Джезебел Морган
Когда не горят костры

© Морган Дж., 2024

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Жена моего отца

В канун Хеллоуина жена моего отца печёт пироги души – круглые, мягкие, с орехами, сушёными ягодами, с яблочным джемом. Она раскатывает тесто, и мука поднимается в воздух, и сквозь белёсую завесу проникают лучи света, ореолом окружая её лицо. Печь уже жарко натоплена, на кухне пахнет корицей и бадьяном, ванилью и кардамоном. Для праведной христианки слишком хорошо разбирается в специях – она, жена моего отца.

Я рядом. Отщипываю кусочки от теста, разминаю аккуратно, щедро добавляю ягод – горькой рябины и сушёного шиповника. Пока жена моего отца не видит – стягиваю со стола нож, которым она крест-накрест надрезает пироги. Я же режу не мягкое безответное тесто – свою плоть, бестрепетно провожу сталью по подушечке большого пальца. Слёзы брызгают одновременно с кровью, но я молчу, молчу. Жена моего отца не должна ничего заметить.

Красные капли среди красных ягод – это даже красиво. Пирог души отправляется в печь – кругленький, ладненький, желанное лакомство, да не для людей.

Она всё равно замечает. Вздыхает кротко, промывает и перевязывает ранку, мягкой рукой проводит по моим волосам, и на чёрных косах белой вуалью оседает мука.

– Осторожнее, Бригитта, – чуть нараспев говорит она, – будь осторожнее.

Она слишком добра, жена моего отца.

Но мне не нужна её доброта.

Меньше года отец горевал по матери, сколько бы она ни плакала, ни выла под окнами. Несчастная моя мать скулила у дверей, царапала косяки, оставляя на дереве глубокие борозды, заглядывала в окна, и тогда глаза её мягко светились, как две луны, скрытые рваными лохмотьями облаков. Я хотела впустить её, но отец запрещал мне, говорил, что лишь буря бушует за стенами, ветер воет, да в лживом свете луны тени деревьев скребутся по стёклам.

Мои слёзы так и не растопили его сердца, так и не убедили сжалиться и впустить матушку в дом, в тепло, к тлеющему огню в очаге. Он твердил и твердил, что мать умерла, что лежит, она, тленная, под толщей земли и серый камень давит ей на грудь.

Он врал. Я точно знаю, он врал.

Мать приходила с туманами и сумерками, ночь напролет стояла за моим окном, хранила мой сон, как берегла его раньше, сидя у кровати, слушая моё дыхание, нашёптывая сны. Она приходила в солнечные дни – стылой тенью, влажным вздохом ветра в лицо. Она была рядом, она тянула ко мне тонкие руки, но не могла ни обнять меня, ни коснуться.

Отец выкинул её из жизни, выкинул из памяти, а я оказалась слишком мала и слаба, чтобы впустить её, чтобы согреть её. И матушка стала отражением луны в толще вод.

А затем отец привел в дом её, такую тёплую, мягкую, живую, совершенно не похожую на бедную матушку, плачущую ночами у моего окна. Она зажгла свечи, вымела сор, стряхнула пыль с нашей горестной жизни.

Она стала женой моего отца.

И в её мягком сиянии тень матушки растворилась.

Стоит большого труда дождаться, когда пирог души запечётся, поспеет, подрумянится, станет хрустким, с потрескавшейся корочкой, в которой драгоценными камушками краснеют ягоды, под которыми драгоценной жертвой краснеет кровь. Но я научилась быть терпеливой. Я не мешаю жене моего отца, я слушаю её тихие песни, приношу ей пряности и ягоды, муку и орехи.

Дождаться этой ночи было сложнее.

Пока мои сверстники украшают дома, вырезают на тыквах страшные гримасы, выбирают маски, мастерят костюмы, пока смеются и шутят, пока радуются и живут – я изображаю радость и жизнь. Вместе с женой моего отца украшаем дом: она – свечами, тыквами и гирляндами костяных бусин, я – кружевом паутины, светящейся белизной куколок-призраков и веточками рябины. Отец же сидит у камина, улыбается довольно, он не чувствует ядовитой горечи в приторном счастье нашей жизни.

– Кем ты нарядишься, Бригитта? – спрашивает жена моего отца, когда последняя порция пирогов отправляется в печь и она довольно выпрямляется, отряхивая муку с мягких округлых ладоней. – Ведьмой или призраком? А может, тёмным жнецом?

Матушка никогда не рядилась на Хеллоуин, никогда не ходила в канун Дня Всех Святых по соседям, улыбаясь по-змеиному, требуя сладостей и грозя гадостями. Самую таинственную ночь в году она встречала, не пряча лицо под маской, не прячась от чужих взглядов, даже если глядят они с той стороны.

Она и меня этому научила.

Но я не говорю об этом жене моего отца – это слишком кощунственно, обсуждать мою матушку с нею. Остается улыбаться и отвечать, как отвечала бы гостям из пустых холмов – мешая правду с ложью, не говоря ни того, ни другого.

– Мой костюм страшнее, но никто из соседей не сможет узнать, кем же я нарядилась.

– Вот как? А покажешься ли нам с отцом в этом костюме, Бригитта?

Она так пытается отогреть меня добротой и участием, нежностью и тактичностью, что обжигает до волдырей. Остается только пятиться в тень и молчать, молчать на все вопросы.

Не дождавшись ответа, она отступает.

Когда часы на городской ратуше бьют шесть, из оврагов начинает подниматься туман, густой, белый в синеву. Ветер проносится по улицам, словно проверяя, насколько хорошо горожане украсили дома и сады, закручивает в вихрь жёлтые и красные листья, стучит костями развешанных скелетов, путает гирлянды, рвёт туманную кисею. Солнце медленно опускается в матовую дымку облаков, наливается ржавой краснотой, что твоя рябина у крыльца.

Мягкий бархат неба ещё не успевают усыпать колючие осенние звёзды, когда зажигаются звёздочки на земле – мягкие, тёплые, трепещущие. Это теплятся огоньки свечей на подоконниках и в тыквах-джеках, на перилах веранд и в руках ряженых детей.

Свечи в своей комнате я задуваю. Отражение в зеркале перечёркнуто длинной тонкой трещиной, и кажется, что если долго-долго смотреть на неё, она станет чернее и шире, пока не поглотит всё отражение и меня вместе с ним. Но я не смотрю в зеркало. Мать учила, что на эту ночь отражение обретает волю, и если неосторожно взглянуть ему в глаза, то можно лишиться власти над собой.

Расплетаю косы, долго вычёсываю их, пока волосы мягким плащом не укрывают спину. Холодный серебряный крестик ложится на столик у кровати, рядом с Библией, покрытой толстым слоем пыли. Колючий венок из сухих веточек, виноградной лозы и кистей рябины венчает меня короной. Не нужно мне ни маски, ни костюма, чтоб скрыться от гостей из полых холмов или с другой стороны реки. Сегодня я одна из них.

Сегодня я иду повидать мать.

Пусть сверстники смеются и шутят, объедаются липкими конфетами, мягкими пирогами, нежными зефирками, пусть чествуют Хеллоуин, усыпанный кривыми ухмылками тыквы-джека. Я же иду навстречу Самайну, и пути наши не пересекутся.

Тихо и незаметно выскальзываю из дома, в одной руке у меня фонарь, другой же я прижимаю к груди гостинец для матери, пирог, что пекла сегодня, украшая ягодами, приправляя кровью. Чем же ещё мне её порадовать, замёрзшую и забытую?

Я спускаюсь по тихим мощёным улочкам, прочь от центральной площади, от ярмарки и праздника. Ветер утих, и туман поднимается выше и выше, обнимая и дома и деревья, пряча огоньки свечей, яркие гирлянды, разноцветные листья под ногами. Я бреду по колено в белёсой дымке, плыву над ней, и огонёк фонаря в моей руке крошечной звёздочкой светит в молочном мареве. Стылый холод течёт по воздуху, а высоко над головой, под самыми облаками ветер гудит и воет, как рога Дикой Охоты.

Брусчатка скользит под туфельками, подбитые каблучки едва слышно цокают по камням. Мне холодно, как же мне холодно, матушка никогда не предупреждала, что в ночь Самайна воздух настолько стылый, что дыхание густым облаком вырывается изо рта и только множит туман. Моя единственная искра тепла – пирог души, прижатый к груди, ещё хранящий в себе память о жаре печи. Я крепче и крепче сжимаю его, фонарь в руке дрожит, и неровный круг света пляшет вокруг меня.

Смутные тени маячат впереди, двигаются медленно и величественно, то ли деревья степенно качают ветвями, то ли гигантская тварь, рогатый хозяин лесов вышел к городской околице, привлечённый шумом празднества и пряными ароматами тыквенных пирогов. Тени носятся вокруг меня, смутные, размытые, пытаются схватить, удержать, не пустить. Вздохи и стоны за моей спиной, чужие руки тянутся ко мне, но не могут и плеча коснуться. Слышу протяжное «стой», слышу отчаянное «не иди», но морокам меня не напугать. Рябина в колючем венце надёжно защищает меня, красные горькие ягоды никому не позволят причинить вред – так матушка учила меня, так и будет.

Этой ночью я иду к ней, я несу ей тёплое лакомство, чтоб дало оно ей сил вернуться в наш дом и прогнать жену моего отца.

Фонарь гаснет в руке, и ветер взвывает вокруг, вздохом-хохотом разрывает завесу тумана, ненадолго обнажая холодную синеву густых сумерек. И впереди, там, где дорога сбегает к оврагам, а брусчатка сменяется песчаной насыпью, стоит моя матушка.

И я иду к ней.

* * *

Лампы мигают, и Мария хмурится недовольно – ветер сегодня такой, что того и гляди непогода разразится. В бурю при свечах-то сидеть удовольствие небольшое. Но сейчас, пока канун Дня Всех Святых в разгаре, свечи только в радость, а пламя в камине так уютно, так вкусно потрескивает берёзовыми поленьями.

На тяжёлом кухонном столе в мисках лежат сласти – и кругленькие пироги души, щедро усыпанные ягодами и цукатами, и леденцы, разноцветные, блестящие, как стёклышки, окатанные морем, и кексы с шоколадной начинкой. Мария смотрит довольно – ей в удовольствие возиться с выпечкой, перетирать специи, соединять простое, чтоб получить сложное, сладкое, необычное. Малая часть божественного творения, доступная женщинам, – лишь подобие великого, но Мария большего и не просит. Мысли её просты: вернётся Бригитта, будет хвалиться добычей, не чувствуя в детском восторге оков холода на руках и ногах, и потому нужно согреть молока с корицей и имбирём, чтоб пила она, грела ладони и оттаивала, розовея щеками, блестя глазами.

Как бы хотела Мария, чтоб так же легко могло оттаять и сердце маленькой падчерицы! Но она безукоризненно вежлива, равнодушна и холодна. Только и остаётся, что ждать да читать ей псалмы – раз недостает верных слов Марии, может, найдутся такие у царя Давида.

Когда она заканчивает перетирать специи для молока, ветер уже бушует со страшной силой, и начинают тонко дребезжать стёкла в рамах. Неспокойно делается, дрожат огоньки свечей. В каминной трубе гулко и страшно воет эхо, словно кто-то подшутить решил, да и вставил в щели бутылочные горлышки. Замирает Мария, смотрит на руки, на специи в ступке – чудится ей голос в ветре, женский голос, что повторяет и повторяет одну и ту же фразу, а какую – не разобрать.

Муж дремлет в гостиной с книгой в руках, ему спокойно, сытно и тепло, он не замечает хеллоуинской бури, как не замечал и тоску дочери, а до того – болезнь жены. С подступающей ночью Мария один на один.

Лампы мигают и гаснут, свечи истаивают одна за другой, оставляя только тонкие росчерки дыма. Ветер стучится в окна и двери, ломится в дом, но запоры крепки, и крест на стене не позволит никакому злу просочиться внутрь. За окном скулит, воет так отчаянно, нечеловечьи, так разумно, как не может выть и скулить всего лишь разгулявшийся ветер. Холод обнимает шею Марии, проскальзывает за шиворот, и она зажмуривается и молится, повторяя и повторяя «Pater noster», намертво въевшееся в разум ещё в детстве.

Когда старые часы в холле бьют девять раз, по стеклу стучат. Тук-тук. Тук-тук-тук. Так не могут стучать ветви, да и не растут деревья так близко к дому. Тук-тук. Подойди, Мария. Посмотри, кто пришёл к твоему дому, посмотри, кого сдерживают не двери и запоры – крест на твоей стене. Тук-тук. Тук-тук-тук. Или ты боишься, Мария? Что ж не боялась, когда хозяйкой вошла в этот дом, дом ведьмы?

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Мария сбивается, слова раскатываются с языка, непослушными бусинками разбегаются из-под пальцев – из памяти, стоит только потянуться за ними. Она немеет – всего на минуту или меньше, но этого достаточно, чтоб разобрать скрипучий человечий шёпот среди завывания ветра.

Тук.

«Мария…»

Тук-тук-тук.

«Послушай меня, Мария…»

Тук-тук.

«Впусти меня…»

Сжав прохладной ладонью деревянный крест на груди, Мария подходит к окну, отдёргивает шторы, не позволив себе усомниться и испугаться. Сегодня канун Дня Всех Святых, сегодня может быть что угодно.

Мария никогда не видела мать Бригитты, не было ни чёрно-белых фото с нею, ни портретов, да и муж отвечал на вопросы уклончиво, а сама Бригитта враждебно молчала, и Мария смирила своё любопытство. Но сейчас Мария узнаёт её с первого взгляда – мёртвую Бадб.

Она стоит – у самых окон, высокая, неестественно прямая, чёрные волосы плещутся на ветру рваным стягом, и вороньи перья мелькают в них. Руки – тонкие, исхудалые, нечеловечьи длинные, с загнутыми когтями хищной птицы. А лицо – худое, белое, острый подбородок, узкие губы, и над ними чёрный, лаково-блестящий вороний клюв, и глубоко сидящие ягодки-глаза, и перья от них вразлёт.

Смотрит Мария и думает – маска не по размеру, а сердцем знает уже – никакая не маска. Мёртвая Бадб, женщина-ворона стоит под стеною дома, стучит когтями в окна, не каркает – скрипит, и ветер бушует вокруг неё. Она поднимает к Марии маленькие блестящие глаза, говорит, губы и клюв двигаются вместе, жутко и страшно, и к женскому низкому голосу примешивается воронье карканье:

– Открой дверь, Мария.

И:

– Впусти меня в мой дом, Мария.

И:

– Спаси мою дочь, Мария.

Крест падает со стены.

Она входит – чёрная, ледяная, нездешняя, руки её пусты. Стоит в дверях и твердит:

– Помоги мне, Мария.

И:

– Спаси мою дочь, Мария.

Мария уже не слышит, взбегает по лестнице, подхватывает лампу со стеллажа, зажигает трясущимися руками. В комнате Бригитты тихо и пыльно, словно не час назад она ушла, а исчезла, растаяла со смертью матери. Пахнет ягодами, травами и бедой, серебряный крест почернел. Мария поднимает его, и тёмные вязкие капли стекают по металлу, лужицей собираются на столе.

Кровь.

Мария оборачивается, и женщина-птица уже стоит за её спиной, всё так же в дверях, не переступив порога комнаты.

– Спаси мою дочь, Мария.

Мария сжимает крестик падчерицы, липкая холодная кровь пятнает пальцы.

Сегодня канун Дня Всех Святых, сегодня мёртвые выходят говорить с живыми, обнимать живых, убивать живых. У Марии ладони холодеют от страха, сердце заходится в тоскливой аритмии – где юная Бригитта, что с нею стало, раз даже мёртвая мать явилась за помощью к живой мачехе?

Грех – якшаться с тёмными духами и мёртвыми ведьмами, но оставить ребёнка в беде – грех куда больший.

– Веди меня, – шепчет Мария, и Бадб исчезает.

Крест Бригитты Мария надевает поверх своего, и плотная белая блуза на груди тут же пропитывается кровью, пятно растекается по ткани, словно от выстрела, от безжалостного удара. На плечи – плащ, прикрыть домашнюю одёжку, в карманы – пироги и леденцы: откупиться от духов, швырнуть им в лицо подачку, чтоб успеть проскользнуть мимо. Пока она собирается, Бадб постоянно рядом, то в коридоре, то снаружи, за окном, то за спиною, в гостиной, где ещё тлеют угли в камине. Исчезает и появляется, неподвижная, и всегда, всегда за порогом комнаты.

Мария сбегает по крыльцу, мимо тыкв с погасшими свечами, мимо оборванных гирлянд и разбитых цветочных горшков. Ветер бросает в лицо сухие листья, гонит по небу лохмотья туч, взрезанные костяным серпом месяца. Бадб рядом – не идёт, не скользит, а маячит, видимая краем глаза, обернёшься – и исчезает. Длинное платье её отсвечивает то в синь, то в зелень, а сквозь прорехи видна кожа, белая, как луна среди облаков. Мария сжимает губы, удерживая на кончике языка молитву – взывать к Отцу рядом с мёртвой ведьмой и страшно и неправильно.

А Бадб шепчет:

– Поторопись, Мария.

И:

– У нас мало времени, Мария.

И:

– До полуночи до́́лжно найти Бригитту, до рассвета – вернуться.

Голос её, густой, жуткий, сплетается с ветром, звучит сразу со всех сторон. Мария дрожит, то ли от холода, то ли от страха, руки её, сжимающие плащ на груди, мелко трясутся. Тьма впереди становится матовой, густой и текучей, туман поднимается от земли, захлёстывает с головой.

– Откуда вернуться?

Мария думает, что уже знает ответ, и на душе темно от этого знания. В тумане голос её звучит тяжело и глухо, как мог бы звучать под высоким каменным сводом, повторяясь и повторяясь вместе с эхом.

Бадб молчит. Мария озирается, ищет спутницу, шарит в тумане ладонью. Неужели она предала меня? Неужели завела мёртвым тварям на поживу и бросила? Неужели всё это ловушка? И Бригитта – тоже?!

Она оборачивается, и Бадб стоит прямо перед ней, смотрит в лицо глазами-бусинками, тусклыми, не отражающими света. Марии едва хватает сил, чтоб не отпрянуть с именем Господа на устах.

– На изломе года бойся не мёртвых, – каркает ведьма, меж тонких белых губ мелькает чёрный язык, – бойся тех, кто никогда не жил.

– Куда мы идём? – пересилив страх, Мария хватает женщину-птицу за плечи, и вместо грубой ткани под пальцами скользят жёсткие перья. – Откуда мы должны будем вернуться?

Бадб медленно, словно через силу, качает головой. Вся она – печаль, отчаяние и любовь.

Она говорит:

– Доверься мне, Мария.

И:

– Иди за мной, Мария.

И:

– Спаси мою дочь, Мария.

И Мария верит. Идёт в густой туман, в холодную самайновую темноту за мёртвой ведьмой. Ей только и остаётся, что украдкой крошить пироги души на землю, отмечать тропу сквозь безвременье и надеяться отыскать по ней путь обратно.

* * *

Иголочки тиса шелестят под моей ладонью, а ягоды, стоит их задеть, каплями крови скатываются под ноги. Матушка маячит впереди, ведёт меня и ведёт, дальше от города, в лес, к озёрам, к старым камням и старым могилам.

Мне бы крикнуть «Постой!», мне б окликнуть её, дотянуться до неё, да не осмеливаюсь, не решаюсь связать её звучанием живого имени. Иду и иду в темноту, земля проседает под каблучками, мох мягчайшим ковром пружинит под ногами. Дальше и дальше, к холмам и вересковым пустошам, за тенью, чьи глаза мерцают, как луны в прорехах туч.

Фонарь я бросила ещё в пригороде, и теперь двумя руками прижимаю пирог души к груди. Почему матушка не остановится, не заберёт подношение, не преломит со мной хлеб, не вернётся по моим следам? Почему ведёт дальше и дальше?

Туман оседает к корням кряжистых деревьев, нежно обнимает ноги, но поднимается не выше щиколоток. Стыло, стыло и жутко. Едва заметно блестит паутина – тонкие нити, унизанные каплями, даже в темноте – слишком тёмными, чтобы быть всего лишь росой. Распущенные пряди то и дело цепляются за низкие разлапистые ветки, натягиваются до боли, до слёз из глаза, словно незримые духи, выглядывая из коры, из глубины вековых колец, острыми пальчиками, крошечными коготочками вырывают мне волосы, чтобы свить из них что-то – гнездо ли, паутину ли.

Стыло. Стыло, жутко и холодно, даже слёзы не текут, в уголках глаз замерзают. Кажется, от матушки веет зыбкой стужей, от которой листья белеют, и трава покрывается иголочками инея. Кожа её бела, белее ледяного месяца в небесах, и мягко сияет среди темноты, нежно и ясно, так, что и фонаря не нужно. Матушка оглядывается, манит меня, молчит и улыбается, и я стараюсь улыбнуться в ответ, да замёрзшие губы не слушаются.

Как же прекрасна она, моя матушка! Как же тонка, как же бледна, как же черны её волосы, плащом скользящие по спине, и ни одна ветка, ни один куст не смеют коснуться её колючими лозами! Перед ней расступаются вековые деревья, травы покорно стелются под ноги, ложатся спиралями, подобными древним знакам на камнях.

Она выводит меня на вересковые пустоши, розовато мерцающие в темноте, словно звёзды с неба осыпались и блестками замерли среди отцветших веточек. Я узнаю места, я узнаю дорогу к старым развалинам и могилам. Как же мы так быстро сюда попали, какими тайными тропами срезали путь, где и у кого взяли взаймы часы и минуты, что выстелили нам дорогу к аббатству?

Под пустым сводом, на пороге без дверей матушка останавливается и ждёт меня. Тянет ко мне тонкие ладони, и холод становится нестерпимым, скользит по плечам со змеиным шелестом, обвивает горло. Веточки венка обрастают инеем, и обледеневшие ягоды рябины беззвучно падают под ноги, одна за другой.

Матушка улыбается. Тени сгущаются за её спиной, у них узкие глаза, ледяные, как далёкие искорки звёзд, длинные когтистые руки, покрытые зеленоватой корой тела. В мягком сиянии матушки они – тёмные, ожившие древа, засохшие, истощённые, жаждущие. Они толпятся в темноте среди руин, они ждут, когда я подойду ближе.

Матушка улыбается, и губы её растягиваются в жуткую зубастую гримасу, подобную той, что больше года назад мы вырезали на самой большой тыкве из урожая.

Матушка? Что с тобой, матушка? Но слова не идут из горла, язык бесполезной тряпочкой застыл во рту, губы спеклись в колючую корку.

Только в ладонях ещё тлеет уголёчек тепла, драгоценная искорка домашнего уюта, которой не страшен могильный холод безымянных гостей из-под холмов.

* * *

Туман мягок, как взбитая перина, но Мария не верит в хеллоуинские обманки, крошит и крошит пироги под ноги. «Если не тропу отмечу, то хоть духов умилостивлю», – думает она и шагает ровно и уверенно, ни камни под ногами не скользят, ни трава не проседает. Чёрная Бадб впереди разрезает собой матовую белизну марева, только и видно, что мелькание перьев то в ворохе волос, то в подоле платья.

Где идут они? Не различить примет, всё сокрыл туман, только и можно ловить носом запахи, да пытаться разгадать, где мёртвая ведьма ищет свою дочь. Вот влажный, тяжёлый, пряный запах старых деревьев, вот кисловатый – подгнившего мха да лишайника, вот свежий и чистый – с бездонных озёр. Древнее, равнодушное, не знающее слова Божьего обступает со всех сторон, не то давит, не то наблюдает.

– Что с Бригиттой? – спрашивает и спрашивает Мария, но женщина-птица молчит.

– Что с Бригиттой? – твердит Мария, и имя падчерицы ей заменяет молитву. Ты грешишь, Мария, говорит она себе, покайся, Мария, и спеши домой, пока не поздно, не следуй за ведьмой, не следуй за мёртвой ведьмой, не следуй за первой женой своего мужа. Разве осмелилась бы Ева ступать след в след за Лилит?

«Что с Бригиттой?» – спрашивает у себя Мария и продолжает идти за Бадб. «Что с Бригиттой?» – твердит себе Мария и шагает быстрее. «Что будет с Бригиттой, если я отступлюсь?»

Мария запрещает себе даже думать об этом.

Может, в её сердце недостаточно любви, чтоб отогреть заледеневшее сердце девочки, но её хватит, чтоб не оставить Бригитту среди стужи хеллоуинской ночи.

В небесах гудит ветер, несёт тучи, несёт жутких воздушных змеев, сорванных с привязи у ферм. Непролитый дождь застывает в воздухе, обращается в колючие кристаллы, что белой манной лягут на землю, скроют следы ночи излома года.

Мария не может вспомнить такой же холодной осени.

Надеется и эту – не вспоминать.

Бадб впереди замирает, туман тут же обступает со всех сторон, пряча и тропу под ногами, и небеса в колючей россыпи соляных крупинок-звёзд. Даже запахов не остается. Только косматые тени клубятся, снуют вокруг, словно падальщики, поджидающие свою трапезу.

Мария не сразу замечает, как мелко и часто вздрагивают плечи Бадб. Мёртвая ведьма стоит прямо, гордо вздёрнув голову, только когти сжимаются и разжимаются, словно пытаются схватить кого-то, да не могут. Подходить к ней страшно, прикоснуться к ней немыслимо, но стоять в густой молочной тишине, пока вокруг разворачивается ночь кануна Дня Всех Святых, ещё страшнее.

Ладонь ложится на чёрные жёсткие перья, влажные и прохладные, словно их хозяйка летела сквозь бурю – а может, так и было, и что для живой христианки туман сомнений, для мёртвой ведьмы – шторм древних, непознаваемых, безымянных сил. Бадб оборачивается через силу, на матовом жутком клюве – белые отблески марева.

– Я больше не слышу зова дочери, – почти беззвучно говорит она. Человечьи губы кривятся жалко, как у плачущей, но воронье лицо спокойно и безучастно, глаза-бусинки глядят не моргая. – Я больше её не слышу.

Сердце Марии сжимается, у самых ног распахивает пасть бездонная пропасть горя, но с губ сами собой скатываются тихие слова псалма, даруя не утешение, но надежду. Бадб слушает, склонив голову.

– …водит меня к тихим водам… – повторяет женщина-птица, и плечи её расслабляются.

– Веди меня, Бадб, – говорит Мария, когда последние слова псалма затихают в тумане. – Веди меня к своей дочери, веди меня к Бригитте. Мы спасем её, обязательно спасём, ибо сердце твоё – любовь, и потому не ведает зла. Веди меня, Бадб. Мы успеем.

Мария обнимает её черные плечи, нежно касается губами оперённого лба. Бадб вздрагивает, словно пробуждаясь ото сна, сжимает птичьей когтистой лапой мягкую ладонь Марии, осторожно, чтоб не поранить.

Дальше они идут рука об руку.

Туман расступается перед ними, расползается, как ветхая, на глазах истлевающая ткань. Бескрайние поля верещатника вокруг, серо-розовые, усыпанные мелкой колючей росой. Подол домашней юбки Марии тяжелеет, а кровавое пятно на груди расползается шире и шире. Мерно и медленно накатывает острый и свежий запах близкой воды, к нему примешивается стылость старых камней и могил.

– Если дьявол где и похоронен, – шепчет Мария, – то именно здесь.

Страх сотрясает её всю, и даже воли, даже любви к Бригитте уже недостаточно, чтобы продолжить путь. Бадб оборачивается к ней, едва проводит чёрными когтями по щеке в неумелой попытке ободрить.

– Не дьявол, Мария, нет, – шепчет она, чёрные перья в рукавах её платья взметаются, словно крылом укрывают Марию. – Есть те, кто старше его, есть те, кто хуже его. И они не похоронены, нет. Они ждут.

Легче не становится.

Каменные плиты под ногами зыбки, как болотная топь, и каждый шаг даётся тяжело, словно к ногам пушечные ядра приковали, словно впереди – Страшный суд, и нет надежды его отсрочить.

Мимо остовов стен, мимо провалов дверей и окон, мимо крестов. В тумане они выкрали время, выгадали расстояние, но всё равно опоздали.

За разрушенным сводом, среди арок уцелевшего внутреннего двора аббатства стоит Бригитта, глаза её закрыты, а лицо под тонкой корочкой изморози безмятежно, как во сне. Венок на её голове засох, оброс иголочками инея, серебряным обручем обхватил волосы – побелевшие, потерявшие чёрный цвет. А за спиной девочки стоит белая дева, сияющая, как ледяная статуя, облитая светом полной луны, и тонкие её руки лежат на плечах Бригитты, и ясные её глаза опущены на Бригитту, и тонкие красивые губы нашептывают Бригитте белые сны, полные стужи и покоя.

У неё лицо Бадб – искусная маска, за которой искрится бескрайняя пустота ночного неба.

Позади них чернеет огромное дерево, грозное, величественное, и даже в темноте кора его влажно отблескивает алым, словно напитанная тысячей и тысячей жертвоприношений. Древний ствол неведомой силой скручен спиралью, а корни аркой вздымаются из земли. Мнится: есть что-то за этой аркой, что-то, кроме земли и коры – ибо там, в темноте, не знавшей света, тает даже ледяное сияние белой девы.

Чёрные вздутые корни змеями обвивают ноги Бригитты, тянутся вверх, чтоб оплести, спеленать, поглотить, затянуть белую кожу корой; годовыми кольцами, словно жёстким корсетом, сдавить грудь, пережать горло, язык обратить в нарост лишайника, глаза – в мелкие сучки. Но в руках девочки, накрепко прижатых к груди, искрится что-то, тлеет угольком, отогревает от белого хлада, сдерживает чёрные корни. Даже ледяная дева за спиной Бригитты только и может, что нашептывать сказки, чтоб девочка сама разжала руки, сдалась, погрузилась в пучину вечного сна.

Запрокинув голову, отчаянно кричит Бадб, и вороний вопль её разбивает холодную неподвижную тишину. Вздрагивает Мария, в горсти сжимает деревянный крест на груди. Серебряный, кровящий без остановки, невыносимо холоден, чтобы даже помыслить о прикосновении к нему. Слов для молитвы не находится, да и закончилось время молитв.

Самайн развернул над озёрами и лесами свои крылья.

Время боли, время холода, время тайны.

Ресницы Бригитты дрожат, иней осыпается с них. Девочка медленно, слишком медленно выбирается из тенет чародейского сна. Ледяная дева за её спиной всё ещё улыбается безмятежно, вот только ясные глаза устремлены на Бадб, и плещется в них ярость метели.

– Отдай мою дочь! – кричит Бадб, и карканье бесчисленных воронов вторит хриплому, отчаянному голосу женщины. – Отдай мою дочь!

– Мама?

Голос Бригитты только угадывается, слишком тих он, слишком крепко сшиты её губы холодом. Сердце Марии болезненно сжимается – даже в этом тихом шепотке столько тепла, столько любви, сколько ни разу она, Мария, не слышала от Бригитты. Зависть и горечь покусывают пятки, но отступают, раздавленные смирением: она всего лишь жена её отца и никогда не заменит мать, как бы того ни хотела.

Но разве из-за этого будет она любить девочку меньше? Разве из-за этого меньше тепла отдаст ей?

– Спи, моё дитя, – нежно поёт белая дева, гладит тонкими полупрозрачными ладонями волосы Бригитты, и они белеют под её прикосновениями, – сладок твой сон, и я буду его хранить.

– Бригитта! Бригитта! – надрывается Бадб, налетевший ветер взъерошивает перья, и рядом со сладкоголосой ледяной девой она – безобразный монстр, не женщина и не птица.

Бригитта моргает сонно, хмурится, всё сильнее и сильнее прижимая ладони с драгоценной искрой тепла к груди. Что она видит? Бескрайние белые поля, ледяные дворцы, стеклянные башни затонувшего города?

Игра закончилась. Но теперь очередь Марии вести.

Каждый шаг даётся через силу, каждый шаг – по незримому мосту над бездной. Иней хрустит под ногами. Бадб, словно враз ослепшая, плывёт следом. «Бригитта», – шепчет Мария, и имя падчерицы заменяет ей имя Господа, «Бригитта», – повторяет Мария, в страхе черпая силы, «Бригитта», – зовет Мария, и в светлых глазах девочки мелькает привычное, обыденное раздражение.

Шаг за шагом, слог за слогом приближается к ней Мария, холод кусает её щёки, дерёт её руки, но за спиной шелестит перьями Бадб, и от мёртвой ведьмы холод отступает. Сень чёрных крыльев плещется вокруг Марии («Что скажет пастор? Какую епитимью наложит?»), и под их защитой последние шаги даются легче. Иней на камнях расходится спиралями, иголочки лежат одна к другой, сверкают остро и ясно, но Мария бестрепетно опускается на колени перед Бригиттой, ломая рисунок.

Как же бела бедная девочка! Как же она заледенела – как сердце её, после гибели матери! Где бы сил найти, обнять её, отогреть, утешить? К какому святому воззвать, кого о помощи молить?

Мария знает уже – только себя.

Её крупные, мягкие ладони ложатся поверх заледеневших пальцев Бригитты, нежно оглаживают их, пытаясь растопить тонкую корочку наледи. Мария чует мягкое тепло от искры в ладонях девочки, и кощунственно ей самой от него греться. Она дышит на ладони падчерицы, пытаясь разогреть их, своим теплом поделиться, но пар изо рта обращается в колючие крупинки, изморозью ложится на кожу.

– Бригитта, – тихо зовет Мария, вторя надсадному крику Бадб, – ты так замёрзла. Проснись же, тебе нужно домой.

Девочка хмурится, недовольно поводит плечами. Корни у её ног со змеиным шелестом расползаются в стороны. Бригитта смотрит не на Марию – на чёрную женщину-птицу за её спиной.

Оглядывается на прекрасную ледяную деву, с нежной улыбкой и ядовитым языком.

– Мама?

– Спи, моя милая, – тут же откликается белая дева, тянется к лицу девочки, к её ладоням. – Освободи руки, освободи мысли, с пустыми ладонями засыпай.

– Не верь ей, Бригитта! – каркает Бадб, страшные птичьи когти сжимаются, словно вцепившись в жертву. – Заклинаю тебя, не верь ей!

Девочка только больше съёживается, отстраняется и от белой, и от чёрной, смотрит затравленно. В уголках глаз успевают блеснуть капельки слёз – и тут же льдинками падают вниз, на древние камни аббатства. Холодно, как же холодно, могильная стылость оплетает ноги, поднимается от коленей, но Мария стоит неподвижно, не отпускает рук Бригитты, не опускает ладоней. Мнится ей: стоит глаза отвести, ладони отнять – и исчезнет Бригитта, растворится в тумане, разлетится снежинками, обернётся первым ноябрьским снегом.

– Только тебе выбирать, Бригитта, – шепчет Мария, глядя в глаза падчерице, не пряча от неё ни мыслей, ни чувств. – Только тебе выбирать, где остаться, с кем остаться. Я могу только предложить – руку, тепло, помощь. Но выбор всегда лишь твой.

Девочка верит. Да и как не верить, когда ладони мачехи – мягкие, тёплые, живые – единственное, что её греет, кроме искорки в ладонях, кроме лакомства в подарок матери, кроме хеллоуинского подношения мёртвым, щедро сдобренного ягодами и кровью?

Тени скользят вокруг, всё ближе и ближе, и глаза у них – ясные и колючие, как у ледяной девы с лицом Бадб. Скрипят и стонут без ветра, тянут руки-ветви – вцепиться, отшвырнуть прочь, исхлестать, прогнать!

– Уже слишком поздно, – ласково шепчет белая дева, – она уже с нами, она уже наша.

Птичий грай за спиной, отчаянные, мощные хлопки крыльев, чужая боль кисла на вкус, как негодное вино.

– Ещё не поздно, – шепчет Мария падчерице. – Ещё не поздно. Только тебе выбирать.

Прочитать бы молитву, да слова не идут на ум, найти бы поддержку в псалмах, да который к месту? Мария снимает серебряный крест, кровь с него льётся бесконечной струйкой, и она темна и холодна, как у мертвеца. Бригитта склоняет голову, позволяя надеть на себя крест, только на миг прячет взгляд, шепчет:

– Кто из них – настоящая?

Мария прикрывает глаза, дыхание замирает, словно каменная плита легла ей на грудь. Она и хотела бы подсказать, да не смеет. У Самайна свои законы, и ни живым христианкам, ни мёртвым ведьмам не под силу их нарушать. Только и остаётся, что склониться и отойти.

Бригитта выпрямляется гневно, отнимает от груди ладони, и лежит в них круглый ладненький пирожок, усыпанный ягодами, такими алыми, что и в густой черноте самайновой ночи горят они самоцветами. Бесценный дар для близких и любимых, откуп от сил древних и голодных.

– Кто из вас – настоящая? – спрашивает Бригитта, переводя требовательный взгляд с чёрной на белую, с белой на чёрную. Голос её звенит, как тетива, слова её выпущенной стрелой рассекают ледяное чародейство, туманную мистику.

Но ответ ей искать самой.

Кого же она жаждала увидеть в эту ночь, к кому бежала сквозь туман, чей плач слушала по ночам вместо колыбельной? Кто из духов – её мать? Та ли, что путеводной звездой вела сквозь лес, улыбалась нежно, гладила по волосам да пела колыбельные про стеклянные башни и затопленные города? Та ли, что чёрной птицей замерла за спиной нелюбимой мачехи, укутанная перьями, обезображенная клювом и когтями, кричащая яростно, рыдающая отчаянно?

Кому отдать подношение?

– Оставайся со мной, моя милая, – шепчет белая дева, и глаза её сияют, как луна сквозь прорехи в тучах. – Оставайся со мной, не этого ли ты так хотела?

– Я люблю тебя, Бригитта, – шепчет женщина-птица, бледные губы кривятся жалко, опускаются бессильно руки, облетают на камни чёрные перья. – Я люблю тебя, доченька. Как бы я хотела, чтоб ты осталась со мной! Но больше хочу – чтобы ты жила.

Бригитта молчит, молчит, ибо время для слов закончилось. Ей ли не помнить сказки, что шептала над её головою мать, старые сказки для чёрных месяцев, когда за стенами только стужа и тайна? О тёмных жителях полых холмов, о бесплотных гостях с той стороны реки, о нечеловечьих созданиях, блуждающих среди домов с Самайна по Йоль. И что объединяло их всех – как бы они ни были похожи на людей, как бы ни маскировались, ни льстили, ни лгали, желая проникнуть в дома, занять место, им не предназначавшееся, они не умели любить. Любовь была настолько для них чужда и непознаваема, что даже говорить о ней они не могли.

И потому Бригитта не сомневается.

Она протягивает женщине-птице пирог души, руки её дрожат, и в этом робком жесте больше любви и доверия, чем во всех словах, чем во всех молитвах, что за свою жизнь прочитала Мария.

Длинные руки Бадб тянутся к девочке, накрывают её ладони, помогают разломить золотистый круг пирога. Марии же – смотреть, замирая от восторга, счастья и зависти.

– Я не успела выпустить тебя в небо, птенчик, – шепчет женщина-птица, и половина пирога души в её когтях становится полупрозрачным слюдяным полукругом луны, – и ты поймала меня в капкан своей тоски. Пришла пора отпустить меня, Бригитта.

– Нет! Матушка, не покидай меня!

Бригитта плачет, слёзы искрятся на побелевших от холода щеках, но боль её – утолимая, боль примирения с утратой, и Мария сможет найти слова, чтоб утешить девочку, обязательно сможет…

Сияние сползает с белой девы, как солнечное пятно соскальзывает со стены на пол, тускнея и исчезая. Ослепительная, ледяная белизна оборачивается могильной стылостью, хрупкостью костяного фарфора, чья кромка острее любого лезвия. Глаза у белой девы сверкают грозно и колко, а от улыбки кровь замирает в жилах, скованная дыханием последней зимы.

Белая дева смотрит на Марию, улыбается, чуя и боль её, и тоску, и зависть – да к кому, к мёртвой ведьме! Слова её, словно тонкие змеи, шелестят по камням, вползают в уши, чтобы отравить разум, посеять смуту, сломить волю.

– Мария, иди ко мне, Мария, иди ко мне и приведи девочку, иди ко мне, и в ледяном сне среди башен затонувшего города, что прекраснее всех городов на свете, она полюбит тебя, Мария, она склонится перед тобой, Мария, ты заменишь ей мать, Мария…

Но Мария сжимает крест, ткань на груди загрубела, задубела от тёмной крови, и волей-неволей проскальзывает мысль обыденная, совершенно неуместная здесь, среди серых развалин аббатства, под бархатом ночного неба: а отстирается ли блуза?

И наваждение белой девы разбивается, не успев подчинить Марию.

– Дома ждёт тёплое молоко и корица. Ты замёрзла, Бригитта, пойдём домой, – говорит она, не чувствуя уже ничего, кроме усталости и спокойствия.

– Возвращайся домой, – вторит Бадб, – возвращайся в тепло, доченька.

Мария ловит ледяную ладошку Бригитты, спешит выйти из-под обрушенных сводов аббатства, да обратная тропка исчезла, словно сам лес шагнул им навстречу, выпростав корни-арки из мёрзлой земли.

Белая дева смеётся, и смех колючками падает под ноги.

– Оставайся со мной, Бригитта, – нежно поёт она, не скрывая пасть, полную острых зубов, – оставайся со мной, в царстве под холмом, в городе под водой, ибо иного ты уже не увидишь!

Тьма обрушивается водопадом, пряча и серые камни, и белую деву, и колючие звёзды в небе, и тропу среди тумана. Мария только крепче стискивает ладонь Бригитты, пока та не вскрикивает от боли. Но даже тогда не просто заставить себя ослабить хватку – вдруг вырвут её из рук, отберут, унесут?

Слишком близко врата Аннуина, слишком близок час их открытия. Бадб в тоске запрокидывает голову, словно пытаясь удержать слёзы, забыв, что вороньи глаза плакать не могут. Мёртвая ведьма знает, кому служит белая дева, знает её господина – мастера охоты, лучшего загонщика, белого, яркого, сиятельного.

Знает, что его гончие только и ждут часа, чтоб вырваться из бездонного мира, знает, что врата вот-вот откроются, знает, что пощады живым не будет.

Лучше бы и правда здесь похоронили дьявола.

– Матушка? – шепчет Бригитта, и тоска подсказывает Бадб решение – единственно верное.

– Я здесь, моя девочка. Пока ещё здесь.

Она приняла пирог души из рук дочери – ровно половину, по древним правилам. Слишком мало, чтобы вернуться. Достаточно, чтобы притвориться живой. Слюдяной полукруг в птичьих когтях тает, рассыпается искорками, и золотистые крупинки поднимаются над Бадб, оседают пыльцой на плечах и перьях, на клюве и когтях.

И они исчезают, оставляя вместо себя нагую плоть и человечье лицо.

На одну ночь Бадб подобна живым – и так же слаба и беззащитна, как и они.

Последняя крупица её силы расправляет огромные чёрные крылья за её плечами, вспархивает вороной – самой огромной, самой чёрной из тех, что когда-либо кружились над полями битв.

Но глаза у неё – светлые, такие же ясные, как и у Бадб.

Мария смотрит с молчаливым ужасом – но не перед богопротивным ведьмовством. Она понимает. Она и сама поступила бы так же.

– Береги мою дочь, Мария, – улыбается Бадб бескровными губами, и впервые к её хриплому шёпоту не примешивается карканье. – Даже зная, что я не приду, не смогу прийти, чтоб проверить тебя, напугать, наказать – береги, заклинаю!

Мария смотрит серьёзно, лицо её черно, как на похоронах.

– Ты ошибаешься, ты будешь рядом. Ибо в любви своей – ты свята не меньше, чем те, в чью славу возводят церкви, те, к кому мы обращаем сердца и молитвы. Я буду просить Господа за тебя, Бадб. Он услышит меня, обещаю.

– Благословенна будь, – одними губами отвечает Бадб, склоняется к Марии, целует её – как собственное дитя.

Она берёт за руки Марию и Бригитту, нежно сжимает их пальцы, и тепло, и легко ей, что сейчас она может не бояться, что изранит их чёрными вороньими когтями. Земля дрожит под их ногами, ходит волнами, словно гигантский змей ворочается в недрах, пробуждаясь после долгого сна.

– Бегите, – говорит Бадб, – бегите и не оглядывайтесь, бегите и не вслушивайтесь в завывания ветра. Птица укажет вам путь.

Она отпускает их, отталкивает их, и светлоглазая ворона взмывает над ними, летит прочь, сквозь тьму, туда, где клубится туман тайных троп.

И уже в спину шепчет:

– Не горюй обо мне, Бригитта.

И оборачивается навстречу хозяину охоты и белошёрстным, красноухим гончим его.

* * *

Птица летит перед нами, то взмывает, то пикирует к самой земле, склёвывая с земли крошки, золотистые, словно искры из очага. Сзади воет страшно и дико, но жена моего отца идёт рядом, держит меня за руку и шепчет, шепчет свои молитвы, и за ними мне не расслышать в вое ветра крика – звериного ли, человечьего ли.

Хочется вырвать ладонь из её мягких тёплых пальцев, броситься назад, к матери, обнять её, и не отпускать, ни за что не отпускать! Даже перед лицом смерти держать её руку. Но жена моего отца держит крепко, и я благодарна ей за это.

Матушка ясно высказала свою волю, и она взросла на её любви. Я могла бы пренебречь и волей её, и доверием – о, я почти готова так и сделать! – но не любовью.

И потому я возвращаюсь вместе с женой моего отца по тропинке из хлебных крошек.

На околице города ворона кричит трижды и улетает, исчезает, чёрная, в черноте предрассветного неба. На глаза наворачиваются слёзы – вот и последняя часть матушки покинула меня, оставила одну. Но жена моего отца, мягкая, белокурая женщина, так не похожая на матушку, вздыхает прерывисто, словно от невыносимой потери, смаргивает слёзы и говорит:

– Она всё равно рядом, Бригитта. Бадб всегда будет рядом с нами.

И голос её дрожит.

Матушка оставила меня не одну.

Дома, растопив очаг и заново согрев молока, мы молчим. У тыкв улыбки почернели, а на их макушки медленно опускается белая крупа – первый снег. Смерть сама победила смерть, чтоб торжествовала жизнь. Мне же только и остаётся, что достать свою половинку пирога, остывшего, зачерствевшего, словно не ночь прошла, а год. Это хлеб, всего лишь крошащийся хлеб и немного ягод.

Но я разламываю его пополам и делю с Марией.

Король под горой

Канцлер в который раз проверяет ключи. Его руки дрожат.

Здесь, в отдалённом монастыре у подножия гор, ещё мирно. Война не докатилась в эти земли, не дотянулась жадными руками, выжигая заповедные леса и отравляя реки кровью и мазутом. Но пепел с неба сыпется и здесь.

До неприметной дверцы в основании центральной башни идти всего пару минут. Перебежать через двор, по старой, гладкой от времени брусчатке, спуститься по неровным, вырубленным в скале ступеням. Самое страшное – дальше. Ключи, массивные и зеленоватые от времени, неприятно холодят руки, тянут вниз, пригибают к земле.

Пора.

Дверь удаётся найти не сразу, хотя канцлер не раз внимательно изучил древние тексты, легенды и апокрифы. Она слилась со скалой, тяжёлые плети дикого винограда увили основание башни, тянулись выше, верно прятали все секреты. Сопровождающим пришлось вырубить все лозы и вьюны, прежде чем удалось обнаружить тяжёлые створки.

Простые, ни рисунка, ни надписи, ни орнамента, даже замочную щель – и ту отыскали с трудом. Канцлер замирает в сомнениях, поднимает лицо к небу. Серое, свинцовое, осеннее, оно уже должно сеять мелким первым снегом, который сладко пахнет холодом, сном и покоем, но к земле летит только мелкий крупитчатый пепел. Канцлер облизывает губы, и кисловатый металлический привкус остаётся на языке.

Правильно ли он поступает? Во всех текстах, во всех источниках авторы заклинали забыть о тех, кто спит под древней башней у северных скал, не тревожить их сон. Только если другого выбора нет, только если беда настолько велика, что человечьими силами её не одолеть, только тогда можно спуститься по неровным вырубленным ступеням к древней двери и потревожить то, что за ней.

Да и то – не стоит. Ничего этого не стоит.

Ключи звенят в дрожащих руках, попасть в замочную скважину удаётся не с первой попытки. Канцлер всё ещё сомневается в своём праве, хоть и понимает – нет иного шанса сохранить свою страну, свой народ, его язык и историю, его дух и легенды. Враги пришли не завоевывать – уничтожать. Королева-мать убита, инфанта и его маленькую сестру успели вывезти и спрятать, но поможет ли это, если враг с огнём и мечом пройдёт из края в край, оставляя на карте только безымянную выжженную область, о которой забудут через пару поколений?

С неба падает пепел, и лучше открыть дверь сейчас, воспользоваться призрачным, жутким шансом на спасение, чем ждать, когда к стенам монастыря подкатят танки и минометы, и удар артподготовки выжжет здесь всё до самого сердца скал. Даже тех, кто спит за дверью.

Канцлер закрывает глаза, с трудом проворачивает ключ. Поздно сомневаться на пороге. Раз уж он сюда пришёл, значит, решил уже, что вправе тревожить сон древних. Щелчка замка он не слышит, но тяжёлые створки беззвучно вздрагивают, приоткрываясь. За ними густая первобытная тьма.

– Фонарь, пожалуйста.

Голос его почти не дрожит. Один из сопровождающих подаёт ему массивный мощный фонарь, остальные зажигают свои, поменьше и послабее.

Спуск запомнился слабо. Узкий коридор, нависающий над головой свод, весь в прожилках кварца и слюды, неровные ступени, слишком большие пролёты для человечьих ног. Мысли канцлера вращаются по кругу: как их разбудить, что им сказать, смогут ли они понять его, ведь язык сильно изменился с тех пор, как они заснули. В одном канцлер не сомневается: назад он уже не поднимется, как и все, кто идёт вместе с ним. Сопровождающие, правда, об этом не догадываются. Не стоит им знать, что дремлет под скалой.

Лучи света вспарывают тьму тонкими белыми иглами, выхватывают ненадолго уступы ступеней, бесконечную каменную лестницу, окончание которой теряется в темноте. Стылый холод обжигает ноги даже сквозь толстую подошву.

Арочный свод – единственное, чего коснулся здесь резец человека, выводит в огромный зал. Звуки гулко разлетаются к стенам, словно потревоженные летучие мыши. В пятнах света мелькают древние мечи и секиры, топоры и щиты, мелкой чешуёй блестят рассыпанные монеты, столь старые, что аверс и реверс истёрлись, не различить уже на них профиль властителя.

На высоких каменных постаментах покоятся статуи воинов, в сжатых руках – верные мечи. Кажется, от древности они уже утратили цвет – если когда-то и были белыми, то теперь серый выпил все цвета, обесцветил их до призрачной хрупкости, заострил каменные черты.

Тихо звякают монеты под ногами, кто-то из сопровождающих отпихивает носком ботинка выкатившийся под ноги кубок. Кажется, его дребезжание будет столь оглушительно, что свод вздрогнет, уронит на святотатцев тонны камня. Но тишина такая густая, настоявшаяся за многие века, что любой звук гаснет в ней, не успев родиться.

Как же их разбудить? Да и можно ли ещё разбудить?

В конце зала на высоком троне сидит человек. Массивный, с тяжёлыми чертами лица, спутанными волосами, он уронил голову на грудь, словно в глубоком сне. На коленях лежит топор, лезвие всё в выщербинах и, кажется, пятнах крови.

Вот он, Король под Горой. Первый властитель, герой легенд, спаситель страны. Спит вместе со своей верной дружиной, ждёт, когда на его родину обрушится столь большая беда, что крики и плач пробьются сквозь толщу камня и разобьют оковы сна.

Только некому уже кричать.

Канцлер облизывает пересохшие губы, сглатывает. Горло дерёт, словно наждаком. Кровь его, старая, густая, уже давно не горяча. Но, может, Королю хватит и её.

Пока сопровождающие озираются в недоумении, разглядывают старинные богатства в электрическом свете фонарей, канцлер подходит к огромному гонгу и, больше не позволяя себе сомнений, бьёт в него. Тишина разлетается на куски, как хрупкий фарфор от удара о камни. Глубокий низкий звон вибрирует, пробирает до нутра, будоражит.

Король открывает глаза.

Канцлер заставляет себя не опускать взгляда, не отворачиваться, не склонять шею в поклоне. Радужка Короля – алая, такая яркая, что светится в темноте. Зрачки его не отражают света.

Голос его – скрип несмазанных петель.

– Орлы ещё кружат над вершиной горы?

Голос канцлера ничем не лучше, с болью и кровью он выдавливает из сжатого горла свои последние слова:

– Нет в небе больше орлов.

Король улыбается, обнажая в усмешке клыки[1].

Погоня

Его следы пахнут осенью и первым морозом. Он хорош в охоте и погоне, я – в выслеживании. Потому-то, как только колесо года повернёт от Литы к Мабону, я пускаюсь в дорогу. Времени у меня – до Самайна, до холодного дня межвременья, и не было ещё случая, чтобы я опоздала.

Он, конечно, знает простые правила: не ночевать на одном месте дважды, не есть там, где спит, не готовить там, где ест… Не могу сказать, что это сильно усложняет мне задачу. В северных лесах я читаю его следы во мху, нахожу остатки кострищ и смазанные пятна крови жертв – и не всегда это звери. На сером холодном побережье, где соль и йод заглушают его запах вернее любых чар, я иду по цепочке из блестящих слюдяными искорками гладких камней, ракушек и водорослей, выброшенных волнами на берег. Умирание – вот что выдаёт его, куда бы он ни шёл. Маленькие следы смерти, столь незаметные, что легко принять их за обычный порядок вещей.

В этот раз я догоняю его в большом городе. Здесь в густой черноте ночи всеми цветами сияют стеклянные башни, их острые шпили теряются в небесах, и тучи, как огромные киты, медленно огибают гладкие прозрачные грани.

– Уж не новый ли это Ис? – спрашиваю я сама себя.

О, как я благодарна ему, что преследование завело меня в этот уголок мира!

Но я не тешу себя надеждой, что он прячется здесь только ради того, чтобы я насладилась хрупкой стеклянной красотой этого города. Всё гораздо проще – здесь много, слишком много людей, и его след теряется на перекрёстках дорог.

Год за годом я нагоняю его и не сомневаюсь – и на этот раз ему не уйти. Я хожу по улицам, серая и незаметная, спускаюсь под землю, в каменные чертоги, поднимаюсь к самым небесам – к шпилю одной из башен. Его следы пахнут осенью и первым морозом. И я беру след.

Я настигаю его за пару ночей до Самайна, когда сухие листья ржавым ковром укрывают земли, а деревья стоят чёрные и голые, как обожжённые. Он сидит на крыше, на одной из тех, откуда открывается прекрасный вид на сияющие стеклянные башни. И откуда почти не различить многоногого, многоголового змея из человеческих тел.

Он чует моё присутствие куда острее, чем я его.

Иногда мнится, что он поддаётся мне, останавливается и ждёт, когда же я возьму след, нагоню его, приду за ним. Ибо есть в этом мире обычаи и законы, которые даже ему не нарушить.

– Отсюда кажется, что Ис вознёсся со дна океана наполнить сердца людей неумолчной красотой и хрустальным перезвоном. Или Инис Витрин вернулся из пелены туманов.

Голос его тих и печален, ибо знает он – нет в этом городе ничего от прекрасного Ис.

Я не знаю, что ему ответить. Не для меня эти размышления, не для меня печаль по безвозвратно ушедшему. Я только и могу, что гнаться за ним от Литы до Самайна, а настигнув, сказать:

– Господин мой, пора. Господин мой, врата скоро распахнутся, и пробудится змей. Слышите ли вы, господин, как воют в тоске ваши гончие? Час охоты близок, господин мой, я нашла вас, и должно вам возглавить охоту.

Он кивает и хлопает рядом с собой, предлагая присесть рядом. До Самайна есть ещё время, густое, как смола, и такое же тёмное.

И лучше провести его, любуясь стеклянными башнями.

Придёт серенький волчок

Под сапогом хрустнула ветка, и Старший дёрнулся, глянул на землю. Белое пятно налобного фонаря выхватило из темноты жухлые листья, выступающие из земли корни и мелкий мусор. Охотник чертыхнулся и дальше пошёл медленнее, освещая только несколько метров перед собой. Ружьё до поры было опущено в расслабленных руках, но он готовился вскинуть его при малейшей опасности.

Младший вертел головой во все стороны, свет от его фонаря метался по лесу, высвечивая кривые ветки, паутинки между ними, вспугнутых ночных птиц. Он легкомысленно насвистывал под нос песенку о диких зверях, заглушая треск рации.

– Заткнись, – отрывисто бросил Старший, не оборачиваясь. Конечно, лес, который они прочёсывали, лесом нельзя было назвать даже с большой натяжкой – так, перелесок рядом с посёлком. Но тут уже нашли пару растерзанных тел местных пьяниц, а совсем недавно начали пропадать и дети.

Младший послушно замолчал, но ненадолго:

– Темень, хоть глаза выколи. Новолуние же! Кого мы тут надеемся поймать? Все оборотни ещё две недели будут дрыхнуть в своих кроватях, совсем как добропорядочные граждане!

Старший остановился. Вдалеке мелькали отблески фонарей других охотников, рация изредка выплёвывала обрывки чужих переговоров. Ни гражданских, ни полицию в лес не пустили – слишком непонятным, а потому и опасным оказался зверь, с одинаковой лёегкостью задравший и мальчишку, и взрослого мужчину.

– Это может оказаться и человек, – нехотя предположил охотник, разминая плечи. – Дикий зверь обглодал бы ребёнка, и дело с концом, а не гнал бы по лесу и не потрошил бы заживо.

– А ты тела видел? – В голосе Младшего сквозило нездоровое любопытство. В егерском подразделении не было высших и низших чинов; все, кто выходил лицом к лицу со смертью, считались равными. Но Младший только недавно закончил обучение и заступил на службу, и многое ему ещё не рассказали – не дорос, мол.

– Только ребёнка. Хотя в том, что от него осталось, вообще с трудом угадывалось что-то человеческое. Признаюсь, даже мне к горлу подкатило. Не представляю, каково пришлось его родителям – нашли-то мальца местные, днём, ни у кого ума не хватило родню не подпускать.

Младший передёрнулся, отгоняя кровавые картины, подсунутые воображением. С неба ему подмигивали колючие августовские звёзды.

* * *

В кабинет участкового ведьма вломилась, даже не обратив внимания на доносящиеся из-за двери голоса.

– Рыдайте-рыдайте, не отвлекайтесь, – бросила она замолкнувшей на полувсхлипе женщине и, сняв с полки тяжёлую папку-скоросшиватель, на весу начала листать её в поисках нужного документа.

Полицейский недовольно на неё покосился, поморщился, но смолчал. Если уж довёл дела в своём участке до того, что на ночь глядя заявился спецотдел с егерским подразделением, то лучше молчать и не привлекать внимания. Или попытаться наконец унять рыдающую женщину, вклинившись в удачно образовавшуюся паузу.

– Успокойтесь и идите домой. Лес прочёсывается, уверен, вашу дочь быстро найдут. Она ведь пропала всего несколько часов назад? Шансы на то…

– Эта малолетняя засранка не пропала, а сбежала! – недовольно рявкнул набычившийся мужик из угла кабинета.

Участковый недовольно на него покосился, но замечания делать не стал, продолжив утешать женщину, и та, заворожённая спокойным голосом, словно ребёнок – колыбельной, быстро дописала заявление, тихо и изредка всхлипывая.

Ведьма, привлечённая разговором, скосила на пару глаза, продолжая делать вид, что изучает документы. Сухая, измождённая женщина показалась ей похожей на помойную кошку – такая же жалкая и нездоровая. Даже в душную августовскую ночь она надела кофту с длинными рукавами, скрывающими руки до самых пальцев. И не жарко ей?

Ее спутник – муж, наверное, – производил ещё более неприятное впечатление. Покрасневшие глаза – но не от слёз, а от злобы, – внимательно следили за каждым движением женщины. Он хмурился и морщился, когда она начинала всхлипывать, прижимая ко рту тонкую ладонь. Не похож на безутешного отца.

Громко захлопнув скоросшиватель, ведьма подошла к столу, ощущая на себе чуть ли не враждебный взгляд мужика и исполненный страха – матери.

– Когда она пропала?

Женщина молча пялилась на неё и не спешила отвечать. Пришлось щёлкнуть по жетону спецотдела и повторить вопрос.

– Да часа два назад, наверное, – запинаясь, пробормотала женщина, постоянно оглядываясь на недовольного мужа, словно в поисках одобрения. – Или три. Мы забрать её приехали, да. Сказали ей собираться, сами чай попили с бабушкой…

– Вашей мамой?

– Нет, нет… Моего мужа покойного… Так вот. Чай попили, даже машину завели, а её нет нигде. Мы и в её комнате искали, по улицам ещё, соседей расспросили…

– А потом уже пришли сюда, – в ответ своим мыслям кивнула ведьма. – Значит, часа три. Почему решили, что девочка пропала именно в лесу?

– Да где ж ещё этой поганке быть? – снова рявкнул мужик, даже приподнимаясь на стуле. – Вожжа под хвост попала, вот и понеслась куда подальше! И чего вы тут рассиживаетесь! Ищите её наконец, дармоеды хреновы! За что я государству налоги плачу, чтоб вы тут по кабинетам сидели?!

Ведьма безмятежно выслушала ругань мужика, не отводя от него внимательного, испытующего взгляда. Когда он замолк и откинулся на стул, тот скрипнул под его весом. С трудом удержав на лице вежливую улыбку, она кивнула:

– Конечно, егеря её найдут, – и, обернувшись к участковому: – Им уже сообщили её описание? Нет? Ну так сообщите. И наведите, наконец, порядок в документах, ничего найти невозможно.

Ведьма поспешила покинуть кабинет, всё отчётливее и отчётливее ей мерещился перегар, исходящий от мужика, хотя она ясно осознавала, что в прокуренной комнате различить какой-либо запах не под силу и охотничьей собаке. Она не могла избавиться от уверенности, что под длинными рукавами женщина прячет тёмные, почти чёрные синяки.

В коридоре сидела сгорбившаяся старушка, сложившая ладони на навершии трости. В холодном свете электрических ламп седые волосы, стянутые в аккуратный гладкий узел, отсвечивали неестественной белизной. Ведьма едва не прошла мимо, но сбилась с шага, потопталась и несмело присела рядом. Кончиками пальцев коснулась плеча над сползшей вязаной кофтой:

– Вам нужна помощь? Может, воды?

Старушка едва заметно качнула головой, не поднимая взгляда от пола. Ведьма замерла, сжалась и прикусила губу. Молчаливую, застывшую бабушку было жальче, чем мать, рыдающую суматошно, но тихо, чтобы не разозлить мужа. Старушка не изображала безутешную скорбь, ничего не требовала, лишь смиренно ждала хоть каких-либо вестей, как приговора. Её хотелось утешить и ободрить, обнять и проводить домой, и чтобы там непременно уже ждала потерянная девочка: «Бабушка, где ты ходила так долго?»

– Не переживайте, её найдут, вот увидите.

Старушка вздрогнула, подняла на ведьму сухие выцветшие глаза.

– Наверное, я плохая бабушка, – сказала она тихо. – Я не хочу, чтобы она вернулась.

От удивления ведьма застыла соляным столбом, ладонь так и замерла над плечом старушки. Та поспешила отвести взгляд, пробормотала, глотая слова:

– Ох, извините. Совсем старая стала, не соображаю, что несу.

И, прежде чем ведьма её остановила, она побрела к выходу.

* * *

Младший внимательно выслушал сообщение по общей волне, одними губами повторяя описание девочки, и, выключив передачу, в сердцах бросил:

– Да им тут мёдом, что ли, намазано? Только утром мальчишка пропал, так и девчонка теперь! Других мест для игр не нашли?!

Старший сплюнул. Хотелось курить, но сейчас даже за кубинские сигары охотник не согласился бы выпустить ружьё из рук. Летний лес, тёплый и пропахший грибами, уже давно перестал казаться приятным местом для пикника.

– Или их что-то заманивает. Странно только, что на детей переключилось.

– А до них?

– Точно был пьяница местный, но его никто не хватился, а когда завонялся – списали, что умер от палёнки, а звери падаль обглодали. Хотя какие звери тут? Метра не пройдёшь, чтоб бутылка или фантик под ноги не попались!

Младший поудобнее перехватил ружьё, на поясе тихо постукивали костяные ведьмины амулеты. Им он не доверял – чёрт знает, как и отчего защищают, пуля и верный нож как-то надёжнее. Но всем егерям перед облавой выдали гроздь подвесок, а ведьма, отправленная в эту глушь вместе с ними, собрала их кровь. Тонкий порез на запястье всё ещё ныл под повязкой, словно напоминание – не на прогулку вышел.

Чем дальше они уходили от дачного посёлка, тем сильнее и гуще становился запах прелых листьев и тухлой воды – в полукилометре начиналось болото, почти высохшее за лето, но всё ещё вонючее. Чем ближе к нему, тем сильнее земля проминалась под ногами, тем чаще на тёмных стволах светлели проплешины мха.

Свет от маленьких, но мощных налобников не столько разгонял темноту, сколько выхватывал из мягкой тьмы нестерпимо яркие пятна, и казалось, что осталось только два цвета – чёрный и белый.

Треск из рации доносился всё реже – охотники спустились в низину. Деревья здесь росли гуще, но были какими-то хилыми, почти голыми, с тонкими слабыми веточками и лохмотьями отходящей корой. Зато на каждом шагу виднелись шляпки грибов, выглядывающих из-под палой листвы. Но охотники не обращали на них внимания, если попадались под ноги – равнодушно давили. Не до них.

От густого спёртого воздуха неприятно свербело в носу, Старший умело задерживал дыхание, Младший сопел и шмыгал носом, тёр его о плечо. Нехорошее место, местные сюда даже за богатым грибным уловом не ходили. Здесь и раньше пропадали люди, но чаще приезжие, ещё не знавшие леса, его законов и правил.

Старший недовольно покосился на небо. Меньше чем за час его затянули полупрозрачные серые облака, словно густым слоем пыли присыпали. Ни одна звезда не мелькала в редких прорехах. Теперь, если заблудятся, то ждать утра придётся, чтоб по солнцу выходить – стрелка компаса уже давно вертелась как угорелая, о GPS-навигаторе и говорить нечего. Здесь даже мощные рации онемели.

Младшему егерь ничего не сказал. Может, обойдётся ещё, нечего раньше времени нервы трепать. И, хотя интуиция и твердила, что отсюда ноги надо бы унести, опыт и чутьё бывалого охотника не давали свернуть, требовали обыскать каждый куст, поднять каждый листик, осмотреть каждый пень и каждую кочку.

И не терять бдительности.

Именно в таких местах, уже чуя запах близкой добычи, охотник и превращается в жертву.

Старший остановился, втянул кисловатый воздух. К вони болота примешивался ещё один запашок, резкий и неприятный, но откуда пахло и чем, охотник понять не мог. Младший за спиной медленно оглядывался, белое пятно света неторопливо переползало с дерева на дерево. Но вскидывать ружьё он не спешил, берёг силы.

– Кровью пахнет, – уверенно заявил он, продолжая внимательно осматриваться и как бы невзначай удобнее перехватывая ружьё. – И блевотиной.

– Бойней, – веско уронил Старший и аккуратно, шаг за шагом двинулся вперёд, разводя дулом ружья ветки кустов перед собой.

Запах усиливался, накатывал волнами вместе со слабым движением воздуха. Охотники переглянулись и пошли ещё медленнее, неосознанно оттягивая неизбежный и жуткий момент.

Смерть – это всегда гадко, отвратительно и грязно, особенно если смерть насильственная. Особенно если это смерть ребенка.

Кровавые пятна на земле казались почти чёрными, вязкими, словно дёготь, лишь слегка поблескивали красным, отражая свет. Старший присел, растёр между пальцами тёмный сгусток. Впрочем, пятен вокруг было столько, что сразу становилось ясно: спешить здесь уже некуда.

Верхняя половина тела почти не пострадала, только на сморщенном, перепачканном личике застыла нечеловеческая гримаса, да распахнутый рот оказался забит травой и мхом. От живота и ног осталось одно кровавое месиво, растянутая на несколько метров требуха и белеющие в страшной ране обломки кости.

Младший дышал сквозь зубы, редко, тяжело, с присвистом, сдерживая рвоту. Старший до побелевших костяшек сжимал ружьё, но смотрел только на маленькие ладони, всё ещё судорожно стиснутые на обломанных ветках и с корнем вырванной траве.

Наконец он нашёл в себе силы хрипло и отрывисто бросить напарнику:

– Вызывай следаков. Поднимись выше. Где сеть ловит.

Он не сомневался: тварь, кем бы она ни была – человеком ли, зверем ли, – уже отправилась за следующей жертвой.

* * *

Ведьма зачем-то заявилась вместе со следственной группой, ведомая то ли женским любопытством, то ли колдовским чутьём. Сунулась к телу, не слушая заполошных окриков, словно не понимая, что там увидит. Замерла над трупом, больше похожим на сломанную игрушку, чем на ребенка, и с утробным стоном бросилась в кусты.

– Теперь точно блевотиной, – хмыкнул Младший, и тут же схлопотал от напарника подзатыльник.

Ведьма вернулась побелевшая, серьёзная и взволнованная. Уже спокойно присела рядом с телом, шумно втянула воздух, ощупала каждую пядь земли вокруг трупа.

– Это не человек и не зверь, – наконец медленно произнесла она, словно сама сомневалась в своих словах. – И оно не разумно.

Кто-то из следаков недоверчиво хмыкнул, кого, мол, предлагает искать эта странная женщина, но егеря помрачнели, понимая, кого может бояться ведьма. Она подошла к ним, бесцеремонно проверила костяные амулеты, пристально вгляделась в глаза. Старший стойко вытерпел взгляд колючих зрачков, Младший поёжился, чувствуя, как по хребту ползут мурашки.

– Ищите девочку, – тихо посоветовала ведьма, прежде чем отойти, – тварь всё равно окажется рядом с нею.

Ей было неспокойно, словно что-то важное лежало у неё под носом, а она не замечала. Молча и тревожно ведьма следила, как грузят ребёнка – вернее то, что от него осталось, – на носилки. Родителей позовут на опознание, но господи, куда милосерднее было бы не показывать им останки сына!

Ей настолько сильно не хотелось присутствовать на опознании, что едва машина въехала в посёлок, ведьма выскочила из неё и нервно зашагала к полицейскому участку по главной улице. Духота ночи только туманила и путала мысли, подкидывая новые и новые предположения в топку тревоги. Ведьма очень хотела верить, что во всём виноват маньяк, обычный сумасшедший с ножом, человек из плоти и крови, которого можно остановить метким выстрелом или ударом по голове. Но рядом с растерзанным телом не было ни следа мыслей, только густая злоба, ненависть, настолько сильная, что обрела форму, когти и зубы.

Что привело эту тварь сюда, в ленивый и сонный посёлок, где люди удивительно нелюбопытны, пока что-то не покушается на их жизнь? Почему она охотится именно здесь? Как выбирает жертвы? И почему…

Ведьма настолько глубоко погрузилась в раздумья, что едва не налетела на старушку, бабушку пропавшей девочки. Они застыли друг напротив друга, смущённо и неуверенно, желая что-то сказать и не смея этого сделать.

– Она… – старушка подняла заплаканные глаза, – она нашлась?

Ведьма молча покачала головой, остро чувствуя чужое горе, как своё собственное.

– Если вы мне дадите её вещь, – неожиданно выпалила ведьма, – я попробую поискать её. Ну… магией поискать.

Она договорила и похолодела от ужаса, сообразив, что предложила. Магический поиск запретили не просто так, не было чар коварнее и страшнее, чем эти, дарящие сладостную надежду и выпивающие душу. Ведь прежде, чем что-то найдётся, что-то другое должно пропасть. Бывало не раз – и глупая ведьма во время ритуала исчезала, и вместо потерянного возвращалась одна личина. Потому не ведьмы творили ритуалы для поиска детей, а егеря прочёсывали лес.

Но предложение прозвучало, и лицо старухи озарила призрачная зыбкая надежда.

– А вы правда можете?..

«Отказать сейчас – разбить ей сердце, – горько обдумывала ведьма, проклиная свой длинный язык и мягкое сердце. – Я всегда успею сказать, что ничего не вышло».

– Могу.

В доме было темно, тихо и тревожно, словно посреди комнаты уже стоял открытый гроб. Старуха медленно прошлась по дому, зажигая свет, но ведьма не последовала за ней, осталась на веранде. Ей казалось, что если она зайдёт внутрь, произойдёт что-то страшное и необратимое. Стоит ей увидеть простенький деревенский быт, свидетельства семейной теплоты, детской радости, тихого летнего счастья, и она не сможет соврать про поиск.

И в глупой жертве потеряет себя.

– Проходите, – прошелестела старушка, провела гостью в тесную уютную кухню, где тихо бормотало радио и за цветастыми занавесками на подоконнике в низких горшочках зеленели ростки душистых трав. На углу стола стояла маленькая кружка, эмалевая, с голубыми цветочками. От неё ещё пахло ягодным компотом.

– Она ведь сбежала, когда родители приехали? – ведьма припомнила жалобы матери в участке. – Так не хотела возвращаться, что даже компот не допила?

Бабушка молча кивнула, тяжело опустилась на табуретку напротив. В обессиленно опустившихся плечах читалось смирение и такое глубокое горе, что ведьма подумала, может, и врать-то не придётся и искать не придётся тоже. Может, старухе нужно просто выговориться, рассказать, какой чудесной девочкой была внучка, что любила, как смеялась, как хитро щурила глаза и озорничала. Ведьма не помнила примет девочки, переданных егерям, но увидела её образ, словно всю жизнь прожила по соседству – острые коленки, содранные локти, светлая чёлка над тёмными, почти чёрными глазами, по-кроличьи крупные передние зубы.

«Ася, – похолодев, поняла ведьма, – ее зовут Ася».

Поиск уже начался, хотела она того или нет.

– Вы сказали, что ей лучше не возвращаться, – медленно, запинаясь от неловкости, спросила ведьма. Ох, плохое начало разговора! Сейчас старушка расплачется, и как ее утешать?

Но бабушка только вздохнула и тихо заговорила, глядя в пол, словно и не было никакой ведьмы рядом, а исповедь предназначалась вовсе не ей, и не незримому священнику в церквушке, и не Господу Богу, слепому и безучастному, а полу, старому рассохшемуся полу, прикрытому цветастым половичком.

Ведьма слушала, беспомощно ощущая, как разгорается в груди алое пламя гнева, как леденеют руки, словно в ладони ей вложили шар из нетающего льда, как в ушах нарастает ровный гул разворачивающейся магии.

Чужая откровенность парализует вернее самых страшных травм, самых тёмных заклятий, самых жутких тайн.

Только и остаётся, что слушать да складывать головоломку, как обыденный бытовой ужас, маленький и незаметный, породил ужас, убивающий людей.

* * *

Ветки под ногами разъехались, и Младший едва не сорвался вниз, в незаметный в ночной черноте овраг. Старший едва успел придержать его за шиворот, посветил фонариком вниз. Вздутые, вырвавшиеся из песчаных склонов корни походили на щупальца чудовищ, неподвижно замерших в ожидании жертвы. Песок, сухие листья и мелкий сор с тихим шелестом стекали на дно оврага, и в этом звуке егерям чудился тихое язвительное хехеканье.

Мужчины простояли в тишине ещё пару минут, когда все звуки стихли, и не стало слышно ни сонного скрипа леса, ни потрескивания рации, ни отзвуков не такого уж и далёкого шоссе. Мир затих, словно поставленный на паузу. Наконец Старший пошёл вперёд. Опытного егеря почти невозможно услышать, но в неестественной тишине даже лёгкий шорох казался оглушительным.

Младший ещё пытался шагать осторожнее, дышать тише, пока не понял, что это всё не имеет значения. Тварь, кем бы она ни была, знает, что они здесь. И не боится.

Размеренный шорох шагов давил на уши и заглушал мысли, только и оставалось, что прислушиваться к каждому звуку, к каждому треску веток под подошвой, как к единственному доказательству твоего существования. Это отупляло и усыпляло, и потому Младший не сразу заметил, что напарник остановился и встревоженно вертит головой.

К шороху их шагов примешивалось ещё что-то – чужое, постороннее, как тяжёлое и хриплое дыхание в спину в пустом доме.

Егерь замер, так и не опустив ногу, затаил дыхание, но слышал только собственный пульс.

Тишина.

Старший поднял ладонь, особым образом сложил пальцы. Шутки кончились. Дальше – молча, один в один повторяя действия друг друга, замирая одновременно, как отражения, и пускаясь вперёд – быстрее и синхроннее отражений.

Снова странные неестественные шорохи примешивались к их шагам, снова все звуки замирали вместе с ними. Тени сгустились до чернильной черноты, обрели объём и плоть. Младший нервно облизывал губы, стараясь не оглядываться судорожно, вырывая пляшущим пятном света из плена темноты силуэты кустов и абрисы деревьев, в дрожащем свете фонаря больше похожие на монстра, чем сам монстр.

Он не сомневался – теперь охота идёт на них, и всё крепче сжимал вспотевшими ладонями ружьё. Он знал – без боя не сдастся.

Наконец Старший подал знак расслабиться. Кажется, никого здесь не было, кроме самих егерей, их усталости и монстров, порождённых измученным разумом. Младший шумно выдохнул, размял шею, улыбнулся довольно, словно охота уже кончилась, девчонка нашлась, а премию перечислили. Осталось только вернуться в посёлок. Осталось только…

Не успел он неуклюже пошутить про их странную и жуткую охоту, как что-то прыгнуло к ним из темноты, чёрное, тяжёлое, невообразимое, воплощённый кошмар из предрассветного сна. Оно приземлилось между егерями, мотнуло лобастой головой, из распахнутой пасти донеслось густое ворчание. Младший оцепенел, словно в землю врос, пальцы на спусковом крючке застыли. Глупая шутка так и осталась клокотать в горле, не давая вдохнуть.

Тварь разделила напарников вернее самой высокой стены, самой глубокой реки. По ту сторона кошмара застыл Старший, побелевший, как призрак, как мел. Он тоже не вскинул ружьё, не прицелился в тварь, хоть она и была близко, на расстоянии вытянутой руки – только протяни ладонь и схватишь за холку.

Но как бы близко она ни была, как бы ни рычала, мотая крупной, тяжёлой головой, Старший не мог её рассмотреть. Ни контура тела, ни шерсти, ни клыков в распахнутой пасти. Словно огромный костяк растворялся в окружающей темноте, переходил в завихрения дыма и тьмы, не имея ни плоти, ни веса. Стреляй, не стреляй, всё равно пуля насквозь пройдёт.

Тварь словно услышала его мысли, медленно повернула к нему башку. Свет фонаря поблек, заблудился в черноте кошмара, только на мгновение выхватив очертания вытянутой морды, лишь отдалённо похожей на волчью.

У твари не было глаз.

Узкая пасть, тяжёлый череп, мощная шея. Тусклая чернота призрачной плоти. Оно не могло видеть, просто нечем ему было видеть, но оно смотрело, и от его взгляда терновые колючки из зеленоватого льда подбирались к сердцу.

«Если выстрелю – попаду в Младшего», – с ужасом успел понять Старший, пытаясь совладать со страхом, но непослушные, словно онемевшие руки всё равно медленно поднимали ружьё. Опасность! – кричал инстинкт. Опасность! – вторило натренированное тело. Бей или беги, бей или беги, бей или…

– Ложись! – хрипло каркнул Старший за миг до того, как судорожно дернулись пальцы на спусковом крючке.

Он успел. Выстрел прошил тварь насквозь, взрыхлил палые листья, выбил фонтанчик пыли и комьев из земли, но Младшего не задел. Тварь коротко рявкнула и длинным прыжком бросилась прочь. Словно явилась только себя показать.

Только после этого в ноздри ударил тяжёлый звериный дух, вонь мокрой шерсти и несвежей спекшейся крови.

Старший обессиленно прислонился к дереву, чувствуя, что ноги его не держат. Бешено колотилось сердце, отсчитывая вдохи и выдохи, он наблюдал, как поднимается Младший, проверяет ружьё и фонарь и только потом отряхивается.

Он всё-таки улыбнулся во все зубы, голос подрагивал, но почти незаметно, только лихорадочный блеск глаз выдавал его да побелевшие костяшки пальцев.

– А неплохая вышла охота! Знатная добыча будет!

– Если сами добычей не станем.

Старший хотел одёрнуть напарника, напомнить об опасности, о серьёзности, о долге, а вышло – продолжение шутки, дурной каламбур, отчаянный смех в лицо неименуемой жути.

На многих зверей охотились егеря, одинаково спокойно выходили и против бешеного волка, и против безумного волколака; и неживых тварей, порчей и злом из могилы вырванных, обратно в могилу укладывали. Если у твари была плоть, была кость и была кровь, они могли её убить или изловить, накинуть намордник или удавку.

Но они не знали, как бороться с кошмаром, который не брали пули, а клыки и когти одинаково легко рвали как листья на земле, так и плоть на костях.

Но охота ещё не закончилась.

Они успели пройти не больше полусотни шагов, колени ещё подгибались, а пальцы болели от напряжения, когда откуда-то раздался тонкий детский крик.

И он не обрывался.

* * *

Вокруг участка было шумно и людно, даже слишком, пожалуй. Кто-то координировал егерей, кто-то в очередной раз допрашивал местных, пытаясь выжать ещё хоть капельку наблюдений или слухов. Откуда-то доносился тихий нечеловечий вой, едва слышимый, словно приглушённый толстыми стенами, но от него воздух вибрировал, горло пережимало, а позвоночник болезненно выпрямлялся.

Ведьма медленно выдохнула сквозь зубы. Чужое горе било наотмашь, грубым узлом оставалось в груди, мешало дышать, путало мысли.

Спасти девочку. Нужно спасти девочку. Чтобы по ней так отчаянно, так горестно не скулила мать.

«Вот только, – мелькнула острая циничная мысль, отрезвляющая лучше снега за шиворот, – убиваться по девочке будет не мать, а бабушка».

Ведьму не замечали. Она шла мимо людей, рядом с ними, слышала их голоса, чувствовала чужое дыхание и запах пота, смешанный с химической вонью энергетиков. Так пахнет усталость и ответственность, отчаянная непримиримость, готовность идти до конца, каким бы ужасным он ни был.

От неё не пахло никак. Её не замечали, когда она проскальзывала между собеседниками, успевая вставить свои пять копеек в их спор, когда расталкивала сонных и раздражительных дачников, когда отпирала кабинет участкового.

Её поиск разворачивался, красной ниточкой тянулся из пальцев, и мир уже начал её терять.

Захлопнув хлипкую дверь, ведьма прислонилась к ней лбом, позволив себе поверить, что отгородилась от ужасов длинного дня. Но эта иллюзия была настолько же зыбкой, как и тишина вокруг – стоило успокоить дыхание и расслабиться, как сквозь стены донеслись неразборчивые голоса, шаги, скрипы, приглушённые, но близкие.

На какой-то миг ведьме захотелось запереться изнутри, никуда не идти, никого не искать. В конце концов, её долг не так уж и велик – снабдить егерей амулетами от злых чар, от чужой воли, от мороков и колдовской гнили, да собрать немного крови, чтоб отследить пропавшего, чтоб знать, жив ли, цел ли, не утекла ли из него кровь, унося последние капли тепла. Вот что должна была делать ведьма – сидеть в участке, смотреть на свои серебряные фляжки с бирками-именами, перебирать костяные амулеты, а не бросаться в лес, выискивая, вынюхивая хищную тварь, как гончая.

Но стоило ей себя в этом убедить, как тут же перед глазами возникал образ вихрастой девчонки, Аси, да едва слышимый материнский вой особенно больно ввинчивался под рёбра.

Она ещё колебалась, когда теребила жетон спецотдела, криво приколотый к футболке, но слишком жуткая, слишком отвратительная догадка терзала её и не позволяла закрыть глаза и умыть руки.

Первым пропал шумный и грубый дачник, сказала старуха. С соседней улицы. Да, вы же не знаете. Головная боль наша. Как начнёт приезжать с мая, так каждые выходные музыка, дым, пьянка, чуть себя не спалил однажды. Тогда он особенно громко с участковым ругался, весь посёлок слышал. Совсем озверел – красный от водки, глаза навыкате, слюной брызжет, словно пену в бешенстве роняет. Я, говорит, таких людей знаю, что всех вас к ногтю прижмут! Хоть весь посёлок сожгу, и ничего мне не сделают! Сильно Асеньку тогда напугал. Ей потом кошмары снились, хныкала, маму звала, да кричала иногда «папа, не надо!».

Жетон лёг на стол, прямо поверх распахнутого журнала. Треснуть бы им так, чтоб стол развалился, да и долг вместе с ним!

Соседа недолго искали. Решили – утоп спьяну, как раз на берегу речки-гнилушки майку его нашли. Каюсь, вздыхала старуха, не поднимая глаз, не горевали мы по нему, больше даже радовались, дух переводили.

Про студентов никто так толком и не знает. То ли пропали, то ли побузили и к себе вернулись. Эти не пили, нет. Шутковали да хулиганили между собой. Девицы визжали, то на помощь звали, то с хохотом от парней отбивались. Наши-то, кто из крепких, старой закалки, сначала на каждый крик прибегали, думали, спасать девчонок надо. А потом рукой махнули. Пусть сами между собой разбираются. Ну вот… и разобрались. А может, всё-таки в город вернулись.

Участковый хранил табельное в сейфе, она точно знала. Не видела, как он его прятал, даже сам пистолет не видела, но её знание было чем-то большим, чем просто осведомлённость. Магия поиска прорастала сквозь её грудь, тонким побегом тянулась к девочке и тянула ведьму за собой, не позволяя остановиться и перевести дыхание.

А потом уже нашего пьяницу нашли. Он тихий был, пил себе в своей хатке на отшибе, только изредка за новой бутылкой выбирался. Вот никто и не заметил его пропажи. Вспомнили, только когда опознать пытались. Жутко было. Пахло жутко, а что осталось и представить страшно. Хорошо, что Асенька не видела, я и не говорила ей ничего, уберечь от ужаса постаралась. Кошмары-то ей так и снились.

Следующим был Васька, как его нашли, так вы и нагрянули. А толку-то, если к тому часу он уже пару дней как пролежал? Я тогда Асю перестала к лесу за ягодами пускать, перепугалась жутко – а вдруг и моя девочка сгинет? А вот Асенька тогда радовалась, говорила – поделом Ваське, не будет её дразнить! Она не злая у меня, не подумайте, просто не понимает, что смерть – это навсегда.

Пароль даже подбирать не пришлось. Пальцы быстро отщёлкали комбинацию, будто ведьма набирала её каждое утро не задумываясь. Дверца распахнулась легко, словно сама того ждала, словно ей не терпелось обнажить перед ведьмой своё сокровенное нутро.

Про Андрюшу вы и так знаете. Ужас, кромешный ужас, и представить не могу, как Наденька по нему убивается. Она ж приехала перед осенью последние тёплые деньки с сыном провести, на озёра с ним купаться бегала… Так сладко и радостно смотреть на них было, ох, как она сына холила, ни в чём ему не отказывала! А Андрюша, мир его праху, как матушка приехала, так и забыл про Асеньку. Они ведь всё лето вместе бегали – и в лес, и на поле, и по чужим дворам. От Асеньки по вечерам только и слышно было – Андрюша то, Андрюша это. А вот матушка приехала – и всё, прощай дружба. Вчера весь день Ася хмурая просидела, не ела почти, кажется, даже плакала. А потом и её мать приехала, с этим своим… Ну, вы видели его уже.

Над пистолетом тонкие пальцы замерли, словно не решаясь прикоснуться к холодному металлу. Было страшно, очень страшно, но раз уже нырнула в полынью с головой, то греби, а не иди камнем на дно. Ведьма выдохнула, зажмурилась и вцепилась в пистолет, как за спасительную соломинку.

От собственных догадок было тошно, но слишком уж гладко и ровно всё складывалось, словно бусины низались одна за другой, тугой ниткой впивались в горло.

Агрессивный, явно не любящий падчерицу отчим, не чурающийся поколачивать жену и – похоже – приёмную дочь. А ещё – не чурающийся выпивки. Стоит ли удивляться, что девочка до слёз, до слепой паники боится пьяных, особенно – громких, грубых, злых? Стоит ли удивляться, что до белой дрожи ненавидит тех, кто осмеливается поднимать руку на слабых?

Стоит ли удивляться, что Ася так рано научилась настолько рьяно и истово желать смерти людям, что смерть приходила – с клыками и когтями, чтобы мучить и истязать, вымещая на хрупких человеческих телах ненависть маленькой девочки?

Пистолет жёг ладонь, словно намертво вплавляясь в кожу и кости. Мост за спиной давно рухнул, и теперь мелкие камешки катились из-под пяток, подгоняя вперёд.

Ты и так уже опоздала, ведьма.

Но мальчика, мальчика-то за что? Друга по летним играм? Его-то за что она ненавидела? За то, что забыл, предпочёл играть с мамой, а не с соседкой по даче?

Ведьма нахмурилась. Бусины зазвенели, словно собираясь шустрыми шариками раскатиться из ладоней. За что может маленькая измученная девочка ненавидеть ровесника?

За то, чего лишена сама.

Она смотрела на чужое счастье, на беззастенчивую радость, на тепло между матерью и ребёнком и всё яснее понимала, чего у неё нет и никогда не будет.

И она ненавидела.

Ведьма порывисто вышла из кабинета, только дверь за спиной хлопнула. Её не видели, не слышали, не ощущали, словно сам мир укутал её вуалью, выстелил ей тропу, чтоб добралась она до девочки, пока не стало слишком поздно, и чтоб никто ей не помешал.

Что случится, если настанет «поздно», ведьма думать не хотела.

Перед чёрной стеной деревьев она замерла в нерешительности. Ночью лес казался не просто дремучим – непроходимым. Ни тропы, ни стежки-дорожки, только колючие кусты топорщатся во все стороны, да ветви скрипят – «не пройдёшь!». Только и осталось, что глаза закрыть, слепо идти, доверившись силе, что горным беснующимся потоком несла щепку-человека, куда ей одной ведомо.

* * *

Младший заметил её первым. Худая, нескладная, несуразная, она сжалась у самого комля, закрывала голову руками и кричала, не переставая. Волк, если он и был здесь, давно исчез – то ли охотники вспугнули, то ли уже наигрался.

Старший присел с ней рядом, осторожно отвёл ладони девочки от лица. Младший прикрывал спину. Старший был готов ко всему – и что девочка окажется такой же безглазой тварью, как и волк, приманкой для отзывчивых охотников, или мертвячкой, бродячей душой, чем угодно. Он уже ничему не удивился бы.

Но у неё были заплаканные покрасневшие глаза, огромные на худом и остром лице, неровные верхние зубы, едва заметные в приоткрытом рту.

Почему-то именно это убедило Старшего, что девчонка – живая, настоящая, та самая, которую они так отчаянно ищут.

Она взглянула ему в лицо и тут же зажмурилась, отвернулась, ослеплённая светом фонаря.

– Ты не ранена, малышка? – как можно доброжелательнее спросил Старший, едва касаясь подушечками пальцев её плеча. – Тише, всё будет хорошо. Как тебя зовут?

– Ася.

Девочка, ещё прикрывая ладошкой глаза от яркого света, доверчиво потянулась к егерю, встала, опираясь на его ладонь. К разбитым коленкам прилипли травинки и листики, юбка сбилась набок, а футболка оказалась порвана в нескольких местах.

– Он ушёл? – прошептала девочка. – Зверь ушёл?

– Конечно ушёл! – Младший присел напротив неё на корточки и улыбнулся своей фирменной улыбкой во все зубы. – Рядом с нами можешь его не бояться! Мы великие и славные охотники, нам ни один зверь не страшен!

Главное, не вспоминать, как у великих и славных охотников совсем недавно тряслись поджилки, когда тварь им только показалась во всей красе. Но девочке говорить об этом точно не стоило.

Ася робко улыбнулась, не выпуская руки Старшего.

– Он хуже, – доверительно шепнула она. – Лучше его бояться.

– Как скажешь, – не стал спорить Младший, легко качнулся на пятках, вставая. – Но навредить тебе он не успеет.

Старший ободряюще сжал крошечную ладошку.

– Мы отведём тебя домой.

В тот же миг девочка изменилась в лице, с воплем вырвала у Старшего ладонь из рук и отскочила к дереву, прижалась к нему спиной.

– Нет! Не надо! Нет!

Егеря обескураженно переглянулись.

– Мы не причиним тебе зла, – медленно и чётко, как с душевнобольной или диким животным, заговорил Старший. Он даже осторожно опустил своё ружьё на землю, чтоб продемонстрировать пустые ладони. Но Ася только сильнее вжалась в дерево, а стоило ему потянуться к ней, как с отчаянным воплем бросилась прочь, не разбирая дороги.

– За ней! – скомандовал Старший, и когда напарник бросился в темноту, он задержался, чтоб поднять ружьё с земли.

А когда выпрямился, перед ним уже стояла безглазая тварь.

* * *

Дикая, неестественная тишина давила на уши, и ведьма не слышала даже своих шагов. «А есть ли я ещё?» – спрашивала она у себя и не находила ответа.

– У кого-то предназначение соль в поезде передать, – невесело пробормотала ведьма, чтобы хоть своим голосом развеять густую тишину, – а у меня – убиться, спасая озлобленного ребёнка. Эй, всевышний, а не поздно ли ещё поменяться?

К ней тянулись кривые сухие ветви, хотели вцепиться, удержать, не пустить, но и коснуться её не могли. Ведьма шла легко, как наяву видела тропинку, усеянную ледяными алыми бусинами, и не сбивалась с пути.

Близко. Уже совсем близко.

Кажется, где-то кричали, но значения это уже не имело. Да и не была она уверена, что ей не чудится, что это не магия поторапливает, щелчками кнута гонит вперёд.

Это как горячо-холодно – с пути не сбиться, иначе грудь обжигает льдом, но и идти вперёд – нестерпимо, ведь магия разгорается всё жарче и жарче, грозя сжечь не только глупую ведьму, но и лес, и деревню, и весь мир в придачу.

– Горячее, горячее, – шептала ведьма на каждый шаг, и тропа тянула и тянула её за собой, не давая остановиться и пожалеть.

Они увидели друг друга одновременно.

Ведьма беззвучно выдохнула:

– Горячо.

* * *

Когда позади раздался выстрел, Младший тут же бросился к напарнику, забыв о девчонке. В конце концов, её он только сегодня увидел, а Старшего много лет знал. И ни минуты не сомневался, кого спасать важнее.

«Главное не споткнуться», – мелькнула неуместная и паническая мысль, и Младший тут же отогнал её, прибавил скорости, и дыхание тут же сбилось. Ветки мелькали под ногами, белое пятно света скорее раздражало, чем помогало, в его мелькании ничего нельзя было разобрать.

Он едва успел затормозить.

Комья земли были выворочены мощными когтями, словно медведь прошёл, не меньше. Старший лежал навзничь и едва слышно постанывал сквозь зубы. Ружьё его, измочаленное, словно в жернова адского механизма попало, валялось в стороне.

Забыв об осторожности, Младший рухнул рядом с напарником на колени, тревожно заглянул в лицо.

– Жив?

Старший криво усмехнулся, сдерживая гримасу боли. Только сейчас Младший заметил, что рукав напарника почернел от крови, а локоть вывернулся под неестественным углом.

– Как видишь. Но без руки почти остался.

– Надо возвращаться! Я позову помощь!

Младший сорвал с пояса рацию, сухо застучали костяные ведьмины амулеты, и так же сухо трещала рация, не находя канал.

– Брось, – поморщился Старший. – Лучше найди девочку. Надо хоть её спасти.

– А ты? Как же ты? Я не могу оставить тебя!

Старший с трудом приподнялся на локте, прижимая раненую руку к животу.

– Выберусь как-нибудь.

– Нет уж. – Младший решительно сжал губы, как-то сразу повзрослев. – Я тебя вытащу.

– Но девочка…

– Девочка от нас сбежала. И возвращаться, кажется, совсем не хочет.

Ведьма могла бы рассмеяться, мол, всё так и есть, и лучше лес и волк, чем плачущая мать да распускающий кулаки отчим. Но ведьмы рядом не было, а Младший закинул руку Старшего на плечо и медленно повёл его в сторону деревни, даже не замечая, как из теней за ними наблюдал огромный безглазый волк.

* * *

– Ты тоже хочешь отвести меня домой?

Голос её срывался и дрожал, и дрожала она сама, остывая от долгого отчаянного бега. Она была ровно такой, как ведьма и представляла – вернее, как подсказала ей магия. Русая, лохматая, заплаканная и запуганная.

– Нет, – кажется, даже говорила не она, а магия её голосом. – У меня есть предложение получше. Закрытая школа при спецотделе.

– Это тюрьма, да? За то… за то, что я хотела им смерти, и они умерли? Значит, точно-точно я виновата?

Ведьма хотела бы не отвечать, но не могла. Слишком уж жгло в груди, словно её нечаянно начатый поиск, жуткий ритуал, детское «горячо-холодно», еще не закончился.

– Ты виновата, да. Но наказывать тебя не будут, ведь ты не управляла своими силами, не управляла и тварью. Тебя просто обучат ремеслу. Научат не бояться и знать, что и зачем ты делаешь.

И когда магия на момент отпустила её, ведьма добавила, совсем слабо шевельнув губами:

– Тебя не будут бить, обещаю.

Ася тут же сжалась, обхватила себя руками за плечи, опустила глаза.

– Вы… вы уже знаете, да? Что я плохая и гадкая.

Ведьма вздохнула и опустилась на землю, так, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Ты – не плохая, – медленно и чётко проговорила она, желая, чтобы каждое её слово впечаталось в разум девочки, переламывая неверную и калечную картину её мира. – Плохие – те, кто поднял на тебя руку. Отчим, потому что бил. Мать, потому что не защитила.

Девочка сжала губы, резко мотнула головой, словно от докучливой мухи отмахивалась.

– Мама не может быть плохой! Она меня любит!

Ох, маленькая, мало ты ещё знаешь. Иногда материнской любовью только убивать и годится.

А девочка продолжила, уже тише, почти плача:

– И оте… отчим тоже не может быть плохим, он взрослый, он лучше! Только я плохая!

Горячее и солёное потекло по губам ведьмы, она слизнула пару капель, не ощутив вкуса. Она уже видела это, знала, чем всё закончится. Только раньше это она была девочкой, искалеченной токсичной любовью, изуродованной болезненной заботой. Раньше она сжималась в комок в самом тёмном углу, закрывала голову руками, а напротив стояла ведьма – другая, старая, чудовищно большая – если смотреть с высоты семилетнего ребёнка. Только сейчас она позволила себе вспомнить, что так напугало её в глазах старой ведьмы – безысходность и обречённость.

Она не помнила, когда старуха исчезла. Наверное, никто не помнил. Как не будет помнить, как и когда исчезнет она сама.

«Мы вдвоём пойдём по тропе, – грустно подумала ведьма, – но Ася выйдет одна».

– Идём со мной, – повторила ведьма и протянула руку. – И я расскажу тебе, что и взрослые могут быть плохими.

Но Ася только покачала головой. Она снова начала шмыгать носом.

– Я плохая, – тихо повторила она, опускаясь на землю. – Я хотела им смерти, я так хотела им смерти, но я не знала, не знала, что они умрут! Я не знала, что они умирают из-за меня!

Магия, что жглась и бушевала в груди, что шумела и гудела в ушах, отступила, схлынула, унося за собой уверенность и силы. В оставшейся тишине ведьма снова ощутила себя материальной, плотной, живой, словно мир, попробовав её на зуб, выплюнул обратно, сочтя, что срок её не наступил. Душный воздух летней ночи касался липкой от пота кожи, сквозь тонкую подошву кроссовок кололись шишки и камушки, под лопаткой чесалось от свалившейся за шиворот веточки.

И медленными тяжёлыми шагами к ним приближался безглазый зверь. В густой темноте влажно блестели клыки в распахнутой пасти, с треском ломались ветки под когтистыми лапами. Воплощённая ненависть никуда не спешила. Её жертва и не собиралась от неё убегать.

С трудом сглотнув, ведьма подняла пистолет. Непривычная рука дрожала, прицелиться не получалось. В голове стучалась только одна мысль: что я не так сказала, не так сделала?

Ася затихла, во все глаза глядя на свою ненависть. Она побелела, пальцы вцепились в истерзанную футболку.

– Это я… – всхлипнула девочка, – это потому что я плохая.

Зверь шёл к ней, и от его пасти всё сильнее и сильнее пахло кровью и требухой, как от растерзанного мальчишки. Ведьму снова замутило.

– Смирись с ним, – прошептала она, не сводя с лобастой башки прицела, – смирись с ним, это твоя ненависть, твои чувства. Просто прими их. Тверди, сколько угодно, что ты плохая, но поверь, что быть хорошей – ты не обязана.

Волк прыгнул.

Выстрел, второй, от отдачи болят пальцы, а пули только выбили фонтанчики земли, раскидали листья.

Ведьма успела увидеть, что промазала, что пули даже не коснулись зверя, всего на секунду не успев за ним.

Пронзительный детский визг хлестнул по ушам, и, даже не успев обернуться, она поняла – вот, теперь точно опоздала.

Ненависть разрывала девочку, драла её на лоскуты, трепала, как куклу. Всю силу, всю боль, которой Ася питала её, вскармливала день за днём, ненависть обращала против своей хозяйки, возвращала сторицей, не жалея.

Ведь каждый час, каждый миг, когда девочка ненавидела других – она ненавидела себя.

Ненавидела отчима – и ненавидела себя за страх и слабость перед ним.

Ненавидела Андрюшу – и ненавидела себя за зависть.

И теперь вкусила своей же ненависти сполна.

Какая разница, какого волка ты кормишь, если ты кормишь его собой.

Ведьма зажмурилась. Не осталось магии, чтоб направить и подсказать. Не осталось никого, на кого можно было бы переложить страшное решение. Тяжело обрести волю после того, как смирился с ролью щепки в горном потоке.

Хотелось заткнуть уши и уйти.

Девочка кричала, как она кричала, но даже сквозь её вопли ведьма различала хриплое дыхание зверя и влажный звук разрываемой плоти.

Ведьма выдохнула, обернулась, заставив себя взглянуть на Асю. Сжала зубы, прицелилась. На сомнения времени больше не оставалось.

Зверь почуял что-то, оторвался от развороченного нутра Аси, оскалился.

Прыгнул.

Она не промазала. В этот раз она не промазала.

Зверь обрушился на неё – тьмой, смрадом, жаром. От эха чужих чувств пережало горло, а в глаза словно раскалённого песка бросили. Ведьма стояла, пошатываясь, рука с пистолетом безвольной плетью повисла вдоль тела, словно оружие гирей тянуло её вниз. Она хотела отвернуться и уйти, но не могла перестать смотреть на Асю.

На то, что всего несколько минут назад было Асей, живой измученной девочкой Асей.

Всё ещё было – до выстрела.

* * *

К утру Старший впал в забытьё, и тащить его стало совершенно невозможно. Младший остановился, сел на землю, переводя дыхание. Рация на поясе трещала, не переставая, теперь остальные егеря искали ещё и ведьму, не иначе как сдуру сунувшуюся в лес и сгинувшую без следа. Он, конечно, и на этот приказ плюнул – всё, наохотились, теперь бы напарника вытащить.

Старший дышал ровно. Повязка, хоть и кривая, остановила кровотечение, можно было не спешить.

Младший привалился спиной к сосне, прищурившись, следил, как медленно светлеет небо, как тени и кошмары уползают и прячутся до следующей ночи.

Он видел ведьму – час или два назад, когда вместо голосов рация выплёвывала только сухой треск. Видел, как она шла сквозь лес, словно сквозь марево, и глаза у неё выцвели до такой степени, что сначала ему показалось – их и вовсе нет. Она тоже их заметила. Кивнула, как старым друзьям.

– Охота закончилась, – не то она прошептала, не то Младшему почудилось, и затем она растворилась среди деревьев, а метров через сто он наткнулся на задранную волком Асю.

Вот только погибла она от выстрела в голову.

Ведьма нашла её первой.

Передачи по рации стали совсем уж непрерывными. Похоже, тело девочки наконец обнаружили. Много же времени им на это понадобилось! А вот чтоб разобраться, кто на самом деле девчонку убил, потребуется гораздо меньше.

Когда деловитые разговоры сменились руганью, Младший выключил рацию и снова начал насвистывать под нос глупую детскую песенку.

Соседи

За завтраком я обронила как бы невзначай:

– У нас снова сменился сосед, вы заметили?

Матушка невозмутимо поднесла ко рту крошечную кофейную чашечку из тончайшего фарфора.

– Надеюсь, этот будет воспитан лучше предшественников.

Я пожала плечами, нарезая тост на крошечные кусочки. До черноты сгоревший хлеб противно скрипел под ножом.

– Сомневаюсь. Когда я вышла полюбоваться утренним туманом, он прошёл мимо нашего дома, не поздоровавшись. Даже не обернулся, когда я сама поприветствовала его!

Отец отложил газету и внимательно посмотрел на меня. Но прежде чем он успел высказаться о моём воспитании, его отвлекли близнецы.

– А мы пригласим его? Пригласим же? Новый сосед – это так мило!

Братец и сестрица, не утратившие ещё своего детского очарования, мигом растопили недовольство отца. Под их требовательными взглядами он тут же смягчился и улыбнулся почти по-человечески.

– Конечно, пригласим.

– Но вряд ли он придёт, – поджала губы матушка.

Я с трудом проглотила кусок тоста, во рту горчило от горелого хлеба, и я поспешила этой горечью поделиться:

– Я видела и семью соседа. Должна признать, у него очаровательная молодая жена и кроха-сын, сущий ангел. Почти ваш ровесник.

В глазах близнецов зажглись болотные огоньки.

– Мы хотим играть с ним! Мы хотим дружить с ним! Пусть он придёт к нам!

Мать устало закатила глаза, тихонько звякнула кофейная чашечка о блюдце. Отец поспешил отгородиться от малышей газетой. Я же довольно улыбнулась. Теперь детки не успокоятся, пока не заманят соседского ребёнка в гости.

Несколько дней дома было тихо, даже завтраки выходили безупречны: на идеально поджаренном тосте таял кусочек золотистого масла, а в хрустальной розетнице блестел янтарный абрикосовый джем. Близнецы вели себя безукоризненно, даже непослушные пепельные локоны не выбивались из гладких аккуратных причёсок. Если б случайный гость смог нас увидеть, он бы только умилился образцовому семейному счастью.

Тёплый свет заливал комнаты, и доски не скрипели под ногами, словно дом вернулся к годам своей молодости. Уверена, снаружи особняк увивают сочные зелёные лозы винограда, а перед верандой цветут розы. Интересно, если я когда-нибудь расскажу близнецам об огромных хищных цветах, распустятся ли они у подъездной дорожки?

Своего детки добились на удивление быстро. Я даже пожалела, что не с кем было поспорить, сколько дней у них уйдёт на то, чтоб заманить соседского ребёнка в наш двор. Впрочем, я всё равно бы проиграла – уже на третий вечер малыш ковылял на своих толстеньких ножках среди наших роз.

Я думала, брат и сестра провозятся не меньше недели. Похоже, близнецы становятся гораздо, гораздо сильнее. Оставалось только ждать да приглядываться к соседям, когда они спохватятся, что их ненаглядное дитятко где-то бродит в одиночестве.

Но дитятко оказалось не настолько ненаглядным, как я надеялась. Малыш приходил каждое утро, и близнецы с радостным визгом бегали за ним среди кустов роз, играя то ли в прятки, то ли в салки. По вечерам ребёнок бежал домой ещё до того, как солнце касалось горизонта. Никогда он не пропускал времени, никогда его не искали. Я даже начала подозревать, что мы не одни здесь не то, чем кажемся.

Под конец эта идиллия мне надоела. Шанс, который я увидела, едва в соседний дом заехали соседи, стремительно ускользал из рук, как хвост верёвочного змея. Пришлось ловить в пыльных коридорах дома братца за шиворот, так, чтоб матушка не увидела и не помешала.

– Почему бы вам не пригласить вашего нового друга в дом? Например, на обед? – ласково проворковала я.

Братец, успевший недовольно оскалиться, тут же надул губки, пряча рыбьи зубы за очаровательной личиной обиженного ангела.

– Он не хо-о-очет!

А близнецы, пока держат личину, не заставляют, ясно. Придется брать дело в свои руки.

Я нежно погладила братца по сереньким гладко зачёсанным волосам и пообещала:

– Если захочешь, душа моя, ваш новый друг будет играть с вами в доме столько, сколько пожелаете!

Если б брат меня поблагодарил, я знала б, что просить в плату за помощь. Но он только улыбнулся ровненькими детскими зубками и убежал. Что ж, осталось только как-то отвлечь родителей, чтоб не помешали.

Любовь отца к ужасным близнецам была настолько сильна и слепа, что я ничему не удивлялась. Но матушка, женщина умная, своенравная и желчная, она-то почему во всём потакала кошмарным детям? Неужели её устраивала наша жизнь в четырёх стенах, на обочине бытия? Не живые, не мёртвые, мы застыли в услужении у близнецов, не могли ни уйти, ни упокоиться.

Может, родителей всё и устраивало, но я уже готова была и дьяволу душу продать, лишь бы всё это закончилось, лишь бы вырваться из-под власти маленьких чудовищ, которым я улыбаюсь, которых зову братом и сестрой.

Заманить малыша в дом не составило труда – я просто поманила его яркими леденцами. Не знаю, почему близнецы до того не додумались. Может, потому что и не были настоящими детьми и потому не понимали их, а только изображали неумело, как на маскараде. Гораздо сложнее оказалось весь день отвлекать родителей, чтоб они не вмешались раньше времени.

Когда солнечные лучи порыжели, а часы с переведёнными стрелками так и показывали три пополудни, я торжествовала. Скоро солнце сядет, и малыша хватятся. Скоро солнце сядет, и близнецы скинут личину. Скоро солнце сядет, и соседи уже никогда не увидят своего ребёнка.

Но мой план оказался несовершенен – хотя бы потому, что я была одна – а родителей двое. Пока я заговаривала зубы отцу, ходя по самой границе допустимых приличий, матушка закончила перебирать книги и выглянула в окно.

– Час заката, – торжественно объявила она, поднимаясь. – Пора накрывать на стол. Милая, помоги мне.

– Однако ж я не слышал, чтоб часы били хотя бы пять раз, – возразил ей отец, с радостью обрывая разговор со мной.

Тут-то и вскрылся мой обман с часами. Матушка сразу сообразила, в чём дело, она-то давно ждала от меня подвоха. Быстрее ветра пронеслась она по комнатам, но заигравшихся близнецов отыскать не просто. Особенно если они заиграли свою жертву в прятки и не хотят её отдавать.

За окном быстро темнело, с улицы я слышала неразборчивый шум. Вышла на крыльцо, ожидая, что вот-вот у наших ворот появится толпа с факелами, топорами и вилами. Но в руках у людей были только странные трубки с яркими, невыносимо белыми шарами, и они обшаривали лучами света туманную улицу, разрезая темноту на жалкие ошметки.

На наш дом никто и не смотрел. Не удивительно. Интересно, как особняк выглядит со стороны, для тех, кому здесь не рады? Сгнившие развалины? Старый покосившийся дом с заколоченными окнами и дверями? Заросший пустырь? Я не знала. Я даже не могла спуститься с крыльца. Покричать – это уже другое дело, да что толку, там, за воротами, нас не слышали. Не было нас для них.

Что ж никто не спешит искать пропавшего ребёнка в гиблом месте? Неужели запамятовали, что и раньше здесь исчезали дети, десять, двадцать, сто лет назад? Почему не пытаются сжечь к дьяволу дом или то, что от него осталось, а вместе с ним и маленьких чудовищ? О, как желала я этого, как жаждала, когда в огне истончится и лопнет ниточка злой воли, что привязала мою семью к жутким близнецам и остову дома!

Но все они бегали мимо, суетились, кричали и не смотрели, не смотрели в нашу сторону!

Дверь за спиной хлопнула, на крыльце появилась матушка с ребёнком на руках, а за ее спиной в глубине дома ревели брат и сестра, лишённые новой сладенькой игрушки. Глаза матушки пылали и, поставив недоумевающего малыша на землю и подтолкнув его к воротам, она повернулась ко мне и плотно сжала губы.

– С тобой, юная леди, я поговорю позже, – наконец обронила она с видом вдовствующей королевы. – А пока развлеки брата и сестру, раз по твоей милости они остались без игрушки!

– По моей милости они могли бы остаться без всего, – буркнула я ей вслед и осталась следить, как малыш медленно и неуверенно идёт к вратам, иногда оглядывается, недоумевая, словно пробудился от тяжёлой дрёмы и ещё не различает, где сон, а где явь.

Едва он шагнул за незримую линию у ворот, как его тут же увидели, подхватили, прижали к себе и унесли прочь. Я с тоской проводила его семью взглядом – скучающие без развлечений близнецы делались отвратительны и невыносимы. И кто знает, насколько теперь они остались без развлечений.

Уже утром соседский дом стоял пустой, соседа с женой и ребёнком и след простыл.

Наш особняк скрипел на все лады, пыль застыла в неподвижном воздухе, а близнецы улыбались во все свои рыбьи зубы, не скрывая болотных огней за нежной личиной.

Но хуже всего – тосты опять подгорели.

Что скрывает та бездна немая[2]

1

Под взглядом командора хотелось исчезнуть.

В рубке было так тихо, что Лидии казалось, словно она слышит гудение реактора на нижней палубе. Стоит закрыть глаза, и всё потонет в этом тяжёлом, едва ощутимом звуке, и даже сама тьма под веками начнёт вибрировать в унисон с привычным, въевшимся в плоть и кровь гулом.

Кто-то начал нервно барабанить по столу, и даже эта россыпь дробных звуков, как родная, вплелась в бесконечный гул. В такие моменты Лидия верила: у нее нет ни мыслей, ни чувств, кроме этой бесконечной, едва ощутимой вибрации в костях.

С шелестом начала открываться раздвижная дверь, но этот звук заглушил взволнованный голос:

– …леги, простите, что задержался!

Мир словно сняли с паузы, и он снова начал заполняться звуками: смешками, скрипом стульев и дыханием. Призрачный гул отошёл на второй план и почти исчез за повседневным шумом.

Джеймс, как всегда всклоченный, забежал в зал и упал на ближайший стул, пытаясь отдышаться. Игнорируя недовольные взгляды, он обезоруживающе улыбнулся:

– Опять протечка в третьем шлюзе, вторая за месяц. Сами понимаете, я должен был лично проконтролировать ремонт…

Лидия прикрыла глаза. Меньше всего она понимала, почему на внеочередную планёрку позвали ее. Она не отвечала ни за безопасность станции, ни за её техническое обеспечение, ни за запасы продовольствия. В официальных документах она значилась как офицер по культуре, но чаще слышала пренебрежительное «архивистка».

Тем более здесь не было многих старших офицеров. И это наводило на размышления. Весьма странные размышления.

Командор, не старый ещё мужчина, но усталый и морщинистый, словно время смяло его лицо, как лист бумаги, кашлянул и тихо заговорил. Все сразу замолкли, чтоб не пропустить ни слова.

– Я очень рад, что вы наконец присоединились к нам, Моррисон. Сегодня, как все могли заметить, мы собрались в несколько непривычном составе. – Лидия уставилась в столешницу, нервно поводя плечами. От резкой вспышки чужого внимания ей стало некомфортно. – Это связано с последними новостями от разведчиков. Ознакомьтесь.

Лидия неохотно подняла взгляд на общий монитор. Раньше, сразу после Погружения, технологии позволяли выводить информацию на индивидуальные виртуальные экраны, но уже спустя несколько лет они были признаны слишком энергозатратными. «Интересно, – рассеянно подумала Лидия, – помнит ли ещё хоть кто-то об их существовании?»

Отчёты разведчиков её интересовали мало. Перспективные месторождения, уровень радиоактивного загрязнения воды, траектории движения других станций… Она всё равно в этом ничего не понимала. Она всего лишь хранила архив знаний о временах до Погружения и помогала в нём ориентироваться тем редким энтузиастам, которые ещё надеялись отыскать среди тысяч разрозненных записей что-то полезное.

– Две новости: по данным службы мониторинга, уровень загрязнения приблизился к нашей глубине. В течение двух недель «Абердин» должен уйти из этого сектора…

– Но как же! – захлебнулся возмущением Джеймс, даже привстав на стуле. – Но ремонт!..Мы не можем запускать двигатели, пока не проведём полную диагностику системы!

Командор устало опустил веки:

– У вас есть не больше двух недель. Постарайтесь уложиться.

Джеймс снова открыл рот, но промолчал. Сел с потерянным видом, начал что-то быстро черкать в своём планере.

Лидия едва заметно поморщилась. Она всё ещё не понимала, зачем ей приказали явиться. Самая суть планёрок всё равно хранилась в её архиве лентами стенограмм, а любые приказы командор передавал лично, сберегая и своё и её время. Но сейчас она вынуждена слушать пререкания с офицерами, вместо того чтоб воссоздавать из разрозненных записей историю Мира-до-Погружения. Историю, которая всё равно никому, кроме неё, не нужна.

Лидия задумалась так глубоко, что едва не вздрогнула, когда подал голос один из старших офицеров по безопасности. Его имя никак не вспоминалось; Лидия не знала почти ничего о нём, кроме того, что ему благоволит командор и рядом с ним тревожно и неприятно находиться.

– Почему это решение принято без совещания? На согласование маршрута с другими станциями может уйти больше месяца.

Графики на мониторе мигнули и исчезли. Вместо них возникли мутные, тёмно-зелёные фотографии, на которых более светлыми пятнами выделялось… что-то.

– Вот поэтому.

Сердце кольнуло томительное предчувствие, и Лидия прищурилась, пытаясь угадать в размытых очертаниях хоть какие-нибудь знакомые абрисы. Тяжёлое, мрачное предвкушение командора передалось и ей. Она заёрзала на неудобном стуле, похолодели кончики пальцев, а уши, наоборот, начало жечь.

О, ради этого стоило оторваться от обожаемых архивов!

Размытые фотографии сменились видеофрагментом, но его качество оказалось ещё хуже. Несколько минут по экрану скользили тёмно-зелёные волны, пока катер пытался сократить расстояние, и медленно, медленно сквозь толщу воды начало проглядывать что-то светлое.

Лидия сама не заметила, как затаила дыхание, да и не она одна. Тишина снова стояла такая, что далёкий гул реактора начал давить на уши. Лидия облизала губы. Такого возбуждения она не чувствовала даже со своим первым мужем.

Приблизившись, катер неторопливо развернулся и включил прожекторы. Видео мигнуло, сменив все оттенки зелёного на чёрный и белый. Узкие столпы света прорезали мутную толщу вод, выхватив из плена тьмы и забвения что-то светлое.

Тонкие белые колонны, массивные стены без окон, многогранные башни, блики на линзе защитного купола. Лидия едва подавила стон удовлетворения. Она узнала, о да, узнала, хоть никогда раньше не видела подводные города, первые приюты человечества после Погружения. Но их описания довольно часто встречались в её архиве, и сейчас она смотрела на смутные силуэты на экране со смутной тоской узнавания, словно возвращалась в город своего детства.

Без сомнения, это был подводный полис, на чудо хорошо сохранившийся: белый, таинственный, покинутый.

– Словно время над ним не властно, – прошептала Лидия, нарушив тяжёлую благоговейную тишину.

– Странно, что до него никто не добрался раньше, – тут же отозвался безопасник. Лидия всмотрелась в его лицо: слишком молодой для своей должности, смуглый и мрачный. Кажется, в нём была сильна кровь предков, раз даже после стольких лет после Погружения его кожа не стала сероватой от вечного искусственного освещения.

Экран погас.

Командор снова взял слово, не удостоив ответом ни Лидию, ни безопасника.

– Запись длится ещё несколько часов, до конца смены группы разведчиков. За это время они не зафиксировали ничего подозрительного в этих… развалинах. Ни движения, ни электромагнитных волн, ни следов загрязнения.

– И мы должны туда отправиться!

Лидия прикусила кончик языка, но было уже поздно – горячее, трепещущее желание облеклось в слова и вырвалось на свободу. Командор медленно перевёл взгляд на неё, молчал на одно мгновение дольше, чем обычно, так, что Лидия успела похолодеть и проклясть свою привычку думать вслух. Но он кивнул:

– И вы должны туда отправиться.

Безопасник недовольно скрестил руки на груди.

– К чему такая спешка? Почему бы не подготовить экспедицию в штатном режиме? Я понимаю нежелание ставить в известность другие станции, но если обнаружится что-то важное, всё равно придётся делиться.

Под тяжёлым взглядом командора, безопасник договаривал уже тихо и неуверенно.

– Мы непременно сообщим об этом полисе нашим коллегам на других станциях, офицер Эррера. Не могли же вы подумать, что я потребую от вас нарушать законы? Но есть причины, по которым осмотреть полис первыми должны именно мы.

Язык чесался спросить, что это за причины, но Лидия мудро сдержала любопытство. В эту политику лучше не лезть – станции грызлись за ресурсы тихо и страшно, всеми силами удерживаясь от военных методов. Все понимали – после вооружённого конфликта человечество исчезнет как вид.

Эррера отрывисто кивнул. Даже завуалированный, приказ оставался приказом.

– Состав экспедиции? Сразу заявляю: я против того, чтобы допускать туда гражданских, – он взглянул в сторону Лидии. – Ничего личного, Эглите, но вы не подготовлены должным образом.

От возмущения даже дыхание перехватило.

– Ну, знаете ли, – сквозь зубы процедила Лидия, ощущая, как лёгкая неприязнь перерастает в клокочущий гнев, – я такой же офицер, как и вы! И если уж говорить начистоту, то именно вы не подготовлены к работе с реликтами прошлой эпохи!

Она знала, конечно, знала, что для большинства её работа – бессмысленное копание в пыли и прахе. «Надо адаптироваться, – говорили они. – Надо смотреть в будущее». И Лидия никак не могла объяснить, что без памяти о прошлом будущего не будет. Вообще никакого. Пока остальные жили – вернее выживали – сегодняшним днём, она смотрела назад, в глубь веков. Её никогда не интересовало настоящее – тяжёлое, угрюмое, насквозь пронизанное гулом реакторов и вибрацией воды за обманчиво прочными стенами. Она жила прошлым – и будущим, в котором её знания вновь обретут весомую ценность, станут полезным подспорьем в новом освоении земли, а не хламом, который не выбрасывают лишь по сентиментальным соображениям.

– Лучше потерять часть сведений, чем подставить под удар всю станцию. Вы помните, чем закончилась история с погибшей субмариной? Энтузиазм вашего покойного супруга привёл к эпидемии! Ну и стоили его открытия тех жизней?

Лидию словно ледяной водой окатило.

– Не вам, офицер, – голос предательски сел, но не дрожал. Боль давно ушла, оставив в груди только колючий лёд, – трепать имя моего мужа. Вас перевели к нам гораздо позже, и вы не знаете историю, о которой пытаетесь судить. Но если сомневаетесь – спросите у медиков о ценности его открытий!

Седая женщина на другом конце стола недовольно поморщилась. Сара Ришар, первый медик. Их связывали воспоминания, старые и болезненные, о тихой, словно вмиг вымершей станции. Но если офицер Ришар лечила больных и следила за карантином, пока её младшие коллеги искали лекарство, то Лидия запоминала: и пустые белые коридоры, и сухой стерильный воздух, и первых вылечившихся, осунувшихся, но счастливых.

И похороны мужа.

Если она и разрешала себе о них вспоминать, то только как о странице в истории, не более того.

Безопасник быстро взглянул на главу медиков и подался вперёд, подбирая слова.

– Хватит. – Командор лишь едва нахмурился, но и этого хватило, чтоб и Лидия и Эррера покорно опустили глаза. – На подготовку разведывательной миссии три дня. Нам нужно знать, представляет ли он для нас какой-либо интерес, кроме исторического. Офицеры Ришар и Моррисон, выделите по одному специалисту для экспедиции. Офицер Эглите… вас я прошу отправиться в экспедицию лично. Также прошу проявить крайнюю осторожность… и заранее подготовить все дела к передаче. На всякий случай.

Кривая улыбка скользнула по губам Лидии и тут же исчезла. Даже на других, более мелких станциях офицеров по истории всегда находилось двое или трое, но у Лидии не было ни преемника, ни помощника. И виновата в этом была она сама.

– Офицер Эррера. Для вас у меня будет отдельное поручение. Задержитесь.

Что-то в его голосе было настолько жуткое, что у Лидии сердце заныло.

2

От долгого недосыпа глаза щипало. Лидия бесплотным призраком скользила среди серверов, въедливо, дотошно перепроверяла каждую плату, каждый контакт. Если бы в её библиотеке данные хранились по старинке, напечатанные на хрупкой, недолговечной бумаге, она бы проверила каждый лист и каждую букву на нём.

Эррера мог думать о ней что угодно, но Лидия не была безмозглой фанатичкой, повёрнутой только на поиске истории. Она ясно осознавала свой долг, и он заключался в том, чтобы хранить знания, а не приумножать их.

Вот только кроме зова долга она слышала и зов души.

Лидия была честна с собой – прошлое она всегда любила больше людей. А после смерти второго супруга любовь превратилась в единственную страсть. И весьма нездоровую.

Безусловно, законы предписывали любой ценой искать и сохранять информацию о надводном мире, но их писали люди, не отошедшие от шока Погружения, у которых мир над головой раскололся на части. Они хотели вернуться, отвоевать обратно свой дом и своё небо. Потом надеялись, что вернуться смогут их дети или внуки.

Потом верили, что возвращение станет возможно хоть когда-нибудь.

Но станции опускались всё ниже и ниже, к морскому дну, спасаясь от разрастающегося радиационного загрязнения, и всё чаще Лидия слышала рассуждения, что людям нужны знания, как добывать полезные ископаемые из морского дна, а не как засеивать поля.

Нет, конечно, первое у неё тоже водилось. Общие данные, исторические факты, протухшие ещё до Погружения, пара-тройка файлов с технической документацией. И никаких дневников с личным опытом. Предки были удивительно оптимистичны.

А потомки не спешили припасть к заботливо сохранённым для них воспоминаниям о музеях и пейзажах.

В чём-то Лидия их понимала. Когда стоит вопрос каждодневного выживания, не до высоких культурных ценностей. Но жизнь давно вошла в колею, даже их, самая многочисленная, станция не голодала, не знала нужды в повседневных вещах, а на прошлое всё равно кивали с пренебрежением.

Чепуха, мол. Глупости всё.

И от того, как тысячелетия истории задвинули в самый тёмный угол, становилось грустно и тошно.

В глазах снова защипало, Лидия остановилась, несколько раз надавила на веки. Завтра в шесть по времени станции их маленькая экспедиция отправится изучать забытый полис. Надо выспаться, набраться сил, чтоб ринуться с головой в приключение, чтоб жадно ловить малейшие детали, не упустить ни единого следа предков на безжизненном морском дне… Но почему-то мысли о полисе больше не воодушевляли.

Наоборот, от них сдавливало грудь, как от страха.

Дыши, Лидия, дыши. Ты просто сама себя загнала с этой ненужной проверкой оборудования. Знаешь сама – твои архивы работают безупречно, не зря же ты каждые пару месяцев гоняешь техников с плановой проверкой каждой детали, каждого кабеля, чтоб ни одного бесценного байта не досталось жадной пасти забвения? Так почему же ты всё перепроверяешь сейчас?

«Потому что, – с тяжёлым сердцем призналась Лидия сама себе, усталым взглядом обводя своё безмолвное царство, – если со мной что-то случится, сюда ещё долго никто не войдёт».

От осознания того, что её гложет, стало легче. Теперь Лидия хотя бы понимала, что подстёгивает её наводить идеальный порядок, что гонит, не даёт дух перевести, глаз сомкнуть.

Браслет коротко завибрировал, напоминая, что до будильника осталось меньше семи часов. Нужно собраться, нужно отдохнуть, нужно подготовиться…

– Нужно проверить третий сектор, – в пустоту произнесла Лидия.

Выспаться она и потом успеет.

– И это – всё?

Эррера изучал её багаж с лёгким изумлением. Вернее, отсутствие багажа.

– Эглите, возможно, вы не совсем адекватно оцениваете ситуацию… – в голосе безопасника задребезжало раздражение. – Это не увеселительная прогулка и даже не деловая поездка на союзную станцию! Мы вернёмся только через две недели – и это в лучшем случае! А всё, что вы с собой берете, – только КПК?!

Лидия насупилась, пытаясь подавить зевок. Глаза щипало, но на сердце и совести было тихо и спокойно – она сделала всё, что от неё зависело, и теперь оставляла подотчётные владения в идеальном порядке.

– По протоколу и гидрокостюмы, и оборудование, и даже рабочие комбинезоны с необходимой степенью защиты разведчикам предоставляет станция. Или я отстала от последних новостей, и снабжение переложили на наши плечи?

Безопасник устало вздохнул и потёр глаза. Только сейчас Лидия заметила, какие же они у него красные. Эррера, похоже, спал в последние дни не больше её.

– Нет, конечно. Но остальные предпочли взять что-то из личных вещей, вроде привычной одежды или проверенной техники…

– Ну вот она – моя проверенная техника, – Лидия протянула КПК. – Связь с архивами и выжимка по сохранившимся полисам. Всё остальное – в моей голове. В памяти моей вы, надеюсь, не сомневаетесь?

Эррера только рукой махнул и посторонился, пропуская её к катеру.

– Что, приятель, – раздался жизнерадостный голос за спиной, – ожидал, что мы лишнего понатащим и тебе придётся решать, что брать, а что нет? Ну ничего, давай утешу, у меня-то вещей с избытком!

Лидия вздрогнула и оглянулась. Эррере пожимал руку до отвращения выспавшийся и жизнерадостный Майкл Альтман, один из самых толковых техников на станции.

И её первый муж в придачу.

– Ты, я погляжу, решил половину табельных инструментов с собой захватить? – Эррера со скепсисом смотрел на массивный чемоданчик с набором резаков. – И как только Моррисон тебя с ними отпустил?

– А кто сказал, что отпустил? – изобразил удивление Майкл. – Я ж тихонько, с утречка, пока все спят…

Лидия отвернулась и поспешила забраться в катер. У неё не было никакого желания и дальше слушать привычные шутки-прибаутки бывшего супруга. Нет, расстались они спокойно, ни врагами, ни друзьями – абсолютно посторонними друг для друга людьми. Слишком яркая, слишком сильная увлечённость спустя всего пару лет брака сменилась недоумением, когда они обнаружили, что кроме имен и не знают друг о друге ничего. Лидия печально вздохнула. Хоть со вторым мужем её и связывали общие увлечения и цели крепче печатей в идентификационных чипах, она до сих пор иногда тосковала о первой бесшабашной влюблённости, когда счастье застило глаза, и она легко могла обо всём забыть ради Майкла.

Внутри каюты уже обустраивалась юная Лундгрен, ученица миссис Ришар. Она оглянулась на Лидию, сдула с лица светлую прядь и доброжелательно улыбнулась.

– Не буду желать вам доброго утра, пока вы не выспитесь, – серые глаза девушки искрились от веселья и молодости. – Потерпите чуть-чуть, я закреплю багаж и переберусь в камбуз, а вы сможете отдохнуть. Всё равно нам только плыть до полиса около суток.

Лидия против воли улыбнулась в ответ. От Ингрид веяло теплом и оптимизмом, которого хватило бы на трёх или четырёх старых перечниц.

– Да, спасибо. Мне действительно не помешает отдохнуть.

– Пользуйтесь возможностью. А то наш мистер я-лучше-всех-знаю-что-вам-делать явно намерен вдолбить в нас все протоколы безопасности, пока они из ушей не полезут!

Похоже, безопасник успел настроить против себя не только Лидию. Она опустилась на койку, дожидаясь, когда Ингрид закончит возиться со своим багажом – несколькими металлическими чемоданчиками с яркими зелёными полосами. Девушка двигалась легко и в то же время чётко и лаконично: ни одного лишнего движения. Когда мимо открытой двери прошел Майкл, Ингрид обменялась с ним парой шуток, одарила его сияющей улыбкой, рассмеялась над комплиментом, но её руки двигались всё так же быстро и аккуратно, проверяя крепления и герметичность контейнеров. Она не сбилась и не замерла.

Лидия поспешила отвести глаза. Эта лёгкая сияющая девочка слишком сильно напоминала погибшего мужа. Такой же энтузиазм, такие же скупые движения. «Моя дочь была бы похожа на неё – если бы родилась».

В пропасть такие мысли!

Лидия резко встала с койки и вышла из каюты, прежде чем Ингрид успела недоумённо её окликнуть. Она в любом случае не собиралась пропускать отплытие от станции – слишком уж важный это момент, если не для истории человечества, то для истории самой Лидии. Она ещё ни разу в жизни не покидала стен «Абердина», и ей хотелось зафиксировать момент, когда перед разведывательным катером плавно разойдутся створки шлюза. Зафиксировать, препарировать, запомнить.

Сохранить.

Может, кому-то другому пригодится.

Камбуз от капитанского мостика отделяли только несколько тонких металлических колонн. На возвышении, перед огромными панорамными экранами располагались стойки сенсорных пультов, в одном из потёртых кресел скучал разведчик, немолодой уже мужчина, с ясными, зоркими глазами и полностью седыми волосами. Рейнольд, один из тех, кто обнаружил полис, припомнила Лидия. Неудивительно, что он столь мрачен – ему не позволили отдохнуть.

На нижней панели экрана цветными схемами мигали данные о состоянии катера и количестве топлива, тускло светились основные энергосхемы.

– Рейнольд. – Он вздрогнул, словно уже успел забыть о присутствии Лидии. – Когда мы будем отплывать, экраны будут транслировать картинку с наружных камер?

Он понимающе усмехнулся:

– А вы бы этого хотели? Увы, разве что только часть экрана под картинку выделим, данные с приборов и радар нам больше нужны.

Лидия кивнула, не смея настаивать. Она скользнула между колоннами и спустилась обратно к камбузу, где уже собрались остальные. Майкл и Ингрид пытались поудобнее устроиться у узкого обеденного стола, который даже на двоих не был рассчитан, а безопасник хмурился и мерил шагами свободный пятачок между стен. Шаг в одну сторону, полтора в другую. Казалось, он один занял всё свободное пространство.

Мимо него ловко проскользнул узкоплечий паренёк в форме разведчика, хмурый и черноволосый. Он настолько сильно нервничал, что его мандраж передался и остальным – кроме напарника.

Они перебросились парой слов и принялись за работу. Отрывистые команды сменялись сухим клацаньем тумблеров, тихими щелчками отзывалась сенсорная клавиатура, на экране тут же расцвели десятки схем. На периферийные сегменты Рейнольд, как и обещал, вывел изображение с камер, слишком мутное в маленьком разрешении.

Эррера замер, скрестив руки на груди. Лидия видела, как тяжело ему оставаться неподвижным, демонстративно спокойным и безучастным. Пока катер медленно выплывал из брюха станции, никто не проронил ни слова, даже говорливый Майкл, и это было поистине странно. Момент, когда они миновали шлюз, Лидия ощутила особенно остро, словно всё тело прошил разряд. Гул, который она слышала и днём и ночью, стал громче и ближе, надвинулся со всех сторон, сдавил голову в огромных ладонях.

«Это не двигатели, – с ужасом и упоением осознала Лидия, а сердце то пропускало удары, то бросалось вскачь. – Это океан. Это его голос».

В этот момент она остро осознала, что от толщи вод, бесконечных, тяжёлых, тёмных, её отделяет только тонкая скорлупка катера. Надави – и треснет, и брызнет внутрь вода, и давление раздавит мягкие, слабые тела. Разум твердил, что катер, который служил уже десятки лет, справится и сейчас, но чувства были сильнее.

Только вместо ужаса, отчаяния или паники Лидию объял восторг.

За спиной демонстративно прокашлялся Эррера, и Лидия вздрогнула, взяла себя в руки, словно вынырнула из тёмных, будоражащих фантазий. Она медленно обернулась, стараясь справиться с эмоциями. Спокойствие и внимательность, вот и всё, что они должны увидеть. Вот и всё, что они достойны увидеть.

Безопасник всё так же стоял, скрестив руки на груди. Убедившись, что Лидия присоединилась к Майклу и Ингрид за столом, он кивнул то ли ей, то ли своим мыслям.

– Исследование уцелевшего полиса, – с кривой усмешкой произнёс он, снова начав ходить от стены к стене, – не то, к чему можно подготовиться. Офицер Эглите, вам удалось что-нибудь найти?

Лидия кивнула:

– В архиве нашлась техническая документация по трём типовым проектам полисов. Я ещё до отплытия отправила её на ваш личный терминал. Но, думаю, полезнее всего эти чертежи будут Ма… Альтману.

Эррера кивнул, коротко глянув на экран коммуникатора, быстро смахнул иконку письма. Майкл одарил Лидию понимающим и хитрым взглядом и полез за своим КПК, изучать чертежи. Тут же оживилась Ингрид:

– А план помещений? Он у вас есть? Тётушка Сара просила проверить лаборатории, не хотелось бы их искать по всему полису…

– Если это стандартные лаборатории, то их модули будут соответствовать планам, – пояснил Эррера, даже на мгновение остановившись. – Но насколько я знаю офицера Ришар, такая ерунда, тем более устаревшая минимум на поколение, её вряд ли бы заинтересовала.

Ингрид прищурилась и лукаво улыбнулась, очаровательно склонив голову к плечу:

– Ой, и откуда же вы так хорошо знаете тётушку?

Эррера снова улыбнулся, но взгляд остался колючим и холодным.

– Обязанность у меня такая – всё про всех знать.

Ингрид вздрогнула, словно её ледяной водой окатили, а Лидия едва заметно поморщилась. Она терпеть не могла, когда кто-то из старших офицеров вот такими намёками напоминал, что у них вот уже девяносто лет непрерывное военное положение. Со всеми вытекающими.

– На самом деле, – задумчиво произнёс Майкл, пролистывая проектную документацию, – всё зависит от того, насколько полис уцелел. Даже если его покинули не сразу после Погружения… Сами понимаете, что там могло остаться спустя столько лет. Да и я бы не рассчитывал, что нам попадётся какой-то типовой полис. Эти проекты, – он скривился, словно кислого хлебнул, – честно говоря, они стыкуются с реальностью примерно так же, как переходник от компрессора с температурными станциями гидропоники…

Заметив, что никто не понял его изящную аналогию, он любезно пояснил:

– Стыкуются только в фантазиях проектировщика. Если наш полис окажется адаптированным вариантом одного из трёх проектов или хотя бы конструктором из типовых блоков, то можете считать, что нам крупно повезло.

«Монстр Франкенштейна», – вспомнила Лидия, но промолчала. В документах ей встречалась только сама метафора, и Лидия вроде даже смогла расшифровать её значение по контексту, но сомневалась, что сможет объяснить остальным, если спросят.

Да и не надо быть аналитической программой последнего поколения, чтоб спрогнозировать, как бессмысленные комментарии разозлят Эрреру!

– Что ж. – Пока же он был спокоен, даже метаться между стен прекратил. – Тогда вам всем нужно изучить чертежи, чтоб заранее понять, какие блоки вам будет нужно исследовать… как бы они ни располагались. Предоставьте мне список того, что вы собираетесь искать. Подробные инструкции и протокол безопасности я вышлю вам позже.

Лидия только головой покачала:

– На меня можете не смотреть. В полисах, построенных ещё до Погружения, не было архивов. Я сама не знаю, что и где найду.

– Ну кто бы сомневался. Вы, офицер Эглите, история особенная.

Ей совершенно не понравилась его улыбка.

Лидия осталась сидеть в камбузе, даже когда остальные расползлись по каютам, а техническое освещение приглушили до ночного режима. Даже Рейнольд ушёл спать, оставив дежурить напарника. Схемы и бесконечные таблицы параметров на экране сменились трансляцией с наружных камер, и Лидия отрешённо наблюдала, как вокруг катера скользят тени мелких скатов, а в отдалении слабо мерцают огоньки удильщиков.

В голове было пусто. Лидия с облегчением дождалась, когда её невольные коллеги перестанут строить планы, постоянно перебивая друг друга, и разойдутся отдыхать перед новым днём. Ей же спать не хотелось. Голос океана, низкий, вибрирующий, омыл её, унёс усталость, оставив только покой. И теперь Лидия благодарно внимала песне вод, променяв фантазии о поверхности, о небе и земле на бесконечный гул.

Рядом раздались шаги. По металлической обшивке скрипнули ножки стула, кто-то опустился рядом. От чужого взгляда начала зудеть кожа. Лидия неохотно повернулась к неурочному собеседнику и даже не удивилась, встретив печальный и усталый взгляд Майкла. Всю его напускную весёлость как волной смыло.

– Ты, как всегда, в своих мыслях и в чужих воспоминаниях, – после нескольких минут тяжёлого, неуютного молчания, произнёс он.

Лидия уклончиво пожала плечами и отвела взгляд. Говорить не хотелось. Хотелось и дальше сидеть в тишине и слушать гул, в котором чарующей песней проступал глубокий и жуткий голос. Казалось – он говорит именно с ней. Казалось – он зовет её. Но куда, куда?

Майкл не дождался ответа и снова покачал головой.

– Ты так и не изменилась. Приятно видеть что-то настолько постоянное.

Лидия устало подняла на него глаза:

– Чего ты хочешь, Майкл?

Он так же устало улыбнулся:

– Сам не знаю. Может, повспоминать былые деньки, когда нам было хорошо вместе? Но ты ведь ценишь только те воспоминания, которые старше тебя самой.

– Воспоминания о нашем браке я тоже ценю…

– Как часть хроники? – перебил Майкл. Раздражение на миг вспыхнуло в его глазах и тут же угасло. Он ссутулился, словно проиграл самую важную битву. Впрочем, он проиграл её уже давно. – Я любил тебя, Лидия. Я любил тебя. А ты любила только историю.

Лидия дёрнула плечом. Разговор начал её утомлять, а на душе сделалось гадостно, словно она задела рану, едва затянувшуюся корочкой, и из неё полез гной.

– Вы ради этого пришли, Альтман?

Майкл выпрямился, встал резко, ножки стула с визгом проехались по обшивке. Он снова улыбался. Маска балагура и весельчака сидела, как влитая, и Лидия так и не узнала бы о ней, если бы всего пару мгновений назад не видела чёрной тоски в его глазах.

– Я всего лишь хотел сказать, что счастлив находиться рядом с вами, офицер Эглите, в столь важный для вас момент.

Он ушёл, а Лидия так и осталась сидеть и слушать гул океана, но даже его песни не могли заглушить горечи последних слов Майкла.

3

Он медленно проступал из тьмы, огромный, белый, прекрасный, фантастическое переплетение камня, стекла и металла, вырастающее на склоне скального массива, словно ещё один коралл – самый большой и самый драгоценный на дне морском. И время, и толща вод пощадили его – над модулями мерцал защитный купол, слегка размывая очертания сооружений, опутанных паутиной тоннелей и переходов.

– В это трудно поверить. – Майкл увлечённо разглядывал панораму на экране, опытным взглядом подмечая детали. От ночной тоски и следа не осталось. – Но стекло ещё цело, и, судя по всему, генераторы внутреннего давления до сих пор работают.

– Уверен? – Эррера не спешил радоваться. По его просьбе, которая больше походила на приказ, разведчики медленно вели катер вокруг полиса на максимально близком расстоянии. – В такие подарки судьбы слабо верится.

– А это и не подарок. Видишь? – Майкл ткнул пальцем в нижнюю часть экрана. Лидия машинально вгляделась в эту точку, но ничего не заметила. И зачем только отвлеклась? – Главный шлюз заблокирован, большинство тоннелей перекрыты. Мощность всех генераторов на минимуме – только поддерживать купол, чтоб не рухнул. Я бы предположил, – Майкл замолчал, задумчиво потёр подбородок, – что полис законсервирован.

– Что?! Совсем? Но как же нам попасть внутрь?

Ингрид и не подумала скрывать почти детскую обиду, недостойную профессионала. От неё сквозило разочарованием, как холодным воздухом. Лидия поёжилась. Она и мысли не допускала, что полис так и останется далёким и недоступным. Она знала – она войдёт в него. Так предначертано. Так поёт океан.

– Чтобы тебя порадовать, я обязательно что-нибудь придумаю, – проворковал Майкл, и Ингрид послала ему воздушный поцелуй, поддержав игру. Они переглянулись, оба фыркнули от смеха и тут же снова сделались серьёзными, словно и не было ничего. Эррера только глаза закатил.

– Раз полис законсервировали, значит, планировали вернуться, – медленно, вслушиваясь в гул океана, словно желая найти в нём подсказку, произнесла Лидия.

– Я бы не был так уверен, – возразил Майкл, открывая на КПК проектный чертёж, – насколько я вижу, даже технические шлюзы запечатали.

Эррера заинтересованно заглянул ему через плечо:

– А разве это вообще возможно?

Майкл неопределённо хмыкнул.

– Если очень хотеть, то возможно всё. – Он пролистнул ещё несколько страниц и с мрачным удовлетворением добавил: – Даже открыть то, что насмерть запечатано.

Лидия с трудом удержалась от того, чтобы не поморщиться. Её раздражали их пустые разговоры, раздражали сильнее, чем обычно. Как они могут шутить и флиртовать, когда стоят на пороге столь важного, великого, значимого места?!

– Должен быть другой вход. Открытый.

Она сама удивилась тому, как глухо, как чужеродно прозвучал её голос. Словно сквозь сон. Но еще больше она удивилась своим следующим словам:

– С обратной стороны купола, у самых скал. – Её рука плавно поднялась, указывая на огромную чёрную тень на экране, тянущуюся далеко за пределы видимости. Кажется, где-то недалеко склоны рифа обрывались в пропасть. – Должен быть аварийный шлюз, который блокируется только снаружи.

Язык пересох, а дыхание сбилось, словно Лидия протараторила всё на одном выдохе, а не говорила протяжно и тихо. Она всё ещё смотрела на экран, на огромный, неровный абрис скалы, тревожащий и гнетущий. Откуда она знает о шлюзе? О пропасти, в конце концов?!

И почему у неё чувство, что она помнит о нём?

Не оборачиваясь к спутникам, она безмятежно пояснила, слегка откашлявшись:

– У меня сохранилась часть переписки проектировщиков, как раз о таких сложных случаях. Не самое интересное чтение, но всё-таки пригодилось. – Тут она позволила себе лёгкую улыбку и косой взгляд в сторону Эрреры. – В типовых чертежах этого, конечно же, нет. Да и нарочно такое не отыщешь.

– Вы помните наизусть все записи в архиве? – с тихим восторгом выдохнула Ингрид. В светлых глазах горели восхищение и зависть.

Лидия улыбнулась, уже по-настоящему, тепло.

– Ну что ты. Только то, что успела прочитать.

Майкл повертел в руках КПК с ненужными уже чертежами и вздохнул с наигранным сожалением:

– Кто ж знал, что полезней окажется изучать не инженерные сети, а старые письма!

Эррера махнул разведчикам, чтоб они приблизились к скалам.

– Надеюсь, вы окажетесь правы, офицер. Было бы обидно повернуть назад, не так ли? Я уж молчу о приказе командора…

Лидия согласно улыбнулась, наблюдая, как медленно на экране разрастается силуэт скалы, как она заполняет собой всё пространство, почти полностью скрывая блоки полиса. Только слабо мерцал защитный купол в свете прожекторов. В одном месте он накрывал скальный выступ, и только приблизившись вплотную, разведчики смогли разглядеть тяжёлые металлические двери в толще камня и тоннель, упирающийся в гладкий сегмент купола.

Майкл восхищённо присвистнул и с уважением глянул на Лидию.

– Пневматический шлюз с наружным запором! Считайте, мы уже внутри!

Белый луч прожектора неторопливо ощупывал метр за метром ворота шлюза.

– Катер здесь не пройдёт, – предупредил Рейнольд.

– А ему и не надо, – успокоил его Эррера. – Вы останетесь дрейфовать на безопасном расстоянии, пока мы исследуем полис. Думаю, будем возвращаться раз в сутки, если не произойдёт какой-либо форс-мажор.

Лидия его уже не слушала. Столь желанный полис, шкатулка с секретами, полная драгоценностей, лежал перед ней – только руку протяни. Но ни восторга, ни счастья, ни вдохновения не осталось. Только тёмный тоскливый страх.

Лидия хорошо знала свои архивы. Наизусть – то, что успела изучить и прочитать. По названиям и тегам – остальное.

И никаких писем о запасных шлюзах там не было.

Первыми внутрь отправились Майкл и Эррера – не столько разведывать, сколько оживлять полис. Лидия молчала, она понимала, что сейчас ей внутри делать нечего. Всё, что она могла, – сидеть перед экранами и сквозь густую муть наблюдать, как постепенно пробуждается подводный город.

Он оживал медленно. В его ядре разогревался реактор, набирал обороты, разгонял по блокам и модулям энергию, словно сердце старика – холодную кровь по ослабевшим конечностям. Искрили щитки в стенах, стравливалось давление, белой стаей пузырьков поднимаясь к защитному куполу.

Это было красиво.

Эррера присылал короткие видеоотчёты, мол, всё в порядке. Лидия смотрела их с жадностью, ставила на паузу, разглядывала пиксели окружения. Со стыдом она понимала, что судьба мужчин слабо её волнует. Всё, чего она хотела, – оказаться там, внутри, провести рукой по старым стенам, разгадать судьбу подводного города, чтоб добавить её очередной яркой стекляшкой в калейдоскоп истории.

Надо просто подождать, уговаривала себя Лидия, снова и снова запуская отчёты безопасника. Скоро она увидит всё своими глазами.

Толстые стальные двери бесшумно сомкнулись за их спинами, со свистом и шипением ушла вода. Лидия переступила с ноги на ногу, дожидаясь, когда кислород заполнит тоннель, нормализуется давление и откроются двери, ведущие вглубь полиса. Громоздкий гидрокостюм давил на плечи, казалось, к ногам привязали по паре гирь, а в шлеме даже голову было не повернуть.

Но лучше так, чем когда голова взрывается от давления. В прямом смысле этого слова.

– Не вздумайте снимать шлемы, пока я не возьму пробы, – деловито предупредила Ингрид, крепко прижимая к груди металлический чемоданчик. – А лучше вообще не снимайте.

Бессмысленное предупреждение. Всего час назад Эррера твердил то же самое, пока не убедился, что его нравоучения у всех от зубов отскакивают. Майкл устало закатил глаза, в его голосе звенело лёгкое раздражение:

– Мы все взрослые и разумные люди, Ингрид.

– Взрослые и разумные люди, – веско и серьёзно ответила девушка, – делают фатальные глупости чаще остальных.

В этот момент, серьёзная и сосредоточенная, она была похожа на мисис Ришар, как никогда прежде.

Лидия молчала. После того как за её спиной сомкнулись створки шлюза, гул океана стал только громче и ближе. Ей хотелось заткнуть уши, но она не могла – и была счастлива, что из-за скафандра не может. Больше всего она боялась убедиться, что даже с заткнутыми ушами будет слышать голос вод, что он станет только громче.

Технический тоннель походил на распахнутую беззубую пасть. Затхлую, наверное, но шлем надёжно защищал как от ядовитых газов и инфекций, так и от странных и неприятных запахов. Лучи фонарей рассеивались в паре метров, успевая выхватить только царапины на обшивке, тонкие швы и узкие световые панели. Их скудного света не хватало, чтоб разогнать застоявшийся мрак.

– Ты уверен, что реактор не вырубится в самый неподходящий момент и не устроит нам здесь декомпрессию?

Катер уже покинул шлюз, Эррера и Майкл задумчиво наблюдали на радаре, как медленно удаляется синяя точка сигнала. Кажется, безопасник уже начал жалеть, что приказал вернуться только через двадцать часов.

– Я скорее опасаюсь, что старичок взорвётся – его охлаждающие системы ни к чёрту! Так что лучше не перегружать его, и всё будет в порядке.

Эррера хмыкнул, но промолчал. Слова Майкла его ни капли не успокоили.

– Разобьёмся на группы, – сказал он, когда значок катера пропал с радара. – Отправляйся с Лундгрен в научно-технический блок, как раз протестируешь системы, чтоб внезапного энергетического скачка не произошло. Я с офицером Эглите изучу административный блок.

Майкл кивнул и на ходу достал КПК в защитном чехле и принялся с ворчанием тыкать в него пальцами, толстыми и неуклюжими в броне гидрокостюма. Лидия заметила, как её бывший муж хмурится и чертыхается, и на сердце потеплело от давних воспоминаний. Может, она и плохо знала этого человека, но он был ей симпатичен – даже спустя столько лет.

Центральный узел транзитной линии, где им предстояло разделиться, был едва ли не больше общей столовой, самого просторного помещения на станции. Слабо светились панели, они едва разгоняли густую темноту, в которой приходилось двигаться медленно, как в заиленной воде. Когда глаза привыкли к сумраку, Лидия заметила цепочки символов на стенах. Замысловатые, со множеством изгибов и острых углов, они цепляли внимание и не позволяли отвести взгляд. Словно во сне, Лидия шагнула к ним, провела ладонью по стене. Даже сквозь толстую защитную ткань перчатки, она ощутила, что символы были глубоко вдавлены в стены, а не нарисованы на ней. Вокруг хватало и простых царапин, коротких, неглубоких, некоторые даже складывались в буквы, «Д» и «х», но взгляд скользил по ним, не замечая.

– Эглите, почему вы… о! – За спиной тут же возник безопасник. Едва он заметил символы, как всё возмущение из его голоса испарилось. – Вам знакома эта письменность?

– Нет, – после долгой паузы отозвалась Лидия, продолжая водить ладонью по символам. Почему-то это было невыразимо приятно, словно она гладила что-то любимое. Кого-то любимого. – Нет, не думаю. Не уверена, что это вообще письменность.

Большого труда стоило оторваться от символов, но едва она отвела взгляд, как наваждение её отпустило. Холодок скользнул по спине, и, прежде чем наваждение вернулось, Лидия быстро сфотографировала надписи на планшет и отвернулась. С опаской она взглянула на монитор – трёхмерные символы крутились в глубине экрана, яркие и чёткие, но лишённые странного, противоестественного притяжения.

Лидия облегчённо выдохнула.

– На досуге изучу и сравню с образцами различных алфавитов, – пояснила она удивлённому безопаснику и поспешила увести его прочь, пока и его не очаровали странные знаки.

Полис нравился Лидии всё меньше и меньше, но чем сильнее он её пугал, тем ярче разгоралось желание разгадать его, как головоломку, докопаться до тайн, которые он так ревностно охранял. Темнота страха бессильна там, где пылает неистовое пламя любопытства.

Линии транзита работали медленно, транспортная капсула едва ползла, а свет в ней горел слабо, выхватывая из лап сумрака только контуры вещей. Лидия устроилась поудобнее в жёстком кресле и прикрыла глаза. Ожидание давалось легко: её уже не трясло от нетерпения, как накануне, нет. Она уже добралась до нутра подводного города, она уже протянула руку к его секретам. Она их получит – скоро, совсем скоро. А пока можно предвкушать этот сладостный момент триумфа, оттягивая удовольствие, как откладывают десерт, чтобы потом воздать ему должное.

На какое-то время гул океана отступил, оставшись далеко за спиной, и в мыслях стало непривычно тихо, даже монотонное шипение, с которым капсула двигалась между блоками, не мешало.

– Что вы надеетесь здесь найти? – Голос Эрреры звучал мягко, почти дружелюбно.

Лидия уклончиво пожала плечами.

– Смотря, где будем искать. Полис забросили совсем скоро после Погружения, тогда ещё не существовало нынешней системы архивов.

– Разве для вас не любые записи будут ценными?

– Какой прок от распорядка дежурств или поставок продуктов на кухню? Главная ценность – истории о времени до Погружения, истории о поверхности, книги старых времён, картины, на которых нарисовано небо… – Лидия запнулась и замолкла. Продолжила, медленно подбирая слова, взвешивая каждое. – Главная ценность – то, что расскажет, каким был мир до Погружения. Какими были мы. То, что научит нас, как жить, когда мы вернём себе небо и твердь под ногами.

– И вы верите, что это произойдёт?

Теперь в голосе Эрреры скрежетало недовольство, почти враждебность.

– Это надежда, офицер. То, ради чего стоит жить, что даёт силы жить, невзирая на толщу воды над головой. Без неё мы скатимся к животному существованию без цели и смысла.

– Зато выживем, – повысил голос Эррера и тут же осёкся. Продолжил медленно, через силу: – Мой младший брат жил такой же надеждой. Однажды решил, что верить мало, надо действовать. И угнал катер.

Он замолчал. Капсула качнулась и замерла, скрипнула перегородка, отползая в сторону. Блеклый, зыбкий свет выхватил из сумрака половину лица Эрреры, застывшего, словно маска, с тёмными провалами глаз. Безопасник встал, подал Лидии руку, помогая выбраться из капсулы. Сжал пальцы, чуть сильнее, чем требуется.

– Что с ним стало? – тихо спросила Лидия, понимая, что сам Эррера не найдёт сил сказать, как бы ему ни хотелось выговориться.

Он с трудом выдохнул через стиснутые зубы:

– Он не выжил.

Дальше они шли молча.

4

Центр управления оказался настолько огромным, что Лидия не смогла сдержать восхищённый вздох. Стоило шагнуть внутрь – и в уши тут же ударил гул океана, оглушающим приливом унося неприятное послевкусие разговора. Одну стену целиком занимало панорамное окно, выпуклой линзой выступающее в океан. Сейчас за ним было темно, на пыльной поверхности отражались размытые силуэты, но Лидия легко могла представить, как было красиво раньше, когда полис ещё жил, когда пробегали огоньки по линиям защитного купола, мягко подсвечивались тоннели и контуры модулей, а рыбы могли спокойно плавать среди зданий.

Заворожённая, Лидия медленно шла вдоль окна, не касаясь его, не нарушая вуаль пыли. Эррера недовольно покосился на неё, но ни слова не сказал, попытался оживить сложную систему из множества компьютеров. Они подчинялись легко, экраны загорались, и их размытый голубоватый свет отражался в стекле.

Недовольство безопасника Лидия ощущала даже яснее, чем свои чувства. Сквозь костюм она не могла расслышать ни его дыхания, ни приглушённой ругани сквозь зубы, но по тому, как резко, дёргано он двигался, как быстро, нервно и громко звучало стаккато по сенсорной клавиатуре, она поняла – что-то пошло не так.

Наконец он выпрямился.

– Это какая-то чушь! Я ожидал чего угодно, но не этого! – Он раздражённо махнул рукой в сторону экранов, на которых горело базовое приветствие системы. – Если полис был законсервирован и только и ждал возвращения хозяев, то это что такое?! Я бы понял систему защиты, пароли и идентификацию хоть по сетчатке, хоть по пальцу, но абсолютно чистая система?!

Он перевёл дыхание, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, лицевой щиток его шлема даже слегка запотел. Эррера поморщился и уже спокойнее проворчал:

– Похоже, Альтман и Лундгрен скоро к нам присоединятся. Не думаю, что они нашли что-то иное.

Лидия склонилась над одним из мониторов. Системная оболочка оказалась незнакомой, и Лидия даже не могла понять: устаревшая она или уникальная, разработанная только для этого полиса.

– Может, попытаться восстановить данные?

– Я думал об этом. Даже если получится, это не быстро, очень не быстро. – Эррера снова принялся нервно ходить из угла в угол, в просторном центре управления ему было где разбежаться. Его голос то приближался, то удалялся, пока он размышлял вслух: – Больше похоже, что сюда никто и не собирался возвращаться – запечатали, что смогли, и сбежали!

– Почему же тогда не уничтожили?

Эррера сбился с шага и недовольно дёрнул плечами.

– Не смогли. Не успели. Или не смогли бы сбежать, если б запустили систему самоуничтожения. Это не то, что нам теперь следует выяснять! Теперь надо…

Резкий голос Майкла разрубил монотонную дробь шагов безопасника, перебил его:

– Что надо?

Лидии хватило одного взгляда, чтобы понять, как бывший муж зол. Ни на кого-то другого – на себя. Не справился, не смог разблокировать технические отсеки, вот и кипит от возмущения. Ингрид тихонько проскользнула за его спиной. В полумраке не различить было её выражение лица, но Лидия догадывалась, что девушка раздосадована, не более.

Эррера дождался, когда они подойдут ближе, и уже тише пояснил:

– Вскрыть остальные отсеки. Если получится – выяснить, почему полис покинут…

– Это может быть опасно, – перебил Майкл.

– Это будет опасно. Но у меня… у нас приказ командора. Мы должны его выполнить.

Майкл через силу усмехнулся, пытаясь свести всё в шутку:

– Есть, сэр, так точно, сэр!

Но Эррера только головой покачал:

– Поберегите силы, Альтман, они вам ещё пригодятся. Женщины могут остаться здесь, а вам придётся пойти со мной – без инженера я не справлюсь.

– Я пойду с вами, – поспешно вставила Лидия. Она и мысли не допускала, что останется сидеть в пустом, хоть и безопасном центре управления.

– Я тоже, вам может понадобиться моя помощь, – добавила Ингрид и хихикнула. – Тем более в ближайшие двадцать… ой, вру, уже девятнадцать часов нам всё равно больше нечего делать!

Эррера не возражал. Океан за толстым стеклом пел довольно и торжествующе, и было в этом нечто жуткое и тревожное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

В легендах многих народов есть предание о спящем короле, который пробудится, когда их родине будет грозить беда. Часто вместе с ними спит и дружина. Случайный путник может разбудить их ненароком, и тогда король спрашивает их «Настал ли День?» или, в версии братьев Гримм, «Орлы (или вороны) ещё кружат над вершиной горы?». В легендах ответ путника всегда таков, что король остаётся спать дальше и ждать часа, когда он должен будет спасти свой народ.

Вернуться

2

В названии используется строка из стихотворения Жуковского «Кубок»: «Того, что скрывает та бездна немая // Ничья здесь душа не расскажет живая».

Вернуться