Сергей Баунт
Тело

Глава 1

У него не было имени. Там где он родился, имя не нужно. Зачем оно безмозглому кусочку плоти? Имя появлялось, когда появлялось тело. Поэтому каждый раз его звали по-разному.

Несмотря на то, что его жизнь начиналась, как жизнь амеб, плавающих рядом, он помнил все. С самого начала. От рождения. Правда, память, как и имя, появлялась потом. Когда появлялось тело. И помнил он не только свое, но и то, что приобретал. Это хорошо. Это помогало. Помогало выжить. А выжить надо любой ценой. Чтобы вернуться и зачать новую жизнь. Тот, кто родится, тоже когда-то отправится на поиск тела. Вечный круговорот.

***

Порфирий в последний раз осмотрел избу. «Нет, все сделал так, как надо». Если кто-то появится здесь, сразу поймет, что хозяин был работящим и следил за жильем, как положено. Все прибрано, чистенько. Немудрящая посуда стоит на своем месте. Печь вычищена. И даже растопка подготовлена. Дрова сухие, лиственные. Заходи и живи.

Он вздохнул. Вряд ли кто увидит все это. Зря он старался. Он хотел выругаться, но удержался. Обет, есть обет. Нельзя ругаться, иначе бог не станет помогать ему. А помощь ох как нужна.

«Все, посидел на дорожку, пора». До урочища путь не близкий. Скоро встанет солнце, а дело надо делать, пока светло. Только тогда у него будет шанс.

Он поправил сапоги, встал, потом накинул на плечи мешок с немудренной едой, взял винтовку, перекрестился на место, где когда-то стояла икона, и шагнул к выходу. У дверей опять остановился. Взгляд мимо воли наткнулся на, стоявшие рядом, две пары сапог. Большие, взрослые и поменьше. Жены и дочери. На гвозде у самой колоды висел старый дождевик. Его накидывала жена, когда выбегала во двор в дождь. Он зачем-то поправил плащ, сдерживая стон, закусил губу, и, уже не останавливаясь, сбежал с крыльца. Шел он размашисто, и даже заходя за последней избой в лес, не оглянулся – надеялся, что вернуться сюда уже не придется.

Когда солнце спряталось за горой, на той стороне реки, Порфирий остановился. Сколько можно ходить? Сто раз уже прошел по этим местам. Зря он надеялся на бога. Все получилось точно так же, как в те дни, когда он еще не верил в него. Теперь верил, но и вера не помогла. Он сел на полусгнившую колоду, поставил ружье рядом и долго бездумно смотрел на разгоревшуюся зарю. «За что?» – в который раз подумал он. Его, конечно, есть за что – он грешил немало. И пил и прелюбодействовал, и жену бил пьяный, словно она во всем виновата. Но дочка, её за что? Ведь еще невинный ребенок. Нет за ней греха.

Он схватил винтовку, передернул затвор и упер приклад в землю. Быстро, быстро зашептал:

– Даруй смерть, даруй боже, даруй, великий…

Сам в это время привстал и уткнул обрез ствола в горло под подбородком. С лихорадочной надеждой – а вдруг получится? – потянулся рукой к спусковому крючку. «Нажимай! Нажимай, трус!» – ругал он сам себя. Но все напрасно, тело не слушалось. Он знал, что это не от боязни умереть. Этого он как раз не боялся. Это он как раз хотел. Но не хотел тот, другой, что сидел внутри. Тело надо беречь. Оно должно прожить как можно дольше. «Как всегда», – обреченно подумал Порфирий и оттолкнул ствол. Трехлинейка глухо стукнулась о землю. Потом охотник еще долго сидел на колоде. И только когда почти стемнело, он поднялся, подхватил винтовку и побрел обратно. В постылую, мертвую деревню.

Прошел несколько шагов и остановился. «А смогу я, вообще, выстрелить? Пальцы еще слушаются?» Он снова взвел, вскинул ствол в небо и легко нажал на спуск. Выстрел разорвал мертвую тишину вечера. Все, как всегда. Он не смог заставить себя уйти из деревни, и не смог убить себя. Но сможет убить другого. Порфирий развернулся и пошел обратно в свой чистый, убранный и пустой дом. Он знал, что завтра попробует снова. Но сейчас надо было пережить ночь.

***

«Зачем она потащила нас сюда?» Колька злился. Пот заливал глаза, отцовский рюкзак постоянно сползал с плеч, и все ноги в синяках от ударов об корни лиственниц. Они, словно змеи, постоянно пересекали тропу, и лезли под ноги. Колька злился, иногда падал, кривился, когда больно ударялся или шиповник вдруг впивался в ногу. Особенно злило то, все остальные, наоборот, только радовались. Даже песни пробовали петь.

«Зачем они поперлись сюда, к черту на кулички? Неужели нельзя было, как всегда, провести Пионерский Костер возле поселка?» Ведь каждый год так делали. И только нынче понадобилось вдруг плыть полдня на лодке, чтобы провести Костер здесь. Кроме того, что происходило сейчас, его пугала ночь. Слишком страшное рассказывала об этом месте бабушка. Но новенькой пионервожатой все пофиг. Смеется – завтра будете рассказывать всем, что ничего страшного в заброшенной деревне нет. Он и сам понимал, что сейчас в наше время, смешно бояться бабкиных страшилок. Вон в прошлом году уже в космосе побывали. Улыбка Гагарина на стене школы до сих пор не выцвела. Но все равно, червячок нет, нет, да и покусывал за сердце. Ведь все детство ему вбивали, что это место надо обходить стороной. Он не сомневался, что узнай мать, куда они направляются, не видать бы ему Пионерского Костра. Ни за что не пустила бы.

***

Это было неописуемо! Женька радовалась, как ребенок. «Неужели она была такой дурой, что ни в какую не хотела сюда?» Ведь они с Андреем даже поругались. Она представила, что все лето провела бы в душном, пыльном городе, и счастливо улыбнулась сидевшему на веслах Андрею.

– Что? – спросил он, улыбаясь в ответ.

– Спасибо тебе, – прошептала девушка и вытянула губы, изобразив поцелуй. Андрей ответил тем же, и спросил:

– За что благодарим?

Женька обвела рукой вокруг себя, показывая на окрестный пейзаж.

– За это…

– Да, принцесса, это все для вас, – он шутливо склонил голову и уже серьезно спросил:

– Есть не хочешь? Может, пристанем, пообедаем? Вот, как раз, хорошее место.

– Давай, – сразу согласилась она. И смешно скорчив нос, прошептала: – А то я еще кое-куда хочу.

Сегодня они встали совсем рано. Еще не взошло солнце, когда они попрощались с заспанной хозяйкой избы, где вчера напросились на ночлег. Через полчаса их надувная лодка уже плыла через легкую дымку, парившую над самой водой. Даже без солнца, зрелище было грандиозным – прямо от деревни начинались горы. Они прижимались к самой воде, словно пытаясь показать этой могучей реке, что они ничуть не слабее, и если захотят, смогут запереть эту волю.

Когда же солнце вынырнуло из-за неровного темного обреза гор, и залило все вокруг ярким летним светом, картина стала просто восхитительной. Тайга, зеленым мохнатым ковром покрывшая горы, предстала во всем своем диком великолепии. Храм! Природа – храм. Глядя на окружающий мир, Женька впервые поняла это выражение. Да, все вокруг вызывало странный восторг, словно она опять накурилась, как тогда на экскурсии. Тогда тоже все казалось ей нереально великолепным, и она даже заплакала. Но тогда это была марихуана, а сейчас она абсолютно трезвая.

Обед, состоявший из продуктов, которые она, ни за что, не стала бы есть дома, оказался удивительно вкусным. Заваренная крутым кипятком лапша из пакета, и копченая колбаса. Самая отрава. Но здесь это было божественно. Сейчас, сидя у костра, и отхлебывая сладкий чай из почерневшей алюминиевой кружки, она снова словно впала в транс. Блаженство.

Прервал её медитацию Андрей. Он держал её за плечо и заглядывал в глаза.

– Эй, принцесса, очнись. Помнишь, нам рассказывали про брошенную деревню?

– Это ту, в которую нельзя заходить?

– Ну. Это примерно где-то тут. Я с воды видел что-то. Там, под самой горой. Вроде как крыша темнела сквозь деревья. Хочу пройтись, может это она.

– Но хозяйка же говорила, что туда нельзя ни в коем случае. Даже днем.

– Ладно тебе, – улыбнулся он. – Ты же не веришь в эти сказки?

Женька задумалась. Вчера, когда сын хозяйки выключил дизель – надо экономить солярку, – и на столе зажгли керосиновую лампу, все казалось правдивым и страшным. Но сейчас, при свете дня… Она тоже улыбнулась и кивнула.

– Да, действительно, сказки.

При этом что-то кольнуло. Словно она соврала. Словно нарушает что-то. Она внезапно разозлилась. Что еще за дела – она современный человек, верит только в Гугл, а тут испугалась.

– Пойдем! Я тоже пойду.

***

Глава 2

Порфирий

Началось все еще зимой. Первым был Василий – гуляка и бездельник. Но, несмотря на это, он неплохо жил в этой деревеньке трудяг-охотников. Все потому, что священник сюда приезжал раз в полгода, а то и реже. Управа обещала прислать постоянного, но кто сюда поедет? В эту глухомань. А Васька когда-то учился в семинарии, и даже знал какие-то молитвы. Так что отпеть, хоть криво-косо, но мог. Не по настоящему, конечно, чисто заупокойную прочитать. Покойник ведь настоящего попа дожидаться не будет. Главное было, не наливать Ваське до дела, а то мог и свалиться в могилу вместе с покойником. Однако, даже ему приходилось иногда заниматься хозяйством. Деревня совсем маленькая – похороны и свадьбы редко. На охоту он не ходил, ружья не имел. Но ходил он ставить петли на зайца. Сначала с осени, недалеко, почти за деревней. Но за зиму рядом облавливал, и потому забирался все дальше.

Однажды из такого похода он прибежал сам не свой. Примчался сразу к Порфирию. Тот был самым справным на деревне. Четыре лошади. Скот и птица. У кого больше просить помощи, как не у него? Порфирий тогда ничего не разобрал из рассказа Василия. Слишком тот был взбудоражен. Чуть не заикался. Просил лошадь. Но объяснял так путанно и длинно, что Порфирий понял – врет. Что-то утаивает. Он рассердился, и лошадь не дал. Васька, однако, рассказывать все равно не стал, а нахохлился и ушел. Вот тогда Порфирий и понял, что этот выпивоха нашел что-то стоящее. Не рассказывает потому, что не хочет делиться.

Проследить за бывшим семинаристом, для Порфирия – охотника потомственного и добычливого – не составило никакого труда. Еще затемно, он вышел во двор обиходить скотину, но сам все время поглядывал вдоль улицы, туда, где стояла развалюха Васьки. И точно, только начало светать, тот, озираясь словно тать, прошел мимо, и направился к выходу из деревни, в сторону реки.

Порфирий подождал, когда фигура односельчанина растворится в лесу – он не хотел, чтобы тот заметил, что за ним следят – и лишь тогда забежал в сени, закинул за плечи собранную понягу, ружье и быстрым шагом пошел со двора.

Он легко нашел свежий след Васьки, и теперь уже не спеша, направился за ним. Постепенно рассвело, и несколько раз он замечал, как в просвете между голыми зимними лиственницами мелькал черный кожушок односельчанина. Порфирий еще сбавил шаг, и теперь шел, совсем медленно. Не по-охотничьи. Он даже разозлился на Ваську, что тот еле бредет. Как на прогулке. Как будто ему никуда не надо. «Ну, гад, если зря время потеряю, и он ничего путного там не прячет, то выйду нагло навстречу и отматерю. Пусть гадает, специально я за ним шел, или случайно встретились». Ведь обидно же будет. Целый день потерять зря.

Как оказалось, не так уж и рядом была Васькина находка. Шли они уже не один час. При этом Порфирий измотался, наверное, уже больше Василия. Когда вышли из деревни и дошли до реки, тот пошел по льду, где ветер уже хорошо уплотнил снег, а Порфирию пришлось прятаться и идти лесом, иначе вся затея пошла бы насмарку. Если бы Васька увидел преследователя, то ни за что не пошел бы к своему схрону. Это было ясно еще по вчерашнему разговору. Поэтому, когда Василий ходко шел по почти ровному твердому насту на реке, Порфирий пробивался по целине в лесу, лишь иногда отводя душу на натоптанных косулями тропах к водопою.

Но, как ни долог путь, он всегда заканчивается. Васька свернул с реки в устье когда-то, еще на Памяти Порфирия, безымянного ручья. Однако, после того, как их односельчанин Пахом, прыгая по камням, сломал здесь ногу, речушку стали звать Пахомов ручей. Василий прошел по ручью от устья не очень далеко. Примерно треть версты, а потом свернул в чащу. Порфирий только диву давался, как он мог здесь что-то найти? Зачем Ваську сюда понесло? Хотя понятно – вдоль ручья густые заросли ивняка, зайцы пасутся.

Наконец, Василий остановился. Порфирий осторожно крался ближе к нему. Шагах в пятидесяти, он затаился. Дальше идти опасно, Васька мог заметить. Он хоть и не охотник, но родился и вырос в тайге. Все равно естество-то местное, таежное.

Он ждал, что Василий сначала хоть чаю вскипятит, перекусит чего. Ведь с раннего утра идут, а во рту даже маковой росинки не было. Но тот не стал разводить костер. Он присел на что-то, отсюда через кусты было не разобрать, и, как понял Порфирий, начал жевать краюху. «Дурачок – всухомятку жевать, сил не прибавится. Так и не стал он по-настоящему лесовиком. И вообще, дрянь человечишка. Даже не женился до сих пор». Порфирий устал, хотел есть, и потому злился. На самом деле он никогда так раньше о Василии не думал. Да если честно, он и не замечал его. Разные они – Порфирий настоящий, справный мужик. Все, как положено – дом, хозяйство. А Васька что? Так, пшик один. Как спичка, которая не зажглась, а только пшикнула.

Тот тем временем уже встал, и пошел на средину поляны. Там начал творить что-то непонятное. Васька копал снег. Руками. Выгребал и отбрасывал. «Что за черт? Зачем?» Порфирий не сдержался, и пополз ближе. Любопытство снедало его. А Василий уже закопался так, что виден был только его зад. «Да, что там такое? И как он умудрился учуять что-то под снегом?!»

Наконец, снег перестал лететь. Василий поднялся и сбросил рукавицы. Даже отсюда, было видно, что от него идет пар. «Ты смотри, что творит. Упахался. Что же он там нашел?» Порфирий всегда считал себя рассудительным, не азартным мужиком. Но сейчас он так раззадорился, что чуть не побежал смотреть, что там такое. Устоял уже в самую последнюю минуту. «Что творю, дурак! – укорил он себя. – На хрена я тогда полдня скрывался?» В горячке он приподнялся и вытянул голову. Когда Васька обернулся, он едва успел упасть прямо в снег. Отползая, Порфирий боялся услышать, как трещат кусты – это значило бы, что его заметили, и Василий идет сюда. Но пронесло – когда он осторожно поднялся за мощной разросшейся сосной, и выглянул из-за ствола, тот снова сидел спиной. В этот раз курил. После каждой затяжки дымок поднимался над сбитой на затылок шапкой. Порфирию даже показалось, что он учуял запах самосада. Скорей всего, так и было. Табак Васька брал у тетки Аграфены, а у нее он был ядреный. Сам Порфирий не курил. Пробовал совсем молодым, но не понравилось. Поэтому чуял курево издалека.

«Что же он будет делать дальше? Время-то – уже обед прошел. Скоро солнце вниз покатится». При воспоминании об обеде Порфирий сразу захотел есть. В тайге у него всегда зверский аппетит. «А сегодня, тем более, промялся вон как хорошо. Поди, верст шесть по снегу отмахал». У него на такой случай был припас – вяленая сохатина. На охоте тоже бывало так, что присесть пообедать не удавалось. Тем более горячее сварить. Совсем недавно было, когда рогача-подранка гнал. Боялся, что если остановится, то зверь заберется в чащу, потом носи оттуда мясо на руках. Вяленое мясо хоть и не давало сытости, зато перебивало желание. Его можно было жевать подолгу.

Он опять выглянул, и облегченно вздохнул – Василий, наконец, разжигал костер. Похоже, тоже прижало – хочет, наверное, чаю сварить. Порфирий потихоньку сполз по дереву в снег, и прислонился спиной к шершавой коре. Поставил перед собой понягу, расшнуровал горло мешка, и сунул туда руку. Не глядя нащупал мясо и вытащил его. Развернул тряпку, в которую оно было завернуто, и разложил на коленях. Осторожно настрогал ножом несколько ломтиков сохатины. Сразу сунул один в рот, остальные в карман. Потом повторил всю процедуру в обратной последовательности.

Теперь, когда дело было сделано, он снова загорелся – что же там под снегом? Его вдруг прошибла мысль, что может Васька, каким-то образом тоже добыл вчера зверя. Правда, ружья у него отродясь не было. Да и вряд ли бы он так скрывал бы подобное. Наоборот рассказывал бы каждому встречному-поперечному. Но, вообще, все сходилось. И то, что лошадь ему нужна была, и то, что в снегу закопал. Вдруг подранка нашел. Можно и топором добить. Разочарование уже начало овладевать Порфирием. Но он тут же понял, что измыслил совершенную ерунду – оставь горячую тушу тут вчера, сегодня бы от желающих полакомиться отбою не было. Кругом было бы все в следах, да и птиц тут уже было бы, не разгонишь.

«Вот я дурак, – укорил он себя, – чуть не вышел, не выдал себя». Он снова выглянул. Васька отошел в сторону и там возился с костром. «Похоже, так и есть, гоношит таган, хочет котелок ставить». Привстав на цыпочки, и вытягивая шею, Порфирий попытался все-таки высмотреть, что же там в яме. В это время солнце, впервые за этот серый день выглянуло из-за туч. Сколько раз потом, Порфирий вспоминал это. Солнце пробилось, и все вокруг мгновенно посветлело. Снег заиграл и заискрился. Даже стало как будто теплее. И солнечный луч коснулся того, что было в яме.

Порфирий чуть не задохнулся. Сердце прыгнуло и, на миг, остановилось. В серости облачного дня, было незаметно, что в яме что-то есть, но сейчас, когда туда упал солнечный луч, оно зажглось так, как будто там, в яме, тоже загорелось маленькое солнце. Порфирий даже глаза прикрыл. Золото! Сердце опять заработало. Забилось так, словно хотело выпрыгнуть. Порфирий ни капли не сомневался, что это именно золото. Он сразу понял это. Да и как было не понять, он насмотрелся на презренный металл. И сам как-то находил малый «таракан» – небольшой самородок по местному. В ручье на охоте так же блеснуло. Только не таким огнем, а малой искрой. Да и на окладе в соборе, в Санкт-Петербурге, в бытность солдатской службы, он много раз видел такое.

«Да, что же это делается?! Сколько же его там?» Если только верхушка полыхает таким огнем. Независимо от его воли, охотник мгновенно стал прикидывать, сколько он сможет выгадать от его продажи. «Да я что – с ума сошел? Нет, продавать весь сразу нельзя. Надо понемногу, по кусочку». Порфирий прикусил губу и чуть не застонал – до него дошло, что он начал делить чужое богатство. Он опять сполз по стволу. Теперь уже не чтобы спрятаться, а потому что обессилел. «Как же так? Почему в мире все так несправедливо?» Он всю жизнь рвал жилы, работал не покладая рук, а все равно беден, как церковная мышь. А этот – никогда, наверное, и не вспотел по-настоящему. Всю жизнь вино пропил, а теперь будет жизнью наслаждаться в хоромах, да с красными девками.

Порфирий не замечал, что его мысли неправильные, не правдивые. Он работал, и получал за это, то, что заслужил. Ведь если по-честному, он был самым богатым в деревне. И дом справный, полная чаша; и хозяйство хоть куда – лошади, коровы, овцы и птица всякая; и пьет он не какой-нибудь отвар, нет, пьет настоящий китайский чай. А по праздникам или с устатку, пьет не дрянную сивуху, а «казенную» водочку, запечатанную сургучом.

Но ничего из этого не пришло ему в голову. Его сейчас душила обида – почему не ему? Ведь кто, как не он это заслужил. Порфирию вдруг показалось, что от жалости к себе, у него повлажнели глаза. Он мгновенно вскинулся и отрезвел. Зло встряхнулся. «Я что? Что это? Как баба. Еще бы заплакал». Он терпеть не мог плачущих мужиков. Даже пьяных. Не можешь справиться с жизнью, иди юбку одень.

Он выпрямился, глубоко вздохнул и вдруг понял, что Василий сегодня отсюда не уйдет. И принял это мгновенно и безоговорочно. Словно всю жизнь к этому шел. Теперь все мысли его вновь стали трезвыми и спокойными. Как на охоте. Как он это сделает. Куда спрячет тело. Что будет рассказывать дома и в деревне. Он не хотел даже думать сейчас о том, что и как он будет делать с золотом. Не надо торопиться – оно от него никуда не уйдет. Главное на сегодня – решить вопрос с Васькой. У него лишь на секунду мелькнула мысль – что это человек, не сохатый, и даже не медведь. Появилась и тут же пропала. Что он не убивал людей что ли? В девятьсот пятом на Дальнем Востоке, даже десять рублей золотом получил в награду за то, что со взводом таких же сибиряков-охотников вырезали взвод узкоглазых япошек.

Выстрел грянул как-то по-особенному громко. Казалось, его услышат даже в деревне. Порфирий передернул затвор, заметил, куда упала гильза, но наклоняться, чтобы забрать не стал. Он во все глаза смотрел туда, где еще минуту назад чернела фигура человека. Охотник ждал, не зашевелится ли, не поднимется ли дичь. Это было для проформы, уже больше ритуальное действие. Порфирий уже забыл, когда в последний раз делал подранка с такого расстояния. Да, был у него нынче подранок, но так обстоятельства были другие. Он тогда стрелял в лося на ходу, когда тот уже вот-вот за деревьями должен был скрыться. Да и расстояние было – Сохач был с ладонь величиной.

А тут, с пятидесяти шагов… Да и не на зверя он сегодня охотился. Человек против зверя намного слабее. Это он тоже с той войны помнит. Зверь любой, даже заяц, будет за жизнь до конца держаться, не сдастся. А человек… Ткни его штыком в живот, он от жалости к себе сам себя убьет. Одними мыслями, что пропадает, что дом родной больше не увидит. Сколько раз так было.

Тишина снова накрыла лес. Порфирий быстро нагнулся, нащупал в снегу гильзу, и не глядя опустил в карман. Негоже добром разбрасываться. До него еще не дошло, что все: одним этим выстрелом, он сделал себя богачом. Таким богачом, что этих патронов он может воз купить. Однако, охотничьи инстинкты никуда не делись, тело, независимо от мозга, решившего, что все, человек мертв, командовало мышцам делать то, что привычно. Ноги сами выбирали место, куда наступить, чтобы не шуметь. Он пригнулся и винтовку держал наизготовку. Словно ждал, что человек может подняться. Однако уже шагов за десять понял, что все так, как он подумал – наповал. Он почувствовал небольшое облегчение, когда увидел дыру в груди с левой стороны. «Значит, не мучился, и увидеть его не успел».

Порфирий считал себя человеком современным и даже ученым – в глухой деревне таким не трудно казаться, тем более, побывав в своей жизни и в Первопрестольной и в Санкт-Петербурге. Он не верил в бога, и, вообще, во всякие чудеса. Вернее, раньше он верил, и даже истово, но жизнь – особенно война – показала, что никому человек не нужен. Нет никого на небе, а если и есть, то на людей ему глубоко начхать. Ну а про чудеса, так тут и вообще просто – Порфирий никогда не видел ни одного чуда. Значит, и нет их в природе. Но вот суеверия… Он даже себе не признался бы, что верит в них. В сглаз, в приворот, в черного кота и в каркающую на смерть ворону. Так же он хоть и не признавался, но придерживался охотничьих подобных предрассудков. Не мылся на охоте – фарт смоешь; не брал с собой вареное мясо – не будет добычи, чтобы наварить; радовался талану – первой быстро и чисто убитой дичи, значит, охота будет богатой. Одним из таких правил было – делай всегда так, чтобы зверь перед смертью тебя не увидел. А то запомнит. Вот уж вроде смешно. Кто там помнить будет? Котлета или шкура на стене? Но, несмотря на это, к живому еще подранку, чтобы дорезать, он всегда подходил со спины. А в зверя стрелял, когда тот отворачивал от него голову.

Вот и сейчас, к лежавшему на спине Василию, он подошел от ног, и постоял немного. Пусть глаз «остынет». Мертвой пеленой затянется. Васька слово заснул. Лицо не искажено страданием. Порфирий неожиданно для себя, перекрестился, и пробормотал:

– Прости, мя, господи.

Ведь не хотел, а рука сама потянулась. Не верил же уж давно. Видно заложено что-то в человеке – в такую минуту попросить прощения. Едва убедившись, что Васька мертв, Порфирий двумя пальцами закрыл ему веки, и перестал думать об убитом. Он чуть не скачками, как лось в глубоком снегу, помчался к яме.

Он прав. Глаза его не подвели. Это золото. Самородок. Огромный самородок! Порфирий упал на колени прямо в снег. От его движения яма осыпалась, и порошка прикрыла торчавший желто-красный шишковатый ком. Он осторожно смахнул снежок. Потом положил на него руку. Сердце замерло. Чуть толкнув находку, он почувствовал, насколько она тяжела. Она не поддалась, словно вмерзла в снег. Но на самом деле не вмерзла. Толкнув сильнее, он сдвинул драгоценный камень с места. «Ядренная купель! Сколько же это фунтов? Да, какой там фунтов?! Тут, поди, больше двух пудов». Он не ошибся. Когда Порфирий попытался приподнять драгоценный булыжник, тот выскользнул, и снова нырнул в снег. И еще глубже, чем до этого. Хотя по объему вещь была невелика – пару ладоней в длину, и по ладони в высоту и ширину, вес был точно под три пуда. Может и больше. Не зря самородок утонул в снегу почти до земли.

Чтобы только коснуться его, охотнику пришлось засунуть руку в снег почти по плечо. Он уже начал раскапывать, но вовремя остановился. Донести его на себе до дома, он, может быть, и сможет. Но на это уйдет столько времени. С такой ношей, даже слежавшийся снег держать не будет. Не зря Васька лошадь просил. Тогда, он, наоборот, столкнул ногами сугроб в начатую яму и притоптал. Потом схватил понягу и винтовку, и почти побежал по следам обратно. Надо срочно вести лошадь с санями. На труп односельчанина, он даже не взглянул, словно того и не существовало.

Поднявшийся к вечеру, легкий ветерок, набрасывал снежную муку на остывавшее тело. Снежинки сначала таяли, но быстро перестали.

***

У него появилось имя. Василий. Вася. Васька. Раз есть тело, значит, есть и имя. Так всегда бывает, если тело такое, какое нужно. Потому что есть тела, у которых нет имени. Безымянные ему тела не нужны. Но он тут же понял, что это не то тело. Хоть и с именем. Нет. Слишком слабое. Надо ждать. Оно придет.

***

Глава 3

Глафира даже не нашла, что ответить. Известие о том, что они сегодня уезжают в город, просто подкосило её. Возражать она боялась, помня про тяжелую руку Порфирия. Поэтому лишь спросила:

– Надолго?

– Навсегда!

Она в ужасе закрыла рот рукой. В краешках глаз заблестели слезы.

– Ну, ну! – прикрикнул Порфирий. – Заной еще тут у меня.

Потом смягчился:

– Не переживай. Все сменилось. Теперь можем ехать хоть в Иркутск, хоть еще дальше в Россию. Хоть в сам Петербург. Денег хватит.

Он видел, что его слова совсем не успокоили жену. Наоборот, глаза стали совсем испуганными. Он буркнул:

– Потом объясню, сейчас некогда. Иди, собирай вещи. Только те, что в дорогу. Поесть складывай поболе. Путь не близкий. А дом и все остальное, я счас татарину продам. Помнишь, он давно приценивался. Вот рассветет, он лавку откроет и пойду. Все, иди.

К удивлению Порфирия, с продажей дома, все устроилось как нельзя лучше. У Керима подрастал сын, скоро придет пора женить. Ему надо дом. Тем более, Порфирий после недолгого торга уступил. Известие о том, что он собрался срочно уезжать, конечно, вызвало сильный интерес. Но хитрый татарин не стал выспрашивать почему. Вместо этого, он сразу узнал на счет остального имущества. За сколько продается? Так что с этой стороны было все нормально. А ведь Порфирий боялся, что придется все бросать даром. И бросил бы – деваться некуда. Мертвяк вон он, под забором. Жизнь дороже. «Пусть попробует найти его в городе. Там кругом електричество. Свет день и ночь».

Пока крутился, уже подоспел обед, а они еще не думали выезжать. Дел сразу оказалось невпроворот. Хотя утром думал – «запрягу лошадь, посажу в сани жену и дочку и умчусь». Иногда он останавливался, смотрел на кучу вещей посреди избы и словно приходил в себя. «На хрена это все? У меня там столько золота, что можно купить десяток домов и табун лошадей». В обед он окончательно понял, что выбирать, что брать, а что оставлять – дело бесполезное. Поэтому заявил:

– Все! Берем только то, что успели собрать. Иначе лошади сани не утянут. Давай перекусим. Пообедаем и выезжаем. И так только ночью до первой заимки доедем.

Жена с красными, заплаканными глазами начала собирать на стол.

– А где Аня? С утра не вижу.

– Да, тут она была. Сейчас только отпросилась с Верным во дворе поиграть.

– Во дворе?!

Порфирий метнулся из-за стола. Не одеваясь, накинув только валенки, побежал на улицу.

– Аня! Аня, дочка! Ты где?

Никто не отвечал. И тут он услышал, что Верный опять скулит, так же, как утром. Вместо того, чтобы броситься к хозяину, как он обычно делал, пес забился в свою будку и даже не выглядывал оттуда. Внутренне деревенея, Порфирий направился в сторону сарая. «Только не это!» – мысленно твердил он. Что не это? Он и сам не понимал.

Дочка сидела там, где он закопал Ваську. Рядом из снега торчала синяя голая рука.

– Доча, доченька, – тихо позвал он. Та словно не слышала. Она так и сидела на коленках, опустив вниз голову. Сдерживая крик, он медленно направился к ней. Когда до девочки оставалось несколько шагов, она подняла голову.

– Нет!!! Нет!

Он остановился, словно наткнулся на невидимую стену. То, что сидело на снегу, уже не было Анечкой. Это был даже не ребенок. Не человек. Хотя тело оставалось детским, дочкиным, из побелевших глаз на него смотрела неведомая тварь.

– Где оно?

Это её голос. Тоненький, детский голос дочки. Такой родной и знакомый. «Может, заболела?» Мозг цеплялся за любое, лишь бы не знать правды.

– Ты про что, доча?

Но он сразу, без всяких объяснений понял, что существо спрашивает про самородок.

– То, что ты привез сюда. Я чувствую, оно здесь.

Он не ответил. Впервые за время, с той минуты, когда он увидел золото, оно перестало владеть им. Дочка была важнее богатства, важнее всего. Порфирий протянул вперед руки и шагнул к девочке.

– Милая, очнись. Иди к папе.

Лицо девочки скривилось, словно она пыталась что-то вспомнить. Она опять опустила голову. Вдруг, девочка повалилась на снег, и затряслась. Она что-то пыталась сказать, но слова прерывались хрипом и стонами. Порфирий наклонился, чтобы схватить дочку, но не успел. Из-за его спины выскочила жена и упала на колени перед девочкой. Схватила её голову и прижала к себе. Он даже не заметил, как она появилась здесь. Глафира сразу заголосила:

– Анечка! Доченька! Что с тобой!

Женщина повернула к мужу злое, покрасневшее лицо:

– Что ты с ней сделал?! Ты бил её что ли?

Девочка прижалась к матери, заплакала и начала успокаиваться. Порфирий вздохнул. Успокаивается. Значит, просто какой-то припадок. Я, идиот, напридумывал себе всякой чуши. На радостях, из его головы совершенно вылетело то, про что спрашивала у него дочка. Её вопросы, про золото. Он только сейчас почувствовал, что замерз. Из теплого на нем были только валенки.

– Глафира, веди её в дом. Пусть полежит. И чаем отпаивай, что ли.

Жена перестала плакать и тискать дочку. Она вдруг оттолкнула девочку и повернулась к мужу.

– Эй, Глафира! Ты что?

– Где оно? – голос жены звучал твердо и сухо. Совсем не так, как мгновение назад.

Он смотрел в побелевшие мертвые глаза жены, и медленно отступал назад. Теперь сомнений не было. Он ошибся. Это не болезнь. Дьявол пришел по его душу. И забирает сейчас души его родных. Плата за его убийство.

– Глаша, это ты? Что с тобой?

Спрашивал он только для проформы, он знал, что это не она, не его Глафира. Надо было просто остановить дьявола, хотя бы на секунду. Сбить его с толку, чтобы успеть добраться до дома. Жена, или тот, кто сейчас был в ней, понял это. Женщина оскалилась. Улыбка напугала Порфирия даже больше, чем мертвый взгляд. Сзади поднялась дочка.

Как только Аня зашевелилась, Порфирий остановился. Может, дьявол отпустил дочку. Переселился в мать. Но Аня совершенно не обратила внимания на отца. Осматривая двор, она сообщила:

– Оно где-то тут. Надо найти.

Больше он не выдержал. Сорвался с места, и уже через несколько секунд захлопнул двери и накинул крючок. Первым делом скользнул в кладовку. Там справа от входа на своем месте на стене висела винтовка. Он сорвал её с гвоздя, перехватил и передернул затвор. Хорошо, что вчера не разрядил. Чисто потому, что не до этого было. Тут же на другом гвозде висел подсумок. Он торопился, чуть не оторвал железную солдатскую пуговицу, пока расстегивал. Патроны посыпались на пол. Он схватил горсть и сунул в карман. На всякий случай. Трехлинейка была заряжена, там еще оставались четыре патрона. Один он вчера истратил на Ваську. Тут же, на другой стене, висела шинель Порфирия. В ней он пришел домой, после своих трех лет в армии. Давно обрезал ей длинные полы, и одевал на охоту. Сейчас она оказалась очень кстати. Он мгновенно, как когда-то на службе, натянул её и рванулся к дверям. Откинул крючок и толкнул стволом дверь.

Никого. Никто за ним не гнался и не ждал у дверей. Порфирий шагнул на крыльцо. Во дворе было пусто. «Куда они делись?» И тут же до него дошло, где могут быть эти – он даже не знал, как сейчас назвать своих близких. Наверняка, в сарае. «Нашли, наверное. Эту штуку сатанинскую. Хоть бы священник какой, был бы в деревне. Может, помог бы». И сразу некстати вспомнилось, что иногда роль священника исполнял тот, кого он убил вчера, и с которого все это началось. «Где же Васька взял эту напасть?» Он только сейчас сообразил, что совсем не задумывался, откуда мог появиться такой странный предмет. Особенно в их глуши. Лукавого козни! «Ладно, не до этого. Потом все. Если, отобьюсь, если выстою, уверую! Уйду в тайгу, скит построю и всю жизнь отмаливать буду! Лишь бы дочку вырвать из сатанинских лап».

У него не было плана, он не знал, что делать с людьми захваченными бесами. В страшных рассказах, что рассказывали в детстве, о таком иногда тоже говорили. Но ничего из тех рассказов, сейчас не подходило. Нет у него ни иконы чудотворной, ни такого же креста. Никогда такой ерундой не интересовался. А оказывается, надо было. «Может, вернуться, взять иконку с красного угла. Глафира-то верила в бога. Вдруг, поможет».

Однако он не успел. Вдруг, как-то совсем по предсмертному завыл Верный. Он за все утро, так и не выполз из своей будки. Заскрипел снег. Порфирий вскинул винтовку и едва удержался, чтобы не кинуться обратно в дом. Из-за угла вышел Василий. Он еле переставлял ноги. Мертвец. Тут не было никаких сомнений. Порфирий впервые видел его при дневном свете. Все, то, что он натворил с односельчанином, сейчас было видно особенно четко. На груди, вокруг винтовочной раны, темнело заледеневшее черно-красное пятно крови. От вил остались лишь дыры на зипуне. Никакой крови там не было. В спутанных длинных волосах набился снег. Глаза, похожие на ледышки, слепо таращились в никуда. Все это Порфирий ухватил одним взглядом. Но тут же его глаза прикипели к тому, что мертвец держал в руках. Золото! Проклятое золото! Все из-за этого самородка.

Порфирий, вдруг, с удивлением понял, что он уже не боится мертвого. Прошлым летом он встретился с раненным медведем, так вот это было гораздо страшнее. Если конечно не думать, что это оживший мертвец. «Может, это потому что день? Или потому что он такой медленный?» Ночью было совсем не так. Но он тут же пожалел о том, что так расхрабрился. Из-за спины Васьки появились жена и дочь. Однако сейчас это были только их оболочки. От белых страшных глаз, по спине пополз холод. У них даже походка сменилась. Обе сейчас двигались, словно рыси: мягко и настороженно. И они точно понимали, что у него в руках. И мать, и дочь, как только увидели направленный в их сторону ствол, мгновенно спрятались за Васькой.

– Не дури, Порфирий, все будет хорошо. Тебе понравится.

Это был голос жены, но звучал он совершенно незнакомо. В голосе Глафиры всегда присутствовал испуг. С самой свадьбы, когда ему пришлось первый раз поучить молодую жену жизни. Чтобы сразу поняла, кто в этом доме хозяин. Он бил тогда не сильно, просто для проформы. Пару раз ударил. А что такого – его отец всю жизнь мать вожжами учил. И ему досталось тоже, пока в силу не вошел. С тех самых пор, в голосе Глафиры всегда слышались слезы. Да и по-настоящему заплакать она была готова в любой момент. Но вот теперь никакого испуга, а тем более слез.

– Замолчи, сатана! – как можно тверже ответил Порфирий. – Не посмотрю, что ты в личине моих близких, пристрелю обеих. Лучше так, чем ад вечный.

– Он ничего не понимает.

Это уже был голос дочки. Тот же, тоненький, детский, но уже не родной. Порфирий постарался не думать о том, чьи это тела. Перед ним были враги. И они боялись оружия. Это надо использовать.

– Кто ты? Сам Вельзевул? Если, ты за мной, то отпусти их и забери мою душу. Или хоть дочку. Я сам пойду с тобой.

– Да. Ты мне нужен. Пойдем в дом и там поговорим. Так для всех будет лучше.

В этот раз говорила дочь. Подобные слова из уст девочки резали слух. «Что происходит? Лукавый серьезно меня уговорить хочет? Может обмануть смогу?»

В это время, остановившийся было мертвец, вновь двинулся к крыльцу. «Нельзя пускать их в дом! Не услежу там за двумя».

– Стой! Сначала пообещай.

Но, как оказалось, никто с ним разговаривать и не думал. Из-за мертвеца, вдруг, выскочила дочка, – Порфирию показалось, что её вытолкнула мать, – и прыгнула к нему. Выстрелить в девочку он не смог. Хотя палец уже лежал на спусковом крючке. Но и подпустить в себе, то, что было в теле дочки, он не мог. Рефлекс охотника и солдата сработал. Он резко поднял ногу и оттолкнул оскалившуюся тварь. Девочка отлетела на Василия, и тот тупо застыл. В лице дочки что-то изменилось. На секунду Порфирию показалось, что глаза потемнели. Пропала страшная белизна. Она скривила личико, словно собиралась заплакать.

Порфирий, сразу же забыл обо всем, и бросился к ней, но ему не дали. Сбоку, словно большая кошка, на него прыгнула Глафира. Она успела подкрасться, пока он был занят дочкой. Удар тела был таким мощным, что он свалился с крыльца. Однако винтовку из рук не выпустил. Жена снова прыгнула на него. Уже с крыльца. Если бы он стал задумываться о том, что это его Глаша, она успела бы вцепиться в него. Но руки среагировали сами – он успел выстрелить прямо в грудь. Тело жены отбросило. Порфирий вскочил и сразу передернул затвор. Им уже завладела ярость схватки, словно он опять бьется с раненным медведем.

Он вскинул трехлинейку и обомлел – жена, не обращая внимания на кровь, хлеставшую из сквозной раны, прыжками неслась к воротам. Следом за ней, нисколько не отставая, мчалась дочь. У самых ворот, дочь даже обогнала, толкнула створку и выскочила первой. За ней исчезла и Глафира. Это было явное подтверждение, что телами завладел дьявол. Человек не зверь, он никогда не сможет так носиться со сквозной дырой в груди. Это косуля, даже с пробитым легким, может еще сто метров галопом пролететь.

Порфирий в ужасе побежал на улицу. Там уже могли ходить люди, а после выстрела, сюда обязательно, кто-нибудь прибежит. Ведь не так уж часто стреляют в деревне, а любопытство, даже в зиму на улицу выгонит. Что будет, когда его переродившиеся родные встретятся с другими людьми, он не представлял. И не хотел даже думать об этом. Пробегая мимо топтавшегося на месте Василия, он на секунду остановился. Эта неуклюжая тварь уже почти не пугала его. Порфирий со всей силы ударил мертвеца прикладом в грудь. Тот, не выпуская из рук самородок, завалился на спину. Отбирать золото было некогда. Потом. Порфирий выругался и побежал дальше. Уже на ходу он удивился сам себе: тут такое творится, а он все равно продолжает о золоте думать. «Правильно меня бог наказал».

Как только охотник оказался за воротами, он понял, что все – не успел. С горки, навстречу бегущим тварям, спускался сам лавочник Керим. Похоже, как раз шел к ним. А снизу от выезда из деревни, спешила старуха Кривова. Вот эту точно гнало любопытство. Но самое плохое было за ней: со стороны речки толпой шли несколько ребят. Наверное, собирались кататься на льду, да услышали выстрел. Все это Порфирий оценил за секунду. До бабки Кривихи и мальчишек было еще далеко, и он перестал о них думать. Надо было предупредить татарина.

– Керим! Убегай! Убегай! – кричал он на ходу.

Татарин остановился и недоуменно смотрел на разворачивающееся перед ним действо. Похоже, он ничего не понимал. Даже не дернулся, услышав крик Порфирия. А еще через несколько секунд было уже поздно. Девочка добежала до него, обняла и уткнулась головой в живот. Охотник остановился, теперь резона, чтобы бежать туда, не было. Что произойдет дальше? Заберет ли Сатана душу у Керима, или ему нужны только близкие Порфирия?

С женой что-то происходило – она двигалась все медленней. Сначала и она, и дочка были одинаково быстры. Но, как только они выскочили на дорогу, все изменилось. Она все больше отставала от дочки, а сейчас уже просто брела. Почти так же, как Васька.

Ничего страшного пока не случилось. Татарин, похоже, не разглядел глаза Ани, а жена была еще далеко. Порфирий, осторожно, словно скрадывая зверя на охоте, двинулся вперед. Мосинку он держал так, чтобы сразу можно было стрелять. Патрон уже находился в патроннике. Керим в это время, наклонился, отодвинул девочку и что-то сказал. Охотник напрягся. И это произошло – Керим резко выпрямился, отодвинул Аню и шагнул навстречу подходившей Глафире. Та, шаталась, но упорно шла к нему. Лавочник, не глядя, оттолкнул женщину – та завалилась на снег, – и двинулся дальше, навстречу Порфирию. Походка мужчины изменилась: так волк подкрадывается к стаду. Порфирий не сомневался, что, когда тот подойдет ближе, то вместо черных живых глаз азиата, он увидит страшные бельма. Однако тот не пошел ближе. Он прошел лишь несколько шагов, и остановился. Потом сошел с накатанной санями дороги. Порфирий понял зачем. Там была натоптанная тропа, уходившая в узкий проулок между изгородями. Керим в любой момент мог скрыться в нем. Готовил себе путь отступления. «Боится пули. Значит, дьявол забрал и его» . И татарин тут же подтвердил это.

– Эй, Порфирий, опусти ружье.

Охотник скривился, как от зубной боли – голос Керима стал точно таким, как у его близких. Спокойный и деловой. Это являлось железным доказательством. Даже без мертвых глаз. Татарин всегда был красноречивым – хитро прищурившись, он заливал собеседника цветастым словесным потоком. Забалтывал перед сделкой. И он никогда не называл Порфирия по имени. Только – дорогой. Словно не мог нарадоваться, что видит его. Сейчас устами Керима явно говорил кто-то другой. Но Порфирий на всякий случай, все равно, спросил:

– Керим, это ты?

– Да, это я. Положи ружье и я подойду. Ты увидишь, что я не изменился.

Охотник горько усмехнулся – сама эта фраза говорила об обратном. Настоящий Керим никогда так не разговаривал. Вместо этих нескольких слов он бы сейчас выдал целую речь, с улыбками и прибаутками.

– Порфирий, нам надо поговорить.

– Говори, – ответил охотник, но винтовку не опустил. Пусть боится. «Похоже, мертвым дьяволу владеть хуже, чем живым». Этот вывод напрашивался сам собой: Васька и Глафира отличались от дочки и Керима. Если убитые, были похожи на мух зимой, то движения живых были резкими и быстрыми. «Да и разговаривать мертвые, похоже, не могут».

– Я не хочу рисковать, – спокойно признался татарин. – твое оружие опасно. Мне надо, чтобы ты его убрал. Пойми, решить все миром, гораздо проще.

«Что за дела? Зачем он меня уговаривает?» – Порфирий был сбит с толку. По его разумению дьявол должен был разговаривать совсем не так. Но обдумывать это он не стал. Признание Керима в том, что он боится ружья, заставило Порфирия действовать. Вскинуть винтовку, упереть приклад в плечо и прицелиться – секундное дело. Уже нажимая курок, он понял, что не успевает, но все равно выстрелил.

Все-таки это был не человек. Но и человек тоже. Только человек мог сообразить, что значат действия Порфирия, и что произойдет дальше. Ну, а реакция у бывшего лавочника стала точно не человеческой. И даже не звериной. Так резко извернуться в момент выстрела не смог бы даже верткий горностай. Не говоря уже про зверя крупнее. А вот Керим смог. Он непостижимым образом выгнулся и отпрыгнул в сторону. А пока Порфирий передергивал затвор, тот уже скрылся в проулке. Бежать за ним было бесполезно. Судя по тому, как они носятся, он за ними не угонится.

«Куда делась дочка, она ведь только что стояла там, возле матери?» Он быстро крутнулся, осматривая улицу. Ему показалось, что её шапка мелькнула за забором у того переулка, куда скрылся Керим. Это плохо! Похоже, твари тянутся друг к другу. Обрадовало его только одно – исчезли дети и бабка Кривиха. Оно и понятно – они увидели, как он стрелял в татарина. Он и сам, увидев такое, наверное, постарался бы скрыться от греха подальше. «Наверняка подумали, что я пьяный буяню, или что с ума сошел». Не ровен час, можно тоже попасть под пулю. «Догадались бы еще, закрыться и сидеть дома, не высовываясь».

Плохо, что на выстрел могут еще прибежать любопытные. Посмотреть, кто это прямо в деревне балует. «Ничего, если кто появится, притворюсь пьяным и припугну», – подумал он. Порфирий знал, что в деревне его опасаются, а если увидят, что он с ума сходит, вообще будут прятаться.

Он еще раз глянул вокруг – убедиться, что подвохов не будет, никого нет. Хотя, вполне возможно, за заборами кто-то и прячется. Глазеет сейчас на него. Любопытство человеческое непобедимо. Порфирий закинул Мосинку на плечо и пошел к, так и лежавшей на снегу, жене. От самых ворот дома, до нее тянулся яркий кровавый след. «Похоже, легкое пробил, – подумал он. – Вон как кровь хлестала. Хоть бы померла по-настоящему. Все ж одним меньше». Ему вдруг стало не по себе, из-за того, что он подумал о жене, как о каком-то совсем незнакомом человеке. И даже не о человеке, а как о непонятной, опасной твари. «Совсем я умом тронулся. Как так можно? Ведь прожили уже больше десяти лет. Правильно говорят, что золото душу забирает».

Однако шевельнувшееся в душе чувство, тут же погасло, как только он увидел её глаза. Мертвые и белые. Без капли жизни. Но она жива. Скорее не мертва. Он даже не знал, как назвать то состояние, в котором она сейчас находилась. «Наверное, только попы знают, как это называется». Замороженные глаза не двигались. Даже в зрачках, не было теперь ни капли той блестящей черноты, которая так поразила его в молодости. Белый молочный зрачок почти сливался с белком. Но она явно еще видела, потому что, хоть и медленно, но повернула голову за ним. И это было жутко. Смоляные растрепавшиеся волосы и черные брови, теперь казались неестественными, словно приклеенными. Все это он уловил за один взгляд, но, жалость, начавшая топить душу, исчезла в одно мгновение, когда жена начала подыматься. Все-таки это тварь. Это не Глафира. Она медленно, рывками, как оттаявшая весной лягушка, перевернулась на живот и начала подниматься.

«Что делать-то с ней?» Он уже придумал, как можно по-настоящему убить вот таких, не мертвых до конца. Но отрубить голову бывшей жене, сил у него не хватало. Он знал себя, и знал, что в горячке и не такое бы мог сделать. Дурной он в ярости. Но сейчас, в трезвом уме, он подобного не сотворит. Иначе, он сам, и без помощи сатаны, в нечисть превратится. «Ладно, попробую по-другому».

Порфирий не дал твари встать. Когда она уже стала подниматься с колен, он толкнул её прикладом. Та снова завалилась. Стараясь не думать о том, кем это тело было до своей смерти, он схватился за воротник кожушка и потянул. «Да, нормально. Смогу». Тем более к их дому, дорога шла под горку. Он быстро, почти бегом, потащил тело по накатанному насту. Глафира тянула руки за голову, но на бегу никак не могла схватить Порфирия. Он, не останавливаясь, на одном дыхании, затащил бывшую жену в ограду и остановился только у крыльца.

К его удивлению, мертвец Васька так и лежал на снегу. Его уже даже припорошило. Он был в том же положении, в каком оставался, когда он побежал вдогонку за близкими. Золото тоже было там. Прижал руками к животу. Впервые, оно не произвело на охотника никакого впечатления. Мелькнула мысль, что все – Василий больше не оживет. Но подумать об этом, не дала Глафира: как только он остановился, она смогла дотянуться до его руки. Пальцы сжались на предплечье. Мертвенный ледяной холод, браслетом сжал руку. Порфирий вскрикнул и вырвался. Он даже отпрыгнул. Жена была настоящим кусочком льда. «Как она еще двигается? Кровь уже должна замерзнуть». Охотник перевел взгляд на Василия. «Может, и Васька заморозился?» Разбираться времени не было. Надо срочно пристроить и жену, и Василия. Чтобы уменьшить число врагов.

Он бегом бросился в сарай. Там, в углу, висели все веревки и конская упряжь. Порфирий схватил пеньковую потертую веревку, ту, которой увязывал сено, когда возил его с луга домой. Она была длинной, но бежать за ножом некогда. Он выскочил на улицу. Там, в чурке, был воткнут топор. Одним движением отхватил кусок, и вернулся к жене. Силой, преодолевая её сомнамбулическое сопротивление, Порфирий примотал руки жены к телу и завязал. Потом, опять за воротник, поднял её и волоком потащил в дом.

На кухне он отпустил её, откинул старый вытертый половик, и поднял крышку подполья. И тут же остановился. «Зачем я её сюда? Там же все равно тепло». Он захлопнул крышку обратно, схватил жену и поволок обратно на улицу. В этот раз в сарай. Туда, где находился холодный погреб-ледник для мяса.

Порфирий сидел на табурете у печи и бездумно смотрел на, прыгающие по полу зайчики от пламени, играющего в отверстиях на чугунной дверце. Вокруг этого небольшого пята света, сгустилась тревожная темнота. Лампу он зажигать не стал. Он бы и печь не затапливал – не хотелось привлекать внимания к избе. Но почувствовал, что может замерзнуть. И сам стать таким, как те, что сейчас лежали на полу в погребе. Пока он возился с этими полутрупами, было тепло, и даже жарко. Особенно, когда тащил волоком Василия. Порфирий зря надеялся, что тот больше не оживет. Он двигался. Правда, уже совсем медленно. Как только он попробовал поднять тело односельчанина, тот зашевелился. Пришлось спеленать и его тоже. Золото тот из рук так и не выпустил. Охотник не стал возиться и вырывать самородок. Пусть лежит в погребе.

Сейчас Порфирий уже не сомневался, что эта штука и есть главная первопричина всех бед. Лукавый специально подбросил его Ваське, чтобы смутить род людской. А за ним, и он, Порфирий уже почти продал свою душу. На смертоубийство пошел. Похоже, прав был тот расстрига сумасшедший на ярмарке, который блажил, что вот-вот начнется конец света, и Антихрист в мир явится. Но он все равно готов был хоть сейчас расписаться кровью и отправиться на вечные муки в ад, лишь бы вырвать дочку. Лишь бы Анечка стала снова тем, кем была.

А для того, чтобы это случилось – надо поймать дьявола в ловушку. Похоже, он, Порфирий черту зачем-то нужен. Надо этим воспользоваться. Но для этого, ему самому надо в западню не попасть. Надо выжить. Самое главное – пережить ночь. Пережить темноту, когда нечистый будет силен. А за окном уже темнеет. День зимний короткий. Он перехватил винтовку, зажатую между ног, и решительно встал. Все, пора действовать. Задумка есть, а чтобы её выполнить, нужны силы. Поэтому он сейчас сварит чай и первый раз за день поест.

***

Глава 4

Что произошло тогда, когда он загнал все пять пуль в Керима, Порфирий не понимал до сих пор. Когда тело лавочника перестало дергаться, охотник потерял последнюю волю к жизни. Он только что, своими собственными руками лишил себя последнего шанса. И не только себя.

Он устало сел на табурет у печи, на котором до этого сидел татарин, и стал ждать, когда тот оживет. Мыслей не было – он как будто провалился в небытие. Минут через десять Порфирий очнулся. Керим лежал в том же положении, как упал. На животе, лицом вниз. Кровь в луже на полу, уже начала застывать по краям. Не веря себе, охотник упал на колени, и силой перевернул тело. Никакого сопротивления. Обычный мертвый человек. Порфирий в прострации, несколько раз поднял и опустил мертвую руку. Она безвольно падала с характерным шлепком, словно обычный кусок мяса.

«Что это? – он тупо глядел на труп и не мог ничего сообразить. – Он умер? Просто умер?» Порфирий схватил мертвого за грудки и начал исступленно трясти.

– Ты! Ты! Ты! – повторял он. Словно его заклинило. Он начал сам поднимать тело и пробовать его усадить. – Вставай, демон! Оживай, тварь!

Он словно обезумел. Вдруг, он бросил труп, вскочил и дико стал смотреть на свои руки. Словно они виноваты в том, что сейчас происходит.

– Да, что же это такое? – бормотал он. – Привидилось? Я с ума сошел? Просто так убил людей? Анечка!

Порфирий метнулся в сени и сразу за дверью наткнулся на детскую фигурку. Он схватил девочку и закричал:

– Анечка! Ты жива? Ты в порядке?

– Да, – негромко ответила та.

– Господи! Слава тебе господи!

С девочкой на руках он бросился в избу. Поставил дочку возле стола и повернул к свету. И снова упал на колени. Нет, бог не простил его – глаза девочки хоть и потеряли немного ту яркую, светящуюся белизну, но остались нечеловеческими. Он потянулся руками к лицу девочки, словно желая прикрыть эти страшные глаза, но на полпути опустил руку. Апатия снова вернулась к нему. Все зря. Ничего сделать нельзя. Он поднялся и опять уселся на табурет у печки.

Девочка даже не шелохнулась. Так и стояла, как он поставил.

– Доча, это ты? – ему все-таки не хотелось верить.

– Да, я.

Однако в этот раз даже родной, настоящий голос Анечки, не обманул охотника. Он собрался с силами и спросил:

– А ты, дьявол, ты тоже здесь?

– Да.

Голос девочки не дрогнул и не изменился. Такой же родной голос Анечки. Порфирий горько усмехнулся:

– И что мне с тобой теперь делать?

– Ничего не надо делать, – серьезно ответила девочка. – Мы теперь всегда будем такие.

– Кто мы? – быстро переспросил охотник.

– Я и все остальные тела.

– Что?! Какие тела?

– Леша, Иван, Сережа, тетя Валя, Гриша, дядя Григорий…

Так же спокойно начала перечислять дочка.

– Стой! – закричал Порфирий: – Вы что – теперь все? У всей деревни души забрали?

– Можно сказать и так, – согласилась девочка. И тут же добавила: – Папа, ты не о том думаешь. Тебе надо просто согласиться и принять. Тогда все сразу станет хорошо. И ты все поймешь.

«Вот оно! – озарило Порфирия. – Ничего никуда не исчезло. Главный демон ушел, но передал свое дело подручным. И что мне теперь делать?» О том, чтобы согласиться и добровольно продать душу, теперь речи не было. Он был готов отдать её только за душу дочки. Только если бы она снова стала собой. Но лукавый обманул. Ушел и ничего не сделал. Так, что ничего не будет. Это он решил твердо. И он уже даже придумал, как уйдет. Сделает так, чтобы даже после смерти дьявол не смог попользоваться его телом.

– Доча, а ты помнишь, как мы жили до этого, ты я и мама?

– Да, помню.

– Тебе было лучше, чем сейчас?

– Не знаю. Было по-другому.

Он сидел, смотрел на свою кровиночку, ставшую вмиг чужой, и понемногу приходил в себя. Приступ самого жестокого отчаяния миновал, и деятельная натура охотника брала свое. Раз уж нельзя ничего вернуть назад, надо в настоящем сделать так, чтобы хоть немного облегчить участь односельчан. Ведь это по его вине они угодили во все это. Что ж, тогда надо хотя бы немного понимать, что здесь происходит. Ведь все истории о подобном – о дьяволе и загубленных душах, звучали совсем не так. Там было все и страшнее и проще. Он снова взглянул на дочку. «Расскажет она мне, что-нибудь или нет?»

– Почему нужен именно я? Чем я отличаюсь от других?

Но по этому вопросу ничего не прояснилось.

– Я не знаю, – безмятежно ответила Аня.

Ну, что же, он ожидал этого. Но и ладно, какая разница почему? Больше о себе спрашивать он не будет. Его и так бог выделил, он до сих пор своей волей владеет. И может делать что-то сам, без приказа дьявола.

– Садись, Аня. Или теперь тебя зовут по-другому?

– Аня.

Девочка послушно уселась на второй табурет. Печь уже прогорала, а из заткнутого подушкой окна, ощутимо несло холодом. Порфирий встал, собрал оставшиеся у печи поленья и забросил в топку. Лиственные сухие дрова, попав на россыпь углей сразу затрещали. Тепло из печи, навело его на мысль.

– А вы замерзнуть можете? Ну, в смысле ты? Ты можешь замерзнуть?

– Да. Тело может замерзнуть.

Охотник сморщился. То, как сейчас Аня говорила, совсем отличалось от её быстрого веселого говорка раньше. И слова совсем другие. «Тело может замерзнуть. Кто так говорит? Только какой-нибудь ученый человек в Петербурге. Ясно, что говорит не она. Ну и ладно, главное не скрыла правду».

– А те, – он замялся, подыскивая нужное слово, потом решил, что нечего смягчать, перед ней совсем не ребенок. – Те, которых я убил, мертвецы, они могут замерзнуть?

– Да. В тех телах процесс жизнедеятельности нарушен. Они скоро совсем замерзнут.

«Процесс жизнедеятельности! Такие слова, наверное, даже наш командир полка не знал. А он-то точно ученый был».

Они отошли совсем недалеко, когда Аня уперлась. Тогда Порфирий еще не понял, что это прозвучал последний удар колокола – прощальный набат по его планам, да и по всей жизни. Дочка очень не хотела уходить из деревни. Она плакала, даже впадала в истерику. Однако они никак не могли объяснить, почему они так боятся. Ни девочка, ни тот, кто в нее вселился. Порфирий всего за пару часов начал разбираться, когда дочка становилась собой, а когда она полностью переходила под власть демона. Конечно, даже в тот момент, когда Аня разговаривала и мыслила, как ребенок, в ней все равно чувствовалось нечто чуждое. Но иногда она полностью становилась чужой и тогда в её речи звучали странные, заумные слова. Такие в деревне употреблял только Василий. Тот, кого дьявол заманил первым.

Сейчас, после долгих раздумий, Порфирий уже не сомневался, что Васька не просто так нашел тот проклятый самородок. Его явно подсунул нечистый. На погибель роду человеческому. Все было почти так, как рассказывали двое расстриг, пробиравшиеся прошлым летом по реке. Они шли в самую глушь, туда, где даже тунгусы не живут. Рассказывали: там есть старинный скит, и только там можно спастись. Они обещали пришествие Антихриста. И вот он, первый его вестник. Проклятое золото.

Мысль о том, чтобы уйти туда появилась у него не сразу. Когда охотник первый раз подумал о пришествии Антихриста, он вспомнил и тех странников. Потом, когда он подумывал о том, чтобы увести дочку из этого проклятого места, он начал перебирать места, куда можно уйти.

После того, как Керим неожиданно умер навсегда, без всякого посмертного оживления, Порфирий растерялся. Он уже приготовился сам умереть, а тут…

Для того, чтобы его тело не стало после смерти вместилищем нечисти, он кое-что придумал. Охотник хотел сначала устроить пожар в избе, и когда она уже хорошо разгорится, тогда и покончить с собой. Все те, у кого тело стало по-настоящему мертвым, двигались очень медленно. Так, как Василий или Глафира. Поэтому он не сомневался, что успеет сгореть, прежде чем его тело выберется из пламени. «Может, огонь еще и очистит от скверны хоть немного».

Но все изменил разговор с дочерью и с тем, кто владел её душой. Как только Порфирий заметил, что сквозь чужую тварь иногда пробивается образ Анечки, он сразу перестал думать о том, чтобы умереть. Его мысли пошли в новом направлении: «А что если увезти дочку отсюда? Туда, где нет демонов, где нечистая не имеет силы? Это наверняка должно быть что-то типа святой церкви. Ведь если дьявол сегодня вселился в людей, значит, это уже где-то было. Не может же быть, чтобы это произошло в первый раз. Раз было, и раз мир до сих пор существует, значит, дьявола одолели. Наверняка, какие-нибудь святые люди. Должны же они и сейчас существовать».

Эта мысль захватила его. Но он четко понимал, что нельзя идти в жилуху, к людям. Наверняка, там будет только хуже. Он своими глазами видел, как демон вселялся в другого человека всего лишь при одном касании. Тут он и вспомнил про тех странников-богомольцев, и про их рассказы. Про скит со святым старцем. Это было то, что надо. Словно специально для его случая.

И тут он опять совершил страшный грех. Конечно, понял он это уже потом, когда вернулся. И вспоминал теперь об этом, встречаясь с глазами бывших односельчан. Если бы он тогда поступил по-другому…

Все получалось, так, словно это было предопределено: продукты, и вещи в дорогу уже уложены; патроны, и оружие он приготовил; и даже деньги, припрятанные на всякий случай, тоже уже упакованы и спрятаны. Хотя на помощь денег в тайге он не рассчитывал, но выбрасывать не стал. Не большой груз, плеч не оттянут. И он уверил себя, что бог, наконец, повернул к нему свое лицо. Благословляет его.

Первой ласточкой, говорящей, что это не совсем так, стало то, что уехать на санях, им не удастся. Обе его ездовые лошади пали. Непонятно почему: ни следов раны, ни следов болезни он не нашел. Тогда, наплевав на все правила и обычаи, он побежал по деревне. Деньги есть, куплю любую лошадь. Лучше бы он тогда не бегал. Не видел бы этого. Он обошел всех трех хозяев, имеющих справных лошадей. Он точно знал, что эти мужики не ушли в тайгу на свои охотничьи участки.

Но лошади оказались мертвы и у них. Впрочем, как и вся остальная живность в деревне. Собаки, кошки и даже куры. И это оказалось не самое страшное. Куда страшнее оказалось то, что произошло с их хозяевами. Все мужики, к которым он заходил, чтобы договориться, оказались точно такими же, как и его дочь. И не только мужики, но и бабы и дети. Дьявол забрал души у всех. Все смотрели на него страшными белыми бельмами. Впервые до Порфирия стала доходить страшная правда. Та, которую пыталась донести до него дочь: Из всех жителей деревни, лишь у него, дьявол не забрал душу.

Чтобы убедиться в этом, Порфирий заглянул еще к нескольким односельчанам. Самым гнетущим оказалось то, что все они, завидев его, начинали уговаривать – не противиться, а сдаться. Принять то, что ему предлагают. То есть говорили все то же самое, что говорила Анечка. Словно во всех головах, жили одни и те же мысли. «Человек удивительная тварь, – думал Порфирий после этих визитов. – Привыкает ко всему. Даже к демонам в обличье односельчан». Сейчас, когда они не бросались на него, и не пытались сделать какую-нибудь пакость, они уже не вызывали у него такой страх, как раньше. Брезгливость – да. Даже омерзение. Он всеми силами старался, чтобы не один из соседей не прикоснулся к нему. Но ужаса, как тогда, когда все это началось, уже не было. И еще его поразило, что соседи стали друг другу словно чужими. Родители не переживали за детей, а те, совсем не ценили родителей. Он видел, как сын Боровиковых, парень тринадцати или четырнадцати лет, бесцеремонно оттолкнул мать, которая мешала ему пройти. Толчок был настолько силен, что женщина упала. Сам отец Бровиковых, Иван, сидел за столом. Он повернул голову, посмотрел страшными пустыми глазами на барахтающуюся на полу женщину, и равнодушно отвернулся. Больше Порфирий не выдержал, и побежал домой. Надо уходить из деревни. Срочно!

Он отвязал дочь от кровати – боялся, что она уйдет куда-нибудь, пока он бегает за лошадьми.

– Пойдем, пешком, доченька! Нету коней в деревне. Ни одного. Мор на них напал. Видно, тоже дьявольское. Прямо жалко. Помнишь, какая у нас Лысаная была? Просто золото, а не кобылка. Хошь под седло, хошь запрягай. И Верного жалко. Какой пес был. Помнишь Верного?

Он нарочно бормотал всякую чушь, лишь бы не дать девочке заговорить.

– Ничего, еще свет будет часа два, а то и три. Уйдем далеко. До заимки не дойдем, правда. Но ничего, в лесу заночуем. Забалаганим и костер хороший сделаем. Переночуем. Не в первой.

Девочка спокойно стояла, пока он одевал её. Лишь внимательно следила за ним. Порфирий иногда ловил её взгляд, и быстро сплевывал через плечо – не сглазить бы. Её глаза потеряли страшную белизну и начали темнеть. «Неужели, Анечка возвращается? Господи, помоги! Я отмолю! Спаси её душу!»

Началось это, когда они еще даже не вышли за последние дома. Шаги дочери постепенно замедлялись. Потом она начала останавливаться. Плакать и истерить. Шла только потому, что Порфирий тянул её за руку.

– Я не хочу уходить.

– Доча, нам нельзя здесь оставаться. Надо идти.

Когда они вышли за последний огород, и дорога должна была уже нырнуть в лес, девочка окончательно встала.

– Мне. Нельзя. Уходить.

Хотя голос и в этот раз был Анечкин, но он сразу понял, что это говорит демон. Однако тут Порфирий уже не стал уговаривать. Демона не уговоришь. Он схватил девочку, забросил её на плечо и, не обращая внимания на попытки вырваться, побежал. Остановился он, только когда окончательно обессилил. Поставил дочку на снег, и задыхаясь, пробормотал:

– Ну вот, Анечка, почти вырвались.

Та секунду постояла с закрытыми глазами, а потом вяло повалилась на снег.

Он сидел на коленях и растерянно смотрел на дочку. Она выглядела мертвой: не дышала и сердце не билось. «Да что же это твориться? Хотел ведь спасти. Не дала нечистая сила». Он сбросил с плеч тяжелую, набитую под завязку понягу, и сам улегся на снег. «Все. Вот теперь, действительно, все». Теперь можно и умереть, все равно, то, что сильнее всего связывало его с жизнью, исчезло. К его удивлению, он почти не вспоминал о жене. «А ведь больше десяти лет прожили». Хотя он никогда её не любил, и женился только потому, что так заведено. Да и за хозяйством присмотр нужен, когда он на промысле. Не работника же нанимать. Зря говорила мать – стерпится, слюбится. Не слюбилось. Но зато, когда появилась Аня, он испытал настоящий взрыв. Дочка стала для него всем. Даже странно – в деревне такое не принято.

Сейчас, глядя в сгущавшуюся синеву неба, он думал о том, что это был еще один его грех. Бедная Глафира. Он вспомнил, как тянулась она к нему, когда он возвращался из тайги. И как сникала, когда он не обращал на нее внимания. «Правильно меня бог наказал. Но их-то за что? Глафира в жизни не согрешила. Ну а дочка, вообще, еще ангел. За что? Что же делать теперь? Застрелиться? Еще один грех. Хотя какая разница – одним больше, одним меньше. А дочка? Так и будет здесь лежать, пока вороны не растаскают?»

Эта мысль подняла его. Он решился. «Пусть он пропал, но остальные-то за что? Надо сделать для людей последнее дело. Негоже им за его грехи в аду гореть! А дочку похороню рядом с бабушкой. Там как раз место есть еще».

Возвращаться оказалось намного тяжелее. Он еле брел. Поняга, казалась, набитой камнями, а тело дочки, словно налилось свинцом. Он шел, и новым взглядом смотрел на деревню. Все-таки теперь тут обретались не люди: не было привычных столбов дыма над избами. «Наверное, дома-то повымерзли уже. Полдня не топят. А впереди ночь». Осознание этого, еще больше укрепило его в своей решимости. Работы ему предстоит много.

Порфирий уже подходил к дому, когда понял, что всем его планам не суждено сбыться. Дочка на его плече, зашевелилась. Он резко сбросил её на землю и придержал за плечи. Она снова твердо стояла и снова смотрела на него. Потом он часто вспоминал этот момент. Ведь он тогда даже не удивился. Но все равно именно в тот момент все изменилось. Как он понял, что его Анечки больше нет? Наверное, все-таки из-за взгляда. Хотя глаза остались дочкины. В этот раз они не побелели, но в них не было Ани. Тот, кто смотрел на него из них, был тот же, кто управлял телом Василия или Глафиры. Дочка молча развернулась и медленно пошла по дороге к дому. Снег размеренно скрипел под её ногами, но ощущения, что это шаги человека не появлялось. Словно ветер поскрипывал ставней в заброшенном доме. Тоскливо и безжизненно. Это шла сама Смерть.

***

Старик Филипов жил один, и Порфирий никак не ожидал, что с ним получится столько возни. Дед разменял шестьдесят, и, как он сам говорил – уже давно готовился к смерти. Кроме того, жил он на отшибе, по дороге к деревенскому кладбищу. Поэтому охотник оставил его напоследок. Сначала надо было отловить тех, кого он опасался. Здоровых и молодых. Он не сразу понял, что самый лучший выход, это убивать людей. Хоть и звучало это страшно, но это так. Это уменьшало мучения односельчан. Поэтому, он приготовил два патрона, зарядил двустволку и отправился к развалюхе старика. За все время, что он отлавливал жителей, деда Филипова он видел только один раз. Несколько дней назад. Но это совсем не означало, что его нет. Ни умереть, ни уйти из деревни старик не мог. Порфирий знал это точно.

Это знание далось ему труднее всего.

***

Все. Теперь живых односельчан не осталось. Он расправился со всеми. Большинство, конечно, перешли в разряд мертвецов по-тихому, так как это произошло с дочкой. Надо было только отвести их подальше от деревни. Порфирий даже высчитал границу, на которой происходило это. Перешагнув эту невидимую черту люди умирали. Во всяком случае, их душа покидала их. В теле оставался только демон.

Однако с несколькими это не получилось, они никак не шли из села. Первым это произошло с Георгием-водовозом. Он заартачился, а так, как весу в нем было пудов восемь, Порфирий не мог справиться с ним. Георгий стал первым, кого он убил по расчету. Охотник застрелил его, и через пять минут, тот поднялся и уже не сопротивляясь, пошел в сарай. Таких, окровавленных мертвецов там набралось не меньше десятка.

Теперь они все были здесь – в торговом складе Керима. Он находился в одной ограде с лавкой и жилым домом татарина. Товары из склада, охотниик выбросил прямо на снег. Все равно, больше никому не нужны. Сначала помещение казалось большим, но по мере того, как Порфирий притаскивал сюда все новых, и новых людей, оно стало быстро уменьшаться. Так что, когда все жители оказались в этом сарае, то он стал напоминать бочку с солеными груздями. Больше семидесяти душ. Вместе с дедом Филиповым. Он только что усадил его на лавку, столкнув с нее кого-то. Если считать с Василием, Глафирой и Федоровой Настасьей, закрытыми в погребе, получится семьдесят четыре.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.