.

– Ну и что, женщине это позволительно, – отрезал Володя.

– Ну тогда ладно, согласен.

Отправились на пляж и долго лежали на пески, раскинув руки и ноги – Ташкент, Бухару, Бишкек и другие среднеазиатские города, наполненные людьми и арбузами эритроцитов, целующихся друг с другом. От вкушения тепла этих городов их отвлек беспорядочный и немного сумбурный мужчина, который подошел, пожал всем руки, представился Осипом, зачитал стих «Мы живем, по собою не чуя» вообще ничего, сел рядом с Тэффи и начал усиленно знакомиться с ней, обещая увезти ее во Владик и там жить с ней, как будто в Японии и Китае. Тэффи хихикала и била его по плечу, говоря:

– Осип, жена уже ждет. Она через меня зовет тебя, потому что к ней пришли два друга ее.

Осип хныкал на это и просился к Тэффи. Блок приподнялся в итоге на локте и произнес:

– Товарищ, нехорошо изменять жене, которая не изменяет тебе сейчас с двумя мужчинами, ожидая тебя.

Осип прочел «С примесью ворона голуби», заплакал глазами и слезами Сталина, которые он позаимствовал у него, и ушел как голубь, превратившийся в воробья.

– Ну и тип, для него главное юбка и колготки, а не то, что под ними. Фетишист, – повернулась на левый бок Тэффи и показала арбуз, ждущий ножа, продолжив свою песнь, которая песней: – Всякая женщина мечтает лететь голой на метле, попасть на бал Сатаны и даже отдаться ему и сотне мужчин, но тогда это будет изменой этих мужчин своим женам, троицы Марии своей, и к тому же Сатана не станет никогда Богом, потому что он ампутирован от него.

– Дьявол – ампутированный орган Всевышнего? – повернулся к ней Блок.

– Конечно.

– И какой? – поинтересовался Есенин.

– Тот самый, – улыбнулась она.

– Удивительно, но так и есть, слишком логично и справедливо, естественно, – подмигнул всем троим Маяковский, – гордыня Дьявола есть эрекция. – Потому Бог мужчина и женщина. И он не может больше творить миры. Я его заменил. Да. Я создавал целые вселенные. Целые области неизведанного. Но – досадное самоубийство. Почему такого рода оно? Я скинул Бога, а меня убил Сатана, отделившийся от него. Это очень печально. Стальной член Господа Бога. Иосиф Сталин. Стальной пистолет, направленный в мою грудь. Потому и говорят о убийстве моем. Это предположительно и естественно. Я не направил пистолет своей рукой в свою грудь – я боролся своей рукой с летающим пистолетом. И в конце концов я хотел показать, что я сильнее его. Что я не боюсь его. Что я переживу его. Что я отражу его. Я сам целиком из стали.

– Помолиться Богу – это убить его, вот откуда культ Сталина, – задумчиво произнес Блок, – он был против него, все эти годы шел геноцид Сталина, которого он ничуть не хотел. Но и люди не желали ходить и подчиняться половому органу Бога. Вот отсюда и скопчество. Оскопить себя – стать Всевышним. И фильм «Нога» тоже об этом. Просто цензура. Убить надо ногу – убить надо Сталина. Вот и убили вместе с СССР. Выкинули из люльки и ребенка. Не отделили зерен от плевел. После этого Тягунову оставалось только покончить с собой. Нет родины – Марса, Маркса – нет и тебя.

– Бога должен заменить новый Бог, – улыбнулась Тэффи, – и он формируется здесь и сейчас.

Она поцеловала по очереди в губы трех поэтов и крайне возбудила их, потому что втрое больше возбудилась сама. От выпитой из их губ слюны у нее поехала крыша, ноне упала, а полетела. Тэффи успокоила себя и сказала:

– Ночью женщина должна спать на любимом мужчине или он должен лежать на ней, а двое других – отдыхать с нею рядом. Нет?

– Нет, – скривил губы Блок.

– Да, – прошептал Есенин.

– Да, – кивнул Маяковский.

– Что ж, я за большинство, – щелкнул пальцами Блок и предложил сполоснуться в реке, текущей по небесам. Что они и сделали, выпив воды порами кожи, в которой ходит Господь.

7

Вечером, отдохнув на пляже достаточно, даже в предельной степени, сидели за столиком, на котором танцевали цветы, и слушали стихи поэтессы, носящей имя Марина, отчество Ивановна и так далее. Цветаева была в мини-юбке, показывающей, как телевизор, как Первый канал, мясистые, упругие и стройные бедра. Она читала то стихи, то прозу, то смесь их. Грызла семечки рифм, и кожурки голубями летали по залу. Тот взрывался аплодисментами и кричал:

– Марина, выбирай любого в количестве трех!

Цветаева выдерживала паузу и продолжала движение поезда, составленного из самолетов, которым обрезали крылья и пустили их в суп. Все будто пили воду в Сахаре из ее губ. А именно такими должны быть стихи, плюс проза, драма и философия, и это понимал каждый, пьющий кальвадос и находящийся больше на потолке, чем на стуле. Бармен жонглировал бутылками, которые в воздухе осушала Цветаева и читала свои тексты голосом, похожим на Эверест, покоренный горами Казбек и Эльбрус. Она произнесла:

– Вы видели фильм «Берегись автомобиля»? Все видели. Я теперь скажу вам, о чем он. Человек – это машина, как говорил Ламетри. Деточкин ворует мужчин для своей возлюбленной Любушки. Чтобы их вместе с ним было в сексе трое. И его никто не находит, пока угнанных машин три. Ведь и себя самого надо украсть, иначе не станешь человеком – чеком. Чеки он и хранит от продажи машин и носит с собой. Все неприятности начинаются на четвертой. Четыре машины нельзя. Четыре мужчины с женщиной – грех. И за это следует наказание. Пять лет тюрьмы за пятерых в постели.

– А женщина что, не человек? – кто-то крикнул из зала.

– Женщина – Бог женского пола, – не смутилась Марина.

Есенин выслушал это, похлопал, как и все, и сказал:

– Страх физического, а не психического рода. И он коренится в сердце. Сделав главным мозг, мы забудем про страх.

А Марина продолжила:

– Вот есть фильмы «Бумер». В первой части четверо парней, двое гибнут. Это тупик. В продолжении убивают третьего героя. Оставшийся хочет счастья с женщиной. И уходит в мир иной. Это тоже тупик. Героине предстоит искать счастье иное.

Блок кивнул на эти слова, да так, что Марина заметила и покраснела, как солнце, и произнес:

– Вся злость людей оттого, что они не наверху. Всем надо подниматься наверх. Злы на вершине только трое: Смерть, Гитлер и Сталин – по убывающей – и их филиалы.

Тэффи положила руку ему на ладонь и подарила ей тем самым ночь любви, что почувствовали и увидели Маяковский и Есенин и нисколько не приревновали. Тэффи продолжила блоковскую мысль:

– И все трое – половые органы Бога, отсеченные от него. Зевс же оскопил своего отца. Вот так. А тело Бога – мужик, самый обычный мужик, смесь свиньи и медведя. Голова только человека. Армянина или грузина. Вот мы и приходим к знаменитой и гениальной серии «Южного парка».

– «Челмедведосвин», все понятно, – улыбнулся Маяковский, не стесняясь своих зубов. – Бог состоит из нескольких человек, не связанных друг с другом. Ведь в Армении и Грузии находят кости огромных людей. Это знак. Бог – гигантское тело, разорванное на несколько обыкновенных тел. Потому нам так страшно глядеть на расчлененных людей. Мы боимся тем самым Бога.

–Особенно одного его полового органа – Смерти, Ахматовой, – расплакалась этими словами Тэффи и добавила: – Старухи – процентщицы, той.

Блок отмахнулся левой рукой от правой, пристающей к ней, и посмотрел на Тэффи:

– Тут такое Цветаева говорит. А я про «Двенадцать стульев» скажу. Там то же самое. Отец Федор больше гоняется за Остапом и Кисой по внутреннему наказу жены, чтобы дополнить ими ее постель. Но слесарь Полесов удачнее в этом. Он добавляет к себе Великого комбинатора и его компаньона и ведет их к Елене Станиславовне. Именно потому на них в гостинице нападает священник, оставшись с женой один.

Тэффи и остальные выслушали его и повернули головы к Цветаевой, которая говорила:

– Шизофрения – хороший и плохой полицейский. Вот человек в жизни порядочный, а в интернете он – сволочь, а его вторая половина – наоборот. И возникает тем самым крест, на котором они хотят распять Христа, и распяли бы, если бы не сами на нем с двух сторон.

Подошли после вечера к Марине, купили книжку стихов ее под названием «Рифма – она оргазм», сфотографировались с ней и пошли на улицу, разворачивающуюся в голове и высовывающуюся, как язык, наружу. Улица не имела ничего против такого, говоря колесами авто:

– Приятно прогуляться по мне.

И они шли, сбивая глазами звезды и надевая их, как очки.

8

Ходили по ночной Москве, похожей на треснутую бутылку вина «Саперави», пили через эту трещину и не ранили губ. Тэффи держала за руки Блока и Есенина и говорила Маяковскому, идущему впереди:

– Владимир, ты не ревнуй, потому что я – это ты, это гомосексуальная троица идет!

Владимир оборачивался и шутил:

– Ничего подобного, ты – это ты, а вот Александр и Сергей – я, рассеченный молнией.

– Надвое? – удивлялась Тэффи.

– Натрое – и тебя.

Встали за столиком у киоска, взяв себе кофе. Владимир все оплатил, его взяла за руку Тэффи, посмотрела ему пристально в глаза и поцеловала его взасос, подарив полглоточка кофе.

– Вкусный? – спросила она.

– Лучше только чай, продающийся на Сатурне, – не растерялся он.

Тэффи промолчала, отвела за киоск Блока и устроила тем самым среди оставшихся тишину. Владимир и Сергей переглянулись, их взгляд говорил: целуются они там или гораздо больше. Вскоре цветущая Тэффи и сумрачный Блок воротились.

– Ну и как ваш секс? – вопросил Есенин.

– Замечательно! – расцвела еще больше Тэффи. – А вообще мы беседовали и вызвали такси, чтобы вместе поехать в сауну.

– Вдвоем? – скривил губы Есенин.

– Да! – выпалила Тэффи. – Вчетвером.

Продолжили потягивать кофейные напитки (такси все не ехало), кидали в рот орешки, арахис в соусе карри, который купил Блок, пришедший в себя и ушедший из целого мира, чтобы разобраться в себе, собрав все свои силы. Небо стремительно выкатывало бочки звезд и поило вином. Все пьяными проходили мимо, смеясь над шутками Ленина, Сталина и Хрущева, разлитыми в воздухе. Тэффи привставала на цыпочки и смотрела вдаль:

– Ну где же такси? – вопрошала она и хотела целоваться с тремя поэтами по очереди.

– Сейчас приедет «КамАЗ» и повезет в кузове нас, – хихикнул Есенин и проглотил арахис, не разжевав.

Пришлось сделать большой глоток кофе, иначе горошина торчала бы в горле и играла всю жизнь роль кадыка. Маяковский хрустел пальцами и говорил, что это хрустят сухари в матраце главного героя из рассказа Лондона.

– Какого рассказа? – поинтересовался Блок.

– Любовь к жизни.

– Любовь ко мне, – рассмеялась Тэффи.

И Маяковский привстал на цыпочки и увидел такси, едущее к ним по трупам немцев Второй мировой войны. Они загрузились, с Тэффи впереди и поехали туда, где сбываются все мечты, потому что их нет. Доехали довольно быстро, пялясь из окна на голых прохожих, раздетых довольно прохладным ветром, купили пива, обернулись в одеяла и стали есть воблу, висящую вместо гирлянд, и пить «Жигулевское», скользящее не в желудок, а в голову.

– А теперь попарьте меня, – скинула простыню Тэффи и легла на живот в парилке.

Долго массировали ее, били вениками по попе и спине, целовали ее, омолаживали и вскоре продолжили пить пиво, дошедшее от происходящего до +400⁰ C.

– Это не пиво, а чудо, – сделал очередной глоток Блок, – оно прилетело на Венеру с Марса. А мы на Земле. Значит, Земля – это сумма их.

– Конечно, – положила руку на бедро Владимиру Тэффи, – Земля – это то, что больше себя, – и ее рука поползла выше, как лавина, накрывшая небо.

Закурили по сигарете и выдохнули первые четыре главы «Войны и мира», которые под потолком стали остальной частью романа. Они прочли его, экранизировали при помощи глаз, видящих вместо бетона небо, и поехали на метро туда, где Красная площадь становится черной, так как кровь Христа запеклась. Погуляли и поняли: трое мужчин не могут держать женщину одновременно за руки потому, что они – колеса легковушки, а не мотоцикл с коляской.

– Ведь четверо – это авто, друзья мои, – объяснила Тэффи, – это четыре колеса.

– И которое колесо – женщина? – удивился Блок.

– Спущенное, которое надо накачать, – прыснула Тэффи и повела мужчин подальше от Красной площади, чтобы отдохнуть от крови Христа. Она привела их к себе домой и постелила на полу всем четверым. Сама легла между Есениным и Маяковским и сказала:

– Это чтобы один всегда ревновал и не давал нам стоять нам на месте. Двигал историю вперед.

– Ясно, – ответил Блок.

Он повернулся спиной к целому миру и провалился в него, уйдя в крепкий сон, похожий на лицо Параджанова, увидевшего весь без исключения космос: каждую планету, черную дыру и звезду.

9

Утром Владимир проснулся от того, что Тэффи пела «Летел голубь», Блок и Есенин тоже открыли глаза, и Тэффи, прекратив музицирование, сказала:

– А вот «Баллада о солдате». Хороший, прекрасный фильм. Почему у Алеши ничего не выходит с девушкой? Потому что у нее жених есть, как она говорит? Нет никакого жениха. Она расцветает просто, когда ее ловит часовой в вагоне, Алеша заступается за нее, является лейтенант и спрашивает у Алеши:

– Девушка с тобой?

Он говорит:

– Да.

А она отрицает:

– Нет.

А почему? Потому что она с ними троими. Вот и кино в плане любви, то есть основного и главного, кончается ничем.

Блок поморщился и сказал:

– Полностью согласен. Но поймут ли нас остальные? Вот напишу я или Владимир об этом, всех собак спустят на нас. Не иначе, никак.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, – встал Есенин и пошел в ванную умываться.

Долго смотрел на себя в зеркало и видел Блока и Маяковского по бокам, целующих его в голову – в голову Тэффи, смотрящую на него черной дырой и звездой.

– Ну и дела, – выдохнул он.

Вернулся и предложил тоже вставшей компании почитать вслух Блока, так как увидел его книгу на полке.

– Хорошо, – согласилась Тэффи, взяла книгу и стала читать «Двенадцать».

– Революция имени Христа, – рассмеялся Сергей.

Тэффи заварила после чтения чай и усадила мужчин на кухне. Там они сделали по глотку, подобному гигантскому слалому, и посмотрели в окно: в нем пролетал самолет, не отличающийся от слона. Они сфотографировали его и продолжили пить чай, текущий им в рты с горы. Тэффи произнесла:

– Вспомнила старый фильм «Холодное лето пятьдесят третьего». Он говорит о том, что со смертью Сталина и Берии Сталин и Берия перешли в низы, в сам народ. Пока не пришел к власти Брежнев, Прежнев, задница Сталина. А между и после них – банды, братки. Это и девяностые годы. И вот спасти поселок (читай – Россию и целый мир) проще одному, чем многим. Потому и теплоход «Красин» проходит мимо. Мимо абсолютно всего.

Блок взял в руки газету и стал вслух читать: «После смерти сейчас люди превращаются в богов или зверей и возвращаются на землю. Как отличить Бога от зверя? Они буквы, и на земле они пишутся по-разному: Бог с большой буквы». Есенин хмыкнул и спросил, кто автор статьи. Александр поискал глазами по бумаге и ничего не нашел:

– Оторвано имя автора. Но так даже лучше, нет?

– Не знаю, – Сергей задумался и поцеловал Тэффи руку.

Та в ответ чмокнула в плечо Блока, тот пожал длань Маяковскому, и Владимир взял на руки Тэффи и закружился с ней.

– Ты уронишь меня, Владимир, – рассмеялась она и припала губами к его жилке, бьющейся на шее, словно копер, чтобы выстроить Бога выше.

Есенин, насмотревшись на них, сказал:

– Рада в фильме «Табор уходит в небо» отказывает пану и, по сути, Зобару потому, что хочет третьего к ним мужчину. Это и символизирует нож Зобара, убивающий ее. Хочешь троих – так умри? А третий мужчина ее – свобода. Именно она дала возможность любви вчетвером. Но пока на местах. Иногда и чуть-чуть. Вот в чем смысл кино, снятого в каждом дне.

Тэффи закурила и произнесла:

– Как бросить курить? Представить, что чашка кофе есть сигарета. Дымок идентичен ей. Каждый глоток – затяжка. Все дело в воображении. Все наши проблемы от нехватки его.

– Так и есть, – согласился Есенин, забрал у нее сигарету и потушил о воздух ее, представив, что это вода, закипающая в кастрюле. – Можно вместо курения писать стихи: слово – сигарета, буква – затяжка. Или прозу, конечно. Да какая тут разница?

– Никакой, – молвил Блок и пошел мыть свою кружку, все еще хотящую целовать его рот. – Вспомнил фильм «Одинокая женщина желает познакомиться».

– Там тоже марсианская – советская четверка? – вопросила Тэффи, сидя на стуле, как король и королева одновременно.

– Там скорее о причинах распада Союза. Там несоответствия. Героиня клеит четыре объявления, к ней приходит один, приводит второго, а она ждет троих, потому и общается с соседкой, к которой ходит еще один. Все не стыкуется и не сходится. Вот и гибнет СССР.

– Согласна, не фильм, а недоразумение. То ли дело «Папаши». Женщина спит с троими и рожает то ли от одного, то ли их всех. На Западе или ни слова о сексе и союзе по законам Марса, или всё в лоб.

Собрались и пошли на улицу, сели на лавочку у подъезда, где Маяковский сбил тростью цветок «Бабуля», шепчущий «проститутки и сволочи», и сказал:

– Проститутки? Хм. Думаю, секс – это не секс как раз с проституткой, а с тем или с той, кто секса не хотел, но захотел после встречи с вами.

Тэффи продолжила свою тему:

– В «Бриллиантовой руке», конечно, Папанов и Миронов охотятся за бриллиантами в гипсе Никулина, спору нет. Но параллельно хотят секса с его женой, не без него, а с ним. Потому Миронов дарит два мороженых сначала ей, а потом исправляется – детям. Ей вручает в итоге цветы, хоть все сказано прежним.

– Да-да-да, – улыбнулся Есенин, – иначе это и другое советское кино не смотрелось бы сейчас. Вообще.

Мимо шагали люди, отрезанные от Бога, кровоточащие, льющиеся, следом бежали собаки и кошки и слизывали любовь, имеющую красный цвет и соленый вкус. Машины чуть вдалеке ехали во все стороны одновременно и ничем не отличались от взрыва. От него кайфовали водилы и пассажиры и жили в двух, трех, четырех и даже пяти экземплярах. Думали пойти на утренний сеанс кино, но в итоге вернулись к Тэффи, взяв четыре бутылки «Бордо», разлитого подпольно на Марсе. Вошли в пенаты ее, закружились, как осенняя листва, но не упали вниз, а обратно прицепились к веткам. Как ладони, отрубленные на Востоке. Хотя если отрубить ладонь, то человеком будет она, но никак не оставшееся тело вместе с душой. Именно таковы Марс и Земля, бывшие когда-то одним. Как снеговик или снежная баба. А вершиной была Луна. Тэффи на это сказала:

– Полностью согласна, а руки, кулаки – Фобос и Деймос.

Усадила мужчин за стол и налила им вина, чтобы они выпили ее кровь, экстраполированную от нее. Сама выпила из горлышка и извинилась за это:

– Мне сегодня можно. Потому что я родилась. Только что. Я ваших объятиях. Ваши объятия – вагина. Вот я выскользнула из нее.

И она глотнула еще, чтобы два глотка в ее животе поцеловались и опьянели от этого, сделав пьяной ее.

10

Опьянение шагало по их спинам и головам, рубило их, восстанавливало, выкуривало, как гашиш, откладывало эти головы, впитывало их, подбрасывало, ловило иногда и в том случае, когда не ловило, это было минутной трезвостью их троих. Тэффи вздымалась голой, поднималась до верхнего этажа, не обращая внимания на потолки, и возвращалась затем, чтобы увлечь трех мужчин, даже не мужчин, с поэтов, с собой.

– Ванадзор, – сказал в итоге Есенин, обнял ее и не позволил более улетать.

– Спаситель мой, – обняла его она и коснулась губами его имени – органа, появившегося на миг, чтобы снова исчезнуть.– Друзья, я придумала поэтическую строку – огонь горел, чтоб не было огня. Придумаете продолжение?

– Да забей, – поморщился Блок и выпил толи вина, то ли поцеловал Тэффи в губы.

– Это одностишие, – сказал Маяковский.

– С вами неинтересно! – Тэффи вскочила на стул, потанцевала на нем, чуть не упала и рухнула в объятья Есенина.

В них она свернулась клубочком, обняла за шею Есенина, попросила подойти Маяковского, нагнуться немного и поцеловала его с языком.

– Это очень нестандартный язык, – оторвался от нее Владимир.

– Это закат на небе и нёбе? – удивился Блок.

– Скорее – рассвет, – не растерялась Тэффи и заказала пиццу, предложив рыдать от голода в ожидании ее.

Так и поступили, сели в зале в кружок, начали плакать и вздыхать и голосить:

– Голодные мы голодные, бедные мы бедные, никчемные мы никчемные!

За этим занятием их застали курьер и пицца, пришедшие параллельно, курьер пожал ей и ее колбаскам и томатам руку, вручил ее четырем писателям и ушел, хромая на голову, душу и руки. Пицца покончила с собой, улеглась на столе, от нее отрезала по кусочку на каждого Тэффи и предложила тем самым есть плоть великого Данте.

– Правильно, чем читать это все, проще перекусить и узнать не меньше ничуть, – захрустел корочкой Блок.

– Так что же, – сказал, делая то же, Маяковский, – огонек сигареты – земля – или дымок ее – небо? Конечно, надо добраться до того, кто курильщик.

– Пьем? – удивилась Тэффи. – Нет, хохочем языками – губами, танцуем ими, разгружаем вагоны, учимся в школе, учим в институте, но не пьем. Ни за что.

– Ясное дело, – нахохлился Блок, – мы идем к первоисточнику всего, распивая тут кровь Христа. Бог сдавал кровь в поликлинике, отсюда и родился Христос. Человек из пробирки. Из безымянного пальца Христос. Все люди Иисусы сейчас. И потому у нового Бога будет имя по типу Сергей, Александр, Владимир.

– Или Надежда, – рассмеялась Тэффи.

– Конечно, – посмотрел на нее Александр, будто бы осушил ее взглядом, сдал эту бутылку, позволил ей наполниться снова вином и приобрел ее заново, указав тем самым самый банальный путь к бессмертию, которое может летать в виде мошки или спуститься, прибыть НЛО.

Владимир устроил на стуле борьбу на руках с Сергеем, застыл с ним на пять минут, в результате чего захват сорвался и обе руки рванули вниз, где победили вершину, которою были. Маяковский сказал, успокоив все страсти, включая свои, вспыхнувшие в армспорте:

– Раньше аристократия и буржуазия попадала на тот свет и жила в нем. Я про телевидение и избранных: актеров, ведущих, политиков. Интернет – это Великая октябрьская социалистическая революция, или Восстание масс, говоря иначе, когда бессмертен почти любой. Просто вопрос в формате и в статусе того, кто не умер.

Тэффи внимательно выслушала его, пока остальные пили, и отчетливо и громко произнесла:

– Хватит мудрствования хоть на минуту. Хотя бы на час, черт возьми. Давайте попроще!

Она подняла всех троих, включила сиртаки, прошлась кругом с ними и села писать миниатюру пальцем, смоченным в вине, на губах любимых мужчин.

– Что я сейчас написала?

– Что любишь меня, – ответствовал Блок.

– Ты забыл частицу «не»!

– Ну и пусть.

Быстро ей это надоело, потому Тэффи переоделась в горничную в мини-юбке и сетчатых колготках и заставила три сердца стучать так, будто они – молотки, а тела – гробы, не иначе. Ее же сердце отправилось гулять по венам и капиллярам, артериям и нашло себе место в конце мизинца. Но ненадолго, после того, как Маяковский и Блок облобызали ей ягодицы, а Есенин сделал такие фото, пошли в ванную, наполнили ее и запустили кораблик, сделанный из бумаги.

– Вот так и мы на поверхности земли. Просто надо перестать быть бумажным корабликом на земле, а стать бумажным самолетиком на воде.

Тэффи разделась полностью, легла в ванную, набрала в рот вина и стала поить им по очереди поэтов, наклонявшихся к ней. Иногда они целовали ей груди, напоминающие два автобуса, откуда выходят люди, но садятся гораздо больше.

– Ведь час пик, – рассмеялась она и запустила пальцы в волосы Сергея, похожие на рожь, которую убирает комбайн – гребенка.

Так прошла пара часов, после которых они вырубились в комнате, кто где, и проснулись там же, но слетав на другую планету при этом, но все вместе, а потому никто не заметил того, продолжив спать и заниматься сексом одновременно.

11

Когда к твоему виску приставляют пистолет, а ты думаешь, что это палец, то в случае выстрела ты становишься рукой фрезеровщика без одного пальца – пули и продолжаешь работу, чтобы однажды обрести утерянное в виде станка, который и стал твоим пальцем по имени Бог. А Тэффи проснулась утром, пока спали мужчины, написала рассказ за час, отредактировала его и отправила месседж подруге о том, что хочет прочесть его. Та сотрудничала с баром «Серебряные», предложила на завтра читку, в два часа дня, «почему бы и нет?» – «да – да» – «пойду приготовлю завтрак» – «а я к мужчинам своим» – «еще бы, мои проснулись» – «мои, я думаю, тоже». Тэффи вышла из чата, выкурила треть сигареты, как фалангу пальца, две трети забычковала, сварила кофе и отнесла его в комнату, где троица и спала и нет. В междуцарствии Блок, Маяковский и Есенин парили над полом, но не достигали потолка, они дремали вовсю, они были здесь и там, и в Самаре и в Москве, и в Кувейте и в России, и на Марсе и на Земле – такое бывает, просто надо вовремя это понять и сделать шаг не сюда, а туда, чего пока что никто не сделал, кроме пбв. А это практически боги, ежели не они. В итоге Владимир пил кофе с солеными грибами, Есенин целовал мочку Тэффи, Блок смотрел телевизор, где рассказывали про него и читали его стихи. Тэффи тоже потягивала кофе и при этом свободной рукой искала и будоражила на Маяковском то, откуда появился весь мир.

– О богиня Астарта! – воскликнул Есенин и испытал то же, что и поэты, пишущие последнюю строку.

Тэффи поцеловала его, помогла одеться и отправила за сигаретами и плетеным сыром.

– Только не торопись, – напутствовала она, – на обратном пути умри от сердечного приступа, пролежи лет сто мертвым, а потом уже возвращайся сюда. Идет?

– Хорошо, – улыбнулся Сергей, вышел на площадку и исчез в лифте, который был и которого не было.

А Тэффи превратилась в цветочек, села в горшок и попросила Александра и Владимира поливать ее, чтобы она выросла в женщину по имени Тэффи и стала выдающейся писательницей – хотя бы для этой Земли. Для всего человечества без исключения – этого мизера, захватившего всё. Так все и случилось, Тэффи спрыгнула с подоконника и сказала:

– Почему не хотят брать незнакомые номера, когда с них звонят? Зло сгустилось в виртуальном пространстве. Облепило телефоны людей. Вот потому, если и звонят с добрым посылом, то толкают облако зла, подгоняют его к тебе, и в итоге опять оно как будто звонит, а добру еще надо пробиться.

Маяковский ответствовал – как будто не в тему:

– В «Джентльменах удачи» дочь профессора Людмила посетила троицу зэков по одной причине, о которой говорить даже не стоит.

– Снято в порно? – спросил Блок.

– И собрало много лайков, – положила ему руку на колено Тэффи.

Она встала, выглянула в окно, ожидая Есенина, и сказала вполоборота:

– Секс в одного больше секс, чем вдвоем, втроем тоже еще не секс, а аванс. Только вчетвером – это секс, а пятеро – уже групповуха, разврат. Сережа заходит в подъезд.

– Хорошо, – бросил Блок.

Есенин вошел с сыром и сигаретами и сходу сказал:

– Только в фильме «За последней чертой», в 1991-ом году, говорится напрямую о сексе вчетвером. Проститутке предлагают обслужить трех клиентов. Она отказывается. А почему? Потому что это удел самых обычных женщин. Проститутка не хочет вторгаться на их территорию и выбирает любовь. Удел проститутки – любовь, остальных женщин – секс.

Маяковский принял покупки, закурил в коридоре, спросив разрешения у Тэффи, и произнес – в ответ или вообще:

– Вот я понимаю индивидуализм – дым из двух ноздрей: пантограф троллейбуса. А не клоаку рта у трамвая.

– В «Белом солнце пустыни» Сухов говорит, «нам положена одна жена», – окинул всех взглядом Есенин, – не мне – не ему, а нам. Не посвящен ли весь фильм тому, что главный герой ищет пару к себе для подарка жене? Но вот Петруха и Верещагин гибнут. А Саид занят. Других вариантов нет. Во всех иных случаях ситуация – наоборот.

– Все может быть, – положила плетенку на стол Тэффи и накинула ногу на ногу, присев за правильный стол, раз у него четыре ножки, влюбленные в пол.– Пойдемте к Владимиру, что ли? Посмотрим, как работает и живет наш поэт.

– Идемте, – кивнул Владимир, – Маяковский, ты не против? Маяковский: нет, простое как мычание. Вперед!

Собрались быстро и пошли вниз по лестнице, ведущей вправо, налево и в лифт. По дороге Тэффи сказала о своем выступлении, Владимир пожал ей руку, Блок присвистнул, как Есенин, а тот сказал: круто.

– Завтра – читка? Ну – ну, вот так дела, так идемте сейчас пить кофе в кофейню, потом – ко мне, переночуем, а завтра – читать, читать и читать, – разжег огонь речи Владимир.

– Отлично, – положила руку ему на плечо Тэффи и стала этой рукой и этим плечом. Хоть на мгновение.

Сели через полчаса – приблизительно – в кафе, дождались прихода Белого и Черного и представления их.

12

Белого Черный вынес на руках, крича:

– Мы эмигранты! Мы эмигранты!

Впрочем, Белый тоже кричал:

– Наполовину! Наполовину!

Он хорошо сидел на руках и называл себя Любовью Дмитриевной. Блок на это хмурился слегка, после смеялся, позже – хохотал. Просил сливок к турецкому кофе и произнес, выпив его:

– Звезды горят во все стороны потому, что их со всех сторон видят. Можно сказать, что звезда – круглое зеркало.

Есенин и Маяковский промолчали на это, Тэффи попросила записать эту мысль ей в блокнот. Блок не отказался, но восторга не выявил. Нарочно, как подумала Тэффи, потому что слишком приятно ему. Блок будто бы услышал и даже увидел ее мысль (выходящую с голым шикарным и женским задом на улицу), долго смотрел на нее, отсутствующую уже, заказал себе еще кофе и выпил часть его, но не сверху, а внизу. На то он и был великим поэтом. Умел и такое делать. Владимир захотел Тэффи, намекнул ей на это взглядом, на что та ответила тем, что надела очки и в четыре глаза посмотрела на него.

– Не выпитого мало, а нас много для него, – сказала она.

– Согласен, – кивнул вместо Владимира Есенин.

А в это время Белый раздевал Черного и Черный отвечал тому тем же.

– Обоюдоострый стриптиз, – отметила Тэффи и возбудилась так, что не возбудилась ни капли.

Она заказала на всех картофеля фри и сметаны, по баночке пива, выловленного в реке, и начала барабанить пальцами в ожидании Годо. А тот все не шел, приходили Беккет, Ионеско, Годар, Адамов, приносили куски стульев, столов, телевизоров и еды, выбрасывали это на пол, дожидались ругани уборщицы, которая появлялась, давала тысячи долларов великим и на коленях просила все убрать, потому что у нее радикулит и она в состоянии делать только брейк-данс, что и делала она, когда все уходили. Или Тэффи только мерещилось это, она и сама толком не знала, она то закрывала глаза, видела свое соитие на столе с ее любимыми поэтами, сразу с троими, раз иначе не секс, а упадок всех сил человеческих и вырождение, декаданс, то поднимала веки и ела картофель, принесенный не то официантом, не то дошедший сам. Фри ели и Блок, и Есенин. И кричали:

– Пиво! Ну где же пиво?!

Голых Черного и Белого фоткал Маяковский, и те забегали внутрь камеры, щекотали друг друга там и снова обнаженными выбегали наружу, показывая гениталии, похожие на клубок нитей и спицы или горшок с одиноким кактусом, рассказывающим об этом. Пиво скоро прибыло на маленьких детских ножках, запрыгнуло на стол и предложило себя выпить, выпятив волосатый живот гориллы.

– Это прекрасно, – выдохнула Тэффи.

Маяковский согласился с ней, записал рифму «коктейль – email» в блокнот, кинул картофелину в рот и обнаружил на языке осколок зуба, довольно большой. «Утес, подумал он, лежащий в объятиях тучки».

– Не хватает жареного чеснока или лука, – огляделся Блок и сделал жирный глоток пива, как сом.

– Они же воняют, фу, – чуть не расплакалась Тэффи.

– Немного специфический запах, не более того.

Тэффи не согласилась взглядом с Александром и пошла в туалет, где опрыскалась духами, пахнущими только что выпущенной моделью «BMW», только – только с конвейера, вымыла руки, чтобы они не пахли чесноком и луком, раз о них зашла речь за столом, и вернулась, как молодость всего человечества. Произнесла (озвучила мысль, пришедшую в голову):

– Вот кто-то мечтает о космосе. Но космос – тот же «Макдоналдс». Его не было раньше у нас. Надо было ехать заграницу. А потом можно стало посетить возле дома.

– «Макдоналдс» – это только к примеру. Речь вообще о заграничной компании, – поддержал ее Маяковский.

– Конечно, – улыбнулась она, присела и макнула в сметану картофель.

Сделала глоток пива, не проглотила его, припала к губам Маяковского и напоила его, после чего нарочно вульгарно рассмеялась и обнажила звезды во рту, изучаемые телескопами ноздрей окружающих ее мужчин. А через пять, десять, двадцать, тысячу минут заиграла музыка – шлягеры 60-ых годов, и Тэффи и три величайших поэты начали танцевать: сначала в себе, после на Марсе, а затем уже здесь, на этой танцплощадке, танцующей самой, вульгарно двигая бедрами и обнажая тонкие трусики из стали и речей Томаса Мюнцера.

– Лихорадочно немного танцуем, – бросила Тэффи, – но ничего не поделать, такова наша жизнь.

– В чем лихорадочность? – поинтересовался Есенин.

– Может, в самом тексте, описывающем нас. Я не знаю. Возможно, не в нем, а в нашей жизни, в отношениях – в танце.

– Да плевать. Разве нет? – открыл гроб с гвоздями зубов Маяковский.

– Согласен, – произнес Блок.

И продолжили танцы, которые кончились точно такими же танцами в комнате Маяковского, выпивкой на кухне его и сном снова в его комнате, где на стене висел портрет не Ленина, а Арто.

13

Очнулись от космоса в час дня, вскочили даже, вернулись на крошку батона – на Землю, выпили кефира или водки и заскакали на одной ноге – для прикола – в «Серебряные», где сели за столик, скачущий вокруг них, успокоили его, почесав спинку ему, и дождались выхода Тэффи – приглашения на сцену ее. И она вышла, сияя золотом и бриллиантами – поцелуями и отражениями взглядов трех великих поэтов, поправила юбку, открыв полноту своих бедер для тех, кому интересна не только литература, и стала читать:

– На пляже подгорали шашлыки. Волны уносили песок и приносили золото. Золото той неповторимой молодости, когда тебе двадцать, а всем, всему миру – пятнадцать.

– Классно, классно! – закричали из зала.

– Немного оффтопа, – подняла глаза от телефона Тэффи и просто сказала: – В «Джентльменах удачи» Леонов символизирует более львицу, чем льва. Потому что у нее три льва. А зовут его, главаря этой банды, Евгенией и Александром, именами, относящимися и к женщине, двуполыми, отсылками к ней, двухсторонними. Да?

Молчание, тяжелое, гробовое, после неуверенные, нарастающие, чудовищные, шквальные аплодисменты. И Тэффи, пожухнув и расцветя, продолжила чтение:

– На пляже были он и она, и они целовались посредством волос и заката и рассвета с обеих сторон небес. Жизнь наступала и уходила одновременно. Начиналась и кончалась, и эти оба состояния ее обнимались и касались губами друг друга.

Похлопали, довольно обильно. И Тэффи вернулась к главному:

– В «Скалолазе», в самом начале фильма, на скале два парня и девушка. После прибывают еще мужчина и женщина. И одна женщина гибнет. Именно поэтому. Потому что должна быть одна женщина и трое мужчин.

Задумались люди в зале, а Маяковский встал и сказал – небесно, когда град и гром:

– Даю слово курить две – три сигареты в день, хорошие. Не дрянь, которую потреблял оптом. Поддержите?

– Поддерживаем, – зашумел народ, – запишем даже, Владимир.

– Отлично, – Владимир сел и снова поднялся: – Друзья, после моей смерти о моей жизни снимут фильмы. Это все фильмы Параджанова и Тарковского. Благодарю за внимание.

Он взгромоздился обратно на стул и прибил ладонью металлическую муху, посмотрел на стальное окно, на железную лампочку, на бетонный из нее огонь, заценил кирпичные закуски к расплавленному металлу – вину, кивнул знакомому роботу, зашедшему на огонек, написал в мраморный блокнот гранитной ногой памятника – правой или левой, не обратил внимания, – пару меркурианских строк, обратил внимание на метановый дождь, заказал пиво из дождей, идущих на Юпитере, подал руку – совковую лопату спускающейся со сцены Тэффи и предложил им всем пить такие дожди, на что Блок из поэзии и Есенин из публикации ее ответили согласием, а Тэффи промолчала, но сделала глоток размером с Тихий океан.

– Жарко, густо сидим, – сказала через десять минут Тэффи.

Блок согласился кивком брусчатки своей – головы, Есенин снял урожай ржи со своей головы, разбогател и бросил:

– «Над пропастью во ржи» – это над моей головой, на ней. Действие романа там. Сам герой – это я. Это все мой и ничей более суицид.

Владимир не удивился его словам, пошел на сцену и прочел:

Ты,

поэт,

считаешься

поэтом,

Если

гимном

поднимаешь

мир.

А в губах

поэта —

сигарета.

Пьет

поэт

то «Пензу»,

то «Багбир».

Высится

над

городом и миром,

Олицетворяя

космос

весь.

Не бывать

вороне

больше сыром,

Раз

ворона —

мышеловка здесь.

И она

поймала

здесь любого,

Кто

освобожден

от лести там,

Где

рыбак

всего лишь

часть улова.

Я

читаю

вам

стихи в тамтам.

Не стою

просящим у дороги,

Завершив

небесные

бои:

Улицы —

слова мои и строки,

Города —

издания мои!

Да, зал взорвался, можно сказать, Тэффи крикнула, что отдастся Владимиру прямо на сцене, поднялась к нему, поцеловала взасос, потерлась и увела увлажненного и вдохновленного Маяковского к Блоку и Есенину, усадила меж ними его, сама села к нему на колени и поскакала во все города Мексики сразу.

14

После вечера сели в карету и поехали медленно по улице Керуака, Тэффи и Блок спиной к движению лошадей. Кучер пел по-французски, отчего кони подрагивали и ржали в ответ. Владимир положил руку на плечо Есенина, тот почувствовал себя шпалой, рельсу на ней, половину поезда. Это программа минимум. А максимум – небо над головой, отражение Москвы, град небесный, машины, едущие водилами вниз, арбузы, не падающие с крыш, дыни, целующие воздух и не припадающие к нему, очень большое движение, мусоропровод, лавочка, бабушка на ней, ее жизнь и смерть одновременно, вся мировая соль, не иначе. Карета медленно ехала, минуя в течение получаса Москву, Таджикистан, Киргизию, Армению, Грузию, Азербайджан. Те еще осколки империи, которые будут и есть. «Не умирать, не умирать, не умирать», – говорили встречные машины и не умирали уже никогда, за углом кончая с собой и продолжая жить. Тэффи чувствовала на себе взгляд четырех глаз и пряталась от них в Блок, в поцелуй его слегка заросшей щеки, похожей на фольгу, отражающую луну, и ела кусочек сыра, свистнутый, но при этом оплаченный в заведении. Да, они ели сыр напоследок, кусочки, насаженные на зубочистки, и читали во все горло Рыжего, чтобы знали, никогда не сдавались и не забывали поэзию, покончившую с собой в 2001-ом году. А теперь рассекали город, причем в прямом смысле слова, и ели проступающий густой розовый сок. Тэффи – после очередной порции его – произнесла:

– Жизнь – заниматься любовью, смерть – заниматься сексом.

– В чем разница? – посмотрел на нее Блок.

– В сексе четверо – трое мужчин и одна женщина.

– И это значит умереть? – снова бросил взгляд на нее Блок.

– Не умереть уже никогда. Смерть победит только большая, чем она сама, смерть.

И далее цокали копытами, которые были то ли внутри, то эксплицированы наружу. Машины лаяли и махали дымными хвостами, а их хвосты были настоящими.

– Вон проехал Саша Соколов, как говорят, последний русский писатель, – полуулыбнулась Тэффи.

– Почему же последний?

– Потому что далее следуем мы, – посмотрела на Владимира Тэффи.

– Да, – согласился он, – он препарировал безумство, прекратил его своей операцией, сделал его здоровой, чуть отличающейся от других органов, но, повторюсь, такой же здоровой частью общественного тела.

– Это тело красивое? – поинтересовался Есенин.

– Оно становится лучше, – ответил за Маяковского Блок.

Карета поехала вскоре назад, по той же улице, но с другими уже домами, а значит, заново рожденными людьми. Люди ели чечевицу и не спали, спрашивали друг друга: кто это? И сами себе отвечали: это великая троица и одна, великая хотя бы уже тем, что она с ними. И эти люди совместно представляли собою мысль: каждая женщина рожает стелу, камень, участок, лавочку, столик, цветы, сигарету, стакан водки, конфеты и гроб от трупа, лежащего в нем. От этой максимы становилось легко и тепло, воздушно Маяковскому и К⁰, отчего они ехали только небесней с деснами облаков, из которых выпали зубы и приятно похрустывали под колесами, исполняя все абсолютно желания.

– Желание пить и курить, – сфоткал улицу Блок, – можно трансформировать в литературу, даже великую. Из него создать стих или прозу, хотя бы страницу ее, и напиться тем самым так, что даже не хочется курить – вообще.

Миновали лавочку, где парень избивал девушку нежными поцелуями и объятиями, вскоре вышли из кареты, напоминающей собой женщину Анна Каренина и поезд, дарящий ей розу – ее голову, пошли к Маяковскому домой, вымыли руки и час чистили картофель, никуда не торопясь, чтобы пожарить ее вместе с советской тушенкой, подобного образца, и пока она жарилась и мешалась при помощи руки Тэффи, Маяковский писал:

Кулак,

вздымаемый с востока,

Не освещает

небеса,

Из

бычьего

даруя

рога

Влюбленной

девушки

глаза.

Тела

умерших

проституток

От

пункта

в космосе —

оргазм.

И рот

не знает

больше шуток,

Помимо —

«ЗИЛ»,

«Урал»,

«КамАЗ».

Они

из губ

протяжно едут,

Как сигареты

«Bond» и «West».

Давайте

выпьем

за победу

Квартиру,

лестницу,

подъезд.

Их

порождающее

лето,

Кусок

которого —

весна.

Бычок,

не ставший сигаретой,

В два раза больше,

чем она.

Дописав, он встал у окна и прочел. Гости, которые были такими же хозяевами, как и он, выслушали и сказали устами Тэффи:

– Маяковский, что за философия на мелких местах? Когда ты им был – Платоном или Аристотелем?

– А вот представьте себе – им стал.

– Ну браво тогда, – пожал ему руку Блок, а Есенин позвал всех завтракать, обедать и ужинать в едином лице.

Действительно, картофель дымился, как Парфенон, и созывал всех, кто был рядом, тушить себя ртами, наполненными сочными поцелуями, не отличающимися от звезд, состоящих полностью из воды.

15

Ели, жуя лаваш, в который завернули кинзу, чанах и предсмертные мысли Бродского, не умершего, конечно же, но родившего подобные мысли. Запивали светом из люстры и вином, разбавленным водой, хоть чуть-чуть. Лавировали между небом и небом и были безмерно счастливы этим.

– Все умерли потому, что для этого нет ни одной причины, – нацепила картофелину на вилку Тэффи. – И мы живы потому, что поняли это.

– Поняли – поняли, еще как, – включил электрический чайник Есенин.

Он через несколько минут налил в стаканы кипяток, добавил сахар и кинул пакетики с надписью «Есенин».

– У моего дома продают такой чай, – улыбнулся виновато он и сделал глоток воздуха, опьянев от него в хлам.

– Попробуем, – промычал Маяковский и стал обдумывать новый стих, не придумав притом ничего.

Картофель таял во ртах, как куски арматуры и бетона, исчезал, уходил, громко хлопая дверью и напоследок бросал:

– Я вкусен, как дважды два.

– И их результат – четверка? – спрашивал я, суя голову в портал экрана и навещая своих героев.

– Тройка или пятерка.

Тэффи помыла посуду или не сделала ничего такого, села за чай «Есенин», выпила его, пока он остывал у других, предложила сыграть в шахматы Маяковскому, тот кивнул, расставили фигуры и стали богами, сотворявшими мир, где Бог был белыми фигурами, Дьявол – черными: такая вот игра или фильм, где герой есть ты сам. Тэффи играла белыми, победила, сама того не поняв, но почувствовав, что Маяковский поддался, хмыкнула, сказала:

– Не верю, черные все равно победят, но станут при этом белыми.

Кинула в рот жвачку и выдула пузырь не меньше Земли. Щелкнула по нему пальцами, взорвала и создала поток ветра, от которого их дом улетел на пик Эвереста, посидел там пару часов и вернулся на место.

– Ну как я, могу? – спросила она.

– Еще как, – прошептал Есенин и перекрестился тремя пальцами – Блоком, Маяковским и Тэффи.

– Рифмованный стих – водка в магазине, самогон – это белый стих, разбитые водка и самогон – тот же верлибр, – выпалил Маяковский и закурил сигарету, вынутую из космоса, а не из пачки. – Самый конченый поэт – самый великий поэт. Просто пока никто не умеет читать.

– Вообще? – удивилась Тэффи.

– Ну, совсем, – чугунно посмотрел на нее Владимир и искупал ее в двух ванных своих глаз, где зрачки – тот же слив.

Переместились в комнату и включили телевизор, начав смотреть фильм «Поющие в терновнике». Да, весь мир был этими поющими там, он пел и пел, а дети швыряли камнями в него, отчего мир плакал, принимал, глазами камни, выдавливал их жерновами полушарий и тек слезами из мелкого щебня. И этим щебнем щебетали птицы вокруг, говоря о том что идет рассвет из спелой черешни, которая будет бесплатной и поэтому не кончится никогда.

16

Проснулись в объятиях друг друга, удивились немного – все вчетвером, напряглись, но ночи вспомнить не смогли.

– Была ночь любви? – задала себе и другим вопрос Тэффи, но никто ничего не ответил.

– Это уже не имеет значения, – закурил Маяковский и добавил: – Секс и сигарета равны. Но раз нет пениса там, растущего изо рта, то мы курим и оплодотворяем своими мыслями воздух.

– Прекрасно, – сказал Есенин и пригласил всех остальных принять вместе душ.

Душевая кабина позволила это, и вскоре четыре великих тела, поскольку великими были их умы и души, брызгались водой, соприкасались и были счастливы, как Ева с тремя Адамами. На что Тэффи ответила:

– Это все цензура, Каин и Авель – это еще два супруга Евы. А детьми они названы потому, что были парой яичек, не ставших к тому времени членом. А Адам им был.

– То есть я, – хмыкнул Маяковский.

– Конечно, – посмотрела на него Тэффи, – вот в память о тебе мы едим кулич, в память об Авеле и Каине бьем два яйца.

Она поцеловала в губы Владимира и случайно коснулась рукой причинного места Есенина.

– Ой, – отдернула руку она, – меня укусила змея.

– Конечно, – усмехнулся Блок, мыля голову, – и от этого укуса мы будем жить вечно.

Тэффи засмущалась, опустила глаза, случайно и параллельно увидела то, что любила, и выскользнула из цепких пальцев воды, вытерлась, поставила молоко, найденное в холодильнике, на стол и предложила – не вслух – выпить по кружке. Как в кинофильме «Леон». Так и сделали через 10-15 минут, сидели за столом и потягивали божественное, зачатое в корове и извлеченное акушером – дояркой.

– Зороастрийцы правы не физически, а ментально, духовно, – медленно начала рассуждать Тэффи, – Бог – он солнце, но не буквально. Потому что тогда любой отец – Бог-Отец, а его сын – Иисус. Но Солнце именно Бог по отношению к Солнечной системе, но он не Бог вне ее, потому что таких Богов там полно. Что скажете?

Маяковский и Есенин кивнули и сделали по глотку – будто из груди самой Тэффи. Блок произнес:

– Бог может расширять свой бизнес и стать монополистом в итоге. И это могло случиться. Уже.

– Мне кажется, нет, – Тэффи тоже сделала глоток. – Но социализм и капитализм – это формы существования галактик. Где-то главные звезды – капитал и лица из тв и глянца, а где-то – планеты: трактора вместо Монро на экране.

– Лицо Шварца и есть «Кировец» некий, – улыбнулся Сергей.

– Так октябрьская революция – это Юпитер стал солнцем, – посмотрел на Есенина Блок.

– Не стал, иначе бы я не покончил с собой, – опустил Есенин глаза.

– Вот-вот, – громыхнул Маяковский, – была вспышка, не более того, на Юпитере, пустившая революцию в Питере, но до пламени не дошло. До становления новой звезды во вселенной.

– Печально, – налила Тэффи всем еще молока и стала на мгновение его каплей у Есенина на губе, свершила тем самым поцелуй и вернулась назад – снова превратилась в женщину из плоти, духа, одежды и Бога.

– У сигарет есть душа, – прикурил от плиты Есенин, горящей, как вечный огонь, памяти кури тушенки, – нельзя курить три-четыре пачки в день. Сигареты не быдло. Надо курить хорошие сигареты. Смаковать сигарету, беседовать с ней. Спрашивать, как у нее дела, справляться о ее здоровье. И осторожно бычковать ее. Вот так вот. И в ответ сигарета подарит тебе гениальную строчку или идею. То же самое относится к пиву и к вину. Да ко всему. Ну, практически.

Маяковский посмотрел на него Юпитером и Сатурном двух глаз и ничего не сказал, но согласился всем видом. Блок и Тэффи поцеловались с языком и прыснули со смеху, поскольку это было действительно смешно. Потому Тэффи сделала то же самое с Есениным и Маяковским и перевела комедию в драму, в эпос и в сказ.

17

Придя в себя, выкурили «соточку» на четверых, стоя на балконе имени всех людей, полили кактус, алоэ, съели по вишенке, благо вишня была, и спустились на улицу то ли на лифте, то ли на крыльях.

– Какие планы на сегодняшний день? – спросила Тэффи у всех, встав к ним спиной, чтоб никто не обиделся.

– Клюев к себе позвал, – ответил негромко Есенин.

– Что ж ты молчал? – разобиделся Блок.

– Сюрприз, – подмигнул Сергей.

– Ну что же, поехали, – вызвала в приложении такси Тэффи, спросив адрес у Есенина и узнав его: Маяковского, 22.

Тэффи взяла за руку Володю, чтобы тот не сбежал «к ста имеемым им женщинам в день», посмотрела мольбой и голубкой ему в глаза и прочитала в них: куда вы, туда и я, друзья мои и богиня.

– Хорошо, что я богиня твоя, – поцеловала руку Маяковскому Тэффи и отвела его в сторону поговорить, где беседовала с ним объятиями и глазами до приезда такси.

Сели мужчины сзади у «Рено», Тэффи предоставив разговор с водилой, армянином лет тридцати, Гургеном, как представился тот и дал книжку Блока 90-ых годов для подписи, поехали мимо катафалков, надписей на стенах в виде «философия крайности – Бог» или «можно быть Богом и человеком в едином лице, просто Богом – нельзя», миновали рынки, площади, входы, выходы и вылеты в метро, трамвайные пути, целующиеся с каждым жуком, переползающим их, и провожающие его до дома, пролистали автобус, сломавшийся тем, что у него выросли крылья, депо, где торговали петрушкой и холодильниками, много прохожих, несущих вместо лиц таблицы «меня нет дома», «зайдите после четырех», «хозяин умер недавно», посигналили бомжу, справляющему нужду с Земли на Венеру, домчались до дома Клюева, встречающего их цветами и бутылкой шампанского, пожали ему руку, простились с Гургеном, уехавшим от них в свой внутренний мир, поднялись к Николаю, вымыли руки и съели индюка, свинью, барана, корову, быка и т.д. – по кусочку пиццы с охотничьими колбасками и майонезом, утолили свой маленький, как любовь Достоевского и Розанова к их общей в пространстве, но не во времени жене, и сели смотреть новости по телевизору, похожему на гроб, откуда вереницей идут все воскресшие люди.

– Сложный фильм «Служебный роман», – произнес Блок, – но он о прайде, где львица – директор, а лев и два подрастающих львенка – ее подчиненные, получается.

– Сейчас же не этот фильм идет, – поднял брови Есенин.

– Просто, пришло мне в голову.

– Да я понял, конечно, – не глядя на Александра сказал Сергей.

– Тогда фильм «Гараж» – самый главный, – молвила Тэффи, – в нем лишают гаража трех мужчин и одну женщину. Гараж только повод для нестандартных, нетипичных отношений, для осуждения их. И они, эти четверо побеждают. А проигрывает режиссер. То есть Господь Земли.

– Там же оставляют без гаража не женщину, а ее мужа, – возразил Маяковский.

– Ее муж и есть фильм «Гараж», а вообще – цензура, – приложила палец к губам Владимира Тэффи.

– Если женщина приходит вместо своего мужа, значит она этот муж и есть, – молвил Клюев, – просто женского пола.

– Действительно, – пробасил Маяковский, весь Советский Союз – планета Марс, но захваченная. Как колония. Вот и эзоповским языком Марс говорил о себе. Сам себя стыдился и не признавал. Это беда Союза и причина распада его. СССР должен возродиться, но иначе уже. С Марсом на плечах в виде сердца. Для того там и туф. Эх, Армения наша.

Клюев принес кофе, добавил в него коньяк «Эребуни» и предложил всем пить этот божественный эликсир. А новости говорили:

– Убийства, убийства, рождения. Помолвки, свадьбы и дети. Стройка нового города. Город как космос весь. Часть космоса – небо, отрезанная от него для того, чтобы глаза могли его есть.

Есенин сказал громче динамиков:

– Когда мой отец стал отцом, то не изменился почти.

Блок отрезал:

– Папой не становятся – папой рождаются. Просто перетасовка карт.

– Это очень глубокая мысль, – отметила Тэффи и сделала глоток коньяка, но без кофе. Благо, стаканчики были, и плыли, и искали священной земли.

– Вот говорят, – включился в беседу Клюев, – виртуальность никогда не заменит реальность, но это же не так. Уже есть интернет, дополнивший телевидение. Это капля за каплей, а в результате будет бочка. Количество перерастает в качество, просто надобно ждать. Ждать и работать.

И на окно села голубка, прилетевшая с Марса, начав ворковать, передавать информацию, хоть пока что подспудно. В дверь позвонили, Клюев открыл, вошел умерший Блок, разулся, обнажил свои умершие ноги, прошелся по комнате, пожал руку живому Блоку, заговорил:

– Я умер, я умер, я умер. Но вот я живой сижу. От этого можно спятить.

Он сделал глоток из чашечки живого Блока, поморщился, обулся и ушел. Александр только пожал плечами, Тэффи сняла напряжение:

– Женщины оптимистичней мужчин. Считается, от недостатка ума, от поверхности. Наоборот. Просто женщины больше знают и чувствуют. И не показывают превосходства своего, чтобы мужчинам было веселее в песочнице играть в настоящие танки.

Блок отреагировал:

– Вот инсульт или инфаркт. Это проживание истории. Марс – это и мозг, и сердце. И ты на своем опыте проживаешь то, что случилось когда-то там.

Клюев, оказывается, вызвал проститутку, он пригласил ее войти, дал бутылку коньяка добивать друзьям, а сам, раздевшись до трусов, ушел с девочкой в соседнюю комнату. Оттуда вскоре стали доноситься их голоса:

– Я красивая девочка, да? – спрашивал Клюев.

– Я влиятельный в поэзии гражданин, – отвечала девчонка.

– Тебе нравятся мои бедра? – интересовался поэт.

– Они потрясающи.

– Хочешь потрогать мои булки?

– Конечно.

– А посередине?

– Там нора. В нее уползла змея и показала свою голову с другой стороны.

– Верно. Так что ж?

Через минут пятнадцать, пока компания пила кофе/коньяк, девчонка ушла, хихикая будто из ушей, так как рот в большей степени микрофон, Клюев оделся и сказал:

– И так каждый день. Нелегко быть поэтом.

– Даа, – протянула Тэффи, – конечно. А вот почему убивают? Деньги, ненависть – все второе и третье. Главное то, что хотят забрать душу, чтобы потом, когда умрешь, эта душа продолжила жить в тебе. Или желают прожить душой жертвы, а после смерти ее включить уже свою и продолжить свое бытие. Бессмертия так хотят.

Допили коньяк и поехали— без Николая, ушедшего писать стихи в мир иной, куда вела еще одна дверь его комнаты, – в гараж к Бурлюку: он там машину ремонтировал, как он написал в мессенджере Владимиру, и иногда прикладывался к бутылке, из которой тек ему в горло мир. И говорил ему:

– Пей меня, Давид, иначе я выпью тебя.

И Бурлюк не смел возражать, глотая не то, что было в бутылке, текст, а то, что он видел, читая, – кино. И эти кино были все фильмы Гайдая, Рязанова и Данелии, превращающиеся от распития в произведения Параджанова и Тарковского. И они, эти творения двух гениев, занимались сексом друг с другом и рождали Россию будущего, которая просила грудь Марса, бывшего раньше женщиной, две груди – Фобос и Деймос, чтобы пить из них полное собрание сочинений Маяковского.

18

Ходили вокруг авто, Тэффи села за руль, посигналила, «Победа» издала звук раненого тигра и смолкла. Давид вытянулся на это и сказал:

– Знакомьтесь, мой великий друг – Маяковский.

– Да мы знакомы сто лет, – рассмеялись все.

– Нет – нет, – не согласился Бурлюк, – как великого поэта вы не знаете его. Ну что? Московские клубы, бары, кафе – по мелочи. Публикации – брызги. Вы не видите его основного масштаба.

– Может быть, – бросила в рот Тэффи жвачку со вкусом фразы «Бог умер».

Рядом с гаражом прошел дед, который сказал:

– Мне триста лет, и таких, как я дофига, просто предпочитают не говорить о таких.

Бурлюк кивнул ему, пожал руку и ответил тем, что ничего не ответил. А Маяковский смотрел на небо, где летали птицы, вылетевшие из книг Есенина, и звал их обратно в тома. Птицы голосили:

– Нет – нет, мы хотим на свободе, нас не тянет в тюрьму, уж прости.

И снова летали, разевая клювы, в которых бились пойманные ими рыбки – языки. Блок слушал это и смотрел на машину, в капоте которой ковырялся Бурлюк.

– И не надоело тебе? – спросил он его.

– Ничуть, – вытер тряпкой руки Давид, – самое то, машина – друг человека, она заменила собаку. Почему псы лают на авто? Из-за этого. Все же ясно.

– Да – да, – зашагал вокруг авто Маяковский, – собаки потеряли свой статус. Собак больше нет. Нет, ну они есть, но не такие уже. Больше волки, чем псы. Потому что пес – это тот, кого любят, волк – тот, кого разлюбили.

Вскоре «Победа» заурчала, зафырчала, заработала по указанию Бурлюка и повезла под управлением Тэффи по городу. Показывала им картины насилия, убийств, наездов, грабежей, мирного неба, моря, заката, небес с парашютистом, летящим наверх, автобусы, полные скелетов, жующих хурму, а потом выяснилось, что вместо окон – экраны, даже лобовое показывало не то, а машину вел автопилот, а Тэффи, зная об этом, имитировала вождение. Ей Бурлюк нашептал, тайно сказал о том. Доехали до Литинститута, вышли и стали записывать на телефоны выходящих оттуда писателей. Так сняли Толстого и Достоевского, их небо на месте лиц и то, как Толстой произнес:

– Мы вместе с тобой шизофрения. Ты больная часть моего мозга. Твоя смерть – лоботомия. Моя смерть – выздоровление ее самой от меня.

Достоевский расхохотался и сказал:

– Все так, безусловно. Но – «Бесы» – это преступление, «Идиот» – наказание.

– Именно, – кивнул Толстой, – а продолжение «Братьев Карамазовых» – «Американская трагедия».

Они ушли, их заменил Горький, который вышел, закурил, стал сигаретой, после ее огоньком, затем дымком и растворился в небе огромным портретом Сталина. Когда рассеялся и тот, показался из дверей Рубцов и закричал:

– Поэт Николай Рубцов

Хочет пива и голубцов!

К нему подбежала женщина, дала это все ему, покормила его, представилась его женой и убийцей, отсидела свой срок на коленях перед не умершим мужем и ушла с ним под руку, оборачиваясь и показывая Литинституту язык, который был разжеванным зубами Рубцова голубцом.

– Вот бы проглотить этот голубец, – негромко сказал Блок и обратил внимание друзей на Нерваля и Губанова, которые смотрели друг на друга как в зеркало, тыкали пальцами в изображения и матерились на французском и русском языках.

– Лучше водки глотнуть, – предложил Нерваль, обнял Губанова и сделал с ним шаг до водки, танцующей рядом.

Ею была ростовая кукла, она налила из своей головы, которую откупорил Губанов, ледяного огня им в стаканчики, появившиеся из кармана Нерваля, и отошла, чтобы не мешать поэтам пить водку, а значит, писать стихи.

– Огурчика не хватает, – выразил сожаление Губанов.

– Хватает, – вытащил малосольные в пакетике из кармана Нерваль.

– Не накапали там?

– Буду лучше пахнуть зато.

Обнялись, как братья, они и зашагали, замаршировали на месте, отдали честь подлетевшему Гмерто и пошли за ним, будто ведя его на веревочке. А Тэффи и компания поехали дальше, минуя амбары, набитые головами немецких фашистов, лодки, скользящие по асфальту на колесиках, дома, где в окнах висели туши быков, магазины, продающие сами себя, и презервативы, наполненные кровью свиней, потерявших головы в бою с остальным телом их. Доехали до маленького пруда, сели на берегу и стали ловить взглядами рыбку, поджаривать ее на ребрах и кормить Церберов – собственные желудки.

– А вон наши сытые желудки пошли, – произнес, глядя вдаль Есенин, но ему это только казалось.

И они покатили дальше, но так, будто вместо колес были те самые их собственные желудки, наполненные вином, а желудок Тэффи – запаской, поющей в багажнике песни Науменко и Цоя.

19

Сидели долго за столом кафе и ели вареных раков, запивая их кровью раков как пивом. Бурлюк укатил, теперь их было четверо – как всегда, как с самого сотворения мира, когда Бог создал Тэффи как мужчину, а после из ее половых органов породил Блока, Маяковского и Есенина, в результате чего Тэффи стала женщиной и увела своих мужей на Землю, поскольку Эдемский сад Марса вырубили, что и показал Чехов в своей последней и вертикальной пьесе.

– Приятно мне с вами. Приятно – это не то слово, – сказала Тэффи и разломила рака пополам, как ружье, зарядив его рачьими глазами и увидев ими – поразив – самые отдаленные уголки вселенной, курящей рядом крэк и посмеивающейся порой.

– Мне тоже кайфово с вами, – подмигнул вселенной Есенин, обнял за плечи Маяковского и Блока и спел с ними «Письмо женщине».

– Хороший, прекрасный стих, – произнес Блок после завершения его, хоть прочесть стих нельзя, если он гениальный, так как он сама бесконечность.

– А ты что скажешь, Владимир? – поинтересовался у футуриста Есенин.

– Восхищен.

– А почему не заметно?

– Завидую. Если честно.

– Чему? Ты – город, я – деревня.

– Твой имажинизм тоже город, – отрезал Владимир.

– Это да, но кусок. А ты – мегаполис, весь.

– Ну что ж, такова судьба.

И Блок при этих словах пожал им руки и сказал, что он смычка меж ними. Покурили так, как разбойники нападают на караван и превращают его в вереницу танков, едущую по Афгану, и заказали еще по кружке пива, чтобы в нем окончательно утонуть. Это им не удалось, так как пиво само покончило с собой в их желудках, став бессмертным в виде опьянения трех поэтов и одного прозаика женского пола. И они взяли в руки по раку и устроили сражение ими. Побаловались отменно, прыснули со смеху в итоге и пошли гулять по Москве, гуляющей в душах их и отдыхающей в Казани, в Самаре, в Уфе. Ведь сами города несчастливы своими жителями – частицами души и нейронами мозга – потому, что Волгоград никогда не видел Одессу, хотя этого больше всего.

– Почему вы молчите? – не вынесла паузы Тэффи. – Я девушка, мне неудобно самой беспокоить вас.

– А у нас головы соединились и думали что-то одно, – ответствовал Блок.

– И что это было?

– Ты, – посмотрел на Тэффи и признался морганием, секундным отсутствием взгляда ей в любви.

Вскоре к ним подошел мужчина, неся в руке пиво, сел к ним за стол, представился:

– Первый и последний русский писатель. Соколов, так сказать. Учились в школе для дураков?

– Учимся там, – улыбнулась Тэффи.

Саша Соколов присел, поцеловал то место, где была душа Тэффи за секунду до этого – в танцующем воздухе, и сказал:

– Тэффи, это же вы? Ну вот. Я поцеловал вашу душу. Она была там, – он указал на место поцелуя рукой, – и снова коснулся губами его.

– Спасибо, – прошептала громче ядерного взрыва Тэффи и почувствовала холод Канады, идущий от гостя.

– В дурке лежат те, кто в ней сидят, – почти не шевеля губами, промолвил Саша Соколов и добавил: – Я знал, что сюда вернусь. Но не как Тальков – много раньше. Я не живу и не дышу. Я будто стал дуркой. Будто во мне лежат и сидят. Будто во мне разворачивается вся вселенная. Да, друзья мои, простите за это слово, есть только тюрьма и дурка. Тюрьма – это Земля, как сказал Бродский. Дурка – всё остальное. И в дурке укол – запуск ракеты «Восток», а таблетка – капсула, в которой возвращается Гагарин. Да – да. И еще.

– Я скажу, – прервал его Блок, – тюрьма – это время, дурка – пространство. Так?

– Так, – кивнул Саша Соколов и сделал настолько большой глоток пива, что его не стало меньше ничуть. – Именно потому многие никуда не едут, так как ждут Гагарина Иисуса. И догадываются, что в апреле 61-ого года Гагарина положили в дурку и освободили его арестом того, кто получит в 87-ом году Нобелевскую премию.

– По литературе?

– Да, по астрономии, – посмотрел на Маяковского гость и перестал от этого быть таковым.

За такой беседой они провели небольшое время и пошли вслед за Сашей Соколовым в музей – психиатрическую больницу, где он лежал.

20

Больница представляла собою аллею с палатами – углублениями и лавочками, где психи – самые обычные девушки и парни – сидели, знакомились, пили, курили и рассказывали анекдоты, придуманные тогда, когда на земле не было никого. Они отсчитали пять палат, устроились в шестой, открыли заранее купленное пиво «Визит» – к Минотавру, как пошутила Тэффи, и стали лечиться от здоровья – животного во всех нас, меняющего каждую секунду обличие.

– Именно поэтому человек – калейдоскоп, попурри, – сделал глоток Есенин и пожарил взглядом пробегающую собаку, став корейцем на час.

Тэффи поймала на своем плече божью коровку, отпустила ее на небо, потеряла из виду и с грустью произнесла:

– Мисюсь, где ты?

Психи – обычные люди – были слишком нормальны, что наводило на подозрение: они хотят выписаться отсюда на Марс, хотя все должно быть наоборот. Потому Тэффи хотелось вызвать скорую, огромный автобус, синего цвета, и под эту песенку Окуджавы увезти всех в заданном направлении. А Саша Соколов говорил:

– Ну что, «Школа для дураков» в действии? Это смешно. Это три слезы, из которых состоит снежная баба, выкатились из глаза и стали достоянием детворы. Разве так можно? Ну нет. Две снежные бабы должны выкатиться из глаз. И должно быть два носа – морковки. И вообще, глаз – это лодка, плывущая по океану слезы, и в этой лодке находится Бог.

Блок тоже внес свою лепту в этот – пока еще – монолог:

– Сойти с ума – открыть Америку, находясь все время на ней.

Маяковский расхохотался и выпил за раз бутылку, разбив ее о душу проходящей мимо девчонки. Та поблагодарила его и пошла дальше.

– Ужасно, – открыл рот Маяковский, – видеть корову и называть ее мясом. Надо мясо так называть. Тогда мы будем бессмертны. Только от пары слов.

Есенин курил и смотрел в сторону и видел между пары деревьев распятого Христа. Христос был мертв, и тело его говорило:

– Не смотри на меня, Сергей, иначе больше никогда не поймешь, где зеркало, а где ты.

А Маяковский отвел Тэффи в сторону, взял ее руку в свои и горячо зашептал:

– Я люблю тебя сильнее любви. Каждая моя клетка из обогащенного любовью к тебе урана. Я – АЭС. Ответь взаимностью мне.

На это Тэффи задрала носик к небу и провыла раз пять, отошла от Владимира и стала пить пиво, чтобы пиво жило, не умирало, не болело и не страдало. Маяковский, придя в себя, от кого он и не уходил, обратился ко всем:

– В чем смысл жизни? Хорошо, главный смысл этой жизни. В том, чтобы, когда уходит плохое, проблема, его бы не замещало новое зло, как происходит всегда. Или почти всегда. Надо бороться за уход болезни и воцарение на ее место вечности и Бога, а не смерти самой.

– Маяковский, – привстал и выкинул бутылку в урну Есенин, – гений тот, кто может сказать два раза подряд гениальное. Нанести тот самый двойной удар.

– Хорошо, – стукнул каблуками Маяковский, – деньги – это или твоя кровь, или чужая. И по-настоящему богат тот, кто их меняет местами.

– А я выскажу мысль, которая не уступит этим двум, а может быть, их превзойдет, – встрепенулась Тэффи и постройнела как будто, – в один самый обычный гроб поместится спокойно восемь миллиардов людей, но все кладут в него только одного. А зря. Потому что это будет вступлением России в НАТО, против которой оно создавалось. Но именно так будет уничтожена смерть. Никому уже не нужен этот баланс. Восемь миллиардов ляжет в гроб и восемь миллиардов и один выйдут из него. И этот один будет Бог.

Соколов выслушал их и внес свою лепту в беседу:

– Давайте возьмем два культовых двухсерийных фильма о новой России – «Брат» и «Бумер». В первом случае зло, воплощенное в Бодрове, сражается за правду. Во втором – добру деваться некуда и оно делает зло. Вот он крест России сейчас, который надо расколоть и пустить на дрова, на которых новый Христос приготовит шашлык и накормит весь мир.

– Абсолютно согласен, Саша Соколов, – поднял, как школьник на уроке, руку Маяковский. —Знаете, мне кажется, я уверен, что я своим творчеством оцифровываю мозг, перевожу его, себя и других, в компьютерное, но более реальное, чем мир, пространство, это моя миссия, и рано или поздно должен быть результат. Может, синоним слова результат здесь слово чудо. Но в любом случае, в компьютере герой может умирать и заново рождаться, это и есть победа Христа, понимаемого, как я, над смертью.

Он подошел к Тэффи и продолжил свой трактат в виде речи:

– Тэффи, знаешь, пишу стихи, прозу, пьесы, но все это в первую очередь текст. А текст – практически секс. Я думаю, я и есть сам секс, ищущий реализации себя.

– Так все женщины хотят этого с тобой, – рассмеялась Тэффи и положила ладонь Блоку на колено.

– Я хочу только с тобой! – рявкнул Владимир.

– Ой, гроза, молния, гром, – испугалась Тэффи и поцеловала Есенина.

– Понятно, играешь со мной, как с щенком, – Маяковский разбил пустую бутылку, ее осколки взлетели и стали звездами в небе.

21

Их пьянка на аллее не могла никак завершиться, расходились будто бы, пожимали друг другу руки и с новым пивом возвращались назад. Маяковский говорил:

– Сейчас воистину женщины ближе к Богу, к высоте высот.

Все слушали, а после слова «высот» Есенин вопросил:

– Почему?

– Женщина всегда была тучкой, а мужчина – утесом. Умом была слабей, в силу чего парила. И закрепилась там, на высотах. Сейчас пишет стихи больше и лучше мужчин. А стих – вертикаль. И еще: шарик летает, а гиря падает вниз.

Тэффи аж хохотнула:

– Шарик – он, гиря – она. Крест между мужчиной и женщиной. Христос – обоего пола, а значит – и иудаизм, и ислам.

– Конечно, – согласился Блок, – но Вейнингер говорил, что женщина середина, а мужчина – крайности. Выходит, как один край мужчина все-таки ближе к Богу.

– Крайности, да, – кивнул Маяковский, – но горизонтальные, так как мужчина – ислам.

А Саша Соколов сменил тему:

–Внутри каждой говяжьей тушенки пасется корова и выращивает теленка, который эту консерву купит и съест.

Тэффи зардела:

– Что бы сказал мой парень на эти речи и образы?

Блок удивился:

– У тебя есть парень?

– Да, – кивнула Тэффи, – просто в отъезде.

Маяковский расправил плечи:

– Секс с одним партнером – дискриминация и геноцид двух других любовных отверстий. С женщиной должны быть трое. Да и Бог тоже любит троицу.

Тэффи зардела еще больше, Маяковский продолжил:

– В самом деле, секс с одним порождает старость и смерть у женщины. Отсутствие секса добавляет и истерию. Истерия – вагинал, старость – орал, смерть как анал. И победят эту троицу только три пениса Блока, Маяковского и Есенина.

При этих словах Саша Соколов пожал руки трем поэтам, поклонился Тэффи и пошел, не касаясь земли и глотая пиво, текущее отовсюду, кроме горлышка, целующего губы его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.