Жемчужная рубашка. Китайские новеллы

© Издание на русском языке.

Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

От китайского сказа X–XIII вв. к авторской повести Ни Хуабэнь

В Китае в конце династии Мин (1368–1644) – начале династии Цин (1644–1911) широкое распространение получил особый вид художественной прозы, рассчитанной не на высокообразованных людей, как было принято в былые времена, а на простого читателя или слушателя из народа. Повести и романы, принадлежащие к такой (простонародной) литературе, обозначают в китайском литературоведении общим термином сяошо. Наряду с драмой эти произведения становятся ведущим направлением, составляют литературное лицо той эпохи. Значительное влияние оказали они и на процесс дальнейшей демократизации китайской литературы. Даже противники подобной литературы были вынуждены признать этот факт. Так, один из них – известный ученый, историк, литератор и политический деятель Цянь Да-син (1728–1804) свидетельствует: «С древних времен существовали три направления: конфуцианство, буддизм и даосизм. Начиная же с периода Мин появилось еще одно – сяошо. Произведения типа сяошо… даже самими их авторами никогда не рассматривались как самостоятельное направление. Однако и сановники, и крестьяне, и ремесленники, и торговцы – все увлекались этой литературой; даже неграмотные дети и женщины слушали эти произведения с таким интересом, будто видели перед собой все, о чем в них говорилось. Таким образом, следует сказать, что эта литература распространилась еще более широко, чем конфуцианство, буддизм и даосизм» [1].

Все это отнюдь не означает, что в те времена наметился упадок в художественной прозе, которая создавалась в традиционной манере на старом, трудновоспринимаемом на слух языке вэньянь и испокон веков предназначалась для высокообразованных людей. Как раз наоборот: именно в тот период было создано огромное количество произведений высокой прозы, исторические повествования, философские и критические трактаты, доклады, эпитафии, эссе, новеллы и многое другое, но и в них наметился качественный сдвиг в сторону демократизации.

Что касается китайских повестей сяошо, то их называют обычно «популярный рассказ» (тунсу сяошо) или «короткая повесть на языке байхуа» (дуаньпянь байхуа сяошо). Обращенные к средним и низшим слоям городского населения, повести эти создавались литераторами в манере, присущей хуабэням (в переводе: основа для сказа), и потому в китайском литературоведении были определены как «подражание хуабэням» (ни хуабэнь).

Знакомство с хуабэнями, которые легли в основу повестей, им подражающих, уводит нас в глубину веков к периоду особой популярности устного народного творчества, прежде всего – к деятельности народных сказителей.

Отдельные упоминания о сказителях можно найти уже в китайских источниках VIII–IX вв., однако подлинный расцвет их творчества относится к эпохе Сун (X–XIII вв.) – периоду, когда ремесла и торговля, достигнув небывалого размаха, вызвали бурный рост городов и вовлекли в их кипучую жизнь огромные массы простого люда. В те времена не только в столицах сунского Китая – городах Кайфэне и Ханчжоу, но и в других (главным образом южных) крупных городах на торговых площадях и в прочих людных местах сооружались так называемые черепичные навесы для публичных представлений, где кукольники, певцы, фокусники, актеры, прыгуны и борцы показывали свое искусство. Отводились специальные места и для рассказчиков. Одни из них пересказывали буддийские сутры, другие – любовные или фантастические истории, третьи – повествовали о благородных чиновниках и справедливых судьях, четвертые – о героическом прошлом: легендарных сражениях, известных в народе полководцах. Чаще всего сюжет для сказа черпался из книг, однако порой творцами своих историй были и сами рассказчики. Чтобы не оказаться хуже собратьев по ремеслу и не лишиться заработка, они вынуждены были постоянно оттачивать свое мастерство, делать повествование более увлекательным, эмоциональным. Горожане любили послушать в свободное время сказителя, его интересные и поучительные истории о жизни ремесленников, слуг, монахов, торговцев и прочего простого люда. Популярность сказителей в ту эпоху была столь велика, что имена наиболее талантливых из них упомянуты в китайских источниках, описывающих жизнь Кайфэна и Ханчжоу в сунский период.

Мы располагаем теперь не только сведениями о рассказчиках той поры, но и самими текстами их рассказов – так называемыми хуабэнями. Хуабэни представляли собой либо запись рассказа со слов исполнителя, либо текст, по которому велся сказ. Ранние хуабэни далеко не одинаковы по своим художественным достоинствам. Некоторые довольно примитивны по содержанию, стилю и языку и напоминают собой скорее небрежно сделанную запись, нежели художественное произведение. Другие выделяются стройностью композиции, хорошим стилем и языком. Такие хуабэни могут рассматриваться как истинно художественная проза, как свидетельство того, какого высокого уровня развития в свое время достиг простой народный рассказ. Подобные рассказы были образно названы Лу Синем «литературой колодцев и рынка».

Демократическая природа хуабэней, специфика исполнения сказа и задач, которые ставил перед собой сказитель, определили и их характерные особенности. Основной чертой этого жанра является язык повествования: хуабэни написаны не на труднодоступном литературном языке вэньянь, а на языке, близком к разговорному. Как справедливо отмечает чешский китаевед акад. Я. Прушек, «…лучшие образцы народных рассказов сунского периода представляют собой попытку создания произведений искусства на разговорном языке, в котором сохраняются все черты, характерные для простой, естественной речи и диалога» [2]. Кроме того, непременна увлекательность сюжета хуабэней, которая всегда сочетается с его дидактичностью, призывом оценить происходящее, сделать из него вывод для себя.

Литературная форма хуабэней подчинена ряду обязательных элементов. Повествование начинается со своеобразного «введения в сказ» (жу хуа) – небольшого самостоятельного рассказа, так или иначе, связанного с идеей основного повествования; такое вступление давало сказителю возможность оттянуть время, пока подойдет народ, и начать основной рассказ, когда слушателей соберется побольше. Обычно рассказ обрамляется стихами; сказитель либо сочинял их сам, либо черпал из народных стихов и песен. Довольно часто вкрапляются стихи и в сам текст повествования; вводятся они, как правило, в наиболее эмоционально насыщенных местах – при выражении душевных чувств героя, описании красот природы, женской привлекательности, героических поступков персонажей. При устном исполнении стихи, по китайской традиции, читались нараспев, порой они исполнялись и в музыкальном сопровождении, что придавало сказу большую выразительность, делало его более живым и в определенной мере роднило с театральным представлением.

К концу XIII в. деятельность сказителей постепенно сходит на нет. Причиной тому явились, с одной стороны, политические события в стране, которые привели к почти столетнему господству в Китае монгольской династии Юань (1271–1368), с другой – решительное неприятие ортодоксальными литературными кругами устного народного творчества – произведений жанра сяошо и драм. Такая литература рассматривалась власть имущими не только как «низкая», недостойная внимания, но и как вредная. Запреты на нее в той или иной форме существовали в Китае с конца XIII и чуть ли не до начала XX в. [3].

И все же жанру хуабэнь не суждено было кануть в Лету. Отдельные хуабэни дошли до нас в нескольких собраниях, из которых известны, например, хуабэни из сборника Хун Бяня «Повести из горного приюта чистоты и покоя» («Цин пин шань тан хуабэнь») и «Столичное издание популярных повестей» («Цзин бэнь тунсу сяошо»). Повести, вошедшие в эти собрания, скорее всего, датируются XIII в. или несколько позднее [4].

* * *

Хуабэнь возрождается как жанр в XVI–XVII вв., в конце династии Мин, но уже не в виде фольклора, а в виде авторской повести, написанной в подражание хуабэням (ни хуабэнь).

В возросшем интересе писательских кругов того периода к драме, роману и повести – увлекательной и доступной по языку литературе, отражавшей потребности основной массы населения (ремесленников, крестьян, торговцев, мелкого чиновничества), несомненную роль сыграли особенности политического, экономического и культурного развития Китая в XVI–XVII в. [5].

Что касается подражательной повести ни хуабэнь, то интерес к ней в то время был столь велик, что конец XVI и первую половину XVII в. по праву называют «золотым веком» этой литературы. Общественные деятели той поры, писатели и библиофилы с усердием разыскивают по стране старинные песенные сочинения, либретто драм, хуабэни рассказчиков. Найденные материалы литературно обрабатываются, известные писатели сами пишут рассказы в жанре хуабэнь. Новые повести, написанные в подражание хуабэням, вместе со старыми – найденными и отредактированными хуабэнями – собираются в сборники и издаются.

Ведущая роль в этой деятельности принадлежит прежде всего двум крупнейшим писателям, драматургам, библиофилам и издателям Фэн Мэнлуну (1574–1646) и Лин Мэнчу (1580–1644). Оба – уроженцы южных провинций (первый – Цзянсу, второй – Чжэцзян), развитых в экономическом и культурном отношении районов, где с давних времен сосредоточивалась большая часть прогрессивной китайской интеллигенции. Реализации их усилий в распространении народной литературы во многом способствовало и хорошо поставленное в тех краях книгопечатание, одним из крупнейших центров которого еще с XIII в. был город Сучжоу – родина Фэн Мэнлуна. Именно из печатен Сучжоу выходили, как правило, сочинения и сборники Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу.

В 20-е – начале 30-х гг. XVII в. увидели свет пять собраний повестей в жанре ни хуабэнь, составивших целую эпоху в истории китайской демократической прозы. Изданием первых трех мы обязаны Фэн Мэнлуну, двух последующих – Лин Мэнчу.

Каждое из трех собраний Фэн Мэнлуна содержит сорок повестей, каждое предварено его предисловием.

Первое собрание под названием «Повести древние и нашего времени» («Гу цзинь сяошо») отпечатано в Сучжоу; предисловие к нему не датировано, однако многое говорит за то, что собрание это, скорее всего, увидело свет в 1620 г.

Второй сборник – «Слово простое, мир предостерегающее» («Цзин ши тун янь») был отпечатан в Нанкине; предисловие к нему датировано началом 1625 г.

Третье собрание – «Слово бессмертное, мир пробуждающее» («Син ши хэн янь») отпечатано в Сучжоу; предисловие датировано началом 1627 г. В этом предисловии Фэн Мэнлун дает своему первому сборнику новое название: «Слово назидательное, мир наставляющее» («Юй ши мин янь») и именует все три сборника сокращенно: «Три Слова» («Сань Янь»). Впоследствии за первым собранием сохранилось его оригинальное название «Повести древние и нашего времени», а все три сборника вместе стали именовать «Три Слова», как это в свое время было предложено Фэн Мэнлуном.

Следующим после собраний Фэн Мэнлуна было отпечатано собрание Лин Мэнчу «Поразительное» («Пай ань цзинци») [6]. Это первое собрание ни хуабэней, автор которых был обозначен на титуле. В предисловии к собранию своих повестей Лин Мэнчу указывает, что материалом для них служили краткие заметки различных авторов об удивительных случаях, интересных людях, важных событиях, а также небольшие новеллы прошлых веков. Однако все это составляло для автора не более чем сюжетную канву, на которой строилось красочное повествование, создавалось поистине художественное произведение в манере старинных рассказов хуабэнь. Собрание повестей Лин Мэнчу вышло двумя частями: «Поразительное. Часть первая» («Чу кэ Пай ань цзинци») и «Поразительное. Часть вторая» («Эр кэ Пай ань цзинци»). Обе части отпечатаны в Сучжоу: первая – в 1628 г., вторая – в 1633 г. В историю литературы обе части вошли под общим названием «Эр (Лян) Пай», по первому компоненту названия самого собрания. Каждая часть оригинального издания, следуя собраниям Фэн Мэнлуна, содержала по сорок повестей.

Появившиеся на протяжении тринадцати лет одно за другим названные собрания составили огромный свод повестей, который впервые в таком объеме представил читателю авторские художественные произведения, написанные в стиле хуабэней. Именно поэтому, на наш взгляд, обращаясь к подражательным повестям конца периода Мин, китайское литературоведение рассматривает все пять собраний в одном ряду, именуя их как единое целое – «Три Слова, Два Поразительных» («Сань Янь, Эр (Лян) Пай»).

Непосредственное отношение к деятельности Фэн Мэнлуна имеет увидевший свет между 1635 и 1640 гг. сборник «Камни кивают» («Ши дянь тоу») [7]. В нем до нас дошло четырнадцать подражательных минских повестей, автор которых скрыт под псевдонимами «Старец, плененный природой» («Тяньжань чи соу») и «Бродяга-бессмертный» («Лан сянь»). Печатался сборник в той же печатне, где и несколько книг Фэн Мэнлуна. Автором предисловия и комментария в оригинальном издании сборника значился Фэн Мэнлун. Известный французский исследователь минских повестей Леви полагает, что если сам Фэн Мэнлун и не был автором вошедших в «Камни кивают» повестей, то, во всяком случае, повести эти принадлежат перу писателя, близкого к его кругам. На этот счет ученый приводит целый ряд соображений [8].

И наконец, говоря о собраниях ни хуабэней этого периода, следует назвать сборник «Удивительные истории нашего времени и древности» («Цзинь гу цигуань»), отпечатанный не ранее 1633 и не позднее 1645 г. Первые его издания, по свидетельству ученых, содержали предисловие и комментарии, знакомство с которыми дало основание полагать, что он также был отпечатан в Сучжоу и что составлен был по инициативе людей, так или иначе связанных с деятельностью Фэн Мэнлуна [9]. В собрание вошли сорок повестей, избранных составителем из сборников Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу (двадцать девять из «Трех Слов» и одиннадцать из «Поразительного»). Это собрание сыграло исключительную роль в истории китайской литературы, поскольку оно оказалось единственным оставшимся в обращении вплоть до XX в. памятником прозы в жанре ни хуабэнь (до образования КНР он переиздавался в Китае более двадцати раз [10]).

Судьба остальных названных собраний хуабэней и ни хуабэней весьма драматична. Практически уже к концу XVIII – началу XIX в. они становятся библиографической редкостью – некоторые уцелели лишь частично, другие пропали полностью, оригинальные экземпляры иных оказались в Японии. Только в 1915 г. было обнаружено и опубликовано «Столичное издание популярных повестей»; лишь в 1947 г. были переизданы на основании оригинала, хранящегося в Японии, «Повести древние и нашего времени»; только с середины 50-х годов нашего века стали доступны благодаря их первому изданию в КНР все три собрания Фэн Мэнлуна, оба сборника Лин Мэнчу, «Камни кивают» и некоторые другие. Даже маститые китайские ученые ничего не знали о них вплоть до начала XX в. Так, известный исследователь китайских романов и популярных повестей Сунь Кайди свидетельствует, что ему стало известно о существовании «Трех Слов» и «Поразительного» только из «Краткой истории китайской прозы сяошо» Лу Синя (то есть не ранее 1923 г. – И. Ц), а после этого он потратил не менее пяти лет, чтобы разыскать их и познакомиться с ними.

Открытие в конце 50-х гг. собраний популярных повестей XVI–XVII вв. было для китайской литературы весьма важным событием. Вновь изданные сборники, как правило, предварялись обстоятельными предисловиями, знакомящими читателя с самим жанром и с особенностями собрания. На протяжении последующих лет каждое из собраний не раз переиздавалось. Многочисленными исследованиями сяошо, в том числе и минской популярной повести, мы обязаны Лу Синю, Ху Ши, Тань Чжэнби, Чжэн Чжэньдо, А Ину, Сунь Кайди, Фу Сихуа, Юй Пинбо, Ван Гулу, Гу Сюэцзи и многим другим авторитетным литературоведам. Одновременно в помощь исследователям сяошо издаются и справочные материалы. В связи с нашим сюжетом хотелось бы обратить внимание на двухтомник «Материалы по Сань Янь и Лян Пай» [11].

* * *

Знакомство с минскими повестями за пределами Китая прежде всего состоялось в Японии, где их переводили еще в XVIII в., черпая материал, разумеется, из «Удивительных историй…». Сами рассказы типа хуабэнь оказали влияние на развитие особого жанра японской литературы, названного акад. Н. И. Конрадом «приключенческой новеллой». Одним из первых собраний таких японских повестей были «Пестрые рассказы об удивительных историях древности и современности» («Кокин кидан ханабуса дзосси»), опубликованные между 1744 и 1747 гг. Автор повестей Кинро Гёся, по свидетельству акад. Конрада, «…многим обязан известному китайскому сборнику “Примечательных рассказов” – “Цзинь гу цигуань”. Однако он в достаточной мере искусно сумел придать этому материалу японскую оболочку…» [12] Нечего говорить о том, что с конца 50-х гг. XX в., когда в Китае один за другим стали публиковаться сборники старинных китайских повестей, собрания Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу привлекли к себе особое внимание японских исследователей китайской литературы. Им посвящают свои труды такие видные ученые, как Есикава Кодзиро, Ирия Еситака, Хатано Таро, Ота Тацуо, Оки Ясуси и другие. Произведения китайской художественной прозы, в том числе и собрания Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу, публикуются в японском переводе и отдельными изданиями, и в книжной серии «Полный свод китайской литературы в переводе» («Дзэнъяку тюгоку бунгаку тайкэй»). В помощь изучающим эту литературу и японским ее переводчикам издаются разного рода справочные материалы. Один из них – «Указатель к словам и выражениям, прокомментированным в китайских сяошо на разговорном языке» («Тюгоку хакува сёсэцу госяку сакуин») весьма примечателен [13].

Ранние переводы из «Удивительных историй…» на европейские языки относятся к XVIII–XIX вв. Особый интерес к китайским повестям был вызван в ту пору прежде всего увлечением Европы Китаем. И хотя тогда многие переводы осуществлялись в первую очередь известными французскими синологами, такими как Э. С. Дени, Т. Пави, А. Ремюза и Ст. Жюльен, они чаще всего все же походили на простой пересказ содержания повестей, куда порой, в угоду европейскому читателю, переводчик вводил красивые и изящные фразы, а иногда целые эпизоды, отсутствующие в оригинале. В 20–50-е гг. нашего века у европейского читателя появилась возможность составить более полное представление о минских популярных повестях благодаря публикации целой серии собраний переводов из «Удивительных историй…», каждое из которых содержало по пять-десять китайских повестей. Правда, сами переводы выполнялись не специалистами в области китайской литературы, а потому были далеко не идентичны оригиналам [14]. Благодаря изданной в 1952 г. наиболее полной библиографии переводов китайской поэзии и прозы на английский, французский и немецкий языки [15] известно, что за период от середины XVIII в. до начала 40-х гг. XX в. в журналах и в виде отдельных изданий на этих языках опубликовано в общей сложности около двухсот переводов повестей из «Удивительных историй…». Не следует, однако, сбрасывать со счета многочисленные переводы минских повестей на итальянский, испанский и другие европейские языки. Интересно, что к 1955 г. только три рассказа из «Удивительных историй…» оставались непереведенными [16]. Положение с европейскими переводами памятников китайской литературы коренным образом изменилось с конца 50–60‐х гг., когда переводчиками произведений восточной литературы стали выступать их исследователи. Углубленный анализ минских повестей мы находим в трудах знатоков китайской старинной прозы сяошо: французских китаеведов П. Демиевиля и А. Леви; английского специалиста С. Берча; американских ученых Дж. Л. Бишопа и П. Ханана; чешского востоковеда Я. Прушека. Переводы названных авторов отличаются близостью к оригиналу, наличием необходимых для читателя пояснений к тексту перевода и обстоятельных предисловий.

Довольно рано познакомились с минскими популярными повестями и в России. Уже с начала XX в. переводчиками рассказов из «Удивительных историй…» выступают известные русские китаеведы – профессора А. И. Иванов (1909 г.), Б. А. Васильев (1924 г.), В. С. Колоколов (1929 г.). Однако все это были переводы (далеко не одинаковые по своему достоинству) не более чем одной-двух повестей. Кроме того, как произведения особого прозаического жанра рассказы из «Удивительных историй…» еще в начале века становятся объектом университетского преподавания [17]. С середины 50-х гг. и до наших дней не прекращаются усилия российских китаеведов по исследованию и переводу старинных хуабэней и минских авторских повестей, написанных в подражание им. За указанный период китаеведами-филологами выполнена целая серия таких исследований, а также переводов, которые составили ряд собраний. К их числу относятся труды В. А. Вельгуса, Д. Н. Воскресенского, А. Н. Желоховцева, И. Т. Зограф, А. П. Рогачева, А. А. Тишкова, И. Э. Циперович. Всего к настоящему времени ими переведено в общей сложности более пятидесяти повестей [18].

Усилия китаеведов-филологов разных стран, давшие миру за последние пятьдесят лет множество переводов из собраний Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу, создали ощутимую базу для исследования китайской простонародной художественной прозы, равно как и для изучения в аспекте сравнительного литературоведения старинной художественной прозы других народов. Без такой базы вряд ли можно было бы серьезно браться за исследование данного жанра, ибо действительно нельзя «…говорить о литературном произведении с полной убедительностью для других (и в какой-то мере для себя), если оно не переведено на тот язык, который служит тебе орудием твоих доказательств и с помощью которого ты общаешься с читателем…» [19].

* * *

Датировка минских повестей, их истоки, определение их авторства – весьма сложная проблема, которой уже долгие годы занимаются историки китайской литературы в самом Китае и за его пределами. При изучении той или иной повести не всегда удается определить – хуабэнь это или подражание хуабэни, столь мало порой они отличаются по формальным признакам, а иногда и по художественным достоинствам. Рассматривая состав собраний Фэн Мэнлуна, большая часть исследователей склоняется к мнению, что из ста двадцати повестей, в них вошедших, старинными можно считать лишь сорок пять, остальные, скорее всего, написаны минскими авторами, оставшимися анонимными. Повесть «Старый сюцай воздает за добро трем поколениям одной семьи» принадлежит перу самого Фэн Мэнлуна; по-видимому, ему же принадлежат в трех собраниях и еще несколько повестей.

Как читатель сможет убедиться, авторы подражательных повестей, следуя тематике хуабэней и их стилю, сохраняли в своих творениях формальные признаки их прототипа, отмеченные нами выше: близкий к разговорному язык; обрамление рассказа стихами и вкрапление в текст поэтических пассажей; как правило, предпосылка основной истории небольшого рассказа-пролога; авторские отступления, в которых писатель высказывает свое отношение к происходящему, призывая читателя оценить его и сделать для себя соответствующий вывод. Из названных признаков минских повестей наиболее важным является язык произведения, который делает повесть доступной для простого люда.

Практически в каждой повести присутствует назидательная сторона. Как и устный рассказ, литературная повесть призвана привлечь читателя близостью жизненной правде и живой занимательностью повествования. Но в то же время задача каждой повести – наставить людей на путь добра, заклеймить все непорядочное, несправедливое, недоброе. Этому подчинены целые тирады авторских отступлений, вводные части и концовки повестей, где в прозе или стихах преподносится вытекающая из повести мораль. Наконец, уже сами названия сборников Фэн Мэнлуна – «Слово назидательное, мир наставляющее», «Слово простое, мир предостерегающее», «Слово бессмертное, мир пробуждающее» – говорят за себя.

О связи минских повестей с сунскими рассказами, о том, насколько важным Фэн Мэнлун считал доступность литературы широкому кругу читателей или слушателей и какое значение придавал воспитательной ее стороне, образно сказано им самим в предисловии к собранию «Повести древние и нашего времени». Позволим себе привести интересующую нас часть этого предисловия.

«Просвещенное правление нашей династии Мин достигло такого расцвета, что нет [литературного] течения, которого не захватила бы волна подъема. Такие вещи, как, например, исторический роман (в тексте: «яньи». – И. Ц.) часто превосходят то, что создавалось сунскими авторами. И если иной скорбит о том, что утратилась прелесть стиля авторов периода Тан, – это неправильно. Кушающий персик не выбрасывает абрикоса; лен или шелк, шерсть или парча, – каждое только определенному времени подходит. Танские писатели большей частью выбирали слова, чтобы тронуть сердце высокообразованного человека; сунские авторы – доходчивость, чтобы угодить уху простолюдина. Но сердец высокообразованных людей в Поднебесной мало, а ушей простолюдинов – много. Поэтому тех повестей, которые предназначены для выбора слов, мало, а тех, что предназначены для доходчивости, – много. Допустим, что ныне, выступая на площади, рассказчик что-то описывает. Слушая его, человек то радуется, то изумляется, то ему грустно, то он плачет, то подпевает, то пританцовывает. Порой ему хочется схватиться за нож, порой – низко поклониться, то он готов перерезать себе горло, то пожертвовать деньги. От услышанного трусливый станет храбрее, развратник – целомудреннее, бесчувственный – сердечнее, туповатого и то бросит в пот. И хотя мы с детства читаем “Трактат о сыновней почтительности” и “Беседы и суждения” Конфуция, но разве эти вещи могут тронуть человека столь непосредственно и глубоко. Увы! Если это не рассчитано на доходчивость, то как такое может быть?! У меня в доме собрано огромное богатство популярных повестей старинных и нашего времени. И вот, уступая просьбе торговцев, я отобрал из них те, что могли бы быть благом для уха простолюдина. Всего таких сорок штук. Их я и отдал разок отпечатать» [20].

По содержанию минские популярные повести следуют основным тематическим группам устного сказа: повесть любовная (чисто эротическая или любовно-романтически-бытовая); историко-биографическая; о легендарной дружбе древних; близкая к детективу; чисто бытовая, рисующая события повседневные, персонажей весьма заурядных.

Жизненная правда, разнообразие сюжетов и героев, увлекательность повествования, гуманный настрой и легкий язык минских повестей дали основание усмотреть нечто общее между китайскими рассказами из собраний Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу и повестями Джованни Боккаччо. Интересно, что одно из собраний переводов минских повестей на немецкий язык, изданное в 1957 г. в Лейпциге, вышло под названием «Китайский Декамерон». Подобное сравнение не лишено определенного резона. Вспомним, что говорит автор в своем небольшом вступлении к «Декамерону»: «В этих повестях встретятся как занятные, так равно и плачевные любовные похождения и другого рода злоключения, имевшие место и в древности, и в наше время. Читательницы получат удовольствие, – столь забавны приключения, о коих здесь идет речь, и в то же время извлекут для себя полезный урок. Они узнают, чего им надлежит избегать, а к чему стремиться. И я надеюсь, что на душе у них станет легче» [21].

Разумеется, включенные в настоящий сборник рассказы не равноценны по своим художественным достоинствам, но ведь и нет литературы, а в ней жанра, состоящего сплошь из шедевров. Каждая из повестей хороша по-своему.

Впрочем, предоставим читателю возможность самому разобраться в истинных достоинствах произведений, призванных «развлекая, поучать». Так или иначе, но любая повесть удивительно правдиво отражает психологию, религиозные верования, быт и нравы создавшего эту литературу народа и потому может служить прекрасным источником для познания культуры Китая разных эпох. Ведь ни одна историческая работа, ни один энциклопедический справочник, какого бы совершенства и полноты он ни достигал, не сможет дать столь живого и образного представления о специфике национальной культуры, как литература художественная, и в первую очередь повесть, роман, драма.

* * *

В книгу, которую читатель держит в руках, вошли повести из шести китайских собраний XVII в. Двадцать избраны из трех собраний Фэн Мэнлуна: «Повести древние и нашего времени» (первые шесть рассказов в настоящем сборнике); «Слово простое, мир предостерегающее» (рассказы с седьмого по четырнадцатый); «Слово бессмертное, мир пробуждающее» (с пятнадцатого по двадцатый). Оба собрания Лин Мэнчу «Поразительное» представляют последующие пять повестей; последний рассказ взят из сборника «Камни кивают».

Повести, помещенные в данном сборнике, в разные годы публиковались в отдельных собраниях [22]. При подготовке настоящего переиздания русский текст всех повестей был сверен составителем с их китайским оригиналом. Изменения, а нередко и дополнения, составитель был вынужден внести в русский текст некоторых из девяти рассказов, опубликованных в русском переводе в 1962 г. и переиздаваемых впервые в данной книге. Вызвано это тем, что в конце 50-х гг., когда готовился перевод этих повестей, переводчикам не были доступны китайские собрания «Сань Янь» («Три Слова») и «Эр Пай» («Поразительное»), и перевод осуществлялся тогда по сборнику «Цзинь гу цигуань» («Удивительные истории нашего времени и древности». Пекин, 1957), составитель которого вносил в текст рассказов, избранных им из «Сань Янь» и «Эр Пай», некоторые изменения, а порой добавлял от себя целые куски нового текста или исключал отдельные пассажи из оригинального текста «Сань Янь» и «Эр Пай».

Перевод повестей снабжен комментариями, которые обозначаются звездочкой перед собственным именем, словом или выражением, требующим пояснения. Пояснения к географическим названиям даются только там, где это необходимо для понимания соответствующего места повести. Сами комментарии помещены в конце книги и расположены в алфавитном порядке.

В связи с выходом данной книги не могу не вспомнить с благодарностью двух дорогих мне людей. Прежде всего, моего учителя академика Василия Михайловича Алексеева, который в свое время предложил мне заняться переводом рассказов из «Удивительных историй…», рекомендовал мой перевод к изданию и просматривал мою работу уже будучи смертельно больным.

Таким образом, первое собрание повестей из «Удивительных историй…» в их русском переводе [23] появилось именно благодаря В. М. Алексееву. Огромный труд в изучение повестей данного жанра вложил китаевед Виктор Андреевич Вельгус, знаток китайского языка и китайской литературы, который выступал не только как переводчик ряда повестей, но и как придирчивый редактор переводов, выполненных И. Э. Циперович. Выражаю искреннюю признательность сотрудникам Центра «Петербургское Востоковедение», работавшим над подготовкой данной книги к печати. Почти весь сборник в процессе его корректуры был прочитан Елизаветой Михайловной Райхиной, замечания и советы которой приняты мной с большой благодарностью.

И. Э. Циперович

1. Цзян Сингэ вновь видит жемчужную рубашку

Служба не так уж ценна,
пусть даже платят немало;
Возраст за семьдесят лет —
редчайший удел человека.
Многие ль вспомнят потом
о славе твоей мимолетной?!
Хлопоты в жизни, дела —
забавы одни, да и только.
Годы младые даны
на то ль, чтоб в безумстве их тратить.
Счастье и радость искать
в одном лишь вине и в красотках?
Прочь от мирской суеты,
где правда и ложь неразлучны;
С жизни уделом смирясь,
довольствуйся мудрым покоем.

Стихотворение это написано на мотив «Луна над Западной рекой». В нем говорится о том, что надо пытаться удержать достигнутое в жизни, находя радость в сложившейся судьбе, а также избегать четырех вещей: вина, женщин, богатства и тщеславия – и не растрачивать на все это духовные силы. Потому что ведь известно: удовольствие, за которым погнался, обернется неудовольствием; выгода, которую обрел, обернется потерей. Но из четырех этих зол ни одно так не губительно, как женщины. Верно говорят: глаза – сваха в любви, желанье – похоти источник. Поначалу вас влечет к женщине лишь сердцем, а затем вы теряете и разум. Правда, если случится встретиться где-нибудь с *цветочком или с ивой, то в том нет беды. Другое дело, если специально строишь на этот счет планы, нарушаешь приличия, семейные обычаи и ради мига собственного блаженства пренебрегаешь многолетними чувствами других. Подумай, что пришлось бы переживать тебе самому, если бы кто-то стал заигрывать с твоей красавицей-женой или с любимой наложницей и в результате добился бы своего. В древних стихах хорошо об этом сказано:

Да, человека можно обмануть,
Но неба справедливость неизменна:
Коль я не оскверню чужой жены,
И на мою никто не покусится.

Итак, уважаемые, послушайте повесть о жемчужной рубашке. Из этой истории вы увидите, что возмездие неба неминуемо, и рассказ этот да послужит молодым людям хорошим уроком.

Рассказ начнем с одного человека, фамилия которого Цзян, *имя – Дэ, *молочное имя – Сингэ; был он уроженцем города *Цзаоян, что в области Сянъян. Отца его звали Цзян Шицзэ. Еще с юных лет Цзян Шицзэ стал ездить с товарами торговать в провинцию Гуандун. Но вот у него умерла жена, и он остался вдвоем с сыном, которому в то время было всего девять лет. Других детей у супругов не было. Отцу жалко было оставлять сына одного, а отказаться от поездок в Гуандун, бросить дело, которое его кормило, он тоже не мог. Цзян Шицзэ прикидывал и так и этак, думал-думал, но выхода не находил. Оставалось одно: взять девятилетнего сына и вместе с ним отправиться в путь. «К тому же, – рассудил Цзян Шицзэ, – мальчик чему-то научится, узнает кое-какие секреты торговли». Сингэ хоть был еще мал, но выглядел уже не ребенком:

Брови, глаза хороши,
Белые зубы, красные губы.
В походке, движеньях – достоинства полон,
В разговоре разумен, находчив,
Сметливей начитанных многих,
Понятлив не меньше, чем взрослый.
Мальчишкой-красавцем все его звали,
Говорили, что нет ему просто цены.

Опасаясь, что люди будут ему завидовать, Цзян Шицзэ во время путешествия никому не говорил, что Сингэ – его родной сын, а выдавал мальчика за молодого Ло, племянника жены. Следует сказать, что семья Ло тоже занималась торговлей, совершая поездки в Гуандун. Но если Цзян Шицзэ первым в своей семье взялся за это дело, то в семье Ло этим занимались уже целых три поколения. Поэтому там, в Гуандуне, и хозяева торговых подворий, и посредники в делах на протяжении многих лет были знакомы с людьми из семьи Ло и считали их чуть ли не родственниками. Кстати, и самого Цзян Шицзэ ввел в это дело Ло, отец его жены, некогда взяв его мальчиком с собой в путешествие. Но в последнее время семье Ло пришлось вести тяжбы по несправедливым обвинениям; тяжбы эти окончились для Ло неудачно, семья обеднела, и вот уже который год никто из них не ездил торговать в Гуандун. Неудивительно, что и посредники в делах, и люди на торговых подворьях всякий раз, встречая Цзян Шицзэ, расспрашивали его о семье Ло. Когда же они узнавали, что мальчик, с которым он приехал, из семьи Ло, да еще видели, какой ребенок красивый и умный, все, конечно, очень радовались. При этом они думали о том, что их деды и отцы дружили с семьей Ло, а ныне вот появился мальчик, принадлежащий уже к четвертому поколению Ло.

Однако не будем отвлекаться.

Итак, Сингэ несколько раз ездил с отцом торговать. Сообразительный мальчик быстро изучил все тонкости и ходы в торговле, все прекрасно понимал, и отец его был этим безмерно доволен. Когда Сингэ минуло семнадцать лет, отец вдруг заболел и умер. Хорошо еще, что это случилось дома, на родине, и Цзян Шицзэ не стал бродячей душой где-то в чужом краю. Сингэ долго плакал и рыдал. Но что было делать: пришлось утереть слезы и заняться всем тем, что связано с церемонией похорон и трауром по родителю. Он обрядил отца, как полагается в подобных случаях, уложил его в гроб и, само собой разумеется, заказал заупокойную молитву. *Сорок девять дней прибывали в дом родственники почтить память умершего и выразить соболезнование Сингэ. Явился и господин Ван, земляк и будущий тесть Сингэ. Помогая при обряде и прислуживая Вану, родственники и друзья Сингэ, разумеется, рассказывали ему, как и что. Разговор зашел и о Сингэ, о том, что он хоть и молод, но серьезен и обстоятелен, что вот сумел сам все подготовить и устроить как положено для совершения траурного обряда. Слово за слово, и кто-то из присутствующих сказал, обращаясь к Вану:

– Уважаемый господин Ван, ваша дочь уже взрослая. *Почему бы не поженить их теперь же, учитывая сложившиеся обстоятельства? И ему будет легче, и ей хорошо.

Ван с этим предложением не согласился и вскоре, распрощавшись, ушел. Когда обряд похорон был завершен, родственники Сингэ завели с ним разговор о женитьбе. Поначалу он отказался, но после того как с ним поговорили об этом и раз, и другой, подумал, что вот он остался теперь в доме один, рядом никого нет… и решил согласиться. Попросили пойти к Вану ту самую женщину, которая в свое время была свахой у семей Цзян и Ло. Ван отказал и ей:

– Нужно подготовить хоть какое-то приданое: сразу ведь этого не сделаешь! Кроме того, и года после похорон еще не прошло – не положено так! Дождемся конца *малого траура, тогда и поговорим.

Сваха передала все это Сингэ, и тот, понимая, что Ван прав, не стал настаивать.

Время летело словно стрела – незаметно прошел год. Сингэ совершил жертвоприношения перед *поминальной табличкой отца, снял с себя грубую пеньковую траурную одежду и снова попросил сваху пойти к Вану. На этот раз согласие было получено, и через несколько дней после совершения всех положенных предсвадебных обрядов молодую ввели в дом Сингэ. Все, в общем, было как в том стихотворении на мотив «Луна над Западной рекой»:

Траурный занавес на *красный сменили,
Пеньковое платье – на пестрый наряд.
Дом празднично убран,
Свечи, сияя, горят.
К торжественному пиру все готово,
И *брачные чаши их ждут.
Ничто приданого богатство
В сравнении с изяществом и красотой невесты.
Радостна будет брачная ночь,
Наутро придут с поздравленьями люди.

Скажу еще, что новобрачная была третьей и самой младшей дочерью господина Вана, звали ее Саньда или, ласкательно, Саньдаэр. Так как она родилась в *седьмой день седьмого месяца, ее называли также Саньцяо, то есть «Третья-удачливая». Две старшие дочери господина Вана, которых еще раньше выдали замуж, были так хороши собой, что все в городе восхищались их красотой и даже сочинили о них стишки:

Женщин немало на свете,
Но красавиц таких, как дочери Вана,
Редко найдешь.
Откажешься стать императорским зятем,
Коль выпадет счастье
Жениться на дочери Вана.

Поговорка не случайно гласит: не повезло в торговле – это временно; с женой не повезло – вот это на всю жизнь. А ведь когда в богатых, знатных семьях собираются просватать сына, то обычно стараются подыскать невесту из семьи с соответствующим положением; бывает и так: позарившись на большое состояние, без всяких раздумий совершают сговор с каким-нибудь богачом. Но вот наступает день, *молодая является в дом жениха – тут-то вдруг, бывает, и обнаруживается, что она уродлива; и когда после бракосочетания она вынуждена выйти к родственникам мужа, дабы представиться им, то тестю и теще становится очень не по себе. Муж, конечно, разочарован и тайком начинает искать любовь на стороне. Но, как правило, именно некрасивые жены умеют держать в руках своих мужей. Если будешь обходиться с такой женой так же, как и она с тобой, то начнутся ссоры, а коли сочтешь, что скандалить неловко, и уступишь ей раз-другой, она станет задирать нос да показывать себя.

Отец Сингэ понимал, что ничего хорошего в подобных браках нет; поэтому, проведав в свое время о том, что дочь у господина Вана девочка хорошая, к тому же еще и недурна собой, он совершил с ним брачный сговор; это было тогда, когда Сингэ и Саньцяо были еще детьми малыми. Теперь, когда Саньцяо вошла в дом Сингэ, он увидел, что его жена действительно хороша собой – изящна, стройна и красива, красивее даже, чем ее старшие сестры. Вот уж поистине,

В красоте ей уступит *Си Ши из дворца князя У,
*Нань Чживэй из владения Чу – не столь хороша.
Как *Гуаньинь она, что смотрит на луну в воде,
Достойна поклонения и воскурений.

Сингэ и сам был красив, а теперь еще и жена красавица. Это была пара, словно выточенная из нефрита искусным мастером, и любили они друг друга так, как, казалось, не любил друг друга никто из супругов. Через три дня после свадьбы Сингэ и Саньцяо сменили нарядную одежду на скромное платье. Под предлогом, что они все еще в трауре, Сингэ не занимался делами и целые дни, с утра до вечера, сидел дома со своей женой и наслаждался общением с нею. Молодые буквально не отходили друг от друга и были вместе даже в своих снах. Издревле известно: тяжкие дни тянутся долго, радости время быстро летит. Минуло лето, прошла зима. Сингэ и Саньцяо даже не заметили, как кончился период большого траура. Они сняли с себя траурное одеяние и убрали поминальную табличку. Но об этом подробно рассказывать не будем.

Однажды, подумав о том, что прошло уже более трех лет с тех пор, как отец был в Гуандуне, где осталось немало счетов, по которым он в свое время так и не успел получить, Сингэ вечером заговорил об этом с женой и сказал, что собирается съездить в Гуандун.

– Надо поехать, – согласилась она поначалу. Но когда речь зашла о том, как далек туда путь и как трудно будет им перенести разлуку, у Саньцяо невольно потекли слезы. Сингэ самому тоже было тяжко расставаться с женой, поэтому, подавленные горем и печалью, они оставили разговор о его отъезде. Так повторялось не раз.

Время текло, дни шли своим чередом, и вот прошло еще два года. Сингэ наконец твердо решил отправиться в путь и тайно от жены, вне дома, потихоньку подготавливал все необходимое. Он уже выбрал *благоприятный день и лишь за пять дней до отъезда признался жене, что решил ехать.

– Как говорится, если сиднем сидеть и только есть, то и гора опустеет, – сказал он ей при этом. – Нам ведь с тобой тоже надо позаботиться о том, чтобы семья была как семья и дом как дом. Неужто так и забросить дело, которое кормило меня? Теперь у нас весна, не холодно и не жарко, и если сейчас не поехать, то когда же еще? Самое время отправиться в путь.

Саньцяо поняла, что на этот раз ей не удержать мужа, и только спросила:

– Когда же ты рассчитываешь вернуться?

– Я ведь и сам не рад, что приходится теперь ехать. Удачно сложатся дела или нет, но через год вернусь. В крайнем случае второй раз съезжу туда и, если нужно будет, тогда уж задержусь.

– В будущем году, когда появятся почки на этом дереве, буду ждать твоего возвращения, – сказала Саньцяо, указывая на душистый ясень, росший перед домом, и слезы дождем полились у нее из глаз. Сингэ стал рукавом утирать их и сам невольно заплакал. Горюя о предстоящей разлуке, они были так нежны друг с другом, что в двух словах это и не передашь.

Наступил день отъезда. Всю ночь супруги, роняя слезы, проговорили до утра, так и не сомкнув глаз. В пятую *стражу Сингэ поднялся, привел в порядок вещи, достал все драгоценности и украшения, которые были в его семье, и передал их жене, чтобы та сохранила. В дорогу Сингэ взял лишь необходимую на дело сумму, долговые записи, одежду и постельные вещи. Все это он уложил и упаковал. С собой он решил взять одного из двух слуг – того, что помоложе; того, что постарше, он оставлял дома, дабы тот делал покупки и все необходимое по хозяйству. В доме были еще две пожилые кухарки и две молодые служанки. Одну из них звали Цинъюнь, другую – Нуаньсюэ. Обе должны были прислуживать самой Саньцяо и не отлучаться из дома.

Распорядившись обо всем, он сказал на прощание жене:

– Ты уж потерпи, поживи одна. Только не выглядывай на улицу, чтобы не случилось чего неладного: женщина ты красивая, а молодых легкомысленных людей у нас тут хватает.

– Не волнуйся и возвращайся поскорее, – сказала она в ответ. Расстались они со слезами на глазах. Вот уж поистине,

Нет тяжелее, горестней нет
Разлуки при жизни, прощанья перед смертью.

В пути Сингэ думал только о жене, и ничто его не интересовало. Но вот наконец он добрался до Гуандуна и остановился в гостином дворе. Все, кто его знал, приходили повидать его, и всем он раздавал подарки; надо было ходить и на званые пиры, которые в честь его приезда по очереди устраивали его добрые знакомые, так что почти три недели у него не было для дела и минуты свободной. Надо сказать, что Сингэ еще дома подорвал свое здоровье, дала себя знать и усталость от дороги, а тут еще жизнь в Гуандуне, когда волей-неволей нарушалась должная мера и своевременность в еде. В результате Сингэ заболел малярией, проболел все лето, а осенью его одолела дизентерия. Каждый день *врач щупал его пульс, назначал лекарства. Поправился Сингэ лишь в конце осени. Все дела во время болезни, разумеется, были заброшены, и стало ясно, что к обещанному сроку ему не успеть вернуться домой. Вот уж право,

Всего-то выгоды с мушиную головку,
А он жену оставил и ушел от счастья.

Вначале Сингэ беспрестанно думал о доме, но со временем постепенно перестал терзать себя мыслью о нем.

Оставим теперь речь о том, как Сингэ жил в Гуандуне, и расскажем о его жене.

Саньцяо, как и велел ей муж в день отъезда, действительно несколько месяцев подряд не то что в окно не выглядывала – вниз не спускалась из своей комнаты. Между тем время мчалось стрелой, и незаметно наступил канун Нового года. В каждом дворе *трещали петарды, пылали сосновые ветки; люди собирались вместе, пили, ели, развлекались, играли в различные игры. Все это навевало на Саньцяо грусть, тоску по мужу, и в эту ночь она чувствовала себя особенно одиноко. Точь-в-точь как в древних стихах:

Год кончился, но нет конца печали,
Весна опять пришла, но тот, кого ты ждешь,
не возвратился.
Грусть и тоска с утра терзают душу,
И в новую одежду нарядиться нет желанья.

Следующий день – первый день первого месяца – был Новый год, и обе служанки, Цинъюнь и Нуаньсюэ, стали уговаривать хозяйку пойти в передний дом и поглядеть, что делается на улице. Следует сказать, что дом Сингэ состоял из двух отдельных, соединенных между собой строений. Одно выходило прямо на улицу, другое стояло в глубине и служило спальным помещением. Саньцяо обычно все время проводила во втором доме, и вот, поддавшись уговорам служанок, она наконец впервые решилась пойти в передний дом. Приказав открыть окно и опустить занавеску, она села у окна и вместе со служанками стала смотреть на улицу сквозь занавеску. Что творилось на улице в этот день: оживление, шум, толчея!

– Столько тут народу, а вот гадателя не видно, – заметила Саньцяо. – А то позвала бы его погадать, что с мужем.

– Сегодня Новый год, всем хочется поразвлечься да погулять. Кто в такой день выйдет гадать! – ответила на это Цинъюнь.

– Матушка, мы с Цинъюнь берем это на себя, – вмешалась в разговор Нуаньсюэ. – Ручаюсь, не позднее чем через пять дней гадатель будет у вас.

Утром в четвертый день Нового года после завтрака Нуаньсюэ приспичило выбежать во двор, и вдруг она услышала *звук ударов по медной пластине. Стремглав бросившись за ворота, она окликнула слепца-гадателя, попросила его подождать, а сама побежала наверх сообщить о нем хозяйке.

– Приведи его, пусть посидит внизу в гостиной за ширмами, – распорядилась Саньцяо.

Узнав, сколько стоит гадание, Саньцяо помолилась и спустилась вниз послушать, что ей скажет слепец. Гадатель расположил все, что нужно для гадания, и спросил, что здесь хотят узнать.

Услышав необычное оживление в доме, прибежали из кухни и обе кухарки.

– Гадание касается человека, который в отъезде, – сказала одна из них за хозяйку.

– Жена хочет знать о муже, не так ли?

– Именно так, – хором отвечали женщины.

И тут гадатель произнес:

– Ныне зеленый дракон управляет миром, и в действии сейчас символ богатства. Если жена вопрошает о муже, то человек этот уже на полпути домой. Везет он с собой сундуки золота и ценностей, и никаких у него нет тревог и волнений. Зеленый дракон соответствует древу, а древо в расцвете весной; стало быть, где-то в начале весны человек ваш уже отправился в путь и в конце этого или в начале будущего месяца должен вернуться, да еще с огромным богатством.

Саньцяо приказала слуге дать слепому три *фэня серебром и проводить его, а сама, безмерно счастливая, поднялась к себе наверх. Вот уж действительно, что называется, жажду утолять, глядя на *мэй, иль голод умерять, рисуя лепешки.

Обычно на что человек не надеется, о том он мало и думает; но стоит появиться надежде – тотчас рождаются бесплодные мысли, бредовые мечты, и каждая минута ожидания становится непереносимой.

После того что наговорил гадатель, Саньцяо только и думала о возвращении мужа. С этих пор она стала часто ходить в передние покои и выглядывать на улицу из-за занавески.

Шел второй месяц, на душистом ясене уже появились почки, а о Сингэ все еще ничего не было слышно. Помня обещание мужа, Саньцяо начала тревожиться и теперь уже по нескольку раз в день смотрела на улицу. И видимо, так уж должно было случиться, что она увидела молодого и красивого человека. Поистине,

Коль суждено – друг друга встретят,
Хоть сотни *ли их разделяют;
А не судьба – так рядом будут
И то друг с другом не столкнутся.

Кто же он, этот молодой и красивый человек? Оказывается, он не местный, а уроженец области *Хуэйчжоу, уезда Синьань. Фамилия его – Чэнь, имя – Шан. Молочное имя его было Дасигэ, но потом он сменил его на Далан. Хотя по красоте он и уступал *Сун Юю и Пань Аню, но в свои двадцать четыре года был очень собой недурен. Далан, как и Сингэ, тоже был круглым сиротой. Собрав в свое время несколько тысяч для торговли, Далан стал ездить в Сянъян закупать рис, бобы и прочее. Бывал он в Сянъяне обычно каждый год и останавливался в Цзаояне, за городом. И вот однажды направился он в город на Большую базарную улицу к некоему господину Вану, владельцу закладной лавки, чтобы узнать, нет ли каких вестей из дому. Лавка эта находилась как раз напротив дома Сингэ. Таким образом Далан и оказался там. Вы спросите, как он был одет? В простом из белого шелка халате, на голове плетеная шапка, какие носят в Сучжоу, словом, точь-в-точь как одевался Сингэ. Увидев из окна Далана, Саньцяо издали приняла его за мужа. Она тотчас откинула занавес и, не отрывая глаз, стала смотреть на приближавшуюся фигуру. Далан, поравнявшись с домом Сингэ, заметил наверху в окне молодую красивую женщину, которая не сводила с него глаз. Он решил, что произвел впечатление, и бросил на красавицу многозначительный взгляд. Как было им знать, что каждый из них ошибался?!

Когда Саньцяо поняла, что обозналась, лицо ее от стыда залилось краской. Она тут же закрыла окно, опустила занавеску и побежала в задний дом. Долго еще, сидя у себя, она чувствовала, как сильно бьется ее сердце.

Что до Далана, то прекрасные женские глаза просто-напросто захватили всю его душу. Вернувшись в гостиницу, он не переставал думать о красавице.

«Жена моя, конечно, тоже хороша собой, но с этой женщиной ей не сравниться, – рассуждал он про себя. – Написать бы ей записку. Но вот через кого передать? Все отдал бы, только бы она согласилась провести со мной хоть одну ночь. Тогда считал бы, что не зря прожил на свете». Молодой человек все вздыхал и вздыхал и вдруг вспомнил, что совсем рядом с Большой базарной улицей, в Восточном переулке, живет некая старушка Сюэ, которая торгует жемчугом. Как‐то раз Далану довелось иметь с ней дело, и он помнил, что бабка эта находчивая и поговорить умеет. «Да и ходит она изо дня в день то к одним, то к другим – конечно, должна знать всех в округе», – подумал Далан и решил с ней посоветоваться – может, и сумеет она что-нибудь придумать.

Всю ночь Далан ворочался с боку на бок и едва дождался утра. Чуть свет он поднялся, умылся холодной водой, причесался и тотчас поспешил в город, захватив с собой сто *ланов серебром и два больших слитка золота. Не зря говорят:

Хочешь чего-то в жизни добиться —
Изволь до изнуренья потрудиться.

Добравшись до города, Далан направился на Большую базарную улицу, свернул в Восточный переулок и стал стучать в ворота, где жила старуха Сюэ. Та, еще не причесанная, сидела во дворе и отбирала жемчуг для продажи.

– Кто там? – спросила она, пряча жемчуг.

– Чэнь, из Хуэйчжоу.

Этого ей было достаточно, чтобы понять, кто пришел, и она тут же бросилась открывать ворота.

– Я даже не успела причесаться. В таком виде не смею должным образом приветствовать вас, – проговорила она и спросила: – А вы что так рано? Есть дело какое?

– Да, специально по делу и пришел. Боялся, что не застану, если явлюсь позже, – ответил Далан.

– Неужели хотите оказать услугу покупкой жемчуга или каких-нибудь украшений?

– И жемчуг купить хочу, и еще дело одно, большое, выгодное, предложить.

– Но я, старая, только этим и занимаюсь и ничем другим…

– А здесь нам можно поговорить откровенно?

Старуха закрыла ворота, провела Далана в маленькую гостиную и предложила ему сесть.

– Что прикажете, господин Чэнь?

Убедившись, что они одни, Далан *вытащил из рукава сверток, развернул его и выложил на стол серебро.

– Здесь сто ланов, прошу вас принять, тогда я и осмелюсь все объяснить.

Не понимая, в чем дело, старуха отказывалась взять деньги.

– Может быть, вы находите, что этого мало? – спросил Далан и выложил на стол еще два блестящих слитка золота. – Здесь еще десять ланов. Прошу все это принять, – настаивал он. – Если, матушка, вы и теперь откажетесь, значит, просто не хотите мне помочь. Ведь это я пришел к вам с просьбой, а не вы ко мне! А пришел потому, что крупное дело, которое я задумал, без вас не получится. Не договоримся – оставьте себе это золото и серебро и делайте с ними, что хотите. Требовать деньги обратно не стану. Будут у нас когда-нибудь потом еще дела – встретимся. А вообще-то, полагаю, вы знаете, я не из мелочных.

Теперь скажи, читатель, есть ли на свете хоть одна бабка-посредница, которая не была бы жадна до денег?! При виде такого количества золота и серебра у старухи, как говорится, душа загорелась огнем жадности. Она просияла.

– Не обессудьте, я в жизни и гроша не брала, если не знала, за что мне платят. Но раз уж вы так хотите, хорошо, я пока оставлю это у себя; не смогу быть полезной – сразу же и верну, – говорила она, расплывшись в улыбке, и со словами: – Уж извините, что осмеливаюсь, – завернула золото и серебро в сверток и унесла к себе. – Не решаюсь пока благодарить вас, – сказала она, вернувшись. – Так объясните же, зачем я вам понадобилась.

– Мне срочно нужно обрести спасающую душу драгоценность, – отвечал Далан. – Ее нигде нет, кроме как в одном доме на Большой базарной улице. Вот я и хотел бы просить вас пойти туда поговорить, чтобы мне ее одолжили.

– Ну и чудеса! – воскликнула старуха, рассмеявшись. – Я живу в этом переулке уже больше двадцати лет и никогда не слыхала, чтобы здесь, у нас, на Большой базарной улице, у кого-то была какая-то душеспасительная драгоценность. Ну, ладно, – перебила она сама себя, – так скажите же, господин Чэнь, в чьем доме эта вещь?

– Кто живет в том большом двухэтажном доме, что напротив закладной лавки моего земляка Вана? – спросил в ответ Далан.

– Это дом здешнего человека по имени Цзян Сингэ, – подумав, ответила старуха. – Сам он уже больше года как в отъезде по торговым делам, и в доме теперь только его жена.

– Нужную мне драгоценность я как раз и хотел попросить в долг у этой женщины, – сказал Далан и, придвинув стул поближе к старухе, выложил ей все, что было у него на душе.

Выслушав Далана, старуха покачала головой.

– О, это невозможно! – сказала она. – Цзян Сингэ взял эту женщину в жены четыре года назад, и они, словно рыба и вода, и минуты не могли прожить друг без друга. С тех пор как он уехал, она даже вниз не спускается – так ему верна. А вот сам Сингэ – человек со странностями: чуть что – смотришь, рассердился. Поэтому я никогда и порога их дома не переступала и даже не знаю, какое у нее лицо – продолговатое или круглое. Как же смогу я взять на себя такое поручение?! Видно, малая доля счастья суждена мне в жизни – не смогу я принять ваш подарок, – заключила старуха.

Тут Далан стал перед ней на колени. Старуха протянула руки, чтобы поднять его, но тот схватил ее за рукава и так прижал к стулу, что она и пошевельнуться не смогла.

– Вся моя жизнь теперь зависит только от вас! – взмолился Далан. – Вы должны что-нибудь придумать, чтобы эта женщина стала моей, – этим вы сохраните мне остаток моей жизни. Когда дело сладится, я дам вам еще сто ланов, а если откажетесь помочь – покончу с собой.

Старуха не знала, как поступить.

– Ладно, ладно, – твердила она. – Вы сломаете все мои кости! Отпустите меня, прошу, тогда поговорим.

Только теперь Далан поднялся и, поклонившись ей, произнес:

– Так что же вы придумали, говорите скорей!

– В таком деле нужно действовать не торопясь. Важно, чтобы все получилось как надо, а о том, сколько потребуется на это времени, говорить не приходится. Если будете настаивать на каких-то сроках, мне придется отказаться.

– Раз вы обещаете мне удачу, то днем ли раньше, днем ли позже – не так уж важно. Но скажите, что же вы все-таки придумали?

– Завтра с утра, после завтрака, но не раньше и не позже, встретимся с вами в лавке у господина Вана. Захватите с собой побольше денег. Когда придете, скажите, что ищете меня по делу, а там увидите. Считайте, что вам повезло, если моим ногам удастся войти в дом семьи Цзян. Но только после этого, – продолжала старуха, – вы должны будете сразу вернуться к себе, во всяком случае, уж не задерживаться возле их дома, иначе там могут что-нибудь заподозрить, и вы все этим испортите. Если окажется, что есть хоть какая-то надежда, я сама приду к вам и сообщу.

– Покорно повинуюсь, – ответил Далан и, зычным голосом поприветствовав Сюэ на прощанье, радостный, удалился. Вот уж действительно,

Еще *Сян Юй не уничтожен
И не взошел на трон Лю Бан,
А выстроен уже помост для церемоний,
Чтобы главу над армией поставить.

На следующее утро Далан принарядился, уложил в большой кожаный короб около четырехсот ланов серебром и позвал своего слугу. Тот взвалил короб на плечо, и они вдвоем направились на Большую базарную улицу, в закладную лавку господина Вана. Подойдя к лавке, Далан заметил, что окна в доме напротив плотно закрыты, и понял, что красавицы сейчас там нет. Поприветствовав приказчика, Далан попросил у него скамейку, сел перед входом и стал поглядывать в сторону Восточного переулка. Через некоторое время он увидел старуху Сюэ, которая направлялась к лавке, держа в руках коробку из тонкого плетеного бамбука.

– Что у тебя там в коробке? – спросил Далан, когда та подошла.

– Жемчуг и разные украшения. Вас, может быть, это интересует?

– Да, я как раз хотел купить что-нибудь в этом роде.

Старуха прошла в лавку, поклонилась приказчику и, извинившись перед ним за беспокойство, раскрыла свою коробку. Там лежало пакетов десять жемчуга и несколько небольших шкатулок с головными украшениями из искусственных цветов и перьев зимородка. Сделаны они были очень красиво и переливались яркими красками. Далан отобрал несколько связок самого крупного белого жемчуга, несколько женских наколок для волос и серьги.

– Вот это все я возьму, – сказал он.

– Коли надо, берите, – ответила та, многозначительно глядя в лицо Далану. – Но только стоит все это очень дорого. Боюсь, не захотите потратиться, – добавила она.

Далан понял намек. Он раскрыл свой короб, выложил на прилавок целую кучу сияющего белизной серебра и умышленно громко бросил старухе:

– Неужто с этакой-то суммой мне не купить твоих безделушек?!

Тем временем у лавки собралось около десятка праздношатающихся, живших поблизости. Они молча стояли, наблюдая за происходящей сценой.

– Я, старая, пошутила, – ответила Далану Сюэ. – Мне ли сомневаться в ваших возможностях?! А с деньгами вы бы поаккуратней! Уберите их, а мне отсчитайте столько, сколько эти вещи стоят, по справедливости.

Старуха запрашивала много, он давал мало, и в цене они разошлись так далеко, как небо с землей. Запрашивающая сторона не желала уступать, а Далан держал вещи, не выпуская их из рук, но и не набавляя ничего. Он нарочно вышел из лавки на улицу и стал перебирать украшения и рассматривать их на свет: про одно скажет, что настоящее, другое назовет подделкой. Прикидывал на вес в руках то то, то это – и все среди белого дня, на виду у всех. Уже чуть ли не весь город собрался у лавки. Вещи были такие красивые, что вызывали возгласы восхищения у окружающих.

– Покупаешь – так покупай, а нет – не задерживай! – заголосила старуха.

– Конечно покупаю, – отвечал Далан.

И верно:

Из-за цены возникший громкий спор
Встревожил ту, что словно яшма иль цветок.

Шум и гам у ворот невольно заставили Саньцяо пройти в передний дом. Она открыла окно и стала поглядывать на улицу. Жемчуг и другие украшения, которые так и сияли, очень ей понравились. Видя, что старуха спорит с покупателем и что они никак не сойдутся в цене, Саньцяо приказала служанке позвать ее, чтобы поглядеть на ее вещи.

Цинъюнь тут же вышла на улицу.

– Хозяйка наша приглашает тебя, – сказала она старухе, дернув ее за рукав.

– Кто это ваша хозяйка? – спросила та, делая вид, что не знает, кто ее зовет.

– Из семьи Цзян, в доме напротив, – ответила Цинъюнь.

Тут старуха выхватила вещи из рук Далана и торопливо стала укладывать их в коробку.

– Нет у меня, старой, времени зря с тобой валандаться, – говорила она при этом.

– Ладно, прибавлю еще немного, покупаю! – сказал Далан.

– Не отдам, – заявила старуха. – За ту цену, что ты назначаешь, я давно бы их продала, – с этими словами она заперла коробку с драгоценностями и пошла за служанкой.

– Дайте я понесу, – предложила Цинъюнь.

– Не надо, – ответила старуха и, даже не повернув головы в сторону Далана, прямехонько направилась к дому напротив.

Далан, радуясь про себя, тоже собрал свое серебро и, распрощавшись с приказчиком, пошел обратно в гостиницу. Вот уж о ком можно сказать:

Очи видят стяг, возвестивший победу,
Уши слышат сердцу приятную весть.

Итак, Цинъюнь повела старуху наверх к Саньцяо.

«Воистину божественна! – подумала старуха, увидев Саньцяо. – Неудивительно, что Далан сошел с ума. Будь я мужчиной, тоже поволочилась бы за ней».

– Давно я, старая, наслышана о вас, о вашей добродетельности; жаль, не было случая познакомиться и поклониться вам, – сказала Сюэ, обращаясь к хозяйке.

– Как величать вас, матушка? – спросила Саньцяо.

– Фамилия моя Сюэ, живу я тут, в переулке, и мы, можно сказать, соседи.

– Вы только что отказались продать свои вещи. Почему это? – спросила Саньцяо.

– Если бы я не желала продать их, мне незачем было бы их и выносить, – улыбаясь, ответила старуха. – Но, смешно сказать, – продолжала она, – тот приезжий торговец только выглядит таким представительным и образованным, а в вещах ну нисколечко не разбирается, – с этими словами она раскрыла коробку, вынула оттуда несколько наколок и серег и передала их хозяйке.

– Вот посмотрите. Одна работа чего стоит! А цена, которую он предлагал, это же просто безобразие! Разве хозяин, у которого я беру эти вещи на продажу, поверил бы, что я понесла такой убыток? – Затем старуха вынула несколько связок жемчуга: – А этот первосортный жемчуг! Да такие, как этот покупатель, ничего подобного и во сне не видывали!

Саньцяо поинтересовалась, сколько старуха просит за украшения и за сколько покупатель соглашался взять их.

– Да, действительно, маловато он давал за них, – заметила Саньцяо, услышав ответ старухи.

– Уж, конечно, в подобных вещах разбираются лучше женщины из богатых семейств. Куда там мужчинам до них! – проговорила старуха.

Саньцяо велела служанкам подать чай.

– Не беспокойтесь, – отказывалась старуха, – у меня есть одно важное дело, и я, собственно, и шла-то туда, да вот встретила этого торговца, и проморочил он меня целых полдня. Действительно, «договариваться купить или продать – только время терять». А вот коробку мою хочу просить разрешения оставить пока у вас. Я скоро вернусь за ней.

Старуха направилась к выходу, и Саньцяо велела служанке проводить ее.

Украшения, которые увидела Саньцяо, очень понравились ей, и она с нетерпением ждала возвращения старухи, чтобы договориться о цене. Но та целых пять дней не появлялась. На шестой день после обеда вдруг разразился ливень. Через некоторое время раздался стук в ворота. Саньцяо велела служанке открыть и посмотреть, кто там. Это оказалась старуха Сюэ, вся промокшая, с дырявым зонтом в руке. Со словами:

В погожий час сидишь, не вылезая;
Все ждешь, пока польется дождик на тебя, —

она поставила зонт возле лестницы, поднялась наверх, поздоровалась с Саньцяо, кланяясь, как подобает, и извинилась:

– Хозяюшка, я ведь в тот день не сдержала слова, так и не вернулась.

– Где же вы пропадали все эти дни? – поспешно ответив на приветствие, спросила Саньцяо.

– Дочь моя, благодарение небу, родила мне внука, и я отправилась к ней. Провела там несколько дней и только сегодня вернулась. В пути меня застиг дождь, пришлось завернуть к знакомым одолжить зонтик, а он оказался дырявым. Ну и везет же мне!

– А сколько у вас детей? – поинтересовалась Саньцяо.

– Один сын, уже женат, и дочерей четверо. Вот внук родился у самой младшей, а выдали мы ее *второй женой за господина Чжу из Хуэйчжоу. Он держит соляную лавку у нас тут, возле Северных ворот.

– А вы, матушка, совсем не цените своих дочерей. Разве здесь, в нашем краю, мало мужчин, которые имеют по одной жене? И не жаль вам было отдавать собственную дочь за человека из другого, далекого края?

– Знаете, женщине куда выгодней выходить замуж за торгового человека из чужих краев, – проговорила в ответ старуха и продолжала: – Вот, к примеру, первая-то его жена у него дома, на родине, а моя дочь хоть и является второй женой, но живет здесь при лавке как полноправная хозяйка. И слуги в ее распоряжении, и пользуется она теми же благами и правами, какие имеет старшая жена. Всякий раз, когда я бываю у них, ее муж встречает меня с большим почтением, относится ко мне словно к старшей в семье. А теперь, когда родился внук, будет и того лучше.

– Значит, вам повезло, удачно выдали, – заметила Саньцяо.

Тем временем Цинъюнь подала чай.

– Раз сегодня день такой дождливый да и дел у меня никаких нет, – заговорила старуха, попивая чай, – то хотела бы попросить вас дозволить мне взглянуть на ваши украшения, чтобы хоть запомнить, как некоторые из них сделаны.

– Только не смейтесь, пожалуйста, – отвечала Саньцяо, – у меня они все очень простой работы.

Она достала ключ, открыла сундук и стала вынимать из него головные наколки, шпильки, булавки, ожерелья и прочее.

– Ну, знаете, после таких драгоценностей что́ могут стоить мои в ваших глазах! – глядя на все это, восхищалась Сюэ.

– Ну что вы! Я как раз хотела спросить о цене некоторых из ваших вещей.

– В подобных делах вы ведь сами прекрасно разбираетесь, и мне, старой, не к чему зря молоть языком.

Саньцяо убрала свои вещи, затем принесла коробку старухи.

– Откройте, матушка, и проверьте, – сказала Саньцяо, поставив коробку на стол и передав старухе ключ от нее.

– Вы уж слишком щепетильны, – ответила на это старуха, открыла коробку и стала одну за другой вынимать оттуда вещи. Саньцяо рассматривала их и оценивала. Цены, которые она называла, были в общем вполне подходящими, и торговаться старуха не стала. – Коли так, я не останусь в обиде, – радостно заявила она. – Пусть даже чуть меньше заработаю, зато получу удовольствие, имея дело с таким покупателем.

– Только вот что, мне не набрать сразу всей суммы, – призналась Саньцяо. – Сейчас я могу предложить вам лишь половину, а когда муж вернется, тотчас рассчитаюсь. Он через день-другой должен вернуться.

– Не беда, если и попозже отдадите. Но коли я уступаю в цене, то уж прошу уплатить серебром качественным.

– Ну, об этом не беспокойтесь, – ответила Саньцяо, убирая отобранные украшения и жемчуг, и тут же приказала служанке подать вино. Услышав это, старуха заявила:

– Я и так обеспокоила вас, надоела. Смею ли еще доставлять хлопоты?

– Как раз очень хорошо, что вы зашли; я ведь целыми днями сижу без дела, вот и побеседуем. И если не сочтете, что принимаю вас без должного внимания, то приходите почаще.

– Благодарю вас, не заслужила я такого милостивого отношения с вашей стороны, – отвечала старуха. – Но как у вас здесь тихо, спокойно! А у меня так шумно, так шумно – просто невыносимо.

– Чем же у вас там дома занимаются? – поинтересовалась Саньцяо.

– Да вот принимаем всяких торговцев жемчугом и драгоценностями. То вина им подай, то отвара, и до того все это хлопотно. До смерти надоело! Хорошо еще, что мне приходится ходить по делам в разные места и я мало бываю дома. Крутись я с утра до ночи на нашем пятачке, так меня уж давно доконал бы этот шум.

– Вы ведь живете неподалеку от нас. Когда будет невмоготу, приходите, потолкуем, – предложила Саньцяо.

– Не решусь так часто тревожить вас.

– Ну что вы, матушка!

Пока они разговаривали, служанки поставили на стол две рюмки, положили две пары *палочек и расставили закуски к вину: два блюда куриных, два из солонины, два рыбных, несколько блюд из зелени – всего шестнадцать.

– Зачем же такое богатое угощение!

– Все это приготовлено из того, что нашлось в доме. Уж не обессудьте, – с этими словами Саньцяо налила вина, встала и подошла к старухе. Та, в свою очередь, поднявшись, поднесла вина хозяйке, после чего обе сели.

Саньцяо выпить, оказывается, могла, и немало. А в старуху вино лилось ну прямо как в винный жбан. Пока ели да пили, они все больше и больше нравились друг другу, и обе только и сожалели, что не довелось им раньше встретиться. Просидели они за вином почти до самого вечера. К этому времени дождь прекратился, и старуха стала откланиваться. Тогда Саньцяо достала большие серебряные чары и уговорила старуху выпить еще. После этого они поужинали.

– Вы, матушка, посидите еще немножко, – сказала Саньцяо. – Сейчас я приготовлю ту сумму, которая у меня есть, захватите ее с собой.

– Поздно уже, – ответила старуха. – И не стоит вам беспокоиться. Разве обязательно сейчас? Завтра утром зайду за деньгами. И коробку свою тоже не стану брать, – на улице скользко, идти трудно.

– Буду вас завтра ждать, – сказала на прощание Саньцяо.

Сюэ спустилась вниз, взяла зонт и ушла.

Да, действительно,

Ничто так людям голову не заморочит,
Как бабки-сводницы язык.

Но вернемся к Далану. Прождал он у себя несколько дней, а известий так никаких и не получил. И вот в тот день, когда полил дождь, он решил, что старуха наверняка должна быть дома, и, шагая по лужам и грязи, поплелся в город, надеясь что-нибудь разузнать. Но дома старухи не оказалось. Он зашел в винную лавку, закусил, выпил несколько чарок и снова отправился к Сюэ. Ему сказали, что она еще не вернулась. Время было позднее, и Далан уже собрался было в обратный путь, но тут заметил, как из-за угла появилась старуха. Она шла, вся раскрасневшаяся, ноги у нее заплетались. Далан направился ей навстречу.

– Ну как? – поклонившись ей, спросил Далан.

– Рано, рано еще, – отвечала та, отмахиваясь от него. – Только-только посеяла семя, и нет еще ростка. Вот лет через пять-шесть расцветут цветы, пойдут плоды, тогда и попробуешь. А пока нечего тут вертеться да выведывать, – продолжала она. – Я, знаешь, не из тех, кто занимается всякими там чужими делишками.

Далану ничего не оставалось, как вернуться к себе.

На следующий день Сюэ купила фрукты, свежую курицу, рыбу, мясо, многое другое и пригласила повара, чтобы тот приготовил все как полагается. Когда блюда были готовы, она уложила их в два *короба, купила жбан хорошего крепкого вина, попросила соседского парня взять короба на *коромысло, и они вместе направились к дому Сингэ.

Саньцяо ждала старуху с утра, а та все не шла. Тогда Саньцяо велела Цинъюнь пойти за ворота поглядеть. Служанка вышла на улицу как раз в тот момент, когда Сюэ подходила к их дому. Старуха велела парню занести короба в дом, оставить их внизу, а самому отправляться обратно. Тем временем Цинъюнь уже доложила о ней хозяйке.

Спустившись вниз, Саньцяо встретила старуху как дорогую гостью и повела ее наверх. Сюэ долго благодарила, приветствовала хозяйку дома, а затем сказала:

– У меня, у старой, сегодня случайно оказалось простенькое вино, и я захватила его с собой, чтобы за чаркой приятно провести с вами время.

– Выходит, я ввожу вас еще и в расходы! Не следовало бы мне принимать все это, – ответила Саньцяо.

Тут старуха попросила служанок занести наверх короба и вино, и они расставили все блюда на столе.

– Уж слишком вы роскошествуете! – воскликнула Саньцяо.

– Что мы, бедные люди, можем приготовить хорошего! – улыбаясь, заметила та. – Это, собственно, не больше чем угостить чаем.

Цинъюнь отправилась за чарками и палочками, а Нуаньсюэ разожгла маленькую печурку, и *вино тут же было подогрето.

– Сегодня хоть скромно, но угощаю я, старая, поэтому прошу вас занять почетное место гостя.

– Конечно, вам пришлось из-за меня похлопотать, но все-таки ведь это вы у меня в доме. Как я могу допустить такое!

Они долго препирались, и Сюэ в конце концов пришлось занять место гостя.

Это была уже их третья встреча, и потому они стали ближе друг другу, чувствовали себя свободнее.

– Что это хозяин ваш все не возвращается? – попивая вино, спросила старуха. – Уже и времени-то многовато прошло, как он уехал, – продолжала она. – И как это он решился оставить вас?

– Говорил, что вернется через год, а вот почему-то задержался, – ответила Саньцяо.

– По мне, хоть груды золота, хоть горы нефрита сулит торговля, не стоит она того, чтобы оставлять такую вот, как яшма, жену. А вообще, – продолжала старуха, – кто разъезжает по торговым делам, тот в чужих краях живет словно дома, а дома – словно в гостях. Вот, к примеру, мой четвертый зять, господин Чжу: женился на моей дочери, и вечером-то они счастливы, и утром радостны, а о доме он и думать не думает. Съездит раз в три или в четыре года домой к старшей жене, побудет там месяц-другой и возвращается обратно. Она у него там, словно вдова, страдает от одиночества. И разве знает она, как он живет на стороне?

– Нет, мой муж не такой, – возразила Саньцяо.

– Ну что вы, я ведь просто так говорю, – оправдывалась старуха. – Разве посмею я сравнивать небо с землей?

Обе женщины долго сидели за вином, загадывали друг другу загадки, играли в кости и расстались совсем пьяные.

На третий день старуха Сюэ с тем же соседским парнем зашла забрать короба, посуду и заодно взяла половину денег за украшения, проданные Саньцяо. Саньцяо уговорила ее остаться позавтракать.

С тех пор старуха Сюэ часто захаживала к Саньцяо. Всякий раз она справлялась, нет ли известий от Сингэ. Было ясно, что причина ее прихода – желание получить остальную сумму, однако вслух она об этом не говорила. У Сюэ был хорошо подвешен язык, она умела сообразить, где что сказать, что ответить, и, прикидываясь не то глуповатой, не то простоватой, постоянно острила и шутила со служанками. Поэтому в доме Цзян ее полюбили. Дошло до того, что, если она день не заходила, Саньцяо начинала скучать, чувствовать себя одинокой. Она велела слуге узнать, где живет Сюэ, и нет-нет да посылала за ней. Так она стала привязываться к старухе все сильнее и сильнее.

На свете есть четыре сорта людей, с которыми не стоит иметь дела: свяжешься с ними – потом уже и отказать им неудобно. Что же это за люди? Странствующие монахи-бродяги, нищие, бездельники и посредницы-сводни. Первые три – еще полбеды, а вот посредницы-сводни – те бывают вхожи то в одни дома, то в другие, и женщины, когда им скучно, в девяти случаях из десяти сами приглашают их к себе. И вот бабка Сюэ – существо далеко не из добродетельных – сладкими речами да ласковыми словами вкралась в доверие к Саньцяо, и они стали лучшими друзьями, так что Саньцяо и часа не могла прожить без старухи. Вот уж поистине,

Когда рисуешь тигра ты —
Что там, под шкурой, не покажешь;
Когда знакомишься с людьми —
Их лица видишь, а не сердце.

Надо сказать, что за это время Далан не раз наведывался к Сюэ, пытаясь узнать, как идут его дела, но та только и твердила, что еще рано.

В середине пятого месяца началась жара, дни становились все более знойными. Как-то раз, беседуя с Саньцяо, старуха заговорила о тесноте в своем доме, о том, что дом ее обращен окнами на восток, поэтому летом у нее невыносимо, не то что в доме Саньцяо – таком высоком, просторном и прохладном.

– Если вы сможете оставить домашних, приходите сюда ночевать, это было бы только хорошо, – предложила Саньцяо.

– Хорошо-то хорошо, да боюсь, как бы ваш хозяин не вернулся, – ответила старуха.

– Если даже он и вернется, то уж, наверное, не среди ночи, – отвечала Саньцяо.

– Ну, если я не буду вам в тягость, – а я обычно с людьми легко уживаюсь, – то сегодня же вечером перенесу сюда постель и буду ночевать у вас. Не возражаете?

– Постель и все прочее у нас есть, так что переносить ничего не надо. Сходите только домой и предупредите своих. А вообще, лучше всего, живите здесь все лето.

Старуха, недолго думая, пошла предупредить домашних и вернулась, захватив с собой только туалетную шкатулку.

– Да вы что, матушка, – возмутилась Саньцяо, – неужто у нас здесь не нашлось бы гребенки?! Зачем было такие вещи брать с собою?!

– Я, старая, больше всего в жизни боюсь мыть лицо из одного таза с другими и причесываться чужим гребешком, – отвечала старуха. – Конечно же, лично у вас есть и прекрасные гребенки, и прочее, но я бы не посмела до них дотронуться, а пользоваться вещами других женщин вашего дома мне бы не хотелось. Поэтому-то я и принесла все свое. Только скажите, в какой комнате мне поселиться?

Указывая на небольшую плетеную лежанку возле своей постели, Саньцяо сказала:

– Я уже заранее приготовила вам место, чтобы мы были ближе друг к другу. Если ночью вдруг не будет спаться, сможем поболтать, – с этими словами она достала зеленый полог из тонкого шелка, чтобы старуха повесила его себе над лежанкой. Затем они выпили вина и легли.

После отъезда мужа в комнате Саньцяо всегда ночевали две ее служанки, но теперь она отправила их спать в соседнюю комнату.

С этих пор старуха днем, как всегда, ходила по своим делам, вечером же, на ночь, возвращалась к Саньцяо. И не раз, а довольно часто она прихватывала с собой вина, угощала хозяйку, и они весело проводили время. Кровать Саньцяо и лежанка Сюэ стояли углом друг к другу, и спали они, собственно, голова к голове, хотя и разделенные пологом. Ночью они заводили разговор: одна спросит, другая ответит, и говорили они о чем угодно, даже о самых непристойных слухах, которые ходили по городу. Частенько, притворяясь совсем пьяной или охваченной безумием, старуха рассказывала о том, какие у нее были в молодости, тайком от мужа, любовные похождения. Делалось это с расчетом возбудить в Саньцяо соответствующие весенние чувства. Рассказы старухи доводили Саньцяо до того, что ее прекрасное нежное лицо то бледнело, то заливалось краской. Старуха поняла, что добилась своего, но как заговорить о порученном ей деле, все еще не знала.

Время летело быстро, и вот наступил седьмой день седьмого месяца – день рождения Саньцяо. Старуха с раннего утра приготовила два короба яств в подарок Саньцяо. Поблагодарив ее, та стала уговаривать ее поесть вместе лапши.

– Сегодня у меня много дел, тороплюсь, – отказалась Сюэ. – Уж вечером будем вместе с вами наблюдать, как *Пастух встречается с Ткачихой, – с этими словами она попрощалась и только вышла за ворота, как тут же натолкнулась на Далана. Разговаривать здесь было неудобно, и поэтому они свернули в тихий переулочек.

– Матушка, ну и тянешь же ты! – упрекнул ее Далан, нахмурив брови. – Прошли весна и лето, теперь уж осень, а ты все твердишь свое: рано да рано. А ведь день для меня словно год. Пройдет еще несколько дней, вернется ее муж, тогда вообще всему конец. Ты меня просто живьем на тот свет отправляешь! Но ничего, я и с того света до тебя доберусь, – пригрозил Далан.

– Да не выходи ты из себя! – прервала его старуха. – Ты очень удачно мне попался, я ведь как раз собиралась найти тебя. Получится что или не получится – зависит от сегодняшнего вечера, но только ты должен делать все так, как я тебе прикажу.

Объяснив ему, как и что, старуха под конец добавила:

– Только делай все тихо, бесшумно, иначе подведешь меня.

– Великолепный план! Великолепный! – восклицал Далан, кивая головой в знак согласия. – Если все получится, щедро отблагодарю!

И, радостный, он удалился. Вот уж поистине,

*Разложены украденные яшма, благовонья:
Продумано все, чтобы встречи любовной добиться.

Итак, старуха Сюэ договорилась с Даланом, что в этот вечер они попытаются добиться успеха. Во второй половине дня заморосил дождь, и когда наступил вечер, ни луны, ни звезд не было видно. Далан в темноте следовал за старухой. Подойдя к дому Саньцяо, она велела ему притаиться, а сама стала стучать в ворота. Цинъюнь зажгла *бумажный фонарик, вышла во двор и открыла ворота. Тут старуха умышленно стала шарить в рукавах.

– Обронила где-то *полотенце, – сказала она. И, обращаясь к служанке, попросила: – Доченька, уж потрудись, поищи-ка!

Цинъюнь пошла с фонариком вперед, а старуха, улучив момент, махнула рукой Далану, и тот проскользнул в ворота. Она провела его в дом, спрятала внизу, в проеме за лестницей, и тут закричала:

– Нашла, нашла! Не ищи!

– Вот хорошо, а то свеча у меня как раз догорела, – ответила ей служанка. – Пойду возьму другую, чтобы посветить вам.

– Не нужно, – возразила старуха, – я хорошо знаю, как у вас тут пройти.

Вдвоем с Цинъюнь они заперли внизу дверь и ощупью поднялись наверх.

– Что это вы потеряли? – спросила Саньцяо.

– Вот эту вещичку, – ответила Сюэ, показывая полотенце. – Она хоть и не стоит ничего, зато это подарок от одного продавца из Пекина, а ведь, как говорится, легок пух, привезенный в подарок издалека, да дорого вниманье.

– Уж не старый ли ваш дружок подарил вам его на память? – пошутила Саньцяо.

– Вы недалеки от истины, – улыбаясь, ответила та.

В тот вечер они смеялись, шутили, пили вино.

– У нас так много закусок и вина. Не дать ли чего-нибудь кухаркам? – предложила старуха. – Пусть и они повеселятся, пусть и у них будет праздник.

Саньцяо тут же велела служанке отнести вниз, на кухню, четыре блюда закусок и два *чайника вина. Кухарки с пожилым слугой выпили, и вскоре все трое разошлись – каждый к себе отдыхать.

За вином, во время разговора, старуха спросила:

– Что это господин ваш все не возвращается?

– Да, уж полтора года прошло, – ответила Саньцяо.

– Пастух и Ткачиха и те раз в год встречаются, а вы, получается, уже на полгода больше ждете. Впрочем, известно ведь, что чиновник – первая фигура, за ним – разъезжающий торговец. Так есть ли такой край, где бы они не нашли себе *ветерок, цветы, снег и луну, когда оказываются вдали от дома?

Саньцяо вздохнула, склонила голову, но ничего не ответила.

– Ой, кажется, я лишнее сболтнула, – проговорила старуха. – Сегодня ночь встречи Пастуха и Ткачихи, надо пить и веселиться, а не заводить разговор о том, что расстраивает человека, – с этими словами Сюэ налила вина и поднесла его Саньцяо.

Обе уже сильно захмелели, когда старуха поднесла чарки прислуживавшим за столом Цинъюнь и Нуаньсюэ.

– Выпейте за радостную встречу Пастуха и Ткачихи, – предложила им старуха. – Да пейте побольше: потом выйдете замуж за любимого и любящего вас человека и будете с ним неразлучны.

Предлагала она так настойчиво, что служанкам, хоть они того и не хотели, пришлось выпить. Пить они не привыкли и потому сразу опьянели. Тогда Саньцяо приказала им запереть входные двери на втором этаже и отправляться спать, а сама продолжала пить со старухой.

Сюэ пила и не переставая говорила то о том, то о сем.

– Сколько вам было лет, когда вы вышли замуж? – спросила она, между прочим, Саньцяо.

– Семнадцать, – ответила та.

– Поздно вы лишились девственности. Можно сказать, не пострадали. А вот со мной это случилось уже в тринадцать лет.

– Почему это вы так рано вышли замуж?

– Вышла-то я, когда мне было восемнадцать. Но, откровенно говоря, задолго до того соблазнил меня сын соседей, у которых я училась шитью. Увлекла меня его красота, я и поддалась. Сначала было очень больно, но после двух-трех встреч я познала удовольствие. А у вас тоже так было? – спросила она хозяйку.

Саньцяо в ответ лишь улыбнулась.

– В этом деле, пожалуй, лучше и не понимать всей прелести: поймешь, потом не бросить – такое с тобой творится, что места не находишь. Днем еще куда ни шло, а ночью – просто невыносимо!

– Вероятно, когда вы жили у своих родных дома, многих повстречали людей, – проговорила Саньцяо. – Но как же вам удалось выйти замуж и утаить, что вы не невинный цветок?

– Видите ли, мать моя кое о чем догадывалась и, чтобы избежать позора, научила меня, как притвориться девственницей. Вот и удалось скрыть правду.

– Но пока вы не были замужем, вам, наверное, приходилось часто спать и одной? – спросила Саньцяо.

– Да, приходилось. Но помню, когда брат уезжал куда-нибудь, я спала с его женой.

– Какой же, собственно, интерес спать с женщиной?

Тут старуха подсела к Саньцяо и сказала:

– Вы не знаете, милая; если обе женщины понимающие, то это так же приятно и это тоже, как говорится, «укрощает огонь».

– Не верю! Врете вы! – воскликнула Саньцяо, хлопая старуху по плечу.

Сюэ, видя, что страсти у Саньцяо разгораются, нарочно стала подливать масла в огонь:

– Мне вот, старой, пятьдесят два года уже, и то ночью часто, бывает, глупости всякие лезут в голову, да так, что просто не сдержать себя. А вы ведь молодая. Хорошо, что вы из скромных.

– Неужели вы все еще знаетесь с мужчинами, когда, как вы говорите, вам бывает трудно удержаться?

– Ну что вы! Увядший цветок, засохшая ветка ивы – кому я теперь нужна? – ответила на это старуха и продолжала: – Да уж ладно, не буду скрывать от вас, милая: я знаю способ, как самой находить удовольствие, – это на крайний случай.

– Неправду вы говорите! Что это еще за способ?

В ответ на это старуха сказала:

– Ладно! Погодя ляжем спать – все объясню.

В это время залетевшая бабочка стала кружиться возле светильника, и старуха хлопнула по ней с расчетом, чтобы погас свет.

– Ой! – воскликнула она, когда стало темно. – Пойду схожу за огнем.

Она направилась к входной двери на второй этаж и сняла запор. К тому времени Далан уже сам потихоньку пробрался наверх и давно стоял возле входа. Пока все шло как было задумано. Открыв дверь, она вернулась назад.

– Ох, забыла лучину захватить! – громко сказала старуха, ведя за собой Далана. Уложив его в спальне на свою лежанку, Сюэ спустилась вниз, а возвратясь, заявила:

– Уже поздно, на кухне все огни загасили. Как быть?

– Я привыкла спать при свете. Ночью, когда темно, мне страшно.

– Ну, тогда я, старая, лягу с вами. Как вы?

Саньцяо, которой очень хотелось расспросить ее о способе на крайний случай, ответила:

– Хорошо.

– Тогда вы ложитесь первая, – сказала старуха, – а я запру входные двери наверх и вернусь.

Саньцяо разделась и легла.

– Ложитесь и вы поскорее, – попросила она.

– Сейчас иду, – ответила старуха, а сама тем временем подняла Далана с лежанки и подтолкнула его, уже раздетого, к постели Саньцяо.

Коснувшись голого тела, Саньцяо проговорила:

– Вы, матушка, хоть и в летах, но, оказывается, такая гладкая. – Далан, разумеется, молча залез под одеяло.

Саньцяо выпила лишнего, и глаза у нее уже слипались. К тому же старуха так раздразнила ее разговорами, разожгла в ней чувства, что она была сама не своя. И потому свершилось то, чего хотел Далан.

Одна – молода и полна чувств весенних,
жила, как затворница в доме, скучая;
Другой – гость заезжий из дальних краев,
мыслью о встрече любовной томился.
Одна – уже долго ждала и терпела
и, словно *Вэньцзюнь, повстречала Сянжу;
Другой – уж давно о красотке мечтая,
свою *Цзяолянь, как Бичжэн, обнимает.
Оба счастливы так, будто дождь благотворный
в долгую засухи пору пролился;
И больше в той встрече радости было,
чем при встрече нежданной друзей на чужбине.

Далан, этот бывалый человек, изведавший сладость любовных встреч, знал все тонкости в подобных делах и довел Саньцяо до того, что у нее буквально душа рассталась с телом. И только когда, как говорится, «прекратилась буря и тучи рассеялись», Саньцяо наконец спросила:

– Кто ты такой?

Далан признался ей, как случайно ее увидел, как она понравилась ему и он не мог оставить мысли о ней, как умолял старуху что-либо придумать.

– И вот теперь, когда свершилось то, чего я хотел больше всего в жизни, я могу *умереть с закрытыми глазами.

Тут к кровати подошла сама Сюэ.

– Так просто я не осмелилась бы решиться на это, – сказала она, обращаясь к Саньцяо. – Мне было жаль смотреть, как в одиночестве уходят ваши молодые годы; да и господина Чэня я хотела спасти. Можно сказать, что я тут ни при чем, – продолжала она, – так уж, по-видимому, было суждено вам обоим.

– Что случилось, то случилось, – ответила Саньцяо. – Но как быть, если муж узнает?

– Об этом знаем лишь я да вы. А кроме служанок, кто еще может проболтаться? Поэтому надо сделать так, чтобы Цинъюнь и Нуаньсюэ не смели распускать язык… Положитесь на меня – и встречаться будете каждую ночь, – продолжала старуха. – Все будет гладко. Но уж вспоминайте иногда и меня, старую.

Раздумывать Саньцяо уже не приходилось. Всю ночь они предавались бурным страстям. Уже светало, а им все еще было не расстаться. Тут старуха стала торопить Далана, заставила его подняться и выпроводила.

С тех пор не было ночи, чтобы молодые люди не встречались. Далан то один приходил к ней в дом, то со старухой. Что касается обеих служанок, то Сюэ сумела и сладкими речами задурить им голову, и запугать угрозами. Саньцяо по совету старухи дарила им то одни, то другие платья, а когда приходил Далан, он обычно давал им на сладости какую-нибудь мелочь серебром. Словом, втроем они так сумели прибрать к рукам и Цинъюнь и Нуаньсюэ, что те, довольные, стали заодно с хозяйкой. Поэтому, приходил ли Далан вечером, уходил ли утром, никто ему не чинил препятствий: одна из служанок всегда встречала и провожала его.

Саньцяо и Далана влекло друг к другу, и они любили друг друга больше, чем муж и жена. Далану очень хотелось быть еще ближе к любимой женщине, поэтому он часто заказывал для нее красивые платья, дарил ей украшения и вернул за нее деньги, которые Саньцяо осталась должна старухе; самой Сюэ в благодарность Далан преподнес сто ланов серебром; так что за полгода с небольшим он истратил примерно тысячу *цзиней. Со своей стороны и Саньцяо отблагодарила Сюэ разными подарками больше чем на тридцать ланов. Нечего и говорить, что на такую богатую прибыль и рассчитывала старуха, соглашаясь быть сводней и посредницей между ними. Но, как говорили древние: не бывает пира, который бы не кончился.

Едва прошел веселый *праздник фонарей,
А уж настал *день поминанья предков.

Далан стал подумывать о том, что давно забросил дела и пора бы ему возвратиться домой. И вот как-то ночью он поделился этим с Саньцяо. Но настолько были сильны их чувства, так их влекло друг к другу, что расстаться они были не в состоянии. Саньцяо шла даже на то, чтобы собрать вещи, сбежать с милым куда угодно и стать его женой.

– Нет, это не годится, – говорил Далан. – О наших отношениях до малейших подробностей знает старуха Сюэ. Кроме того, и хозяин гостиного двора, почтенный Люй, мог что-то заподозрить, видя, как я каждый вечер отправляюсь в город. Да и джонка, на которой нам пришлось бы ехать, как всегда, будет набита торговцами из разных краев – разве удастся уехать незамеченными? А Цинъюнь и Нуаньсюэ? Мы ведь не можем взять их с собой. Когда вернется твой муж и обо всем узнает, вряд ли он оставит так это дело. Прошу тебя, потерпи: в следующем году в эту пору я снова буду здесь, найду укромный уголок, сообщу тебе и мы тайком уедем. Тут уж ни боги, ни дьявол – никто ничего не узнает. Так будет вернее.

– А если все-таки вдруг случится, что ты в будущем году не приедешь, тогда как? – спросила Саньцяо.

Далан поклялся, что непременно вернется.

– Ну ладно, раз ты мне искренне предан, – сказала Саньцяо, – я тоже буду тебе верна. Только прошу, когда вернешься домой, напиши письмо и, как только представится случай, попроси доставить его Сюэ, чтоб я не тревожилась.

– Не беспокойся, я и сам хотел так поступить.

Несколько дней спустя Далан подрядил джонку, погрузил в нее закупленное зерно и пришел к Саньцяо проститься.

В эту ночь они были особенно нежны, и предстоящая разлука казалась им невыносимой. Поговорят они, поговорят и заплачут, потом безудержно предаются любви. Ночью они так и не сомкнули глаз. В пятую стражу оба поднялись. Саньцяо достала из сундука дорогую рубашку, которую называли жемчужной, и поднесла ее Далану.

– Эта рубашка передавалась из поколения в поколение в семье моего мужа, – сказала она ему. – В знойные дни, когда надеваешь ее, ощущаешь приятную прохладу. Сейчас, когда с каждым днем становится жарче, она тебе как раз пригодится. Дарю ее тебе на память, и, когда наденешь ее, пусть тебе кажется, что это я прильнула к твоей груди.

Далан разрыдался. Он и слова не мог произнести в ответ и сидел поникший. Тут Саньцяо собственноручно надела на Далана рубашку, приказала служанке открыть ворота и сама вышла проводить его до ворот. Они расстались, без конца прося друг друга беречь себя.

Стихи говорят:

Когда-то, роняя слезы,
супруга она провожала;
А нынче, рыдая, расстаться
с новым любимым не может.
Изменчивы женские чувства,
словно текучие воды:
Сегодня – с дивною птицей,
с птахой залетною – завтра.

Но поведем наш рассказ дальше. Далан каждый день теперь надевал эту жемчужную рубашку, да и вообще ни на минуту с ней не расставался: даже ночью, когда ложился спать, держал ее при себе в спальном мешке.

С попутным ветром через каких-то два месяца Далан уже добрался до города *Фэнцяо, что в области Сучжоу. Фэнцяо был центром, где сосредоточивалась торговля деревом, зерном и многими другими товарами. Чтобы сбыть свой товар, он, разумеется, остановился в одном из торговых подворий, куда обычно заезжали торговцы зерном и где они хранили свою кладь.

Но оставим подробности по этому поводу.

Однажды, на пиру у своего земляка, Далан встретил торговца из Сянъяна. Непринужденный в своих манерах, красивый молодой человек был не кем иным, как Сингэ. Оказывается, Сингэ закупил в Гуандуне жемчуг, панцири черепах, сапановое и орлиное дерево и вместе с попутчиками выехал из Гуандуна; все, с кем он ехал, собирались сбыть свой товар в Сучжоу. Сингэ давно уже слышал, что рай – на небесах, а на земле – *Су, Хан, и знал к тому же, что это большие портовые города. Немудрено, что ему очень хотелось побывать там, продать товар, и уж тогда возвращаться домой. В Сучжоу он прибыл еще в минувшем году, в десятом месяце. Поскольку некогда в торговых делах он скрыл свою настоящую фамилию и все называли его молодым господином Ло, то при встрече с Сингэ у Далана не возникло никаких подозрений. Сингэ и Далан были ровесниками, оба были схожи и по внешнему виду, и в манерах. Случайно познакомившись, они разговорились и прониклись взаимной симпатией. Узнав, где кто остановился, они потом довольно часто навещали друг друга и вскоре стали друзьями.

Покончив с делами и получив все, что ему полагалось по счетам, Сингэ собрался уезжать и зашел к Далану проститься. Далан подал вино, угощение; они сидели и вели дружескую, откровенную беседу. Был уже конец пятого месяца, дни стояли жаркие, оба за вином скинули с себя верхнюю одежду, и тут Сингэ увидел на Далане свою жемчужную рубашку. Крайне удивленный, он не осмелился сказать, что рубашка эта его, и только заметил, какая она, мол, красивая.

Поскольку молодые люди стали друзьями, Далан решился спросить:

– В вашем городе, на Большой базарной улице, живет некто Цзян Сингэ. Знаете ли вы его, брат Ло?

Сингэ, уже настороженный, ответил:

– Я давно не был дома, но помню, что там есть такой человек; правда, сам я с ним незнаком. А почему вы спрашиваете о нем, брат Чэнь?

– Не буду скрывать от вас, я в некотором отношении с ним связан, – ответил Далан и рассказал другу всю историю его любовных отношений с Саньцяо. При этом он дотронулся рукой до жемчужной рубашки и, глядя на нее, прослезился: – Это она подарила ее мне. Прошу вас, раз вы возвращаетесь туда, сделайте мне одолжение – передайте письмо, которое я написал. Завтра я его принесу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – отвечал Сингэ, а сам про себя подумал: «Бывают же такие невероятные вещи! Но доказательство – жемчужная рубашка. Значит, это не пустая болтовня». В груди у него словно иглами закололо; под каким-то предлогом он отказался пить, быстро поднялся, простился и ушел. Вернувшись к себе, он не переставал обо всем этом думать, и чем больше думал, тем сильнее выходил из себя. Как хотелось ему овладеть магическим способом сокращать расстояния, чтобы в мгновение ока очутиться дома. В ту же ночь он собрался, а рано утром был на джонке.

Когда они готовы были уже отчалить, Сингэ увидел, как вдоль берега, запыхавшись, бежит человек. Это был Далан. Он передал Сингэ пакет и настойчиво просил во что бы то ни стало его доставить. От злости лицо Сингэ стало землистым, сказать он ничего не мог, не мог ответить, умереть не мог и жить не хотелось. Только когда Далан ушел, Сингэ взглянул на пакет. «Прошу доставить матушке Сюэ. Восточный переулок. Большая базарная улица» – было написано на пакете. Ярость охватила Сингэ. Он разорвал пакет – внутри оказались длинное шелковое полотенце нежно-розового цвета и картонная коробка, в которой лежала шпилька для волос из чисто-белого нефрита с украшением в виде головы феникса. В самом письме говорилось: «Эти две ничтожные вещицы прошу вас, матушка, передать любимой госпоже Саньцяо, лично ей, в знак того, что помню ее и что встреча наша непременно состоится будущей весной. Прошу ее беречь себя, очень прошу». Вне себя от злости, Сингэ разодрал на мелкие клочки письмо и бросил их в воду, а шпильку с такой силой швырнул на палубу, что она разломалась пополам. Но тут он спохватился: «Какой же я дурак! Надо все это сохранить как доказательство». Он поднял шпильку, завернул ее вместе с полотенцем в один пакет и пакет припрятал. Затем он стал торопить лодочников, чтобы они отчаливали.

Вскоре Сингэ оказался в родном городе. Когда он увидел ворота своего дома, слезы невольно потекли у него из глаз. «Как мы любили друг друга тогда, – думал он. – И надо было мне ради ничтожной, величиной с мушиную головку, выгоды, на которую я позарился, оставить молодую жену одну-одинешеньку, чтобы получился такой вот позор. Но сожалеть об этом теперь уже поздно!»

Надо сказать, что в пути Сингэ не терпелось поскорей добраться домой, а теперь, когда он оказался здесь, возле дома, так ему стало горестно, так тяжко, что он едва передвигал ноги. Переступив порог своего дома, он взял себя в руки и, сдерживая гнев, через силу поздоровался с женой. Больше Сингэ ни слова не произнес, а Саньцяо, чувствуя за собой вину и краснея от стыда, не решилась подойти к мужу и заговорить с ним, проявить должную приветливость. Когда весь багаж был перенесен в дом, Сингэ сказал, что идет навестить тестя и тещу, а сам отправился обратно на джонку и там переночевал.

На следующий день утром он вернулся домой.

– Мать и отец твои больны, и очень тяжело, – сообщил он Саньцяо. – Вчера мне пришлось там остаться, и я провел возле них всю ночь. Они только и думают что о тебе и хотели бы с тобой повидаться. Я уже нанял паланкин, он у ворот – так что побыстрее собирайся и поезжай, я отправлюсь вслед за тобой.

Саньцяо, охваченная тревогой и подозревавшая что-то недоброе после ночи, когда муж не вернулся домой, услышав теперь, что отец и мать больны, конечно, поверила в это и всполошилась. Второпях она передала мужу ключи от сундуков, велела одной из кухарок быстро собраться, чтобы сопровождать ее, а сама направилась к паланкину. Тем временем Сингэ задержал кухарку, вытащил из рукава письмо и сказал ей, чтобы она передала его господину Вану.

– Как только отдашь письмо, сразу же возвращайся с паланкином, – приказал он, вручая письмо.

Приехав к родителям, Саньцяо нашла их в добром здравии и не на шутку перепугалась. Отец ее, господин Ван, увидев дочь, которая ни с того ни с сего вдруг приехала домой, тоже всполошился. Распечатав письмо, которое ему передала кухарка, он увидел, что это *отпускная. В ней было написано:

Составитель настоящей отпускной – Цзян Дэ родом из Цзаояна, области Сянъян. В свое время был совершен сговор о том, что он берет в жены девицу из семьи Ван. Однако, уже живя в доме мужа, эта женщина совершила немало проступков, которые входят в *семь статей, дающих повод для развода. Память о прежних супружеских чувствах удерживает от того, чтобы назвать эти проступки. Посему дается согласие на возвращение ее в родительский дом, а также на вторичное ее замужество по вашему усмотрению.

Настоящая отпускная является подлинной. Второй год *Чэн-хуа, такой-то месяц, день. Отпечаток руки в качестве свидетельства.

Вместе с письмом в пакете находился еще и сверток, в котором лежали розовое шелковое полотенце и поломанная головная шпилька из чистого белого нефрита. Увидев все это, Ван, встревоженный, позвал дочь и стал допытываться, что произошло. Когда Саньцяо узнала, что муж отказался от нее, она горько заплакала, но так ничего отцу и не объяснила. Разгневанный Ван тут же направился к зятю. Сингэ встретил его поклоном, Ван ответил на приветствие.

– Дорогой зять, – без промедлений начал Ван, – дочь моя была чиста и невинна, когда вошла в твой дом. Какой же проступок она совершила, что ты от нее отказываешься? Ты должен мне объяснить.

– Нет, мне об этом говорить неудобно, – отвечал Сингэ. – Спросите вашу дочь и узнаете.

– Да она только плачет и рта не желает раскрывать, – вот мне и приходится переживать и думать невесть что! Ведь дочь моя с детства была умной, – продолжал Ван. – Не могла она пойти на прелюбодеяние или кражу; а если и допустила какую малую оплошность, то уж ради меня, старика, простил бы ее. Ведь сговор о браке был совершен, когда вам обоим было лет восемь, а после свадьбы вы жили мирно, спокойно, ни разу не поссорились. Теперь ты только вернулся из поездки, не прожил здесь и двух дней – что же неладное ты заметил? Если ты так жестоко поступишь, то станешь посмешищем, люди будут говорить о тебе, что ты не знаешь чувства жалости и чувства долга.

– Уважаемый тесть, я не осмелюсь много говорить, – отвечал Сингэ, – скажу только, что у меня еще от далеких предков осталась жемчужная рубашка, которую я просил вашу дочь сохранить. Спросите у нее, есть сейчас эта рубашка в доме или нет. Если есть, то все в порядке, и разговору конец. Если нет, тогда извините, не обессудьте.

Ван тут же отправился домой.

– Муж твой только спрашивает о какой-то жемчужной рубашке, – сказал он дочери. – Отдала ты ее кому-то, что ли?

Поняв, что речь идет о самой ее сокровенной тайне, Саньцяо от стыда залилась краской. Сказать в ответ ей было нечего, и она так разрыдалась, что старик Ван растерялся, не зная, как ему поступить.

– Перестань без конца реветь, – уговаривала ее мать. – Лучше расскажи всю правду, как она есть, чтобы мы с отцом знали, в чем дело, и могли за тебя хоть слово замолвить.

Но Саньцяо упорно молчала и продолжала рыдать. Наконец Ван, отчаявшись, передал бумагу о разводе, полотенце и шпильку жене, велел ей успокоить дочь и постараться выведать у нее, что же произошло, а сам так расстроился, что решил пойти к соседям, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей.

Саньцяо все плакала, глаза ее распухли от слез. Мать, боясь, как бы дочь совсем не извелась, всячески утешала ее, потом отправилась на кухню согреть вина, надеясь хоть вином отвлечь ее от тяжелых мыслей.

Тем временем Саньцяо сидела у себя в комнате одна. Она все думала и думала и никак не могла понять, каким образом история с жемчужной рубашкой дошла до Сингэ. Не могла она также понять, что это за полотенце и шпилька. «Пожалуй, – наконец решила она, – сломанная шпилька означает разбитое счастье, а полотенце – намек на то, чтобы я повесилась. Во имя нашей былой супружеской любви он не пожелал об этом говорить прямо, хотел сберечь мою честь. Да, – продолжала она мысленно рассуждать, – четыре года любви и, увы, такой конец! В этом виновата я сама – пренебрегла чувствами мужа, изменила ему. Теперь, если я и останусь жить на свете, не видать мне счастливых дней. Действительно, уж лучше повеситься, по крайней мере со всем будет покончено». Придя к этой мысли, она снова расплакалась. И вот она взяла табуретку, положила на нее первое, что попалось под руку, чтобы стать повыше, и закинула на балку то самое полотенце – оставалось только сунуть голову в петлю. Но, видимо, не суждено было тому случиться. Дверь в комнату Саньцяо не была запертой, и как раз в этот момент ее мать вернулась из кухни, держа в руках чайник с подогретым вином. Увидев, что происходит, она настолько растерялась, что бросилась к дочери прямо с чайником в руках, обхватила Саньцяо свободной рукой, пытаясь удержать ее. При этом она задела и опрокинула табуретку. Обе женщины рухнули на пол. Тут же валялся чайник, из которого лилось вино. Встав на ноги, мать стала поднимать дочь, приговаривая:

– Пришло же в голову этакое! Всего-то тебе каких-то двадцать лет – можно сказать, бутон, еще полностью не распустившийся! Как же ты решилась на подобную глупость?! – продолжала она. – Муж-то твой, может, еще и одумается. Ну а если даже и окончательно решил отказаться от тебя, так что?! Неужто тебя, такую красивую, никто другой не возьмет! Ничего, выйдешь еще замуж и будешь счастлива. Так что не расстраивайся, живи спокойно!

Когда Ван вернулся домой и узнал, что Саньцяо пыталась покончить с собой, он тоже сказал ей несколько слов в утешение, а жене наказал не спускать с дочери глаз.

Прошло какое-то время, предпринять Саньцяо ничего не могла и наконец оставила мысль о смерти. Поистине,

Жена и муж – совсем как птицы,
живут в одном лесу;
Но вот *великий срок приходит —
и кто куда летит своим путем.

А теперь вернемся к Сингэ. После ухода тестя он связал Цинъюнь и Нуаньсюэ и стал допрашивать обеих служанок. Сначала они отпирались, но, когда он начал их бить, не выдержали и выложили все начистоту. Узнав, что историю с Даланом подстроила старуха Сюэ и что все это дело только ее рук, Сингэ на следующее же утро собрал десяток молодцов и направился с ними к ее дому. Там они разнесли у нее все в пух и прах, разве что только сам дом не сломали. Сюэ, сознавая свою вину, заранее скрылась, и никто не посмел сказать и слова в ее защиту.

Возвратясь к себе, Сингэ велел привести посредницу и продал ей обеих служанок. Каждый из шестнадцати сундуков с вещами и драгоценностями, – больших и малых, – которые стояли наверху в доме, он опечатал двумя полосами бумаги и больше к ним не прикасался. Почему? Да потому, что Сингэ очень любил жену, и хоть отказался от нее, но на душе у него было тяжело. Глядя на вещи, как известно, вспоминаешь человека. Так мог ли он раскрывать сундуки и заглядывать в них?

Теперь рассказ пойдет еще об одном человеке – о некоем У Цзе, *цзиньши из Нанкина. Получив назначение на должность начальника уезда Чаоянсянь в провинции Гуандун, он отправился туда водным путем и проезжал через область Сянъян. Жена у него осталась дома, и он решил подобрать себе молодую наложницу. На пути к месту службы он встречал немало молодых женщин, но ни одна не пришлась ему по душе. Как-то он прослышал о дочери старика Вана из Цзаояна: говорили, что она хороша собой и славится красотой на весь уезд. Он пригласил сваху и в качестве сговорного подарка дал ей пятьдесят ланов золота. Ван был этому рад, но, боясь, как бы его прежний зять не стал протестовать, сам пошел к Сингэ и рассказал ему о сватовстве. У того никаких возражений не было. В день свадьбы Саньцяо Сингэ нанял людей, которые перенесли все шестнадцать сундуков на джонку У Цзе. Опечатанные бумагой сундуки, до которых Сингэ так и не дотронулся, были возвращены вместе с ключами к ним. Все это отдавалось Саньцяо в качестве приданого, и ей, конечно, было не по себе. Когда стало известно, как поступил Сингэ, одни хвалили его, говорили, что он великодушен; другие смеялись над ним, называли дураком; иные поносили его за бесхарактерность. Вот уж поистине, «сколько людей, столько и мнений»!

Но не будем отвлекаться и вернемся теперь к Далану.

Сбыв свой товар в Сучжоу, Далан приехал к себе домой, в Синьань, и все его мысли только и были что о Саньцяо. Утром ли, вечером ли, глядя на жемчужную рубашку, он постоянно вздыхал. Жена его, госпожа Пин, недоумевая, откуда взялась эта рубашка, и заподозрив что-то неладное, однажды, когда муж спал, тайком унесла ее и спрятала на чердаке. Утром Далан хотел надеть рубашку, ее не оказалось, и он стал требовать ее у жены. Та ни в чем не признавалась. Далан рассвирепел, перевернул вверх дном сундуки и короба, обшарил все углы и, нигде не найдя ее, набросился на жену с руганью. Госпожа Пин разрыдалась, началась перебранка, и они ссорились несколько дней подряд. В полном смятении чувств Далан наспех собрал деньги, взял с собой молодого слугу, сел на джонку и направился обратно в Сянъян. Случилось так, что, когда они подъезжали уже к самому Цзаояну, на джонку напала шайка разбойников. Лодку ограбили, деньги, которые он вез с собой, украли, слугу убили. Далан благодаря своей сообразительности и ловкости успел спрятаться на корме за рулем и тем спас себе жизнь. Понимая, что домой ему теперь нельзя возвращаться, он решил, что поселится в прежней гостинице, свидится с Саньцяо, одолжит у нее какую-то сумму, а когда наладит дело, вернет свой долг. Тяжело вздыхая, он оставил джонку и сошел на берег.

Оказавшись за городом, Далан добрался до гостиницы и поведал хозяину, господину Люю, обо всем, что с ним приключилось. При этом он признался, что собирается попросить старуху Сюэ, которая торгует жемчугом, одолжить у одного его знакомого кое-какую сумму для дела.

– О, вы не знаете, – отвечал ему на это старик Люй. – Эта старуха совратила жену Цзян Сингэ, подстроила там грязное дело. В прошлом году, когда Сингэ вернулся из поездки, он стал требовать у жены какую-то жемчужную рубашку. А жена, оказывается, подарила эту рубашку любовнику и ей нечего было сказать в свое оправдание. Сингэ тотчас же отказался от жены и отправил ее обратно к родным, а теперь она в качестве второй жены вышла за господина У Цзе из Нанкина. Сингэ разнес дом старухи Сюэ, да так, что целой черепицы на нем не осталось. Продолжать здесь жить она, конечно, не могла и переехала в соседний уезд.

Услышав такое, Далан был потрясен, словно его холодной водой окатили. Всю ночь его бросало то в жар, то в холод, и он заболел. Причиной болезни была удрученность и тоска по любимой, отчасти – переутомление и нежданное потрясение. Более двух месяцев пролежал он в постели – слуге хозяина даже надоело за ним ухаживать. Доведенный до отчаяния, Далан собрался с духом и написал письмо домой. Пригласив хозяина гостиницы, он попросил, чтобы тот при первой возможности переслал его письмо жене, и добавил, что просит в письме прислать ему денег на дорогу и приехать кого-нибудь из близких, чтобы присмотреть за ним в пути. Это было именно то, чего хотел сам хозяин. В гостинице как раз очень кстати остановился посыльный, направлявшийся с документами в Хуэйнин. Расстояния он преодолевал быстро, пользуясь услугами водных и сухопутных почтовых станций, поэтому Люй передал ему письмо Далана, дал некоторую сумму и попросил заодно доставить это послание по адресу. Известно, что

Когда идешь по собственным делам —
то бродишь, сколько хочешь,
А коли нарочным по службе послан —
мчишься, как комета.

Не прошло и нескольких дней, как посыльный был уже в уезде Синьань. Разузнав, где находится дом Далана, он доставил письмо и тут же помчался дальше. И вот:

Всего лишь было что письмо к жене,
А вышло так – что вдруг сыграли свадьбу.

Госпожа Пин вскрыла письмо и узнала почерк мужа. В письме говорилось:

Милая жена, госпожа Пин! Тебе кланяется Далан. После того как я уехал из дому, на меня в Сянъяне напали бандиты, ограбили меня и убили слугу. Сам я от потрясений заболел и вот уже больше двух месяцев лежу все в той же гостинице у господина Люя. Когда это письмо дойдет до тебя, прошу направить ко мне надежного человека, дабы он побыстрее приехал присмотреть за мной, и передай с ним побольше денег на дорогу. Пишу кое-как, лежа на подушке.

Не зная, верить ли тому, что говорилось в письме, госпожа Пин раздумывала над ним: «В последний раз, когда он вернулся домой, он, видите ли, потерпел убыток на целую тысячу ланов серебром. А эта жемчужная рубашка? Наверняка ведь досталась ему каким-то нечестным путем. Теперь убеждает, что его ограбили, и просит прислать побольше денег на дорогу. Боюсь, врет он все!» Еще поразмыслив, она рассудила: «Он просит надежного, близкого человека побыстрей явиться ухаживать за ним, значит, действительно тяжело болен, и вполне вероятно, что все это правда. Но кого же послать?»

Чем больше она думала, тем сильнее овладевало ею беспокойство. Она рассказала обо всем своему отцу, господину Пину, решила собрать все ценности, какие были в доме, взять с собой слугу Чэнь Вана и его жену, а также попросила отца поехать вместе с ней. Наконец была нанята лодка, и она отправилась к мужу в Сянъян. Но едва они добрались до Цзинкоу, как у старого господина Пина начался удушающий кашель и его пришлось отправить домой. Сама госпожа Пин вместе с Чэнь Ваном и его женой продолжала путь дальше.

В конце концов они добрались до Цзаояна и там разузнали, где подворье господина Люя. Оказалось, Далан еще десять дней тому назад скончался. Лежал он в простеньком гробу, на который пожертвовал какую-то сумму Люй. Госпожа Пин, рыдая, упала на землю и долго не могла прийти в себя. Она надела грубую траурную одежду, стала уговаривать господина Люя открыть гроб, чтобы взглянуть на мужа, и собиралась, как подобает, уложить его тело в другой, хороший гроб, но Люй ни за что не соглашался. Пин оставалось только купить материал и сделать наружный гроб. Затем она пригласила монахов, было совершено молебствие о спасении души усопшего и сожжено огромное количество *бумажных денег. Старик Люй, получивший от Пин в благодарность за все его хлопоты двадцать ланов серебром, разрешал ей делать, что она хочет, и без единого слова упрека переносил шум и суматоху в доме.

Прошло больше месяца. Пин решила выбрать благоприятный день и отправиться с гробом на родину. Между тем Люй задумывался над тем, не удержать ли здесь эту женщину: молода, недурна собой – вряд ли до конца своей жизни будет вдовствовать, да и деньги у нее кой-какие водятся, а сын его, *Люй Второй, еще не женат. Так почему бы не совершить благое дело, устраивающее обе стороны? Он купил вина, пригласил Чэнь Вана и попросил, чтобы его жена попробовала поговорить об этом с госпожой; разумеется, Люй пообещал щедро его отблагодарить. Жена Чэнь Вана была женщиной глупой, деликатностью не отличалась и потому без всяких обиняков сказала обо всем своей госпоже. Та вышла из себя. Ругая женщину, она несколько раз ударила ее по щеке, понося при этом недобрыми словами и самого хозяина гостиницы. Получив по носу этакий щелчок, Люй обозлился, но сказать ничего не посмел. Вот уж поистине,

Бараньих пампушек поесть не поел,
Только вонью бараньей насквозь пропитался.

После этого случая Люй стал подговаривать Чэнь Вана сбежать от хозяйки. Чэнь Ван поразмыслил, что хорошего ему теперь уже не видать, посовещался с женой, и, действуя вдвоем – одна в доме, другой вовне, они сумели прибрать к рукам все деньги и драгоценности хозяйки, после чего однажды ночью сбежали. А Люй, прекрасно знавший подоплеку этого дела, обвинил во всем госпожу Пин, говоря, что не следовало ей брать с собой таких негодяев, что, мол, хорошо еще, что обокрали одну ее, а не многих других. Тут же Люй заявил, что гроб в гостинице мешает ему, и попросил поскорее его убрать. Помимо прочего, он стал торопить госпожу Пин с отъездом, объясняя это тем, что она молодая вдова и жить здесь ей не особенно приличествует. Старик до того допекал Пин, что ей пришлось снять отдельный домик. Она наняла людей, и гроб перенесли туда. О том, как она при всем этом убивалась, излишне и говорить.

Соседкой Пин оказалась некая Чжан Седьмая. Женщина она была общительная и, когда слышала, как госпожа Пин плачет, нередко приходила утешать ее. Пин время от времени просила ее то продать, то заложить что-нибудь из вещей и была очень благодарна соседке за заботы.

Не прошло и нескольких месяцев, как вся одежда оказалась заложенной. Тогда Пин подумала о том, что раз она с детства хорошо вышивает, то могла бы для начала найти какую-нибудь состоятельную семью, где стала бы учить вышиванию, – это ее пока прокормит, а дальше видно будет. Как-то она поделилась своими мыслями с Чжан Седьмой.

– Мне не очень удобно говорить вам то, что я собираюсь сказать, – отвечала ей Чжан Седьмая. – Богатые семьи – не те места, куда следует ходить молодой женщине. И вообще, кто умер, тот умер, а кто жив, тому все-таки надо жить. У вас ведь все еще впереди, – продолжала Чжан Седьмая, – так неужели же всю оставшуюся жизнь быть вышивальщицей? Да и репутация за этой профессией не больно-то хорошая: люди к вышивальщицам относятся с пренебрежением. И еще одно – как быть с гробом? Без конца снимать помещение для него – не выход.

– Да я обо всем этом сама думала, – отвечала Пин, – только не знаю, что и предпринять.

– Есть у меня одно соображение, – сказала Чжан Седьмая, – только не обижайтесь на мои слова. Вы здесь за тысячу ли от родных мест, одна, без денег, и думать о том, чтобы увезти гроб на родину, – пустая мечта. Я уж не говорю о том, что и одеться-то вам почти не во что, да и питаться нечем – так долго не продержишься. А если какое-то время и продержитесь так вот, соблюдая вдовство, какая в том польза? Вот мне и кажется, не лучше ли, пока вы молоды и красивы, найти себе хорошего человека и последовать за ним, как жена за мужем? Появятся у вас кой-какие деньги в виде свадебных даров, купите клочок земли, похороните мужа да и себе жизнь обеспечите. И получится тогда, что и мертвый не в обиде, и живому не в чем себя упрекнуть.

Госпожа Пин понимала, что Чжан Седьмая права.

– Что ж, пусть так, – подумав немного, со вздохом произнесла Пин. – Если я продам себя ради того, чтобы похоронить мужа, люди надо мной не станут смеяться.

– Если вы действительно решитесь на это, то у меня как раз есть на примете подходящий человек. Ему примерно столько же лет, сколько и вам, выглядит он привлекательно, к тому же очень богат.

– Ну, если богат, вряд ли захочет взять себе в жены женщину, которая уже была замужем, – сказала Пин.

– Он тоже женится вторично, – отвечала Чжан Седьмая. – Он говорил мне, что ему неважно, была или не была женщина замужем, лишь бы была красивой. А вы, с вашей внешностью, не можете ему не понравиться.

Оказывается, это Цзян Сингэ просил Чжан Седьмую подыскать ему жену. И так как его первая супруга – Саньцяо – была необыкновенная красавица, он непременно хотел найти подобную ей. Что касается госпожи Пин, то хоть она и уступала в красоте Саньцяо, но ловкостью, сообразительностью и трезвостью ума превосходила ее.

На следующий же день после этого разговора Чжан Седьмая отправилась в город и рассказала Сингэ о госпоже Пин. Когда Сингэ узнал, что эта женщина к тому же, как и он, из низовья Янцзы, он остался очень доволен. Пин отказалась от каких-либо денежных свадебных даров и только высказала пожелание, чтобы была куплена земля, на которой она могла бы похоронить мужа. Не один раз пришлось Чжан Седьмой ходить от Сингэ к госпоже Пин, от госпожи Пин к Сингэ, пока в конце концов обе стороны не пришли к полному согласию.

Однако не будем многословны. Скажем только, что госпожа Пин предала земле гроб с телом мужа, совершила жертвоприношение и долго плакала возле могилы. Вслед за этим, само собой разумеется, все траурное в доме было убрано, и Пин сняла траурное одеяние. К определенному сроку Сингэ прислал госпоже Пин одежду и украшения, а также выкупил из закладной лавки все, что она в свое время заложила. В день, когда состоялось бракосочетание, как положено, играла музыка, брачные покои были празднично украшены, всюду горели свечи. Поистине,

Справляли свадьбу оба не впервые,
Но нежных чувств и в этот раз не меньше.

Видя, как скромно и с каким достоинством держит себя Пин, Сингэ относился к ней с большим уважением. Однажды, вернувшись откуда-то домой, Сингэ застал жену за тем, что она укладывала сундуки. И вдруг среди вещей он увидел свою жемчужную рубашку.

– Откуда у тебя эта вещь? – в крайнем недоумении спросил он.

– Не знаю, какими судьбами она оказалась у мужа, – ответила Пин и рассказала о том, как однажды, возвратясь из поездки домой, странно вел себя ее бывший муж Далан, как они повздорили и как он, рассердившись, уехал. Затем добавила: – В былые дни, когда мне было особенно трудно, я не раз помышляла о том, чтобы заложить или продать эту рубашку, но так как не знала, откуда она взялась, то и не решалась показывать ее людям – боялась, как бы не вышло чего неладного. Ведь я до сих пор так и не знаю, откуда она у него.

– Твой муж Чэнь Далан, он же Чэнь Шан, не так ли? Без усов, с чистой гладкой кожей на лице, с длинным ногтем на левом мизинце?

– Да, – подтвердила Пин.

Сингэ даже рот раскрыл от удивления и, сложив перед грудью руки и подняв глаза к небу, произнес:

– Если так, то действительно пути небесные всеведущи и справедливы. Страшно даже!

Пин стала расспрашивать, в чем дело.

– Эта жемчужная рубашка давно принадлежит моей семье, – отвечал Сингэ. – Твой муж совратил мою жену, и она подарила ему эту рубашку на память. Обо всем этом я узнал в Сучжоу, когда встретился там с твоим мужем и увидел на нем свою жемчужную рубашку. Поэтому, возвратясь домой, я отказался от жены. И нужно же было так случиться, что твой муж умер на чужбине, а я решил жениться вторично. Но я знал только, что ты жена некоего купца Чэня из Хуэйчжоу, и все. Кто мог подумать, что твой муж и есть тот самый Чэнь Шан! Вот уж поистине: тем же тебе и воздастся!

Пин похолодела, узнав обо всем этом. С тех пор они еще больше стали любить друг друга.

Такова подлинная история о том, как Цзян Сингэ снова увидел жемчужную рубашку. Стихи говорят:

Небесный путь всегда всевидящ,
Его никак не обмануть.
Вот двое женами сменялись,
А выгадал при этом кто?
Сказать тут, право, можно смело:
Проценты отданы за долг,
И все внезапно изменилось
В судьбе, давно уж предрешенной.

Остается добавить следующее. Сингэ, у которого была теперь в доме хозяйка, спустя год снова отправился по торговым делам в Гуандун. И видимо, суждено было случиться тому, что случилось. Однажды он продавал жемчуг в городе Хэпу. В одном доме он уже договорился о цене, сделка была совершена, но тут покупатель-старик взял и упрятал самую большую жемчужину и ни за что не хотел в этом признаться. Возмущенный, Сингэ схватил старика за рукав с намерением обыскать его, да так резко дернул, что тот повалился наземь, а упав, не произнес ни звука. Сингэ бросился поднимать его, но оказалось, что тот уже мертв. Сбежались родственники старика, соседи. Кто плакал, кто кричал. Сингэ схватили, не желая ничего слушать, жестоко избили и заперли в пустом помещении. В тот же вечер была написана жалоба, а на следующее утро Сингэ поволокли к начальнику уезда на утренний прием. Начальник уезда принял жалобу, но так как в этот день у него были другие дела, то велел преступника запереть, с тем чтобы учинить допрос на следующее утро.

И кто, как вы думаете, был этот начальник уезда? Это, оказывается, был тот самый У Цзе из Нанкина, который взял себе второй женой Саньцяо. Он прослужил начальником уезда в Чаоянсяне, и высшее начальство, учтя его бескорыстие, перевело его сюда, в Хэпу, где промышляли добычей жемчуга. В тот же день, вечером, когда начальник, у себя дома, при лампе просматривал жалобы, Саньцяо сидела подле него. Случайно она обратила внимание на жалобу некоего Сун Фу об убийстве. Убийцей в документе значился Ло Дэ, торговец из Цзаояна. Ну кто же это мог быть иной, как не Цзян Сингэ! Саньцяо вспомнила об их былой любви, сердце у нее невольно сжалось, и она со слезами обратилась к мужу:

– Ло Дэ – мой родной брат, усыновленный дядей по матери. Подумать только, что на чужбине он мог совершить такое преступление! Очень прошу вас, ради меня – спасите его и помогите ему вернуться на родину.

– Там видно будет в ходе допроса. Если он действительно убил человека, трудно мне будет дать ему поблажку.

Саньцяо, рыдая, опустилась на колени и продолжала молить.

– Ладно, успокойся, найду какой-нибудь выход, – сказал У Цзе.

На следующий день, когда У Цзе собрался выйти на утренний прием, Саньцяо схватила его за рукав и снова, плача, взмолилась:

– Если брата нельзя будет спасти, я покончу с собой, и больше мы не увидимся.

Утренний прием начальник уезда начал именно с жалобы на Сингэ. Братья Сун Фу и Сун Шоу – оба, плача, просили о том, чтобы убийца понес должное наказание за смерть их отца.

– В споре из-за жемчужины он по злобе побил отца, тот свалился на землю и умер, – доложили они. – Просим вас решить это дело.

Начальник уезда стал допрашивать свидетелей: одни говорили, что старика били и он упал, другие – что его просто толкнули. Сингэ показал следующее:

– Отец жалобщика украл у меня жемчужину, я возмутился, и мы заспорили. Старик, оказывается, плохо держался на ногах, сам упал, ушибся и умер, так что я не виноват.

– Сколько лет было твоему отцу? – спросил начальник уезда у Сун Фу.

– Шестьдесят семь.

– Такой пожилой человек вполне мог упасть в обморок, и вполне возможно, что его и не били, – сказал начальник уезда.

Но оба брата упорно настаивали на том, что отец их умер от побоев.

– Раз вы говорите, что его избили до смерти, то надо проверить, есть ли на теле следы побоев или ран, – ответил на это начальник уезда и распорядился: – Отправьте тело на казенное кладбище, а во второй половине дня совершим официальное *освидетельствование трупа.

Надо сказать, что семья Сунов была из богатых, пользующихся хорошей репутацией, а сам старик одно время был даже старостой их квартала. Поэтому сыновья его, разумеется, не могли допустить, чтобы отца повезли на казенное кладбище и ковырялись там в его теле. Опустившись на колени, оба они земно кланялись и говорили:

– Очень многие видели, каким образом отец скончался. Поэтому просим вас побывать у нас дома и там все расследовать, а освидетельствования на кладбище не совершать.

– Разве преступник признается в своей вине, если не будет обнаружено следов увечья?! Да и как я могу без бумаги об освидетельствовании трупа отправить дело начальству на утверждение?

Но братья продолжали молить его, настаивая на своем.

– Не желаете освидетельствования трупа, значит, и не надейтесь на продолжение расследования дела! – в гневе воскликнул начальник уезда.

Тут братья, в замешательстве, кланяясь, согласились:

– Полагаемся во всем на ваше решение.

Тогда начальник заявил:

– Человеку уже под семьдесят, в этом возрасте смерть – дело вполне естественное. Если окажется, что он умер не от побоев, то зря пострадает невинный человек, а это отяготит душу скончавшегося. И вы, его дети, которые, конечно, хотели, чтобы отец жил подольше, обвинением этим сослужите ему плохую службу. Так неужели же вы, его родные сыновья, решитесь пойти на такое?! И еще должен сказать, – продолжал начальник, – что умер он от побоев – это ложь. А вот что обвиняемый толкнул вашего отца и он упал – похоже на правду. Но если со всей строгостью не наказать обвиняемого Ло Дэ, то вы будете все-таки в обиде. Так вот, я полагаю, надо заставить обвиняемого надеть на себя грубую пеньковую траурную одежду, совершить обряды, как полагается в подобном случае родному сыну, и все расходы, связанные с похоронами, также возложить на Ло Дэ. Согласны ли вы с таким решением?

– Не посмеем не согласиться с вашим распоряжением, – отвечали в один голос братья.

Сингэ был безмерно счастлив, что начальник уезда не прибегнул к пыткам и решил дело, не запятнав его. Поэтому и жалобщики, и Сингэ – все земно кланялись и благодарили начальника.

– Ну, раз так, то и никакого документа по этому делу составлять не буду, – заключил начальник и, обращаясь к Сингэ, добавил: – Тебя будут сопровождать служащие *ямэня, и, когда ты все совершишь, как должно, я просто аннулирую жалобу. Вот уж поистине,

Власть предержащие очень легко
зло нанесут человеку;
И доброе дело им совершить
тоже труда не составит.
Вот, например, как начальник У Цзе
дело решил справедливо:
Выяснил суть, разобрался во всем —
и стороны обе довольны.

Надо сказать, что с того момента, как У Цзе направился в зал присутствия разбирать дело, Саньцяо сидела словно на подстилке из иголок. И как только ей стало известно, что присутствие закончилось, она сразу же пошла навстречу мужу и стала его расспрашивать, как и что.

– Дело я решил следующим образом… – начал У Цзе и, рассказав Саньцяо, как все было, добавил: – Ради тебя я пощадил Сингэ, даже не наказал его ни единым ударом.

Саньцяо благодарила и благодарила мужа.

– Я давно рассталась с братом, – сказала она под конец, – и очень хотела бы его повидать, порасспросить об отце и матери. Не сделали бы вы одолжение и не разрешили бы нам как-то встретиться? Это было бы величайшей милостью с вашей стороны.

– Ну, это нетрудно, – ответил начальник уезда.

Читатель! Ведь Сингэ сам отказался от Саньцяо и порвал с ней всякие отношения. Почему же, по-вашему, она так беспокоилась о его судьбе и проявляла такую о нем заботу? Дело в том, что они очень любили друг друга и Сингэ именно по вине Саньцяо пришлось от нее отказаться, хотя расставаться с ней ему было больно и тяжко. Вот почему в день ее вторичного замужества Сингэ в качестве подарка отправил ей все шестнадцать сундуков с вещами и драгоценностями. Уже одного этого было вполне достаточно, чтобы смягчить ожесточение Саньцяо против Сингэ, если у нее в свое время и возникало подобное чувство. И вот сегодня, когда сама она была знатна и богата, а Сингэ очутился в беде, как же ей было не помочь ему! Это и есть: помнить о добре и отвечать добром.

Но вернемся к Сингэ. Неукоснительно придерживаясь решения начальника уезда, он совершил все положенные обряды, нисколько не жалея на это денег, так что у братьев Сун не оставалось больше повода для претензий или недовольства. После похорон служащие ямэня привели Сингэ к начальнику, чтобы доложить о выполнении вынесенного по делу решения. Тот пригласил Сингэ на свою жилую половину, провел его в гостиную и предложил сесть.

– Уважаемый свояк! – заговорил начальник, обращаясь к Сингэ. – В этой тяжбе, если бы не ваша сестра, я чуть было не оказался неправым по отношению к вам.

Сингэ не мог понять, о чем идет речь, и потому не нашелся, что ответить. Через некоторое время, после чая, начальник предложил Сингэ пройти в его кабинет и приказал, чтобы позвали младшую госпожу. Представляете себе эту неожиданную встречу! Настоящий сон! Саньцяо и Сингэ, даже не поприветствовав друг друга и не сказав друг другу ни слова, бросились в объятия и громко разрыдались. Так горько не плачут даже по матери или по отцу.

Начальнику уезда, стоявшему тут же в стороне, стало так жаль молодых людей, что он наконец сказал:

– Ну, будет, хватит вам убиваться! Как я вижу, вы не походите на брата и сестру. Расскажите мне сейчас же всю правду, и я что-нибудь предприму.

Сингэ и Саньцяо пытались сдержать себя, однако это им не удавалось, и они продолжали рыдать, не выдавая тайны. Начальник уезда снова потребовал разъяснений, и наконец Саньцяо, не выдержав, опустилась перед ним на колени.

– Я, ничтожная, во всем виновата и заслуживаю тысячи и тысячи смертей, – проговорила она. – Человек, который перед вами, – мой первый муж.

Сингэ, пристыженный, тоже опустился на колени и подробно рассказал начальнику уезда об их прежней любви, о разводе, о ее вторичном замужестве. И тут они с Саньцяо опять разрыдались и бросились обнимать друг друга. Глядя на них, и сам начальник уезда невольно уронил слезу.

– Раз вы так любите друг друга, как могу я вас разлучить?! – сказал он и продолжал: – Вам повезло, что за эти три года у нас так и не было детей, так что вы, Цзян Сингэ, возьмите ее и живите снова вместе.

Саньцяо и Сингэ без конца били земные поклоны начальнику, словно ставили свечи перед божеством.

У Цзе тут же приказал подать паланкин для Саньцяо. Затем он позвал людей и велел вынести все шестнадцать сундуков приданого Саньцяо и передать их в распоряжение Сингэ. Помимо того, он распорядился, чтобы один из служащих ямэня сопроводил супругов до границы с соседним уездом. Это был великодушный и поистине добродетельный поступок со стороны начальника У Цзе. Да,

*Жемчуг вернулся в Хэпу,
вновь засиял нежным блеском;
*Встретились снова мечи,
мощь проявили былую.
Добрым поступком У Цзе,
право же, нас восхищает.
Можно ль людьми называть
падких до женщин и денег?!

У Цзе постоянно печалился о том, что у него не было сыновей. Но потом, когда его перевели в Пекин, в ведомство гражданских чинов, он нашел там себе другую младшую жену, и она родила ему подряд трех сыновей. Впоследствии все трое, один за другим, выдержали экзамены на высшую ученую степень. Люди говорили, что это было вознаграждением за добро, содеянное в свое время У Цзе. Но это уж мы заглянули вперед.

Вернемся к Сингэ, который увез к себе домой Саньцяо и представил ее Пин. Вообще-то, Саньцяо была первой женой Сингэ и ей следовало бы быть старшей. Но так как в свое время Сингэ от нее отказался, а брак с госпожой Пин был совершен по всем должным правилам и с соблюдением всех обрядов, да еще к тому же Пин была на год старше Саньцяо, то Саньцяо стала теперь младшей женой Сингэ, а госпожа Пин – старшей. Женщины называли друг друга сестрами, и с этих пор муж и обе его жены жили вместе до самой старости.

Вот стихи, которые можно привести в подтверждение этой истории:

Хотя до конца своих дней
супругами нежными были,
Но, право, позорно жене
наложницей вдруг оказаться.
Воздастся за зло иль добро
лишь так, как положено будет:
Далеко ли от нас до него – до чистого, синего неба?!

2. Пэй Ду, князь Цзиньчжоу, великодушно возвращает чужую невесту

Есть у чиновника высшая должность,
богатство есть в тысячу *ланов,
Пользы от этого будет немного,
коль волосы белыми станут.
И только тот, кто гуманностью славен,
кто добрые множит поступки,
Тысячу осеней будет бессмертен,
и люди его не забудут!

Дэн Тун, любимый сановник *Вэнь-ди, императора *Западной Хань, сопровождал его в выездах и спал с ним на одной постели. Любовь и милости, которыми жаловал его император, были ни с чем не сравнимы. Как-то раз старуха Сюй Фу, знаменитая гадательница по чертам лица, обнаружив у него на лице складку, идущую от носа к самому рту, предсказала сановнику неминуемую смерть от голода и нищеты. Когда император узнал об этом, он рассердился.

– Богатство и знатность исходят от меня. Кто сможет разорить Дэн Туна? – сказал он и, пожаловав своему любимцу во владение медные горы в провинции Сычуань, разрешил ему самому чеканить монеты. Вскоре деньги Дэн Туна наводнили всю страну, и богатства его могли соперничать с императорской казной.

Однажды на теле императора вскочил нарыв. Гной и кровь так и струились из него, а боль была нестерпимой. Дэн Тун высосал нарыв.

Почувствовав большое облегчение, император спросил Дэн Туна:

– Какая любовь самая большая?

– Нет большей любви, чем между отцом и сыном, – ответил Дэн Тун.

Не успел он уйти, как пришел наследник престола справиться о здоровье отца. Вэнь-ди тут же попросил его высосать нарыв.

– Я только что ел сырой мясной фарш и боюсь, что, если сейчас примусь высасывать ваш нарыв, это вам только повредит, – ответил тот.

Когда наследник вышел, император со вздохом произнес:

– Нет большей любви, чем между отцом и сыном, а все же он не захотел высосать нарыв. Дэн Тун, значит, любит меня больше, чем мой сын.

С этих пор император жаловал своего сановника еще большей любовью.

Когда слова императора дошли до наследника, он возненавидел Дэн Туна. После кончины Вэнь-ди наследник вступил на престол и царствовал под именем *Цзин-ди. Дэн Тун сразу же был обвинен в том, что привел в хаос денежную систему и из лести высасывал императору нарыв. Все имущество Дэн Туна было конфисковано, а сам он был заточен в камеру и лишен еды и питья. Таким образом, Дэн Тун действительно умер от голода.

Другой случай. У Чжоу Яфу, главного советника ханьского императора Цзин-ди, на лице тоже была эта зловещая линия от носа ко рту. Опасаясь могущества и славы своего министра, император нашел случай обвинить его и заключил в тюрьму при Уголовной палате. Негодующий и возмущенный главный советник отказался от пищи и через некоторое время умер.

И Дэн Тун и Чжоу Яфу были людьми в высшей степени знатными и богатыми, но раз на лицах их лежала печать голодной смерти, им было ее не избежать.

Хотя все это и так, но говорят, что гадание по чертам лица не сравнить с гаданием по чертам души. Пусть человек имеет черты лица, предсказывающие высшую степень богатства и знатности, но если он творит бесчестные, позорные дела в ущерб *«скрытой добродетели», все равно ему не достичь желаемого. И наоборот, пусть на лице написаны самые недобрые предзнаменования, можно избежать злой судьбы и добиться счастья, если имеешь прямое и чистое сердце, если стремишься накапливать «скрытую добродетель». Из этого не следует, что гаданию по чертам лица нельзя верить; это означает лишь, что человек своим поведением может изменить предопределение неба.

По этому поводу расскажу следующее.

Во времена династии *Тан жил некий *Пэй Ду. В молодости он был беден, и служебная карьера не удавалась ему. По линии на его лице, которая шла прямо ко рту, ему однажды предсказали неминуемую голодную смерть. Как-то раз, когда Пэй Ду был в монастыре *Сяншань, он нашел во дворе на перилах беседки три пояса, украшенных драгоценностями.

«Вероятно, кто-нибудь их здесь обронил, – подумал про себя Пэй Ду, – но взять их, нанести этим ущерб другому и замарать свою душу – никогда!»

Пэй Ду сел и стал ждать. Вскоре он увидел, что к беседке приближается какая-то женщина. Она шла и сквозь слезы причитала:

– Отец в тюрьме… Достала три пояса, собиралась его выкупить… Зашла сюда помолиться и обронила их. Может быть, кто-нибудь подобрал… Сжальтесь, отдайте. Только бы спасти отца.

Пэй Ду тут же вернул женщине драгоценные пояса. Она поблагодарила Пэй Ду, поклонилась и ушла.

Как-то раз Пэй Ду опять повстречался с гадателем.

– Расположение линий на вашем лице изменилось! – удивленно воскликнул гадатель. – Линия голодной смерти исчезла. Вы, верно, совершили какой-нибудь добродетельный поступок.

Пэй Ду сказал, что никаких таких поступков он не совершал.

– Прошу вас, подумайте как следует; не иначе, как вы спасли кого-нибудь от пожара или спасли утопающего, – продолжал гадатель.

Пэй Ду рассказал тогда о том, как он вернул пояса́.

– Это и есть «скрытая добродетель». В будущем вас ожидают богатство и высокие чины. Могу заранее поздравить вас.

Впоследствии Пэй Ду действительно выдержал *экзамен на ученую степень и выдвинулся. Продвигаясь по службе, он достиг должности первого министра и благополучно прожил до глубокой старости. Действительно,

Душа вернее черт лица
определит судьбу!
Всю жизнь обязан человек
творить добро в глубокой тайне.
И если бы на линию судьбы
душа и сердце не влияли,
Как мог бы радости вкушать
кого погибель, голод ждали.

Я рассказал о том, как Пэй Ду благодаря своей «скрытой добродетели» достиг богатства и знатности. Но предполагал ли кто, что, разбогатев и получив высокий чин, он втайне совершит еще много добродетельных поступков.

Послушайте теперь удивительную историю о том, как Пэй Ду возвратил чужую невесту.

Во времена династии Тан, в царствование императора Сянь-цзуна, в тринадцатом году *Юань-хэ, Пэй Ду, командуя императорской армией, разбил войска изменника-бунтовщика У Юаньцзи и усмирил область к западу от реки Хуай. Вернувшись в столицу, он получил должность первого советника и почетный титул князя государства *Цзинь. Военные губернаторы двух сильно укрепленных районов, долго не желавшие покориться танскому двору, теперь, в страхе перед могуществом и славой Пэй Ду, сами направили императору доклад, в котором выражали желание отдать танскому императорскому дому свои земли и тем искупить свою вину: военный губернатор Ван Чэн-цзун, правивший районами *Хэнчжоу и Цзичжоу, собирался отдать области Дэ и Ли; Ли Шидао, военный губернатор пограничного округа *Цзыцин, – области И, Ми и Хай.

Император Сянь-цзун, видя, что мятежники наконец усмирены и что в Поднебесной водворилось спокойствие, забросил дела правления и с большим воодушевлением занялся украшением столицы. Он богато убрал Дворец *драконовой добродетели, углубил Пруд драконовой головы, воздвиг Дворец императорского блеска. Кроме того, он доверился одному отшельнику-*даосу Лю Ми, вместе с которым занимался поисками эликсира бессмертия.

Пэй Ду не раз предостерегал императора против подобных увлечений, но тот не обращал на это внимания.

В то время государственной казной распоряжался *Хуан Фубо, *железом и солью – Чэн И. Оба они драли с народа деньги, обирали его как только могли, и все это делали под предлогом взимания так называемых «налогов на подношения императору». Награбленные деньги шли на никому не нужные расходы. Угодливость их пришлась по душе императору, и льстивые сановники Хуан Фубо и Чэн И добились должности министров. Пэй Ду считал позором служить вместе с ними и подал прошение об отставке. Император отказал. Он заподозрил, что Пэй Ду собирает вокруг себя своих сторонников и приверженцев, и стал относиться к нему с подозрением и недоверием. Пэй Ду, сознавая, что слава его слишком велика, что он может легко навлечь на себя беду, отошел от государственных дел и целые дни проводил за вином и любовными утехами. Начальники различных округов выискивали танцовщиц и певиц и часто посылали их в дом Пэй Ду целыми партиями. Так продолжалось более года.

Можно спросить: неужели князь нуждался в том, чтобы ему без конца присылали женщин в подарок? Конечно нет. Просто льстивые и угодливые чиновники, желая доставить удовольствие влиятельному лицу, втридорога покупали женщин, а иногда просто уводили их силой, наряжали в роскошные платья, надевали на них драгоценные украшения и под видом домашних актрис или служанок отсылали в подарок цзиньчжоускому князю. Отказываться Пэй Ду было неудобно, и он был вынужден оставлять всех этих женщин в своем доме.

Тут же скажу, что в области *Цзиньчжоу, в уезде Ваньцюаньсянь, жил некто Тан Би, *второе его имя было Гобао. На провинциальных экзаменах он получил степень *цзюйжэня и служил сначала начальником уголовного следствия в Лунцюани, в области *Гуачжоу, а затем помощником уездного начальника в уезде Гуйцзи области *Юэчжоу. Когда Тан Би еще жил на родине, его *родители договорились со своим земляком Хуаном, состоявшим при Тайсюэ, что дочь Хуана – Сяоэ станет в будущем женой их сына. Пока Тан Би служил, то не смог жениться, так как оба раза, как назло, получал назначение на юг.

Сяоэ только-только исполнилось восемнадцать. Лицо ее было подобно нежному цветку, а тело – отшлифованной *яшме. Она была очень музыкальна и могла играть на любых инструментах.

Начальник области Цзиньчжоу, человек льстивый и угождавший во всем цзиньчжоускому князю Пэй Ду, хотел в подведомственной ему области подобрать в подарок князю красивых девушек-певиц. Пятерых он уже набрал, и не хватало одной, особо красивой и талантливой, которая могла бы украсить собой эту группу. До него дошли слухи о Сяоэ. Однако ему говорили, что отец ее – ученый и нелегко будет уговорить его отдать дочь. Тогда начальник области решил выделить триста тысяч монет и вручил эти деньги начальнику уезда Ваньцюаньсянь, чтобы тот купил Сяоэ. Угодливый начальник уезда послал к Хуану человека.

– Я уже получил дары по сговору и не могу выполнить приказание начальника, – ответил Хуан посланцу.

Начальник уезда трижды настоятельно просил Хуана отдать ему дочь, но тот ни за что не соглашался.

Подошел *праздник весны. Хуан отправился на родовые могилы принести жертвы предкам и оставил Сяоэ одну дома. Воспользовавшись отсутствием Хуана, начальник уезда сам силой увез Сяоэ из дому и в сопровождении двух нянек тут же отправил к начальнику области, а Хуану, как выкуп за Сяоэ, оставил триста тысяч монет.

Когда Хуан вернулся и узнал о похищении дочери, он бросился в уездное управление. Здесь ему сказали, что Сяоэ уже в области. Тогда он отправился в областное управление, где просил начальника вернуть ему дочь.

– Ваша дочь, – отвечал ему тот, – обладает неземными талантами и красотой. Стоит ей появиться в доме цзиньчжоуского князя, как она, безусловно, заслужит его расположение. Не лучше ли быть при князе, чем *служить с совком и метелкой другому? Кроме того, вы ведь получили шестьсот тысяч монет. Почему бы не послать их вашему зятю, с тем чтобы он искал себе другую!

– Начальник уезда воспользовался моим отсутствием и оставил деньги у меня в доме, – отвечал Хуан. – Сам я денег от него не брал, и там только триста тысяч монет. Деньги эти целы, и мне они не нужны. Я хочу только получить свою дочь.

Начальник области гневно ударил рукой по столу:

– Это еще что! Продал свою дочь, получил деньги, а теперь смеешь являться сюда, нагло городить всякую чушь да еще пытаться при этом утаить триста тысяч?! Твоя дочь уже в доме цзиньчжоуского князя – отправляйся туда и требуй там, а здесь об этом говорить бесполезно.

Видя, что начальник области рассвирепел и хочет возвести на него напраслину, Хуан не осмелился больше раскрыть рта и со слезами на глазах покинул областное управление. Несколько дней провел он в области Цзиньчжоу в надежде хоть разок повидать дочь, но так ее и не видел, ничего о ней не сумел разузнать, и пришлось ему ни с чем вернуться домой.

Тем временем начальник области на целую тысячу ланов накупил всевозможных нарядов, драгоценных жемчужных ожерелий и нарядил шесть своих красавиц, как небесных фей. Целыми днями сидели они в *ямэне и играли на музыкальных инструментах, а начальник области ждал только дня рождения цзиньчжоуского князя, чтобы отправить ему своих красавиц в качестве подарка. Желая угодить князю, он проявил много изобретательности, усердия и потратил немало денег. Он не подумал только об одном. Ведь танцовщиц и певиц в доме Пэй Ду были целые хороводы, и там уже потеряли счет прекрасным девушкам, которых прислали в дар из различных мест. Шесть красавиц льстивого начальника области внесли только больше шума в общее оживление и не могли ни броситься в глаза министру, ни оставить следа в его сердце. Сколько истрачено денег! А на что? Кому это нужно? Но обычно именно такими и бывают подношения льстивых угодников. Стихи могут служить этому подтверждением:

Готовы себя на куски разорвать,
лишь угодить бы начальству;
Им тысячу ланов истратить не жаль,
князю красавиц скупая.
Но музыка, песни прелестных девиц,
право, для князя не диво;
За эти дары только впору краснеть
льстивым чинушам, не боле.

Вернусь теперь к Тан Би. Срок его службы в Гуйцзи уже истек, и он должен был ехать в столицу, чтобы получить новое назначение с повышением по должности. Подумав о том, что Сяоэ теперь взрослая и что пора бы завершить дело с браком, он решил сначала заехать домой, а уже потом в столицу. Тан Би собрался и поехал в Ваньцюаньсянь. На следующий же день после возвращения домой он пошел навестить своего будущего тестя Хуана. Понимая, зачем Тан Би явился, тот не стал дожидаться, пока Тан Би заговорит о браке, и сам подробно рассказал, как у него отняли дочь. Долго не мог прийти в себя Тан Би, узнав эту печальную историю.

– Быть мужчиной, – сказал он наконец, скрипя зубами, – и подвизаться на жалком поприще мелкого чиновника, так и собственной невесты не сумеешь уберечь. Да как же жить дальше!

– Почтенный зять, вы еще молоды и подаете большие надежды своими талантами. Вы, безусловно, сумеете найти себе подходящую жену. На долю моей дочери просто не выпало счастья быть вашей спутницей. Предаваться же безмерно скорби и печали не следует, это может лишь помешать вашему продвижению по службе.

Но Тан Би никак не мог успокоиться: он собирался поехать к областному и уездному начальникам, чтобы добиться справедливости.

– Дочери моей уже здесь нет, так какой толк спорить с ними, – убеждал его Хуан. – Кроме того, я слышал, что министр Пэй Ду теперь ниже только *одного человека и выше всех остальных. Если вы навлечете на себя его немилость, то боюсь, подвергнете себя неприятностям по службе.

С этими словами он вынес триста тысяч, которые оставил начальник уезда, и передал деньги Тан Би.

– Пусть эти деньги пойдут на вашу новую помолвку. Ну, а яшмовый браслет, который ваши родители поднесли Сяоэ в качестве подарка при сговоре, находится у дочери, и я не могу вам его вернуть. Дорогой мой зять, вы должны помнить, что самое важное – это ваше будущее, и не стоит из-за моей никчемной дочери вредить большому делу.

У Тан Би навернулись слезы на глаза, и он заявил:

– Мне уже скоро тридцать, и я потерял прекрасную невесту. Навеки утрачено *«счастье лютни и цитры». Никчемная слава и мелкие выгоды только портят жизнь, и думать о карьере я больше не намерен.

Волнение молодого человека передалось Хуану, и они оба долго плакали. Денег Тан Би, конечно, не взял и ушел.

На следующий день Хуан сам навестил Тан Би и снова стал его уговаривать и успокаивать. Он советовал Тан Би прежде всего отправиться в *Чанъань, получить новое назначение, а потом уже серьезно обдумать вопрос о подходящем браке. Тан Би не соглашался, но его тесть несколько дней подряд продолжал упорно настаивать на своем.

«Чем так сидеть дома, – подумал тогда Тан Би, – действительно, лучше съездить в столицу и на худой конец хоть развеяться немного».

Выбрав *благоприятный день, Тан Би нанял лодку и собрался в путь.

Хуан тайком от него принес триста тысяч в лодку и сказал слуге Тан Би:

– Через два дня после отплытия можешь доложить хозяину об этих деньгах. Пусть он возьмет их. В столице он сможет их употребить на то, чтобы получить хорошую должность.

Когда Тан Би увидел деньги, скорбь с новой силой овладела им.

– Это те деньги, которые получены при продаже дочери Хуана. Ни один грош из них не должен быть истрачен, – сказал он слуге.

Вскоре они добрались до Чанъани. В надежде, что, находясь вблизи княжеского дома, скорее можно будет разузнать что-нибудь о Сяоэ, Тан Би остановился в гостинице неподалеку от дома Пэй Ду. На другое утро Тан Би отправился в Палату чинов, чтобы заявить о себе. Здесь он оставил для просмотра свой послужной список. Из Палаты Тан Би вернулся в гостиницу, поел и сразу же отправился караулить перед воротами роскошного дома. Раз десять в день, не меньше, наведывался он туда.

Больше месяца провел Тан Би в столице, но где ему было что-нибудь разузнать: бесчисленное множество чиновников, как муравьи, сновали около дома влиятельного князя. Кто бы посмел расспрашивать их о таком пустяковом деле? Действительно,

В ворота богатого дома вошла —
и канула словно в глубокое море,
И милый невольно с тех пор для нее
стал посторонним прохожим.

В один прекрасный день в Палате чинов вывесили объявление: Тан Би был назначен первым секретарем начальника области *Хучжоу. Так как эта область расположена на юге, где все места хорошо ему знакомы, Тан Би остался доволен своим назначением. Как только была готова грамота на должность, он собрал вещи, нанял лодку и выехал из столицы. В районе Тунцзинь на лодку напали грабители. С древних времен говорят: что плохо лежит, то вора привлекает. Триста тысяч, которые Тан Би возил с собой повсюду, попались на глаза какому-то проходимцу и разожгли в нем алчность. Негодяй собрал несколько человек, и вся эта шайка преследовала Тан Би от самой столицы до Тунцзини. Здесь разбойники потихоньку договорились с лодочниками и ждали только ночи, чтобы напасть на лодку. Однако Тан Би не суждено было погибнуть. Поздно вечером он вышел на палубу и, сообразив, что его ждет, прыгнул в воду. Никем не замеченный, он добрался до берега. С реки доносился шум и голоса грабителей, которые угоняли лодку со всем его добром. Что стало со слугой – жив он или погиб, – Тан Би не знал. Вещи, что были в лодке, пропали, и Тан Би остался без всего. Вот уж действительно,

Коль протекает крыша, как нарочно
подряд две ночи хлещет дождь;
И без того опаздывает лодка —
так ветер встречный, как назло!

Триста тысяч и дорожный мешок – это бы еще ничего, но вместе с ними пропали его послужной список и грамота о новом назначении, свидетельствовавшая о том, что он направляется к месту службы. Таким образом, даже с чиновничьей карьерой было покончено. Тан Би действительно напоминал теперь человека, у которого, как говорится, «и к небу нет пути, и на земле нет приюта».

«До чего же не везет! – размышлял Тан Би. – За что бы ни взялся – ничего не выходит. Вернуться на родину? Но с каким лицом я там покажусь? Снова поехать в столицу и подать прошение в Палату чинов? Но как я туда доберусь без гроша за душой? Здесь у меня нет даже знакомых, у которых я мог бы взять взаймы. Ведь не просить же подаяние! Только и остается, что утопиться. Но неужели же мужчине, полному сил, так вот закончить свою жизнь?»

Он сидел у дороги, думал и плакал, плакал и думал. Все перебрал он в своих мыслях, но ничего придумать не мог и проплакал до самого утра. И вдруг счастье снова улыбнулось ему. Опираясь на палку, к нему приближался какой-то старик.

– О чем вы так горько плачете, молодой человек? – спросил он Тан Би.

Тан Би рассказал старику, как он был ограблен на пути к месту назначения.

– Оказывается, вы должностное лицо. Простите мою неучтивость. Мое скромное жилище неподалеку отсюда, прошу господина пожаловать ко мне, – сказал незнакомец и повел Тан Би за собой. Прошли они около *ли и очутились в доме старика. Здесь незнакомец с уважением поклонился Тан Би и сказал:

– Моя фамилия Су, сын мой Су Фэнхуа служит в должности начальника уголовного следствия уезда Уюаньсянь области Хучжоу и является, таким образом, вашим подчиненным. Раз вы собираетесь вернуться в столицу, я охотно, если позволите, окажу вам небольшую денежную помощь.

Старик приготовил вино и закуски и стал угощать Тан Би. Затем он достал новое платье, предложил гостю переодеться и поднес ему двадцать ланов серебра на путевые расходы. Отвесив старику Су три поклона, Тан Би отправился в путь. В столице он остановился в прежней гостинице. Хозяин, узнав, что в дороге с ним приключилось несчастье, очень сочувствовал ему.

Тан Би отправился в Палату чинов, где доложил о происшествии, жертвой которого он стал, и просил снова выписать ему назначение.

– Раз у вас нет ни грамоты о назначении, ни послужного списка, – сказал ему чиновник, – нет доказательств того, что все так, как вы говорите.

Пять дней ходил Тан Би в Палату чинов, – упорно просил, но ничего не добился. Все свои деньги он истратил на хлопоты по делу.

Возвратясь последний раз из Палаты, Тан Би в глубокой тоске сидел в гостинице за столиком и плакал. В это время в гостиницу вошел какой-то человек средних лет, одетый в фиолетовые шаровары и рубаху, стянутую поясом, на голове у него была шелковая шапка с мягкими перьями, на ногах – сапоги с толстыми подошвами и широкими носками; всем своим видом он походил на человека из свиты какого-нибудь видного чиновника. Незнакомец заметил Тан Би, поклонился ему, сел напротив и спросил:

– Откуда вы, сударь? И по какому делу в столице?

– Если говорить, то сразу и не расскажешь. Столько на душе всего, столько наболело… – не успел Тан Би выговорить эти слова, как снова залился слезами.

– Что же вас тревожит? Расскажите мне подробно, и, может быть, мы сумеем вместе что-нибудь придумать, – сказал человек в фиолетовом платье.

– Фамилия вашего покорного слуги Тан, имя Би, родом я из области Цзиньчжоу, из уезда Ваньцюаньсянь. Недавно я получил должность первого секретаря области Хучжоу и отправился в путь. Но в Тунцзини на меня напали грабители и отняли все имущество. Пропали деньги, пропал послужной список, пропала грамота о новом назначении; я не могу теперь ехать к месту службы.

– Если вас ограбили, – ответил человек в фиолетовом платье, – то вы-то здесь ни при чем. Почему же вам не отправиться в Палату чинов и не доложить о случившемся? Вам вторично выдадут грамоту, и ничего тут такого нет.

– Я уже несколько раз об этом просил, но в Палате чинов не пожелали удостоить меня своим сочувствием и разрешить это дело. Так что я и не знаю, как поступить: теперь я не могу ни оставаться, ни уезжать, и даже обратиться мне не к кому.

– Нынешний цзиньчжоуский князь Пэй Ду очень отзывчив и охотно помогает людям в их несчастьях и затруднениях. Почему бы вам не обратиться к нему? – посоветовал незнакомец.

Эти слова повергли Тан Би в еще большую печаль, и он, плача, сказал:

– Не упоминайте о цзиньчжоуском князе: его имя мне как нож в сердце.

– Почему это вы так говорите? – спросил человек в фиолетовом платье, крайне пораженный.

– Дело в том, что, когда я был еще ребенком, мне сосватали невесту. Я все время служил на юге и потому жениться не смог. И вот недавно начальник уезда, действуя по указанию областного начальника, насильно увел мою невесту из отчего дома и вместе с другими певицами подарил цзиньчжоускому князю. Так что теперь я, взрослый мужчина, не имею жены. Сам цзиньчжоуский князь, конечно, не повинен в этом. Это угодливые начальники округов и уездов наперебой посылают ему подношения. Он принимает их, и получается, что все-таки он разлучил нас. Как же мне обращаться к нему?

– А как зовут вашу невесту? – спросил человек в фиолетовом. – Какой подарок ей преподнесли при сговоре?

– Фамилия ее Хуан, имя – Сяоэ; ей был подарен яшмовый браслет, который сейчас при ней.

– Я из личной охраны цзиньчжоуского князя и имею свободный доступ на женскую половину, так что могу разузнать о вашей невесте.

– С тех пор как Сяоэ вошла в княжеский дом, я оставил надежду с ней встретиться. Единственное, о чем я хотел бы просить вас, сударь, это передать ей от меня весточку, чтобы она знала о моих чувствах к ней, тогда я смогу спокойно умереть.

– Завтра в это время непременно принесу вам добрые вести, – сказал человек в фиолетовом платье, поклонился Тан Би и степенно удалился.

Тан Би начал раскаиваться в своей откровенности, когда обдумал весь разговор с незнакомцем. «Безусловно, этот служитель в фиолетовом – личный доверенный цзиньчжоуского князя, посланный им разузнавать, какие дела творятся в области, – рассуждал про себя Тан Би. – Мне не следовало осуждать князя и выражать недовольство и обиду. Ведь если он теперь расскажет князю и тот разгневается, немало бед падет на мою голову».

Неспокойно было у Тан Би на сердце: всю ночь не сомкнул он глаз. Когда настал день и Тан Би закончил свой туалет, он направился к дому князя. Здесь он услышал, что почтенный князь отдыхает от дел и никого не принимает. Несмотря на это, около его дома, как обычно, сновали люди с донесениями, с бумагами. Однако вчерашнего незнакомца в фиолетовом платье среди них не было. Долго простоял там Тан Би, затем вернулся в гостиницу, кое-как пообедал и снова направился караулить. У ворот княжеского дома все было по-прежнему.

Уже стемнело, когда Тан Би решил, что человек в фиолетовом платье обманул его, и, опечаленный, он вернулся в гостиницу. Он только было собрался зажечь светильник, как вдруг заметил на улице двух человек, с виду похожих на писарей. Люди эти торопливо вошли в гостиницу и спросили:

– Кто здесь Тан Би?

Не на шутку перепуганный Тан Би притаился.

– А вы кто будете? – спросил у них подошедший в это время хозяин гостиницы.

– Мы чиновники из дома Пэй Ду; нам приказано найти Тан Би и просить его пожаловать к князю для объяснений.

– Это он, – сказал хозяин, указывая на Тан Би.

Тому ничего не оставалось, как подойти к посланцам князя.

– Я еще ни разу не видал почтенного князя, – обратился он к чиновникам, – как может князь знать меня? Кроме того, на мне домашнее платье, осмелюсь ли я в таком виде идти к нему?

– Князь ждет вас, пожалуйста, не медлите.

Тут чиновники подхватили Тан Би под руки и помчались к дому министра. В гостиной они попросили Тан Би подождать, пока о нем доложат князю. Немного погодя Тан Би услышал, как они бегут обратно.

– Почтенный князь отдыхает у себя и просит вас пройти к нему.

Всюду, во всех коридорах, на каждом повороте ярко горели свечи, и было светло как днем.

Чиновники – один спереди, другой сзади – сопровождали Тан Би. Когда они вошли в небольшую приемную, глазам Тан Би представились два ряда матерчатых фонариков; князь, одетый по-домашнему, ждал его стоя, со сложенными для приветствия руками. Тан Би тотчас бросился на землю и стал отбивать поклоны. Он не смел поднять глаз, спина взмокла.

Князь приказал поднять его и сказал:

– Я пригласил вас в мои личные покои, к чему утруждать себя чрезмерными церемониями?

Затем Тан Би был подан стул.

После учтивых отказов Тан Би скромно уселся в сторонке. Украдкой он глянул на князя и чуть не умер от страха: перед ним был тот самый человек в фиолетовом, с которым он разговаривал накануне в гостинице. Тан Би опустил глаза и не смел вздохнуть.

Надо сказать, что в свободное время князь, переодетый, часто ходил по городу, чтобы узнать о настроениях народа. Вчера он случайно зашел в гостиницу, где встретил Тан Би. Вернувшись домой, Пэй Ду спросил о девице по фамилии Хуан, по имени Сяоэ и позвал ее к себе.

Девица действительно была очень красивой. Пэй Ду стал расспрашивать ее, и оказалось, что все сходится с рассказом Тан Би. Когда Пэй Ду попросил ее показать браслет и увидел, что она носит его при себе, ему стало ее очень жаль.

– Твой нареченный здесь, – сказал ей князь. – Хотела бы ты его повидать?

– Я очень несчастна, – сказал она, плача, – я полагала, что навеки разлучена с нареченным. Повидать его или нет – зависит от вас, князь, и решать это сама я не посмею.

Князь велел ей удалиться, а сам приказал секретарю приготовить тысячу связок монет в качестве свадебного подарка. Затем князь достал пустой бланк назначения на должность и, вписав туда имя Тан Би, послал человека в Палату чинов, чтобы тот узнал, какие должности прежде занимал Тан Би, и отыскал приказ о его назначении в Хучжоу. Когда все было готово, Пэй Ду пригласил Тан Би к себе. И вот теперь Тан Би сидел перед ним в полном замешательстве, не догадываясь, конечно, о добрых намерениях князя.

– Мне было досадно слышать все то, что вы мне говорили вчера, – обратился князь к Тан Би. – Вы правы. Я действительно никогда не отказывался от подношений, и это я, конечно, повинен в том, что так долго у вас не было «счастья лютни и цитры».

Тан Би тотчас вскочил с места, бросился на пол и, отбивая поклоны, говорил:

– В своих скитаниях я совсем потерял рассудок; вчера в разговоре я так оскорбил вас, что, сам понимаю, заслуживаю смерти, и теперь уповаю лишь на ваше великодушие.

Князь попросил Тан Би подняться и сказал:

– Сегодня как раз благоприятный для свадьбы день; я возьму на себя право быть главным распорядителем брачной церемонии и устроить все для вашего брака. А на дорогу позвольте преподнести вам тысячу *связок монет – пусть этот подарок послужит выражением желания искупить перед вами мою вину, – и, как только вы женитесь, вы сможете тотчас вместе с супругой отправиться к месту службы.

Тан Би только кланялся и благодарил и не посмел спросить у князя о том, как ему быть с назначением. Вдруг он услышал музыку; вошли люди с *красными фонарями в руках, а за ними группа танцовщиц и певиц.

Затем в окружении мамок и нянек появилась прекрасная, как цветок, прелестная, как яшма, Сяоэ.

*Тан Би хотел было удалиться, но одна из мамок остановила его:

– Прошу пройти сюда, сейчас приступим к церемонии.

Для новобрачных расстелили красный ковер. Тан Би и Сяоэ стали друг возле друга и четыре раза земно поклонились перед жертвенным столом. Князь стоял в стороне и как главный распорядитель церемонии отвечал им на поклоны. Перед домом давно уже поджидал паланкин, чтобы сразу же после церемонии отвезти Сяоэ в гостиницу. Князь советовал Тан Би не терять драгоценного времени.

Когда Тан Би прибежал в гостиницу, он услышал, как собравшиеся там люди взволнованно толковали о чем-то, увидел рядами расставленные сундуки и корзины, доверху наполненные деньгами и шелком. Вчерашние два писаря стояли и ждали, чтобы передать все это Тан Би. Кроме денег и шелка, ему вручили еще маленькую шкатулку. В шкатулке оказалось назначение на должность, согласно которому он направлялся в качестве первого секретаря начальника области Хучжоу.

Радости Тан Би не было предела. Здесь же, в гостинице, была приготовлена брачная комната. Такой счастливой ночи не знала ни одна молодая чета. Действительно,

*Судьба отвернулась —
бурей разбило стелу у храма Цзяньфу;
Удача пришла —
ветер принес к Беседке тэнского князя.
Ныне и чин и жена у него, – сердце наполнено счастьем,
Раньше, увы, по-иному все шло:
только и знал он, что беды.

Теперь, когда Тан Би женился, получил высокую должность и обладал состоянием в тысячу связок, он чувствовал себя так, будто из бездны ада вознесся в небеса.

На следующий день Тан Би отправился к князю благодарить его. Но Пэй Ду предупредил стражников, чтобы они отказали Тан Би и просили его больше не утруждать себя посещениями. Тан Би вернулся в гостиницу, снова приготовил *шапку и пояс, уложил вещи, нанял в столице несколько слуг и вместе с женой отправился на родину повидать тестя.

Как высохшее дерево, которое увидело весну, как порванная струна, концы которой вновь соединили, безгранично обрадовался Хуан их приезду.

Муж и жена вскоре отправились в Хучжоу, где Тан Би должен был вступить в должность. Полный благодарности к князю за его благодеяния, Тан Би вырезал из *дерева густых ароматов маленькую фигурку князя, которой поклонялся утром и вечером, моля у божества долголетия и счастья для князя.

Пэй Ду прожил больше восьмидесяти лет. У него было много сыновей и внуков. Люди считают, что всего этого он достиг благодаря своей «скрытой добродетели».

В стихах говорится:

Коль чина нет и нет семьи,
так трудно, что не передать;
Но все счастливо обернулось,
когда достойнейший помог.
Пусть шаг за шагом человек
в себе лишь добродетель копит —
Богатство, почести пойдут
к нему, и к сыновьям, и к внукам.

3. Тэн, начальник уезда, хитро решает дело о наследстве

*Во дворике среди акаций
только Се,
А там, где багрянник цветет,
три Тяня;
В мудром согласии братья,
родителей радость безмерна.
А сколько таких, что воюют,
дерутся и спорят за землю;
Крови одной,
а поджарить готовы друг друга;
Рвут все себе, не уступят,
слюну на чужое пускают.
И все это зря – к выгоде только других.

Стихи эти, написанные на мотив «Луна над Западной рекой», увещевают братьев жить в мире и дружбе.

Должен сказать, что и поныне канонические книги всех *трех учений наставляют людей на путь добра. У конфуцианцев есть *«Тринадцать канонов», *«Шестикнижие» и «Пятикнижие»; у буддистов – великие сутры; у даосов – «Наньхуа чжэньцзин» и другие. Всех этих канонов столько, что можно ими заполнить целые ящики, столы и полки, а ведь в каждом из них тысячи и десятки тысяч слов. Но если вдуматься, то все они излишни. На мой взгляд, чтобы быть добродетельным, достаточно придерживаться только одного канона, в котором всего-навсего лишь четыре слова: «почитай родителей, люби братьев». Но даже и в этом каноне самое важное – «почитай родителей». Если люди почитают родителей, любят, что любят родители, уважают, что уважают родители, то об отношениях между братьями и говорить не придется. Ведь родные братья – это ветви одного дерева, и, если они любят родителей, они не могут быть недружны между собой. Даже если говорить о семейном имуществе, то, в конце концов, оно ведь приобретено отцом и матерью. Разве имеют право братья спорить – «это твое, это мое» и рассуждать, что лучше или хуже. А если человек рождается в семье бедняка и не получает ни гроша в наследство? Наверняка ведь придется засучить рукава и самому зарабатывать на жизнь. Так почему же, когда ему достаются в наследство и земля, и имущество, он еще недоволен, все ему кажется мало, хочется получить побольше, и чуть что, начинаются разговоры о том, что отец и мать несправедливы, что они неравно поделили наследство. Да разве такое может доставить удовольствие отцу и матери на том свете? Разве так надлежит поступать почтительным сыновьям?! Очень хорошо древние говорили: обрести братьев трудно, обрести землю и имущество – легко. Как понимать эти слова? Ведь вот человек живет на свете, и самые близкие ему люди – это отец и мать. Но отец и мать родили тебя, когда уже сами были в расцвете сил, и жить до конца твоих дней они не будут, а проведут с тобой лишь каких-то полвека. Или же возьмем, например, мужа и жену. Нет большей любви, чем между супругами, они живут вместе до глубокой старости. Однако до свадьбы они жили сами по себе, у каждого была своя семья, и молодость они провели порознь. Только братья живут друг с другом с детства и до самой старости. Они всегда посоветуются друг с другом, в беде друг друга выручат; они действительно так близки, так связаны между собою, словно руки и ноги у человека.

Что же до имущества и земель, то как бы они ни были хороши, сегодня их нет, а завтра есть. Между тем потерять брата все равно, что потерять руку – это уж на всю жизнь. Так разве неясно, что обрести братьев трудно, обрести землю и имущество – легко!

И если ради земли и имущества люди могут изменять братской дружбе, разрушать братскую любовь, то уж лучше быть совсем бедняком и не получать никакого наследства – по крайней мере, будет честнее, меньше споров и ссор.

Сейчас я вам поведаю одну историю, которая случилась при *нашей династии. Это рассказ о том, как начальник уезда хитро решил дело о наследстве, рассказ, который учит людей больше дорожить справедливостью, чем деньгами, не забывать о почтении к родителям и о любви к братьям. И есть ли у тебя, уважаемый слушатель, братья или нет, я в это не вдаюсь – только бы ты обратился к своему собственному сердцу и всегда старался быть лучше. Верно сказано:

Услышит это добрый человек —
на сердце будет тяжко у него,
Услышит человек недобрый —
мимо ушей пропустит все, и только!

Итак, во времена нашей династии, в годы *Юн-лэ, в области *Шуньтяньфу, в уезде Сянхэсянь, жил правитель области, фамилия его была Ни, имя Шоуцянь, *второе имя Ичжи. У него было огромное состояние, богатые поля и земли, прекрасные дома. Жена его, госпожа Чэнь, принесла ему одного сына, которого назвали Шаньцзи. Когда он вырос и женился, госпожа Чэнь умерла. После ее смерти Ни Шоуцянь оставил свою должность и стал жить одиноким вдовцом. Несмотря на преклонный возраст, это был еще бодрый человек; он сам собирал ренту, взыскивал долги, – словом, ведал хозяйством и делами, не хотел сидеть сложа руки и жить беспечно и беззаботно. Ни Шоуцяню было семьдесят девять лет, когда однажды сын сказал ему:

– Прожить на свете семьдесят лет – это такая редкость, а вам, уважаемый отец, теперь уже семьдесят девять, в будущем году будет восемьдесят. Передайте мне хозяйство. Я им займусь, а вы живите себе спокойно, без забот.

Но старик покачал головой и ответил ему на это стихами:

Пока живу,
дела веду,
Чтоб ты не знал забот,
чтоб ты не тратил сил,
Чтоб мог я зарабатывать
на платье, на еду.
И лишь когда я ноги протяну,
тогда от дел совсем я отойду.

Каждый год в десятом месяце старик Ни сам отправлялся в свои деревни собирать ренту и целый месяц жил у крестьян, которые радушно принимали его, угощали лучшими винами и самыми жирными курами. В этот год, как обычно, он опять отправился собирать налоги. Однажды после полудня, прогуливаясь за деревней, он вдруг увидел девушку, которая вместе с какой-то седой женщиной шла к речке стирать белье. Несмотря на то что девушка была одета просто, по-деревенски, она поражала своей красотой:

Роскошные волосы черны как смоль,
глаза искрятся, как в ручье вода,
Тонки, изящны пальчики ее,
как стрелки нежного лучка,
Бровей изгибы – абрис гор далеких.
Простое платье из пеньки
На ней прелестней, чем парча и шелк;
как милый полевой цветок,
Собой природу украшает,
но для нее самой
Излишни были б украшенья;
изящества и гибкости полна —
Не описать, как хороша!
На вид шестнадцать ей:
Цветущая пора!

У старика загорелась душа – он стоял и не отрывал глаз от девицы. А та кончила стирать и вместе со старушкой направилась в деревню. Старик внимательно следил за ними, видел, как они миновали несколько домов и вошли в маленькую калитку палисадника.

Вернувшись домой, Ни Шоуцянь тут же призвал к себе старосту деревни, рассказал о своей встрече с красавицей и велел узнать, кто эта девушка и просватана ли она.

– Если она ни за кого не просватана, я хотел бы взять ее в жены, – сказал в заключение старик. – Только не знаю, согласится ли она.

Староста деревни был рад случаю угодить хозяину и сразу же отправился выполнять его поручение. Оказалось, что девушка эта из семьи Мэй, отец ее был в свое время *сюцаем и выдержал областные *экзамены; совсем маленькой она осиротела и с тех пор живет у своей бабушки по матери. Девушке было семнадцать лет, и она еще не была просватана.

Когда староста разузнал обо всем, он отправился к старухе и сказал ей о намерениях господина Ни:

– Нашему хозяину очень понравилась твоя внучка; он хотел бы взять ее себе в жены, – говорил староста. – Первая жена у него давно умерла, и хотя твоя внучка будет у него *второй женой, но зато никто над ней не будет хозяйкой. За ним она всю жизнь проживет в довольстве и достатке; да и тебя он тоже обеспечит всем необходимым – и одеждой, и чаем, и рисом, а умрешь – похоронят как подобает. Жаль, если ты упустишь это счастье.

Староста разрисовал старухе такое заманчивое будущее, что та тут же дала свое согласие. По-видимому, суждено было состояться этому браку: поговорили и сразу же договорились. Староста немедля вернулся к хозяину и доложил ему обо всем. Ни Шоуцянь обрадовался, сразу решил все со свадебными подарками и выбрал *счастливый день. Опасаясь, как бы сын не стал отговаривать его от этого брака, Ни тут же, в деревне, совершил помолвку, передал свадебные дары и отпраздновал свадьбу. И стали они мужем и женой – старик и юная женщина. Но выглядела эта пара, право, прекрасно. Приведу по этому случаю стихи на мотив «Луна над Западной рекой»:

Он – в шелковой шапке чиновной,
совершенно седой;
Она – в ярком платье нарядном,
с черной как смоль головой.
Деревцо обвивает сухая лоза,
нежный цветок аромат источает.
Так смотрятся оба,
словно вместе им быть суждено.
Грусть и печаль в душе одного;
другая сомнений полна:
Вдруг не хватит силы мужской у него,
вдруг не станет ей в жизни опорой.

В этот свадебный вечер Ни Шоуцянь воспрял духом. Когда все формальности, связанные с браком, были завершены, он, поистине,

Забыть бы не смог
той ночи прекрасной,
Той любви, что не меньше была,
чем в юные годы его.

Через три дня Ни Шоуцянь нанял паланкин и увез молодую к себе. Дома он представил ее сыну и невестке.

Все домашние явились поклониться ей, величали ее «молодой хозяйкой», а старик в честь такого события, ко всеобщей радости, роздал всем подарки. Недоволен остался лишь сын старика, и хотя при отце он помалкивал, но за его спиной он и его жена не раз судачили об этом:

– Вот тоже, седина в бороду, а бес в ребро! – говорил Шаньцзи. – Старик уже сам как свеча на ветру… надо же было подумать, что делает! Ведь знает, что жить ему осталось пять, ну десять лет от силы, так нет, вон что выкинул. Взял себе в жены молодую цветущую красотку и даже не подумал о том, что у самого и сил-то на нее не хватит. Что же, он заставит ее, беднягу, только числиться своей женой, что ли? Ведь сколько таких стариков: заведут себе молодую, она остается недовольной и начинает бегать, как кошка! А потом люди узнают об этом, и позор, скандал на всю семью. Молодая женщина, что выходит замуж за старика, очень похожа на человека, который в голодное время уходит в урожайные края, а пройдет голод, возвращается восвояси. Такая то одно стянет, то другое возьмет да положит к себе в сундук, у знакомых будет хранить свои сбережения и еще будет кокетничать перед мужем да капризничать, чтобы тот купил ей новые платья и разные украшения. А когда дерево свалится и птицы разлетятся, тогда она выйдет за другого, а все свои вещи в охапку – и с собой. Это настоящий червь, который подтачивает дерево и ест зерно. Если только в доме появится такая – разорение для семьи. А эта, со своей внешностью и манерами, ни дать ни взять соблазнительница-гетера, в ней нет ничего, подобающего девушке из порядочной семьи. Судя по всему, она знает, как себя держать и как набить себе цену. И вообще видно – эта из бывалых, мастерица арканить стариков, дьявол! Будь она при отце полуприслуга, полуналожница, называли бы мы ее сестрицей, и было бы проще разделаться с ней потом, но, к сожалению, отец до того безрассуден, что велел всем называть ее «молодой хозяйкой». Неужели мы будем величать ее «матушкой»?! Нет, этого она не дождется. Незачем угождать ей и баловать ее, не то возомнит о себе, а нам потом терпеть не натерпеться.

Муж и жена столько говорили об этом, что наконец нашлись любители посплетничать, которые передали их разговоры старику. Тот хоть и был недоволен, но молчал. К счастью, молодая была женщиной покладистой, мягкой, обращалась со всеми хорошо, и в доме царили мир и спокойствие.

Прошло два месяца, и жена Ни Шоуцяна забеременела. Но она скрывала это от всех и сказала лишь мужу. Шли дни, проходили месяцы, и вот она родила мальчика. Это повергло всех в изумление.

Так как сын у нее родился в девятый день девятого месяца, то мальчику дали *молочное имя *Чунъян, а через два дня был день рождения самого Ни Шоуцяня. Дом был полон гостей, которые приходили с поздравлениями. Старик Ни устроил пир по случаю своего восьмидесятилетия, а также в честь торжественного обряда омовения ребенка.

– Вы уже в почтенном возрасте, уважаемый, и у вас родился сын, – говорили гости. – Это свидетельствует о том, что вы полны жизненных сил и что вы проживете более ста лет.

Старику Ни было очень приятно это слышать. Но Шаньцзи, опять за спиною отца, судачил:

– Мужчина к шестидесяти годам уже теряет свою мужскую силу, а в восемьдесят тем более. Разве бывает, чтобы на засохшем дереве зацвели цветы? Неизвестно еще, чей это ублюдок! Во всяком случае, он не нашей крови, и я ни за что не признаю его своим братом.

И об этом старику стало известно, но он опять никому ни слова не сказал.

Время мчалось стрелой. Не успели оглянуться, как мальчику исполнился год. Пришли родственники с поздравлениями, все готовились к торжественному дню *испытания влечений и талантов. Вместо того чтобы, как принято, быть с гостями, Шаньцзи в этот день ушел из дому. Старик понимал, в чем тут дело, и не стал искать и звать его. Он сам был с гостями, пил весь день, и хотя ни словом о поступке сына не обмолвился, но в душе остался очень недоволен.

Исстари говорят: когда почтителен сын, на сердце легко у отца. Но Шаньцзи был человеком жадным и жестоким. Он только и думал, как бы мальчик, став взрослым, не отхватил у него часть наследства. Поэтому Шаньцзи не хотел признавать Чунъяна своим братом и умышленно наговаривал на него и на его мать, чтобы потом легче было разделаться с ними.

Старик Ни был человеком образованным, долго служил чиновником и, прекрасно понимая, что́ на уме у старшего сына, горевал о том, что сам он уже дряхлеет, не доживет до тех дней, когда Чунъян станет взрослым, и видел, что его младшему сыну, так или иначе, придется жить милостями старшего. Не желая возбуждать еще большей ненависти в душе старшего сына, старик решил все терпеть. Но каждый раз, когда он смотрел на крошку сына, душа у него болела за малютку. Жаль ему было и жену, такую красивую и совсем еще молодую. И очень часто старик погружался в раздумье, досадовал и порою даже сожалел о том, что женился.

Прошло еще четыре года, и Чунъяну исполнилось пять лет. Старик видел, что мальчик растет умным, бойким, живым, и решил, что пора ему начинать учиться. По этому случаю он стал придумывать для сына школьное имя, и так как старшего сына звали Шаньцзи, то младшего старик решил назвать *Шаньшу. Выбрав счастливый день, Ни Шоуцянь приготовил вино и сладости, взял с собой Шаньшу и отправился нанести визит учителю.

Учитель этот давно уже был приглашен в дом старика Ни и обучал сына Шаньцзи. Ни Шоуцянь решил, что удобнее всего будет, если его младший сын станет учиться вместе с его внуком. Но оказалось, что Шаньцзи на этот счет был совсем другого мнения.

Шаньцзи был недоволен уже тем, что мальчика назвали Шаньшу, и тем самым он стал в один ряд с ним, как с братом. Далее он вовсе не хотел, чтобы Шаньшу учился вместе с его сыном – ведь тогда его собственный сын должен будет называть этого мальчишку дядей, привыкнет к этому с детства, а потом тот, пользуясь своим положением, станет верховодить. Шаньцзи решил отдать сына другому учителю и в тот же день перестал под предлогом болезни пускать его на занятия. Вначале старик Ни думал, что внук действительно болен, но через несколько дней учитель сказал:

– Не понимаю, в чем дело, ваш старший сын пригласил другого учителя для своего сына, и со мной теперь занимается один ваш младший сын.

Услышав это, старик Ни пришел в негодование. Он хотел было тут же пойти к сыну и спросить его, что, в конце концов, происходит, но потом раздумал. «Да… Уж если таким уродился, бесполезно с ним и толковать. Пусть делает что хочет», – рассудил он и, возмущенный, обиженный, отправился к себе.

По дороге он споткнулся и упал. Жена, госпожа Мэй, поспешила поднять его. Старика посадили на кровать, но он уже был без сознания. Послали за лекарем. Тот сказал, что это удар, напоил больного имбирным отваром, привел его в чувство и не велел вставать. Старик Ни был разбит параличом, лежал неподвижно в постели, не в силах даже пошевельнуться, однако мысль работала ясно. Жена не отходила от него, варила ему бульоны и лекарственные отвары и ухаживала за ним со всем усердием. Но лекарства не помогали, и как-то, пощупав у больного пульс, лекарь сказал:

– О выздоровлении уже не приходится говорить. Остается только стараться как-нибудь продлить его дни.

Узнав, что отец болен, Шаньцзи несколько раз приходил проведать его. По тяжелому положению, в котором находился Ни Шоуцянь, он понял, что старику уже больше не подняться. Тогда он начал покрикивать, направо и налево, раздавать почем зря оплеухи, – словом, напустил на себя вид полновластного хозяина в доме. Это раздражало старика, выводило его из себя, а его жена, глядя на все это, только плакала. Ни Шоуцяню было так худо, что даже маленький Шаньшу перестал ходить в школу и оставался все время возле отца.

Понимая, что положение его безнадежно, Ни Шоуцянь призвал к себе старшего сына, достал тетрадь, в которой было переписано все имущество, земли, значилось общее количество слуг, сумма денег, отпущенных в долг, и прочее, и сказал сыну:

– Шаньшу сейчас только пять лет, и он сам нуждается в том, чтобы о нем позаботились, а госпожа Мэй молода и вряд ли сумеет управлять домом. Поэтому нет смысла выделять им какое-то имущество. Все я передаю тебе. Но если Шаньшу будет жив и здоров, то, когда он станет взрослым, ты уж, ради меня, подыщи ему жену, помоги жениться и удели ему какой-нибудь небольшой домик да хорошей земли *му пятьдесят-шестьдесят, чтобы ему не пришлось терпеть голод и холод. Обо всем этом я написал здесь, в тетради, и пусть она послужит тебе документом при разделе… И вот еще что: если госпожа Мэй решит снова выйти замуж, то пусть идет, если она захочет жить одна с сыном, пусть живет, не нужно ее неволить. Ты будешь почтительным сыном, если сделаешь все так, как я велю… Тогда я смогу *умереть с закрытыми глазами.

Шаньцзи просмотрел тетрадь и увидел, что там все записано тщательно и сказано ясно.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь, батюшка, я все сделаю так, как вы велите, – говорил он и, радостный, с тетрадью в руках удалился.

Когда Шаньцзи ушел, госпожа Мэй, указывая на мальчика, со слезами на глазах проговорила:

– А этот что же, не родной ваш, что ли? Вы все отдали старшему сыну. А мы на что будем жить?

– Ты ничего не знаешь, – ответил ей старик. – Я ведь вижу, что у Шаньцзи недобрая душа. Раздели я поровну имущество и землю, мальчику нашему, чего доброго, и с жизнью пришлось бы расстаться. Вот я и решил: уж лучше все отдать старшему, пусть остается довольным и не таит в душе зависти и злобы.

– Так-то оно так, – отвечала госпожа Мэй, – но ведь исстари известно, что между сыновьями не делают различий, от первой жены они или от вторых жен. А уж так неравно разделить имущество значит стать посмешищем в глазах у людей.

– Не до людских толков мне теперь, – ответил старик и продолжал: – Ты ведь еще совсем молода, и пока я жив, лучше отдай нашего сына на попечение Шаньцзи. А когда я умру, через полгода или там через год, найди себе какого-нибудь богатого и хорошего человека и выходи за него. Позаботься о себе, об остатке своей молодости, и не живи ты здесь, чтобы не терпеть от них обид и униженья.

– Что вы говорите! – воскликнула госпожа Мэй. – Я ведь из приличной, образованной семьи. Женщина следует за одним до конца своих дней. А у меня к тому же есть сын. Как же я его брошу? Нет уж, так или иначе, а я останусь с сыном и ни за кого замуж не пойду.

– Ты твердо это решила? Подумай, чтобы потом не раскаиваться.

Госпожа Мэй стала клясться.

– Ну, если ты окончательно так решила, то можешь не беспокоиться, что вам не на что будет жить.

С этими словами Ни Шоуцянь вынул из-под подушки какой-то свиток и передал его жене. Госпожа Мэй подумала, что это еще какие-нибудь хозяйственные записи и счета, и в недоумении спросила:

– Что это за свиток? Зачем он мне?

– Это мой портрет, и в нем хранится тайна. Спрячь его и никому не показывай. Если Шаньцзи не захочет позаботиться о нашем сыне, когда он вырастет, ты, несмотря ни на что, молчи и терпи. Дождись, пока у нас здесь на посту начальника уезда будет какой-нибудь честный и справедливый человек, и тогда иди к нему с этим свитком жаловаться. Изложи ему мою предсмертную волю и попроси, чтобы он внимательно разобрался в портрете. Если начальник действительно окажется человеком честным и умным, он сумеет решить дело, и вы с сыном всю вашу жизнь проживете в достатке.

Госпожа Мэй спрятала свиток.

Но не будем многословными. Старик Ни протянул еще недолго. Через несколько дней он задохнулся ночью от кашля, и, сколько его ни звали окружающие, сколько ни кричали, привести его в сознание не удалось. Так он скончался в восемьдесят четыре года. Поистине,

Пока в тебе есть капля духа,
хлопочешь ты и день и ночь,
И вдруг в один злосчастный миг
конец всему приходит!
Но если знает человек,
что ничего не взять в тот мир,
Зачем усердствует всю жизнь,
к чему добро он копит?

Надо сказать, что, когда в руках Шаньцзи оказалась тетрадь с перечнем имущества, а затем ключи от всех амбаров и кладовых, у него уже не оставалось времени навестить отца. Каждый день с утра до вечера он пересчитывал и проверял деньги, недвижимое имущество, вещи, домашнюю утварь и разный инвентарь. И только когда старик умер и госпожа Мэй послала служанку, чтобы сообщить ему о несчастье, только тогда он и его жена прибежали, поплакали немного и ушли, оставив госпожу Мэй возле тела покойного. К счастью Шаньцзи, похоронная одежда, гроб и все прочее были уже заранее приготовлены, и ему не пришлось ни о чем беспокоиться. После того как тело уложили в гроб и выставили в траурном зале, госпожа Мэй с сыном неотлучно сидели у гроба и с утра до вечера плакали. А Шаньцзи тем временем только и знал забот, что принимать гостей, и по нему незаметно было, чтобы он хоть сколько-нибудь горевал. Положенных *сорока девяти дней он не стал ждать и сразу же похоронил отца. Вечером после похорон он направился к госпоже Мэй и стал переворачивать все вверх дном в ее спальне, желая убедиться, что отец не оставил ей никаких денег. Но госпожа Мэй была женщиной сообразительной. Она хранила свиток в одном из собственных сундуков, где некогда лежало ее приданое. Теперь она тут же раскрыла их, вынула оттуда какие-то старые платья и предложила супругам Шаньцзи осмотреть сундуки. Понимая, что там ничего не может быть, раз женщина так спокойно предлагает им посмотреть, Шаньцзи не стал даже туда и заглядывать. Пошарив еще немного в ее комнате, они ушли. Тут, предавшись своим горестным мыслям, госпожа Мэй громко разрыдалась. Глядя на мать, маленький Шаньшу тоже заплакал. При виде этой картины

Идол из глины слезу проронил бы,
у статуи медной и то б увлажнились глаза.

На следующий день Шаньцзи позвал плотника, чтобы тот осмотрел помещение госпожи Мэй. Шаньцзи решил переделать ее комнаты для своего сына и его будущей жены. Госпожу Мэй и Шаньшу он переселил на задний двор в три маленькие комнатушки и ни одной приличной вещи им не дал – дал только старую кровать и несколько простых столов и стульев. Раньше у госпожи Мэй были две служанки, теперь старшую у нее отняли и оставили лишь младшую – девочку лет одиннадцати-двенадцати. Каждый день эта служанка ходила на кухню за едой для госпожи Мэй и ее сына, но никто в доме никогда не заботился, оставалось ли для них что-нибудь. Все это было настолько неудобно, что госпожа Мэй в конце концов попросила рису, сложила у себя очаг и стала себе готовить. В свободное время она занималась рукоделием, на вырученные деньги покупала овощи и как-то перебивалась. Мальчика она устроила учиться вместе с соседскими детьми, и за обучение ей приходилось платить самой из заработанных ею денег.

Шаньцзи не раз подсылал свою жену и свах к госпоже Мэй, но она клялась, что скорее умрет, чем выйдет вторично замуж. В конце концов, пришлось оставить ее в покое. А так как госпожа Мэй была очень сдержанна и терпелива и, что бы ни случилось, все молчаливо сносила, то Шаньцзи, несмотря на всю свою жестокость и злой характер, постепенно как-то перестал обращать внимание на нее и ее сына.

Время летело стрелой, и не успела госпожа Мэй оглянуться, как Шаньшу уже минуло четырнадцать лет. Госпожа Мэй была осторожна и никогда ни слова не говорила сыну обо всем, что ей пришлось пережить. Она боялась, как бы мальчик не сказал чего-нибудь лишнего, и понимала, что невзначай брошенное неосторожное слово может вызвать скандал, от которого пользы не будет никакой, а неприятностей не оберешься. Но теперь, когда мальчик подрос, он сам начал понимать, что́ черное и что́ белое, и уже невозможно было от него все скрыть.

Однажды, когда Шаньшу попросил у матери новое шелковое платье, а госпожа Мэй ответила, что у нее нет денег, Шаньшу сказал:

– Мой отец служил начальником области, и всего-то у него два сына: брат да я. Брат вон какой богатый, а я попросил одно платье, и того нет для меня. Почему это так? Раз у нас нет денег, я пойду возьму у брата.

Шаньшу уже повернулся к выходу, но мать остановила его:

– Сын мой! – воскликнула она. – Платье – это такой пустяк. Неужели ради этого стоит ходить и просить! Ведь не случайно есть поговорка: кто смолоду ходит в холстах, тот в зрелости ходит в шелках. Если ты с ранних лет начнешь носить шелка, то, когда вырастешь, и простого платья у тебя не будет. Подожди, вот пройдут два года, продвинешься ты в своем учении, тогда я хоть продам себя в услужение, но уж платье тебе куплю. А брат твой не из тех, с кем стоит связываться. Не нужно приставать к нему!

– Да, вы правы, мама, – ответил ей на это Шаньшу, но в душе был с ней не согласен. «У отца было огромное состояние, и так или иначе, но оно должно быть когда-нибудь поделено между мной и братом, – подумал он. – Ведь я не пасынок какой-то, что за матерью притащился в чужой дом. Почему же мой брат не желает подумать обо мне! Да и мать вон что говорит! Неужто мне и куска шелка нельзя получить; и неужели нужно ждать, пока мать продаст себя в услужение и купит мне платье? Слушаешь ее, и просто не верится! Да и брат не тигр, не съест меня – чего же бояться!»

Рассудив так, Шаньшу, ни слова не говоря матери, отправился в большой дом к брату.

– Кланяюсь! – крикнул он, когда увидел брата.

Шаньцзи оторопел.

– Зачем ты пришел? – спросил он.

– Я как-никак сын почтенного и образованного человека, а хожу в таком рванье, что люди смеются. Вот я и решил попросить у тебя кусок шелка, – сказал Шаньшу.

– Если тебе нужно новое платье, иди проси у матери.

– Всем состоянием отца распоряжаешься ты, а не мать, – возразил Шаньшу.

Услышав слово «состояние», Шаньцзи почувствовал, что дело здесь не только в платье, и весь вспыхнул:

– Кто тебя научил так говорить?! – закричал он. – Ты что, пришел просить платье или требовать наследство?

– Ну, наследство когда-нибудь поделим, – сказал Шаньшу. – А пока что мне нужно платье, чтобы хоть выглядеть прилично.

– Ах ты, ублюдок! – набросился на него Шаньцзи. – Приличие ему подавай! Да какое бы ни было у отца состояние, найдутся прямые наследники, и тебе, чужаку, до всего этого нет никакого дела. По чьему наущению ты пришел сюда?! Лучше не выводи меня из себя, а то и тебе, и твоей матери негде будет преклонить голову.

– Оба мы сыновья одного отца, почему же это я ублюдок? – не уступал Шаньшу. – Ну, выведу тебя из себя, так что же? Убьешь нас с матерью и сам завладеешь всем наследством, что ли?

– Ах ты, скотина! – заорал Шаньцзи, в порыве гнева схватил брата и надавал ему таких тумаков, что у Шаньшу вся голова покрылась шишками. Наконец мальчик вырвался и опрометью бросился домой. Плача, он рассказал матери, что произошло.

– Я ведь говорила, чтобы не ходил, так нет, не послушался, – упрекала его госпожа Мэй. – И поделом тебе!

Но, говоря так, она привлекла его к себе, стала массировать ему голову и невольно тоже расплакалась. Стихи говорят так:

Вдова молодая одна прозябает
с сыном своим сиротой,
Ест пищу плохую, одежда тонка,
и хижина ветха, пуста.
Хоть вместе живут все одною семьею,
но дружбы и лада в ней нет.
У древа две ветки, но чахнет одна,
а пышен соседней расцвет.

Госпожа Мэй немало размышляла над тем, как ей теперь быть, прикидывала и так, и этак и, наконец, боясь, что Шаньцзи затаит гнев, послала к нему служанку с извинениями. Служанке было приказано передать, что мальчишка-де школьник, еще ничего не понимает, посмел, мол, разгневать его и сам-де виноват. Но Шаньцзи никак не мог успокоиться. На следующий день ранним утром он пригласил к себе кое-кого из родственников, позвал госпожу Мэй с сыном и, когда все собрались, вытащил тетрадь с записью о разделе, которую оставил ему отец.

Собравшиеся прочитали запись в тетради, и тогда Шаньцзи сказал:

– Уважаемые родственники, не подумайте, что я, Шаньцзи, не хочу содержать их – мать и сына, и намерен их выгнать. Но дело в том, что Шаньшу вчера потребовал от меня свою долю наследства, много чего мне наговорил, и я боюсь, что, когда он подрастет, разговоров будет еще больше. Вот я и решил сегодня их выделить, чтобы они жили отдельно от нас в Восточной деревне; я даю им пятьдесят восемь му земли, как и написано здесь в тетради, так что действую я согласно последнему желанию отца и ни в чем не посмел самовольничать. Прошу вас, уважаемые сородичи, быть моими свидетелями.

Все эти люди, конечно, знали, что Шаньцзи человек, с которым лучше не связываться; к тому же они видели запись о разделе, сделанную собственной рукой Ни Шоуцяня, и, конечно, никто из них не отважился лезть не в свои дела и наживать себе врага. Одни ему поддакивали, другие твердили:

– Завещания, как говорится, ни за какие тысячи не купишь, поэтому разделиться согласно воле отца, и никаких разговоров.

И даже тем, кто жалел Шаньшу и его мать, оставалось лишь успокаивать и подбадривать их. «Мужчина не надеется на наследство, женщина в замужестве не живет приданым, – говорили они. – Многие начинали на пустом месте. А у вас теперь будет дом, будет земля, которую можно обрабатывать. Это все-таки что-то. Надо только работать и не пренебрегать заработанной похлебкой. А что пошлет судьба, будет видно».

Госпожа Мэй сама понимала, что жить в усадьбе мужа так, как она жила, – это не жизнь, и согласилась на раздел, который предложил Шаньцзи. Они простились с родственниками, поклонились домашнему алтарю, простились с Шаньцзи и его женой. Затем она велела людям вынести из ее домика кое-какие старые вещи, а также два сундука, с которыми пришла из родительского дома, наняла скотину и, захватив с собой все свое скромное имущество, вместе с сыном направилась в Восточную деревню. Когда они прибыли на место, их взору представился поросший сорной травой запущенный двор. Дом, который им отвели, давно не ремонтировался, на крыше остались редкие черепицы, сверху он протекал, и в нем было сыро, – словом, даже не представлялось, как можно жить в таком доме. Кое-как прибрала она две комнаты, поставила постели, а потом позвала крестьян и стала расспрашивать их о земле.

– Эти ваши пятьдесят восемь му – такая плохая земля, дальше некуда, – говорили ей крестьяне. – В самый урожайный год и то не соберешь с нее даже половины среднего урожая, а если год выдастся неурожайный, то самим еще придется где-то доставать зерно, чтобы прокормиться.

Услышав такое, госпожа Мэй застонала от горя. Но маленький ученик оказался сообразительным.

– Мы с братом родные дети у нашего отца. Так почему же запись отца о разделе так несправедливо составлена? – сказал он матери. – Не может быть, чтобы это было случайно. А вдруг это не собственноручная запись отца? Исстари ведь говорят: оставляя наследство, не смотрят, кто старший, кто младший. Почему же вы, матушка, не пожалуетесь в *ямэнь? Пусть начальник рассудит, кому следует сколько получить, тогда не будет ни у кого обиды.

Тут госпожа Мэй вспомнила о предсмертном наставлении мужа и поведала Шаньшу то, о чем помалкивала целых десять лет.

– Мой сын, не удивляйся записи о разделе и не думай, что она поддельна, – сказала госпожа Мэй, обращаясь к сыну. – Она действительно написана собственной рукой твоего отца. Он говорил мне, что отдал все имущество твоему брату потому, что ты был тогда еще ребенком и он боялся, что брат погубит тебя. Накануне своей кончины он дал мне только свиток со своим портретом и все время напоминал мне: «В нем содержится тайна. Когда здесь будет честный и умный начальник, отнесите портрет ему, пусть он тщательно разберется в нем, и ручаюсь, что вам обоим будет на что жить и бедствовать не придется».

– Почему же вы мне раньше об этом не говорили! – воскликнул Шаньшу. – Где этот портрет? Дайте мне взглянуть на него.

Госпожа Мэй открыла сундук и достала какой-то узел, в котором был сверток, обернутый в непромокаемую бумагу. Это был свиток шириною в *чи и длиною в три чи с портретом Ни Шоуцяня. Мать повесила портрет на спинку стула, и они оба упали перед портретом на колени.

– В деревенской глуши не достать ни курильных, ни других свечей; прошу извинить за небрежение, – бормотала она, отбивая поклоны вместе с Шаньшу.

Затем Шаньшу поднялся и стал внимательно рассматривать свиток. Его отец был изображен сидя. Седая голова, черная шапка… совсем как живой. В одной руке он держал младенца, а другой указывал в землю. Долго смотрел Шаньшу, но, к своему великому огорчению, понять ничего не мог. Пришлось свернуть портрет и снова положить его в сундук.

Прошло несколько дней, Шаньшу собрался в село, чтобы найти какого-нибудь учителя, который смог бы раскрыть ему тайну портрета. Случайно, проходя мимо храма Туань-вана, он увидел толпу сельских жителей. Люди несли свиней и баранов, чтобы совершить жертвоприношение божеству. Шаньшу остановился поглазеть. В это же время подошел какой-то старец с посохом в руке. Шаньшу слышал, как старик спросил у крестьян:

– Почему вы сегодня приносите жертву этому божеству?

– Мы были несправедливо привлечены к суду, – ответили ему. – Но, к счастью, умный начальник разобрался во всем и решил это дело. Мы когда-то поклялись, что принесем жертву этому божеству, если дело разрешится. И вот сегодня пришли исполнить свое слово.

– Что же это за несправедливое дело и как его решили? – спросил старец.

– Видите ли, – начал один из них, – в нашем уезде по распоряжению свыше каждые десять дворов должны были объединиться в одну десятидворку, и вот я начальник такой десятидворки; зовут меня Чэнда. В моей десятидворке был портной по фамилии Чжао – первая игла в деревне! Чжао часто приходилось работать то у одних, то у других ночи напролет, и случалось, что его по нескольку дней кряду не бывало дома. Но вот однажды он ушел и целый месяц не возвращался. Жена его, госпожа Лю, попросила, чтобы его разыскали. Мы стали всюду искать, но не обнаружили ни его, ни его следов. Через некоторое время в реке вдруг всплыл труп с разбитой головой. Кое-кто опознал по одежде портного Чжао. Местное начальство сообщило об этом в уезд. А надо сказать, что за день до того, как портной Чжао исчез, мы с ним вместе выпили, потом повздорили из-за каких-то пустяков и сцепились. Я тогда вышел из себя, гнался за ним до самого дома, поломал там у него кое-что из мебели, побил кое-что. Вот и все. Но когда выяснилось, что Чжао убит, жена его пошла в ямэнь жаловаться и заявила, что это я убил ее мужа. Предыдущий начальник нашего уезда, господин Ци, выслушал только одну сторону, поверил женщине и приговорил меня к смертной казни. И соседей за то, что они не донесли на меня, тоже привлекли к делу. Жаловаться мне было некому да и некуда, и просидел я в тюрьме три года. На мое счастье, к нам в уезд был назначен новый начальник, господин Тэн. И хотя он из тех чиновников, что прошли только областные экзамены, но человек он очень толковый; и так как он рассматривал дела со всех сторон, вникал во все подробности, то я пожаловался ему, что зря терплю обиду. Он тоже выражал недоумение и говорил: «Подраться и поспорить под пьяную руку – от этого далеко до убийства!» И вот начальник принял мою жалобу, вызвал людей и начал разбирать дело. Взглянул начальник одним глазом на жену портного и, представьте себе, ни о чем другом не спросил, а первым его вопросом было: «Вышла вторично замуж?» А та отвечает: «Бедная, трудно одной, и вот вышла за одного человека». «А за кого?» – спросил начальник. «За сверстника, тоже портного, зовут его Шэнь Бахань», – отвечала она. И тут господин Тэн, начальник наш, сразу же приказал привести Шэнь Баханя и спрашивает его: «Ты когда взял себе в жены эту женщину?» – «Я взял ее месяц спустя после того, как умер ее муж», – говорит тот. «Кто был сватом и какие подарки ты давал?» – спрашивает господин Тэн. А Шэнь Бахань ему в ответ: «Портной Чжао взял у меня в долг семь или восемь *ланов серебром. Когда я узнал, что он умер, я пошел к ним посмотреть как и что и заодно хотел получить свои деньги. Но жене его нечем было возвращать мне долг, и она сказала, что согласна выйти за меня замуж, чтобы расплатиться. Так мы обошлись без сватов». А господин Тэн возьми да и спроси у него: «Ты ведь человек, живущий ремеслом, откуда же у тебя взялись целых семь или восемь ланов?» Тот говорит, давал, мол, постепенно, вот и накопилось столько долгу. Тогда господин Тэн положил перед ним бумагу, кисть и велел ему подробно написать, сколько денег он каждый раз давал взаймы. Шэнь Бахань написал, что давал всего тринадцать раз то рисом, то деньгами, и всего набралось на семь ланов восемь цяней. И вот, подумайте, начальник как поглядел на его расчеты, так сразу закричал: «Портного Чжао убил ты, да еще подстроил так, что за тебя невинно страдают другие!» Шэнь Баханя тут же зажали в тиски, но он все не хотел сознаваться. Тогда господин Тэн и говорит: «Ладно, выложу тебе все твои делишки, чтобы ты убедился, что лгать бесполезно. Если ты отпускал взаймы под проценты, то разве тебе, кроме него, некому было давать деньги? Или у тебя случайно так получалось, что ты давал свои деньги одному портному Чжао? Нет, ты завел шашни с его женой, а портного уж больно прельщали твои деньги, и он смотрел на ваши делишки сквозь пальцы. Но ты захотел, чтобы тебе ничто не мешало быть с этой женщиной, потому ты и убил портного. Мало того, ты еще подговорил ее жаловаться и свалить все на Чэнду. А счет, который ты сейчас составил, и жалоба жены портного написаны одним почерком. Кто же, – говорит, – как не ты, убил портного?» Затем начальник взялся за жену портного. Велел зажать ей пальцы и стал требовать от нее признания. А та видела, что каждое слово начальника попадало в точку: ни дать ни взять сам Туйгу. У нее, конечно, душа ушла в пятки, врать и упорствовать она уже больше не смела и, только ей зажали пальцы, сразу же во всем созналась. Тогда уже и самому Шэнь Баханю пришлось сознаться. Тут-то все и выяснилось. Оказывается, Шэнь Бахань давно водился с женой портного, но никто об этом не знал. Потом отношения их становились все ближе, встречаться стали чаще и чаще. Портной Чжао начал побаиваться, как бы об этом не узнали, и решил положить этому конец. А Шэнь Бахань стал убеждать женщину, что надо бы убить портного, тогда, мол, они смогут стать мужем и женой. Но женщина не соглашалась. И вот как-то Шэнь Бахань подкараулил портного, когда он возвращался от людей, у которых работал, уговорил его пойти в харчевню и подпоил его. Из харчевни они шли по берегу реки. Шэнь Бахань столкнул его в реку, запустил в него камнем, разбил ему голову, и портной утонул. Выждав, пока история с исчезновением портного забудется, Шэнь Бахань перевез жену портного к себе. Потом, когда труп всплыл и его опознали, а по деревне пошли об этом разные толки, Шэнь Бахань подговорил жену подать жалобу в ямэнь. А надо сказать, о том, что ее первого мужа убил Шэнь Бахань, женщина узнала только после того, как вышла за него замуж, и поскольку они были уже мужем и женой, то она об этом помалкивала. Господин Тэн вывел их на чистую воду, осудил, а меня отпустил домой. И вот теперь родственники и соседи собрали кто сколько мог, чтобы отблагодарить за меня божество. Ну, скажи-ка, отец, бывало ли, чтобы возвели на человека такую чудовищную напраслину?!

– Такой умный и хороший начальник – это редкость, – говорил старик, – это просто счастье выпало на нашу долю.

Шаньшу слушал и запоминал. Возвратясь домой, он рассказал матери всю эту историю.

– Если такому хорошему начальнику не отнести портрет, то я уж не знаю, кого еще ждать! – сказал он под конец.

Мать и сын, посоветовавшись, решили идти жаловаться.

В день принятия жалоб госпожа Мэй встала чуть свет и, захватив с собой портрет, вместе с сыном направилась в ямэнь.

Начальник уезда, увидев, что никакой письменной жалобы ему не подали, а принесли какой-то небольшой свиток, очень удивился и спросил, в чем дело. Тогда госпожа Мэй подробно рассказала о том, как держал себя все эти годы Шаньцзи, и передала начальнику предсмертные слова Ни Шоуцяня. Начальник уезда оставил у себя свиток и велел им пока возвращаться к себе, сказав, что подумает, как решить это дело. Верно сказано:

Хранит молчаливо портрет
загадку и тайну свою,
А может помочь он найти
богатство, сокрытое где-то.
Несчастна бедняжка-вдова,
и сына-сиротку так жаль,
Что, собственных сил не щадя,
начальник над свитком сидит.

Но не будем говорить о том, как госпожа Мэй с сыном вернулись домой, а скажем о начальнике уезда, господине Тэне, который, приняв все жалобы и закончив прием в ямэне, пошел к себе и сразу взялся за свиток. Он развернул его и увидел портрет бывшего правителя области господина Ни. В одной руке Ни держал младенца, а другой – пальцем указывал в землю. Долго смотрел на этот портрет господин Тэн и думал: «Нечего и говорить, младенец – это, конечно, Шаньшу. Но только почему Ни пальцем указывает в землю? Хочет ли он этим сказать, что он в подземном мире и просит начальника уезда помочь решить его дело? С другой стороны, – размышлял Тэн, – раз он сам распорядился о разделе имущества и сделал об этом запись, то никакое казенное учреждение тут ничем помочь не может… Но он говорил, что в свитке содержится разгадка тайны, значит, тут кроется что-то другое, и если я не разберусь в этом, то к чему все мои знания и ум!»

С этих пор каждый день, после того как Тэн освобождался от дел в ямэне, он шел к себе, смотрел на портрет и без конца раздумывал над ним. Так повторялось несколько дней кряду, но понять он ничего не мог. И все же этому делу суждено было быть разгаданным, и случай, как это всегда бывает, пришел сам собой.

Однажды после полудня, когда господин Тэн снова принялся рассматривать портрет, служанка подала ему чай. Начальник, не отрываясь от портрета, потянулся за чашкой и пролил чай на свиток. Тогда он вышел на крыльцо и, держа свиток обеими руками, стал сушить его на солнце. И тут он вдруг заметил, что на портрете выступают какие-то иероглифы. Начальник удивился. Он тут же отодрал портрет от полотна и увидел, что между портретом и полотном лежал кусок исписанной бумаги. В почерке он признал руку бывшего начальника господина Ни. На листке было написано:

Мне, старику, дослужившемуся до правителя области, теперь уже за восемьдесят, смерть моя близка, но я ни о чем не сожалею. Единственно, что меня тревожит, – это судьба Шаньшу, моего сына от второй жены. Теперь ему исполнился только год, и не скоро он еще вырастет. А Шаньцзи, мой сын от первой жены, никогда не отличался ни сыновней почтительностью, ни чувствами братской любви, и я боюсь, что когда-нибудь он погубит своего младшего брата. Оба больших новых дома и все имущество я оставляю Шаньцзи, и только старый домик в левой части двора пусть принадлежит Шаньшу. Дом этот, правда, очень маленький, но внутри, возле левой стены, в нем зарыто пять чанов, и в каждом лежит по тысяче серебром. Возле правой стены зарыто шесть чанов, там всего пять тысяч серебром и одна тысяча золотом. Этого хватит им на покупку земли. Впоследствии, когда мудрый начальник разрешит это дело, сын мой Шаньшу отблагодарит его тремястами ланами серебра.

Ни Шоуцянь.

Собственноручно, восьмидесяти одного года.

Год, число, месяц, печать.

Оказывается, этот портрет Ни Шоуцянь сделал, когда ему был восемьдесят один год и когда мальчику исполнился ровно год. Сделал он это заранее, вместе с завещанием. Верно древние говорят: никто не знает сына так, как отец.

Начальник уезда был человеком, который умел ловко пользоваться обстоятельствами, и при мысли о таком количестве золота и серебра у него невольно заблестели глаза. Долго он сидел задумавшись, наморщив лоб, и вот в голове у него созрел план.

– Послать людей и привести ко мне Шаньцзи, – распорядился он. – Мне нужно с ним поговорить.

Но скажем теперь о Шаньцзи. Счастливый и довольный тем, что он стал полным хозяином всего наследства, Шаньцзи просто утопал в блаженстве. И вот однажды за ним вдруг явились служители ямэня. Они сказали, что пришли с приказом от начальника уезда, и велели немедля идти с ними в ямэнь. Шаньцзи ничего не оставалось, как последовать за ними.

Начальник уезда сидел в зале и занимался делами, когда служители доложили:

– Шаньцзи здесь!

Начальник велел ввести его и спросил:

– Ты старший сын бывшего правителя области Ни Шоуцяня?

– Да, – ответил Шаньцзи.

– Твоя мачеха, госпожа Мэй, подала на тебя жалобу. Она говорит, что ты выгнал ее, выгнал своего брата и захватил все земли и дома. Это правда?

– Видите ли, мой брат Шаньшу всегда жил вместе со мной, он вырос подле меня, и я его воспитывал, – отвечал Шаньцзи. – Но недавно они с матерью сами захотели отделиться, а я вовсе их не выгонял. Что же касается имущества, то отец перед кончиной сам все распределил, и я ни в чем не нарушил его воли.

– А где же собственноручная завещательная запись твоего отца?

– Дома, – отвечал Шаньцзи. – Позвольте я ее принесу и покажу вам.

– В своей жалобе твоя мачеха и брат говорят, что наследство исчисляется десятками тысяч *связок монет, а это не шутки. Подлинно ли завещание, о котором ты говоришь, тоже трудно установить. Из уважения к потомку почтенного образованного человека я не буду сейчас излишне строг к тебе. Завтра я велю госпоже Мэй с сыном быть у тебя, и сам приеду к тебе проверить все наследство. И если раздел действительно был неравным, то придется, невзирая ни на что, поступить по справедливости.

И начальник тут же велел людям выпроводить Шаньцзи и сообщить госпоже Мэй и ее сыну, чтобы те явились завтра на разбирательство. Служащие, получив на угощение от Шаньцзи, отпустили его домой одного, а сами отправились в Восточную деревню.

Резкий тон начальника уезда не на шутку перепугал Шаньцзи. «Если уж говорить по правде, наследство-то действительно не было поделено, и единственным и не весьма веским оправданием для меня может служить только запись, оставленная отцом, – размышлял про себя Шаньцзи. – Гиря слишком тяжела. Придется просить родичей, чтобы они выступили как свидетели».

В этот вечер Шаньцзи был занят тем, что раздавал подарки и деньги всей своей родне, прося их на следующее утро быть у него и поддержать его, если вопрос коснется наследства.

Надо сказать, что с тех пор, как умер старик Ни, все эти родственники еще ни разу не получали от Шаньцзи никакого подарка, даже пустячного, не выпили у него на праздниках и рюмки вина, а тут он вдруг целыми слитками стал преподносить им серебро. Шаньцзи напоминал им человека, который в храме свечи никогда не поставит, но, случись что, ноги станет Будде обнимать. Теперь все втихомолку посмеивались над ним и думали: «Почему бы не взять деньги и не полакомиться? А завтра послушать сначала, что будет говорить начальник уезда, и тогда уже решать, как быть». По этому поводу кто-то из современников написал стихи:

Зачем винить вдову за то,
что в тяжбу вовлекла тебя?
Ты ж старший брат, а жаден был
и думал только о себе;
Теперь вот тратишь серебро,
чтоб подкупить свою родню.
Не лучше ль было сироте
на платье шелка подарить?

Когда к госпоже Мэй пришли служащие ямэня и передали распоряжение начальника уезда, она поняла, что господин Тэн заступился за нее. Прошла ночь, и ранним утром она с сыном направилась сначала в город к начальнику уезда.

– Чувство жалости к одинокой вдове и бедному сироте, конечно, обязывает меня что-нибудь придумать для вас, – сказал им начальник уезда. – Но я слышал, что у Шаньцзи на руках есть собственноручная запись господина Ни. Вот как с этим быть, не знаю.

– Запись о разделе есть, это верно, – сказала госпожа Мэй. – Но она была сделана только для того, чтобы уберечь младшего сына от опасности. Словом, вы посмотрите цифры в книге записей имущества, и вам будет ясно.

– Как говорится, в семейных делах даже честному и умному начальнику не разобраться. Но я постараюсь сделать так, чтобы и вам, и вашему сыну хватило на жизнь; однако на многое надеяться я бы вам не советовал.

Госпожа Мэй стала благодарить его.

– Если мы будем избавлены от голода и холода, то и этого вполне достаточно, – говорила она. – Мы вовсе не думаем стать такими богачами, как Шаньцзи.

Начальник уезда велел госпоже Мэй с сыном отправиться к Шаньцзи и там его ждать.

Между тем Шаньцзи уже давно прибрал гостиный зал, поставил посредине зала кресло, покрытое тигровой шкурой, зажег ароматные свечи и послал сказать родственникам, чтобы те явились пораньше. Когда госпожа Мэй с сыном пришли к нему, все родственники уже были в сборе. Женщина поклонилась всем и, само собой разумеется, просила родичей в нужный момент замолвить за нее слово. Шаньцзи остался этим очень недоволен, внутри у него все клокотало, но дать волю своему гневу тут же, при всех было неудобно. Каждая из противных сторон молчала, прикидывая про себя, что нужно будет говорить перед начальником уезда.

Ждать пришлось недолго. Вскоре издали донеслись окрики людей, предупреждавших, чтобы прохожие посторонились и освободили дорогу. Все поняли, что едет начальник уезда.

Шаньцзи, оправив на себе шапку и платье, пошел к выходу встречать начальника. Кто постарше, знали приличия и приготовились как подобает встретить начальника, а те, что помоложе – неопытные и нерешительные, стояли в сторонке и только поглядывали, ожидая, что будет. И вот, наконец, все увидели, как в два ряда по обе стороны дороги выстроилась свита начальника, а затем появился паланкин, в котором под синим зонтом восседал сам мудрый и талантливый начальник уезда, господин Тэн. Когда паланкин поднесли к дому, свита опустилась на колени и раздался резкий окрик, оповещавший о прибытии начальника уезда. Госпожа Мэй с сыном и все остальные, встречавшие начальника, пали ниц.

Один из свиты начальника крикнул тогда: «Опустить!», и носильщики опустили на землю паланкин. Начальник уезда спокойно, не спеша сошел и направился к воротам. Он уже входил в ворота, как вдруг остановился, стал поспешно кланяться и что-то говорить, словно отвечал встречавшему его хозяину. Все с удивлением наблюдали за начальником, а он, не обращая внимания на присутствующих и продолжая вежливо кланяться кому-то невидимому, прошел в гостиный зал, где опять и опять кланялся и говорил много вежливых слов. Поклонившись в сторону кресла, обтянутого тигровой шкурой, словно благодаря кого-то, кто приглашал его сесть, начальник быстро повернулся, взял другое кресло и поставил его на место, подобающее хозяину. Затем трижды снова поклонился кому-то в пространство и только тогда сел. Можно было подумать, что начальнику явилось привидение, так странно он себя вел. Никто не решался к нему подойти, все как вкопанные стояли в стороне и только смотрели на него, вытаращив глаза. Но вот, продолжая восседать на почетном месте, он еще раз поклонился неизвестно кому и заговорил:

– Ваша уважаемая супруга подала мне жалобу по поводу имущества. Так скажите, как же, в конце концов, обстоит дело?

И лицо его приняло такое выражение, будто он внимательно кого-то слушает. Так прошло некоторое время. Наконец, укоризненно покачав головой, он промолвил:

– Да, старший сын ваш нехорошо себя ведет! – Лицо начальника снова приняло сосредоточенный вид.

Затем он спросил:

– А на что же будет жить ваш младший сын?

– Простите. Что там в маленьком домике? – переспросил он немного погодя, а затем забормотал: «Слушаюсь… слушаюсь…» – и замолчал.

Через некоторое время начальник опять заговорил:

– Хорошо, это я тоже передам вашему младшему сыну. Сделаю все так, как вы приказываете…

А потом он стал вдруг низко кланяться и залепетал:

– Ну что вы, ну как я смею! Такой щедрый дар!

Начальник вежливо от чего-то отказывался, но в конце концов сказал:

– Раз вы так настаиваете и от всей души, то я вынужден повиноваться. А вашему сыну я выдам документ.

Тут начальник встал и со словами: «Да, я теперь же пойду» – стал кланяться.

Все присутствующие стояли, буквально застыв от изумления. А начальник уезда, оглядевшись по сторонам, спросил:

– Куда же девался сам старый господин Ни?

– Никакого старого господина здесь не было, – ответил ему служитель.

– Что за чудеса! – воскликнул начальник уезда и тут же подозвал Шаньцзи.

– Ведь ваш батюшка встретил меня у ворот, сидел здесь, разговаривал со мной. Вы, наверно, видели все?

– Нет, я не видел, – ответил Шаньцзи.

– Да как же! Высокого роста, худощавое лицо, выдающиеся скулы, узкие глаза, длинные брови, большие уши, этакая седая, трезубцем борода, шапка из черного шелка, черные туфли, красный халат с золотым поясом… Ведь это старый господин Ни, не так ли?

У присутствующих от страха выступил пот, все они бросились на колени.

– Да, да, именно так он выглядел при жизни, – бормотали они.

– Как же это он вдруг исчез! – недоумевал начальник уезда. – Он мне говорил, что здесь у него два больших дома, а в стороне есть еще маленький домик. Есть такой?

Скрывать тут что-нибудь Шаньцзи побоялся и волей-неволей признался:

– Да, есть.

– Ну что ж, тогда пройдемте туда, в этот маленький домик. Есть дело.

После того как начальник уезда целых полдня разговаривал сам с собой, а потом описал наружность старого хозяина так, словно видел его перед глазами, присутствующие поверили, что старик Ни на самом деле побывал здесь. Они только давались диву и трепетали от волнения. Никто из них не ведал того, что все это была хитрая уловка начальника уезда: он видел портрет старика, описал его по этому портрету, а весь его разговор со стариком был сплошной выдумкой. Приведу по этому поводу стихи:

Найти всегда сумеет мудрый
причину нужную, предлог,
И духов ада или неба
не стал бы он тревожить зря.
Но если б Тэн не смог придумать
уловку хитрую свою,
Шаньцзи, пожалуй, не смирился,
не подчинился бы ему.

Шаньцзи пошел впереди, за ним следовали начальник уезда и все остальные. Старый домик, к которому они подошли, Ни Шоуцянь выстроил еще до того, как держал столичные экзамены. Потом, когда был выстроен большой дом, этот пустовал и служил амбаром, в котором время от времени хранили зерно. Здесь жила только одна дворовая семья, которой было поручено охранять амбар.

Начальник уезда обошел домик со всех сторон и наконец сел в главной комнате.

– Дух твоего отца действительно вещий дух! – сказал он, обращаясь к Шаньцзи. – Он обо всем мне подробно рассказал и просил меня разрешить все дела. Как ты думаешь, – продолжал он, – что, если этот старый домик отдать твоему брату Шаньшу?

Шаньцзи пал ниц.

– Все будет зависеть от вашего светлого решения, – произнес он.

Начальник уезда велел ему принести тетрадь с записью имущества.

– Богатый дом! Богатый дом! – приговаривал он, листая тетрадь.

Когда же он дошел до записи о разделе, сделанной собственноручно стариком Ни, то громко рассмеялся:

– Твой отец ведь сам все это написал, а мне сейчас наговорил про тебя столько нехорошего. У него тоже, как видно, сегодня одно, а завтра другое. – И он велел Шаньцзи подойти поближе. – Раз есть запись о разделе, в которой все сказано, то все ваши земли и все прочее должны принадлежать тебе; твой брат Шаньшу не имеет оснований претендовать на это.

Госпожа Мэй была в отчаянии. Она только собралась было подойти к начальнику уезда и просить его, но тот продолжал:

– Пусть к Шаньшу отойдет только этот старый дом со всем его содержимым, и ты, Шаньцзи, из-за этого не спорь!

– Вы рассудили очень мудро, господин начальник, – поспешил заверить его Шаньцзи, который про себя подумал: «В этом доме, кроме старой рухляди и дырявой крыши, ничего нет. Даже зерно, которое здесь хранилось, и то я недавно почти все продал, осталось совсем немного. Ладно уж, хватит с меня».

– Так вот, Шаньцзи и Шаньшу, мы порешили единым словом, и, чтобы никто из вас потом не жаловался, здесь присутствуют ваши родственники, и пусть они будут свидетелями. Но вот что я должен сказать, – добавил начальник уезда. – Только что старый господин Ни сказал мне, что в этом домике под левой стеной закопано пять тысяч ланов серебром в пяти чанах и что эти деньги должны принадлежать его младшему сыну.

Шаньцзи не поверил.

– Если это действительно так, – сказал он начальнику уезда, – то пусть здесь закопаны хоть десятки тысяч, все это будет принадлежать брату, и я не посмею оспаривать у него право на эти деньги.

– Если даже и вздумаешь требовать, я этого не допущу! – сказал начальник уезда и тут же велел людям достать мотыги и лопаты.

В присутствии госпожи Мэй и ее сына люди стали копать землю и под фундаментом восточной стены действительно нашли пять чанов. Когда чаны вытащили, все увидели, что они доверху набиты серебром. Серебро из одного чана вынули, положили на весы, и оказалось, что там шестьдесят два с половиной *цзиня, то есть ровно тысяча ланов. Все были поражены. Даже Шаньцзи не мог усомниться в том, что действительно приходил дух его отца: «Если бы не явился дух отца и не рассказал начальнику уезда об этом кладе, – рассуждал Шаньцзи, – то мы сами ничего бы не знали о нем, а тем более начальник уезда. Откуда бы ему это стало известно?»

Начальник уезда велел выстроить перед собой в ряд все пять чанов серебра и сказал затем госпоже Мэй:

– Под правой стеной еще есть пять чанов, в них тоже пять тысяч ланов серебром. И есть еще один чан с золотом. Старый господин Ни распорядился этот чан передать мне в знак благодарности. Я не смел принимать, но он упорно настаивал, и мне пришлось согласиться.

Госпожа Мэй вместе с Шаньшу земно кланялись начальнику и говорили:

– Пять тысяч ланов серебром под левой стеной! Мы этого никак не ждали; если еще и под правой есть деньги, то посмеем ли мы не согласиться с волей покойного!

– Я-то, конечно, не знаю, – сказал начальник уезда, – но ваш покойный господин говорит так. Думаю, что его словам можно верить.

И он велел людям копать возле правой стены. Там действительно оказалось еще шесть чанов. В пяти из них было серебро, а в одном – чистое золото.

При виде такого количества серебра и золота у Шаньцзи разгорелись глаза. Но слово уже было сказано, и теперь он не смел даже рта раскрыть.

Начальник уезда тут же написал грамоту, отдал ее Шаньшу как документ и приписал госпоже Мэй и Шаньшу дворовую семью, которая жила в этом доме. Госпожа Мэй и Шаньшу, безмерно счастливые, земно кланялись и благодарили.

Шаньцзи был крайне недоволен, но что поделаешь, пришлось и ему земно кланяться.

– Благодарю за ваше милостивое распоряжение, – кое-как выдавил он из себя.

Начальник уезда взял бумагу, написал свою фамилию, опечатал ею чан с золотом, велел погрузить чан в паланкин и увезти с собой в ямэнь. Собравшиеся думали, что старик Ни на самом деле пообещал начальнику вознаграждение, и считали, что начальник выполняет его волю. Во всяком случае, сказать «нет» никто не посмел.

Вот уж действительно, схватится устрица с цаплей – рыбаку только польза. Если бы Шаньцзи был добрым и порядочным человеком, если бы жили они с братом в мире и дружбе и разделили добровольно все имущество пополам, тогда и это золото никуда бы от них не ушло: каждому досталось бы по пятьсот ланов, и, уж конечно, эти деньги не попали бы в руки какому-то Тэну! А так только зря другого озолотил, сам навлек на себя неприятности, прослыл непочтительным сыном и плохим братом; собирался навредить другим, а вышло, что все его злые замыслы обернулись против него самого.

Но оставим праздные разговоры и скажем о госпоже Мэй и о ее сыне. На следующий день они явились в ямэнь благодарить начальника уезда. Тот успел уничтожить завещание, которое было спрятано в свитке, снова наклеил портрет на полотно и вернул его госпоже Мэй. Только теперь госпожа Мэй с сыном поняли, что, указывая в землю, Ни Шоуцянь хотел этим сказать, что в земле хранилось золото. Став хозяевами десяти чанов серебра, они купили хорошую землю, сад и превратились в богачей. Шаньшу женился, и у него родились три сына, которые впоследствии выучились и стали известными людьми. Из всего рода Ни процветала только эта ветвь. Что же касается Шаньцзи, то оба его сына были бездельниками и лоботрясами, растратили все состояние и после смерти отца продали оба больших дома своему дяде Шаньшу. Все в этой местности, кто знал историю семьи Ни, считали, что Шаньцзи наказало небо. В стихах говорится:

Всегда справедливыми были
великого неба пути…
И только смешны вот такие,
как жадный и глупый Шаньцзи.
Обидел брата родного,
мачеху выжил свою,
Заставил отца с того света
сыну наследство послать.
Не зря завещанье тот свиток
долгие годы хранил,
Но золото, в землю зарытое,
власть предержащий забрал.
Нет! Лучше уж быть справедливым,
честно на свете прожить,
По судам не таскаться, не спорить,
себя поберечь и добро сохранить!

4. Ян Цзяоай жертвует жизнью ради друга

То легкие тучки, то ливень польет —
изменчиво все, постоянства ни в чем.
А сколько на свете друзей легковерных,
не стоит, пожалуй, их здесь называть.
Но вспомните дружбу *Гуаня и Бао
в ту пору, когда они были бедны…
А в наши-то дни, поди, дружбу такую
прочь отметают, как горстку земли.

В древности в княжестве *Ци жили Гуань Чжун и Бао Шуя. Они подружились еще в детстве, когда оба были бедняками. Впоследствии Бао Шуя стал служить при циском князе Хуане и пользовался его доверием. Выдвинувшись и став знатным раньше своего друга, Бао Шуя рекомендовал Гуань Чжуна на пост первого министра, и тогда по положению Гуань Чжун стал выше его. Оба они были единодушны в своем стремлении помочь правлению, всегда и во всем понимали друг друга. Гуань Чжун, бывало, говорил:

«Трижды мне приходилось быть в бою, и трижды я терпел поражение и отступал, но Бао Шуя не считал меня трусом: он знал, что у меня есть старушка мать. Трижды мне приходилось состоять на службе, и трижды меня прогоняли, но Бао Шуя не считал меня никчемным, понимая, что мне просто не везло. Бао Шуя советовался, бывало, со мной и, что бы я ни говорил, никогда не считал меня глупым: он знал, что на человека могут действовать благоприятные и неблагоприятные обстоятельства. Когда-то я вместе с Бао Шуя занимался торговлей и брал себе большую часть выручки, но Бао Шуя знал, что я беден, и не считал меня жадным. Отец и мать родили меня, но тот, кто понимает меня, – это Бао Шуя». И вот когда древние говорили о душевной, сердечной дружбе, они всегда вспоминали Гуань Чжуна и Бао Шуя.

Нынче я расскажу тоже о двух друзьях. Они встретились случайно и стали братьями. Каждый из них отдал свою жизнь ради другого, и имена их на века вошли в историю.

Во времена *Чуньцю князь Юань из княжества *Чу с почтением относился к ученым, последователям *Конфуция, и превыше всего ставил справедливость и гуманное правление. Он призывал к себе талантливых людей, давал кров ученым, и люди Поднебесной, прослышав о нем, шли к нему толпами.

В западной части области Цян в местности *Цзишишань жил один ученый по фамилии Цзо, по имени Ботао. Он осиротел еще совсем ребенком. Ботао учился, не щадя сил, обрел познания и стал человеком, способным помочь стране и народу. Было ему уже около сорока, а он все еще не хотел покинуть свою хижину и идти служить, потому что в ту пору князья всех уделов думали лишь о том, как бы расширить свои владения, и воевали друг с другом. Мало кто из них правил с помыслами о благе, и почти все они полагались только на грубую силу. Но вот когда Ботао прослышал о том, что чуский князь Юань уважает добродетель, любит справедливость, повсюду ищет достойных ученых людей и призывает их на службу, он взял мешок с книгами, простился с соседями и друзьями и направился в Чу. Когда он добрался до земель области *Юнчжоу, стояла уже глубокая зима. Однажды вдруг забушевал ветер и хлынул дождь.

Есть стихи на мотив «Луна над Западной рекой», в которых говорится о дождливой зимней поре:

Резкий ветер унылый
хлещет в лицо,
Дождь моросящий —
одежда насквозь промокает.
Время свирепое года
зимняя эта пора —
В лед превращает озера и реки,
холодно, снег все валит.
Горы мрачнеют, словно серым
покровом накрыты.
Выглянет солнце
и спрятаться снова спешит.
Странник в пору такую
мечтает приют обрести,
Тот же, кто вышел из дому,
небось, себя в этом корит.

Не обращая внимания на дождь и ветер, Ботао шел целый день. Он весь промок. Наступали сумерки, и Ботао решил зайти в селение, чтобы подыскать ночлег. Еще издали в каком-то окне он заметил огонек, свет которого пробивался сквозь бамбуковую рощицу. Ботао направился прямо туда. Вскоре он очутился перед соломенной хижиной, окруженной низенькой оградой. Толкнув калитку, Ботао прошел и легонько постучал в дверь. В хижине кто-то был. Дверь отворилась, и на пороге показался человек. Ботао поспешил поклониться.

– Я Цзо Ботао из Западной Цян, и направляюсь я в княжество Чу. В пути меня застиг дождь, постоялого двора здесь не найти, и вот я прошу разрешить мне переночевать у вас, а рано утром я сразу же уйду. Соблаговолите ли вы приютить путника?

Человек поспешил ответить Ботао поклоном и пригласил его в дом. В комнате, кроме топчана, на котором грудами были навалены книги, никаких вещей не было. Ботао понял, что человек этот – тоже ученый, и собрался было опуститься на колени и земно ему поклониться.

– Сейчас не до церемоний, – остановил его хозяин. – Надо развести огонь, высушить одежду, а тогда можно будет, как подобает, приветствовать друг друга.

Он тут же зажег бамбук. Ботао стал сушить промокшее платье, а хозяин приготовил вино, угощение и стал потчевать гостя. Делал он это с почтительностью, от всей души. Ботао осведомился о его имени и фамилии.

– Фамилия моя Ян, зовут меня Цзяоай. Родители мои умерли, когда я был еще совсем маленьким, и нынче я живу здесь один. Жизнь свою я посвятил книгам, которые люблю больше всего на свете, а землю и хозяйство совсем забросил. Я так рад, что вы, достойнейший, явились ко мне. Жаль только, что я беден и лишен возможности угостить вас как подобает. Умоляю простить меня.

– Вы приютили меня, укрыли от ненастья, к тому же еще напоили и накормили. Могу ли я забыть вашу доброту!

В эту ночь они легли бок о бок. Один раскрывал перед другим свои глубокие познания, и всю ночь они не сомкнули глаз. Наступил рассвет, а дождь все не переставал. Цзяоай оставил Ботао у себя, угощал всем, чем только мог, и в конце концов они побратались. Ботао был старше Цзяоая на пять лет, и Цзяоай поклонился ему как старшему брату.

Три дня подряд жил Ботао у Цзяоая, и вот наконец дождь прекратился, дороги пообсохли.

– Брат мой! – обратился Ботао к Цзяоаю. – Вы с вашими талантами относитесь к числу людей, способных поддержать властителя, помочь ему в правлении. Вы полны желания что-то сделать для страны и в то же время не пытаетесь оставить свое имя в истории, смирились с тем, что старость застанет вас в лесу, у этого ручья… Нет, это поистине достойно сожаления!

– Дело не в том, что я не хочу служить, – отвечал Цзяоай, – просто случая такого не представлялось.

– Нынешний чуский князь отличается душевной скромностью и искренним стремлением найти достойных ученых, – сказал Ботао. – И если вы действительно хотите быть полезным стране, почему бы нам вместе не отправиться к нему.

– Охотно повинуюсь, – ответил Цзяоай. Он тут же собрал какие у него были деньги на дорогу, захватил что было из еды, и оба друга отправились на юг.

Не прошло и двух дней, как снова полили дожди, и им пришлось остановиться на постоялом дворе. Деньги скоро кончились, остался лишь мешок с едой. Тогда, несмотря на дождь, они двинулись дальше, по очереди неся мешок. Дождь все не переставал, а когда поднялся сильный ветер – повалил снег. И вот представьте себе:

С ветром становится снег леденящим,
снег тем сильнее, чем ветер сильней.
Словно ивовый пух, словно пух лебединый,
в пляске безумной хлопья кружатся.
Все смешалось вокруг: где север, где юг,
где запад, восток – не поймешь;
Небо закрыло, земли не видать,
было что синим иль желтым,
красным иль черным – не скажешь.
Радостно с гостем в тиши кабинета
о зимнем цветении *мэй стихи сочинять,
Но отчаянья сколько и страха для тех,
кто жестокой пургою застигнут в пути.

Они прошли *Циян, и далее путь их лежал через горы Ляншань. Дровосеки сказали им, что на сотни *ли они не встретят ни души, что впереди только пустынные ущелья да глухие горы, где стаями бродят волки и тигры, и советовали не идти туда.

– Ну, как вы думаете? – спросил Ботао у Цзяоая.

– Исстари говорится: жить или нет – судьба, – отвечал тот. – Раз уж мы столько прошли, нужно идти дальше, незачем менять принятое решение.

Они шли целый день, а на ночь укрылись в старом склепе. Одежда на них была тонкая, и холодный ветер пронизывал их до самых костей.

Наутро снег повалил еще сильнее. Земля была засыпана на целый *чи.

– Я думаю, что здесь действительно нет жилья на все сто ли, – сказал Ботао, который нестерпимо замерз. – Еды у нас мало, тело едва прикрыто. С таким небольшим запасом еды да в такой одежонке один из нас еще как-то сможет добраться до Чу. Если пойдем вместе, то оба замерзнем или умрем от голода. Зачем же обоим погибать бесславно, как погибают деревья и травы? Я отдам вам свое платье, вы возьмете с собой все, что у нас осталось из еды, и как-нибудь перебьетесь. Я все равно уже не в силах идти дальше и предпочитаю умереть здесь. Вы же явитесь к чускому князю. Он, наверное, даст вам важный пост, и тогда вы вполне успеете вернуться и похоронить меня.

– Как?! – воскликнул Цзяоай. – Хоть мы и не родные, но дружба наша сильнее братских чувств. Неужели вы думаете, что я могу бросить вас и один добиваться почестей и благополучия?!

Не желая ничего слушать, Цзяоай подхватил под руки Ботао и, поддерживая его, пошел дальше. Так они прошли около десяти ли.

– Ветер усиливается, и снег валит все сильнее, – сказал наконец Ботао. – Нет, так идти нельзя! Давайте выберем место где-нибудь возле дороги и передохнем.

Неподалеку стояло сухое тутовое дерево, в дупле которого можно было укрыться, но только одному. Цзяоай помог Ботао устроиться там. Тогда Ботао велел Цзяоаю раздобыть хворосту и развести огонь, чтобы согреться. Цзяоай ушел. Тем временем Ботао разделся догола, а всю свою одежду сложил у дерева.

– Зачем вы это сделали?! – закричал в испуге Цзяоай, вернувшись.

– Другого выхода я не вижу, – ответил Ботао. – Только не губите вы себя! Немедленно наденьте все это, возьмите еду и уходите. А я здесь спокойно умру.

Цзяоай обнял Ботао и зарыдал.

– Нет, мы не расстанемся! – говорил Цзяоай. – Жить ли, умирать ли – но вместе.

– Если мы оба умрем в этих горах, кто прикроет землей наши кости?

– Тогда уж лучше я сниму с себя все, а вы оденьтесь потеплее, возьмите еду и идите дальше. Пусть я умру, но не вы.

– Я всегда был больным человеком, – сказал Ботао, – а вы моложе и намного крепче меня, да и познаниями мне с вами не сравниться. Если вы предстанете перед чуским князем, то непременно получите высокий сан и станете знатным человеком. А то, что меня не будет, – пустяки. Не медлите, брат мой, отправляйтесь сейчас же.

– Вы умрете с голоду в этом дупле, а я буду добиваться почестей и славы?! – возмутился Цзяоай. – Ведь это крайняя низость! Нет, на это я не пойду!

Но Ботао ему ответил:

– В день, когда я пришел к вам в хижину и впервые увидел вас, вы показались мне таким родным и близким, словно я давно уже был с вами знаком. Я понял, что вы на редкость способный и умный человек, и потому стал уговаривать вас поступить на службу. Увы, нам помешали ветер и снег. Что поделать – значит, мой час настал. И если вы погибнете со мной, вся вина падет на меня…

С этими словами он вдруг вскочил и бросился к реке, явно намереваясь покончить с собой. Цзяоай, рыдая, обнял друга, накинул на него платье, привел к дереву и усадил в дупло, но Ботао снова все сбросил с себя. Цзяоай опять подошел к нему в надежде его образумить, но Ботао был уже страшен: весь побелел, лицо, руки и ноги одеревенели от холода. Не в силах шевелить губами, Ботао слабым движением руки велел Цзяоаю уходить. Цзяоай одел его, но Ботао уже совсем окоченел, его конечности вытянулись, как палки, дыхание было чуть заметным и вот-вот готово было прерваться.

«Если я здесь еще задержусь, то сам окоченею, – подумал Цзяоай. – Кто же тогда предаст земле тело моего брата?» Упав на снег, он земно поклонился Ботао и проговорил сквозь рыдания:

– Негодный брат ваш, покидая вас, надеется, что вы приложите свои силы, силы жителя мира иного, и поможете ему… И если я только хоть как-то выбьюсь в люди, я торжественно похороню вас.

Ботао ответил ему едва заметным кивком головы. Еще мгновение – и он перестал дышать.

Цзяоай взял одежду, мешок с едой и пошел вперед, громко рыдая и оборачиваясь на каждом шагу.

Ботао так и умер в дупле тутового дерева.

Впоследствии, восхищаясь поступком Ботао, кто-то написал такие стихи:

В суровую зимнюю стужу
снег выпал глубокий в три чи,
Там двое идут по дороге —
тысячи ли впереди.
Пощады не знает путь долгий,
безжалостны холод и снег,
Их мучает голод жестокий,
а пищи в суме почти нет.
Сложить коли вместе еду их,
выживет только один,
Вдвоем же идти бесполезно —
погибнут и тот и другой.
Какая же польза, скажите,
обоим бесславно почить?
А жизнь одну, нелегко пусть,
но можно еще сохранить.
Как мудр, благороден Ботао,
это должны мы признать —
Сумел ради жизни другого
свою не жалея отдать.

Перенося холод и голод, Цзяоай добрался наконец до княжества Чу. Он остановился на постоялом дворе и на следующий же день отправился в город.

– Говорят, что чуский князь принимает на службу ученых людей. Как же, скажите, к нему попасть? – спросил он первого встречного.

– Возле дворца есть флигель для гостей, – отвечал тот. – И сановнику Пэй Чжуну приказано принимать там всех достойных мужей Поднебесной.

Цзяоай тут же направился к этому дому. Он оказался там как раз тогда, когда сановник Пэй Чжун подъехал к воротам. Цзяоай не замедлил подойти к нему и поклониться. Хотя Цзяоай был в лохмотьях, Пэй Чжун обратил внимание на его необычную внешность и, поспешив ответить на поклон, спросил:

– Откуда вы, уважаемый?

– Фамилия моя Ян, зовут меня Цзяоай, родом я из Юнчжоу, – отвечал Цзяоай. – Я слышал, что в вашей стране привлекают на службу ученых, и я явился к вам.

Пэй Чжун пригласил его войти, стал потчевать вином и яствами и оставил ночевать.

На следующий день Пэй Чжун, желая испытать познания Цзяоая, стал расспрашивать его о предметах, которые ему самому были неясны. Цзяоай просто и свободно отвечал на все его вопросы. Пэй Чжун пришел в восторг и сразу же доложил о Цзяоае князю. Тот немедля призвал Цзяоая во дворец и спросил его, какой надлежит избрать в правлении путь, чтобы страна была богата и войско мощно. Тогда Цзяоай изложил князю десять принципов, и все они касались тех вопросов управления страной, которые требовали настоятельного разрешения. Князь был восхищен. Он задал пир в честь гостя, назначил Цзяоая сановником, подарил ему сто *ланов золота и сто кусков атласа. Цзяоай кланялся снова и снова, роняя при этом слезы.

– Почему вы плачете, уважаемый? – спросил встревоженный князь.

Тогда Цзяоай рассказал, как Ботао снял с себя одежду и как отдал ему всю еду. Князь был растроган до глубины души, и все сановники, которым случилось присутствовать при этом, сочувственно вздыхали.

– Как же вы думаете поступить? – спросил князь.

– Я прошу дать мне отпуск, чтобы я мог похоронить Ботао, а после этого вернусь служить вам.

Тогда князь посмертно возвел Ботао в сановники, отпустил щедрые средства на его погребение и назначил людей сопровождать Цзяоая.

Простившись с князем, Цзяоай направился в горы Ляншань и разыскал там высохшее тутовое дерево. Тело Ботао так и лежало в его дупле, а лицо его было как у живого. Цзяоай пал ниц и зарыдал. Затем он собрал почтенных старцев из соседней деревни и выбрал место для могилы на живописном холме. По склону его струилась река, сзади вздымалась отвесная скала, а справа и слева тянулись пики гор, – словом, вид был оттуда прекрасный. Покойного омыли ароматной водою, надели на него одежду и шапку сановника, уложили в гроб и похоронили. Вокруг могилы насадили деревья, а шагах в тридцати от нее построили кумирню с изображением Ботао. Перед кумирней была установлена арка, на которой высекли памятную надпись, а при кумирне сбоку сделали небольшую пристройку для сторожа. Затем Цзяоай устроил торжественное жертвоприношение в кумирне. Во время церемонии он горько рыдал. И все собравшиеся – старцы из деревни и сопровождавшая Цзяоая свита – плакали. После жертвоприношения люди разошлись.

В ту ночь Цзяоай сидел в кумирне Ботао при ярко зажженных свечах и не переставая вздыхал. Вдруг пронесся порыв резкого ветра… Свечи померкли, затем снова разгорелись, и перед глазами Цзяоая в колышущемся свете пламени предстал человек. Он приближался, отдалялся и еле слышно плакал.

– Кто тут? – закричал Цзяоай. – Кто посмел ночью войти сюда?

Но человек молчал. Тогда Цзяоай встал, вгляделся в вошедшего и увидел, что перед ним Ботао. Цзяоай был ошеломлен.

– Душа ваша неподалеку отсюда, – обратился он к Ботао, – и раз вы явились ко мне, значит, что-то серьезное побудило вас к этому.

– Благодарю вас за добрую память, брат мой, – отвечал Ботао. – Вы только что вступили на службу и уже доложили обо мне князю и попросили у него разрешения похоронить меня. К тому же меня наградили знатным саном, одарили гробом, одеждой и всем прочим. Словом, вы сделали все. Одно только нехорошо – могила моя оказалась рядом с могилой *Цзин Кэ. Этот человек в свое время покушался на Цинь Шихуана, но потерпел неудачу и был убит. Его друг Гао Цзяньли похоронил его здесь. Дух этого Цзин Кэ очень свиреп. Каждую ночь он является ко мне с мечом в руках, бранится и угрожает: «Ты ведь человек, умерший от голода и холода, как же ты смеешь устраивать свою могилу у меня на плечах и отнимать у меня счастливое место! Если не уберешься отсюда, я разворочу твою могилу и вышвырну тебя вон, на пустырь». Вот какая беда ждет меня, – сказал под конец Ботао и добавил: – Поэтому я и пришел. Хотел сообщить вам о Цзин Кэ и просить, чтобы меня перенесли в другое место, иначе не избежать мне несчастья.

Цзяоай хотел было что-то спросить, но снова поднялся ветер, и Ботао исчез. Цзяоай проснулся и увидел, что он в кумирне. Все, что только что ему привиделось во сне, он помнил до мельчайших подробностей. На следующее утро он собрал старцев и спросил у них, есть ли тут поблизости еще чья-нибудь могила.

– Там, в сосновой роще, есть могила Цзин Кэ, а перед могилой храм, – сказали они ему.

– Этот человек покушался на Цинь Шихуана, но не убил его, был схвачен и казнен, – говорил Цзяоай, – так как же здесь может быть его могила?

– Видите ли, друг господина Цзин Кэ, господин Гао Цзяньли, был здешним жителем, – отвечали ему. – Он знал, что Цзин Кэ был казнен, а труп его выброшен на пустырь. Он-то и унес тайком его тело и похоронил здесь. Дух Цзин Кэ часто являлся сюда, и каждый раз с его приходом были связаны чудесные явления, поэтому местные жители построили здесь храм, где приносят жертвы духу Цзин Кэ, моля о счастье и благополучии.

Услышав это, Цзяоай поверил в свой сон и направился вместе со своими людьми к храму Цзин Кэ. Тыча пальцем в изображение Цзин Кэ, он кричал:

– Ты ведь простой мужик из княжества Янь. Ты жил у царевича как знатный гость, тебя окружили красавицами, одарили драгоценностями, все было к твоим услугам. А когда тебя направили в княжество Цинь, вместо того чтобы как следует обдумать, что нужно сделать, чтобы оправдать оказанное доверие, ты только дело испортил и себя погубил. И после этого ты еще смеешь являться сюда, обманывать и запугивать простой народ, требовать от людей жертвоприношений! Мой брат Ботао – известный ученый, добрый и честный человек, человек справедливости и нравственной чистоты. Как смеешь ты притеснять его? Если это повторится, я разрушу твой храм, выброшу из могилы твое тело и уничтожу тебя!

Затем Цзяоай направился к могиле Ботао и произнес перед могилой:

– Если Цзин Кэ сегодня ночью снова придет, то вы, мой брат, дайте мне знать.

В эту ночь он снова сидел в кумирне при зажженных свечах и ждал.

Перед ним опять предстал Ботао. Со слезами на глазах он сказал:

– Благодарю вас, брат мой, за то, что вы так поступили. Но у Цзин Кэ большая свита – это все *люди, которых он получил от местных жителей. Если вы, брат мой, сделаете из соломы чучела, оденете их в пестрое платье, вложите им в руки оружие и сожжете их перед моей могилой, то это поможет мне. Тогда Цзин Кэ не сумеет причинить мне вреда, – сказав это, он исчез.

Цзяоай той же ночью велел людям изготовить чучела, одеть их в пестрые платья и, выстроив чучела возле могилы, сжег их.

– Если все будет спокойно, все равно сообщите мне, – произнес он перед могилой и вернулся в кумирню.

В ту ночь бушевали ветер и ливень, и в звуках разразившейся бури словно слышался шум сражения.

Цзяоай вышел из кумирни посмотреть, в чем дело, и увидел бежавшего к нему Ботао.

– Толку от людей, которых вы сожгли, никакого! – взволнованно говорил он. – А к Цзин Кэ пришел на помощь еще и Гао Цзяньли. Скоро они выкинут мой труп из могилы. Прошу вас, брат мой, перенесите мое тело в другое место, чтобы избавить меня от этого несчастья.

– Как смеют они так обижать вас! – возмутился Цзяоай. – Нет, я помогу вам, и мы померимся с ними силами.

– Да вы ведь человек другого мира, а мы все духи. Как бы вы ни были отважны и смелы, но вы отделены от нас земным миром. Где же вам бороться с духами?! Ведь даже чучела и те могут только подбодрить меня своим криком, но им не под силу заставить могучий дух Цзин Кэ отступить.

– Хорошо, брат мой, идите, а я завтра кое-что предприму, – сказал ему в ответ Цзяоай.

На следующий день Цзяоай снова явился в храм Цзин Кэ, разбил его статую и хотел уже поджечь храм, но тут подошли старцы из ближайшей деревни и стали молить его не делать этого.

– Ведь это дух-покровитель нашей деревни, – говорили они. – Если разгневать и обидеть его, то, чего доброго, он нашлет на нас беду.

Вскоре вокруг Цзяоая собралось много народу – все это были жители соседней деревни, которые пришли просить его сохранить им храм Цзин Кэ. Настаивать на своем и поступать вопреки воле людей Цзяоай не мог.

Возвратясь в кумирню, он написал доклад, где благодарил чуского князя. Среди прочего в нем говорилось:

В свое время Ботао отдал весь скудный запас еды вашему слуге, и лишь благодаря этому слуга ваш смог выжить и встретить вас. Вы пожаловали ему высокое звание, и ему в жизни нечего больше желать. За все это в следующем *перерождении слуга ваш от всего сердца отблагодарит вас.

Весь доклад был проникнут искренним чувством и душевной теплотой. Передав доклад одному из сопровождавших его людей, Цзяоай направился к могиле Ботао, горько рыдал там и затем сказал своим людям:

– Дух Цзин Кэ до того притесняет моего брата, что мой брат не знает, куда ему деваться. Я больше не могу на это смотреть. Я собирался было сжечь храм Цзин Кэ и сровнять его могилу с землей, но не хочу обижать местных жителей, поэтому я решил стать духом подземных истоков и помочь моему брату в борьбе с духом Цзин Кэ. Вас я прошу зарыть мое тело вот здесь, рядом с этой могилой: вместе были при жизни, вместе будем и после смерти. Этим я смогу отблагодарить брата за то, что он для меня в свое время сделал. Чускому же князю доложите, что я прошу его следовать тому, о чем говорил ему, дабы он навеки сохранил в целости свою страну.

Сказав это, Цзяоай вынул меч и тут же, рядом с могилой Ботао, покончил с собой. Люди бросились к нему, но было уже поздно. Тогда они достали одежду, гроб, уложили в него Цзяоая и похоронили рядом с Ботао. В ту ночь во вторую *стражу разразилась буря – лил дождь, бушевал ветер, сверкали молнии, гремел гром, и крики сражения слышны были повсюду, на десятки ли. На рассвете, когда люди пришли посмотреть на могилы, они увидели, что могила Цзин Кэ треснула, словно от огня, а перед нею валяются белые кости. Сосны у могилы вырваны с корнем, а храм Цзин Кэ сгорел дотла. Пораженные, старики бросились к могиле Цзяоая и Ботао, возжгли курения и били земные поклоны.

Люди, сопровождавшие Цзяоая, вернулись в княжество Чу и доложили обо всем князю. Князь, растроганный глубиной дружеских чувств Цзяоая, повысил его посмертно в сане, а в горы Ляншань был послан чиновник с поручением построить перед могилой Цзяоая храм. На храме князь велел высечь «Храм преданного и верного», а перед храмом по высочайшему повелению была установлена стела, на которой записали эту историю. И поныне в храме том приносят жертвы, а дух Цзин Кэ с тех пор больше не появлялся. Местные жители четырежды в год приносили там жертвы, и просьбы и молитвы их всегда исполнялись. Сохранились старинные стихи, в которых говорится:

С древнейших времен
величайшие чувства гуманности, долга,
что землю объяли,
и мир весь, и небо,
вмещались всего лишь в двух *цунях
в груди человека.
Могилы ученых двоих.
В осенние тихие ночи
две чистых души
постоянно там бродят
при свете холодном
бесстрастной луны.

5. Цзинь Юйну избивает неверного мужа

Оторвался от ветки,
упал за ограду цветок.
На земле оказался,
и ветер его подхватил.
Пусть ветка цветок потеряла —
опять ведь она зацветет,
Цветок, если ветки лишился,
на ней не окажется вновь.

Так написано в древней элегии «Покинутая жена». Стихи говорят о том, что жена неотделима от мужа, как цветок от ветки. Если на ветке нет цветов, то они появляются с наступлением весны. Когда же цветок оторвется от ветки, он уже не сможет вновь прирасти к ней. Мораль этих стихов в том, что жена должна верно служить мужу, делить с ним все радости и лишения, что, последовав за одним, она должна идти за ним до конца, не бояться бедности и не гнаться за богатством, а если она проявит в этом непостоянство, то потом сама же будет раскаиваться.

Расскажу вам об одном знаменитом сановнике времен династии *Хань. Человек этот в молодости был совсем неизвестен миру. Его жена оказалась женщиной весьма недальновидной, и, хоть у нее и были глаза, она, как говорится, горы Тайшань не узнала и ушла от мужа. Правда, потом она раскаялась в своем поступке, но было уже поздно.

Вы спросите, о каком это знаменитом сановнике идет речь, как его фамилия и имя, откуда он родом. Фамилия этого человека – Чжу, имя его – Майчэнь, *второе имя – Вэнцзы, родом он из Туйцзи. Человек этот был крайне беден, ему все не везло с *государственными экзаменами и со службой, и он со своей женой ютился в жалкой лачуге в глухом переулке.

Майчэнь каждый день собирал в горах хворост, продавал его в городе и на вырученные гроши они кое-как перебивались. Стремясь к знаниям, Майчэнь не выпускал из рук книги. С вязанками дров на коромысле, он, шествуя по дороге, держал в руках книгу и читал ее вслух. Горожане уже привыкли к этому и по голосу узнавали о приближении Майчэня. Питая к Майчэню, как к ученому человеку, сострадание, люди охотно покупали у него хворост, тем более что Майчэнь никогда не торговался и довольствовался тем, что ему давали. Поэтому, естественно, ему было легче сбыть свой товар, чем другим. Часто ватага взрослых бездельников и детишек, завидев Майчэня с хворостом за спиной и книгой в руках, окружала его, смеясь и издеваясь над ним. Майчэнь не обращал на это никакого внимания.

Как-то раз жена Майчэня, выйдя за водой, увидела своего мужа в окружении ребятишек, которые хлопали в ладоши и издевались над ним. Ей стало стыдно за мужа, и, когда тот пришел домой, она стала упрекать его:

– Если тебе так нужно читать книги, то нечего продавать хворост, а продаешь хворост – нечего книги читать! Ты ведь не мальчишка, не дурак и не сумасшедший. Не стыдно тебе идти в толпе ребят, которые смеются над тобой?

– Я продаю хворост, чтобы кое-как свести концы с концами, – ответил Майчэнь, – а книги читаю, чтобы стать богатым и знатным. Одно не мешает другому. Пусть себе смеются.

– Если бы тебе суждено было стать богатым и знатным, ты не продавал бы сейчас хворост, – заметила жена с усмешкой. – Еще никогда не случалось, чтобы продавец хвороста смог стать чиновником. Нечего говорить ерунду!

– Всему свое время: и богатству, и нищете. Один гадатель предсказал мне, что в пятьдесят лет я непременно прославлюсь. Часто говорят: воду в море не измеришь – так и ты не можешь знать, что станет со мной в будущем.

– Твой гадатель решил, что имеет дело с блаженным, и все это просто выдумал, чтобы посмеяться над тобой. Нечего ему верить! В пятьдесят лет ты уже и хворост таскать не сможешь, не то что стать чиновником. К этому времени ты, вернее всего, помрешь с голоду, и вот, может быть, тогда властитель подземного царства *Яньло призовет тебя на службу, если в его дворце не хватит какого-либо судьи, чтобы судить грешников.

– Разве ты не знаешь, что *Люй Шану было восемьдесят лет и он все еще был рыбаком и удил рыбу в реке Вэй, когда князь Вэньван, увидев его, посадил в свою колесницу, привез во дворец и просил стать первым советником? А главный советник нынешней династии господин Тунсунь Хун в пятьдесят девять лет еще пас свиней в Дунхае и только в шестьдесят лет повстречал нашего императора и тогда получил высокую должность и княжеский титул. Если я в пятьдесят лет стану известен, то хоть и уступлю по возрасту Тань Ло, но все же прославлюсь более молодым, чем те двое. Так что тебе остается лишь терпеливо ждать.

– Нечего сравнивать себя с ними. Те оба, и рыбак и свинопас, были людьми талантливыми. А ты с твоими никому не нужными книгами хоть до ста лет доживи, все равно останешься таким же простофилей. Какая тебе польза от книг? Жалею теперь, что вышла за тебя замуж! Когда мальчишки поднимают тебя на смех, это ведь задевает и мое достоинство. Если не послушаешься меня и не бросишь своих книг, не стану больше жить с тобой. Пусть каждый идет своей дорогой, незачем быть друг другу помехой.

– Мне теперь сорок три, через семь лет будет пятьдесят. Позади уже больше, чем осталось: ждать недолго. Если ты поддашься своему легкомыслию и бросишь меня, позже непременно раскаешься.

– В чем? Мало, что ли, на свете разносчиков хвороста! Если буду еще семь лет ждать, то сама сдохну где-нибудь от голода. Отпусти меня и дай мне возможность спокойно дожить оставшиеся мне годы.

– Ну что ж, ладно! – сказал со вздохом Майчэнь, видя, что жена твердо решила его бросить и что он не сможет ее удержать. – Желаю лишь, чтоб твой новый муж был лучше меня!

– Какой ни есть, а будет получше! – бросила она на прощание, отвесив мужу два низких поклона. Очень довольная, она покинула дом и ушла, ни разу даже не оглянувшись.

Майчэнь долго грустил и написал по этому поводу на стене стихи:

Пошла за пса – иди за псом,
пошла за петуха – иди за петухом.
Жена оставила меня,
не я жену свою покинул.

Майчэню исполнилось пятьдесят лет как раз в то время, когда ханьский император *У-ди издал указ, в котором призывал ко двору всех ученых и мудрых людей. Майчэнь поехал в столицу, где подал прошение на высочайшее имя. *Янь Чжу, один из земляков Майчэня, рекомендовал его императору как талантливого человека. Узнав, что Майчэнь родом из Гуйцзи и, следовательно, сумеет понять запросы и нужды местного населения, император назначил его начальником этой области.

Получив приказ, Майчэнь тотчас отправился на место назначения. Прослышав о готовящемся приезде нового начальника области, местное начальство срочно послало людей чинить дорогу. Среди дорожных рабочих был и новый муж жены Майчэня, а рядом стояла она сама, полуразутая, взлохмаченная. Она только что принесла мужу еду. Когда пышный поезд нового начальника области поравнялся с ними, женщина украдкой взглянула на человека, сидящего в паланкине, и сразу узнала Майчэня. Майчэнь заметил ее, узнал в ней свою бывшую жену и приказал слуге позвать ее и посадить в одну из последних повозок своего поезда. Когда они прибыли в управление, бесконечно пристыженная женщина, низко опустив голову, стала просить у мужа прощения. Майчэнь попросил привести ее второго мужа.

Тот явился, стал отбивать земные поклоны, не смея поднять головы и взглянуть на своего правителя.

– Непохоже что-то, чтобы этот человек был лучше меня! – громко рассмеявшись, сказал Майчэнь.

Женщина снова стала низко кланяться и молить о прощении. Она говорила, что ненавидит себя за то, что у нее раньше не было глаз, что она всю жизнь готова служить Майчэню.

Тогда Майчэнь приказал принести ведро воды и, выплеснув воду на ступеньки, сказал:

– Если эту воду можно было бы вновь собрать, то и ты могла бы стать моей женой. Но я не забыл о твоих добрых супружеских чувствах ко мне в дни нашей молодости. Даю тебе и твоему мужу кусок земли в моей усадьбе. Будете обрабатывать эту землю – она вас прокормит.

Когда жена Майчэня вместе со своим новым мужем выходила из здания управления, все указывали на нее пальцем:

– Это бывшая жена нашего нового правителя!

Сгорая от стыда, она пробралась к реке и утопилась.

Есть стихи, которые можно привести в подтверждение этой истории:

*Простая прачка, много ль понимает,
но не дала ученому погибнуть.
А вот жена Майчэня так жестока,
что бросила достойного супруга.
Известно уж давно, что воедино
собрать нельзя расплесканную воду.
Пускай бы прежде мужу не мешала,
чем каяться потом в своем поступке!

И еще есть стихи, в которых говорится о том, что люди всегда стремились к богатству и бежали от бедности, так что не с одной женой Майчэня случалось подобное:

О людях судят по тому,
чего они достигли в жизни,
И многие ль в сплошной грязи
*дракона распознать сумеют?!
Чему дивиться, если та
вперед смотреть не научилась, —
Таких ведь, как жена *Фуцзи, —
на белом свете редко встретишь.

Рассказав историю о том, как жена бросила мужа, я предложу вам историю, повествующую о муже, который отказался от своей жены. Человек, о котором пойдет речь, так же, как жена Майчэня, хотел избежать бедности и в погоне за богатством пренебрег своим долгом, забыл об оказанной ему милости и в конце концов приобрел лишь славу бессердечного человека, которого все осуждали.

История эта переносит нас во времена династии *Сун, в годы правления *Шао-син, в округ *Линьань. Линьань в то время был многонаселенным столичным округом, и в нем всегда было немало нищих. Их главари назывались «туаньтоу», и все нищие отдавали им определенную часть ежедневного заработка. Туаньтоу был обязан кормить всю компанию в ненастные дни, когда нельзя было просить милостыню, он же заботился и об одежде нищих. Поэтому нищие, как рабы, безропотно подчинялись своему главарю, боясь чем-нибудь вызвать его гнев. Туаньтоу, которые, ничего не делая, всегда имели определенный доход, давали свои деньги нищим в долг под проценты, извлекая из этого немалую выгоду. Таким путем туаньтоу становились зажиточными людьми, если, конечно, не кутили и не проигрывались. Жили они в полном достатке и обычно никогда не думали о том, чтобы менять свою профессию. Единственное, что всегда смущало их, – это сама недобрая слава туаньтоу. Даже если туаньтоу бросал свое дело, приобретал поля и земли и скапливал состояние, которого хватало на несколько поколений его потомков, все равно в глазах других он по-прежнему был туаньтоу, главарем нищих, не шел в сравнение даже с любым простолюдином, и, где бы ни появлялся, никто не оказывал ему знаков внимания и уважения – такому оставалось лишь быть великим в своем доме при закрытых дверях.

Тем не менее, когда говорят о «людях уважаемых» и «людях низких», то к «низким» относят лишь девиц из публичных домов, актеров, домашних слуг-крепостных и прислужников казенных учреждений, но не нищих. У нищих только нет денег, а так сами они не запятнаны ни в чем. Возьмите, например, *У Цзысюя, который жил в эпоху *Чуньцю. Когда он бежал из родного удела в княжество У, ему приходилось играть на флейте и просить милостыню. Или, например, *Чжэн Юаньхэ, живший в эпоху *Тан. Ему пришлось нищенствовать и петь песни ради куска хлеба; но потом он стал знатным и богатым, укрывался роскошными шелковыми одеялами. Вот какие знаменитые люди встречались среди нищих! Поэтому-то хотя к нищим и относятся с пренебрежением, однако в один ряд с девицами из публичных домов, слугами-крепостными и прислужниками казенных учреждений их не ставят.

Но довольно праздных рассуждений, перейдем к нашему рассказу.

В городе *Ханчжоу одним из таких туаньтоу был некто по фамилии Цзинь, по имени Лаода. Почти десять поколений предков этого человека были такими же туаньтоу, каким был он сам. Лаода сумел скопить целое состояние; у него были великолепные дома, прекрасные поля и сады, никогда он не отказывал себе ни в еде, ни в одежде, его амбары стояли полные зерна, а кошелек всегда был туго набит деньгами. В доме было полно слуг и служанок, и хоть нельзя было назвать эту семью самой богатой, но во всяком случае в Ханчжоу она была одной из зажиточных.

Лаода был человеком твердой воли, стремившимся обрести приличное положение, поэтому обязанности туаньтоу он целиком передал своему родственнику Лайцзы, а сам жил на скопленные средства, так что уже никакого отношения к нищим не имел. И все-таки его по-прежнему называли позорной кличкой туаньтоу.

Ему шел шестой десяток, жена его умерла, сыновей не было, жила с ним единственная дочь – Юйну. Девица выросла красавицей.

Пред красотой ее, подобной чистой *яшме,
цветы стыдятся за свою невзрачность;
Лишь нет на ней дворцового наряда,
чтоб быть второй *Чжан Лихуа.

Для Лаода не было ничего дороже дочери. Когда Юйну была еще ребенком, он стал обучать ее чтению и письму, так что лет в пятнадцать она уже умела слагать стихи: возьмется, бывало, за кисть – и стихи готовы. Юйну, кроме того, была весьма искусна в рукоделии, умела играть на музыкальных инструментах и вообще, за что бы она ни взялась, все делала умело и хорошо.

Глядя на красоту и таланты своей дочери, Лаода решил, что выдаст ее замуж только за человека образованного, с чиновничьей степенью. Однако это было делом нелегким: несмотря на то что таких женщин, как она, редко можно было найти даже в богатых и знатных семьях, никто не сватал Юйну – ведь она родилась в семье туаньтоу. Разрешить же дочери выйти замуж за человека без карьеры и будущего, за какого-нибудь торговца-дельца старик не хотел. Поэтому со сватовством ничего не выходило, и Юйну в восемнадцать лет еще не была замужем.

Как-то раз к Лаода зашел сосед и рассказал, что у моста Тайпинцяо живет некий *сюцай Мо Цзи, двадцати лет от роду, хорош собой, человек ученый и весьма талантливый; оставшись круглым сиротой, без всякого состояния, он в свое время не смог жениться. Теперь молодой человек выдержал экзамены, зачислен в *Тайсюэ и хотел бы жениться и жить в семье жены.

– Это как раз такой человек, о котором вы думали, – заметил сосед, – почему бы не предложить ему стать вашим зятем?

– А если бы я попросил вас похлопотать об этом деле? – спросил Лаода.

Сосед взялся все устроить. Он направился к мосту Тайпинцяо, разыскал молодого человека и объяснил ему цель своего прихода.

– Не буду скрывать от вас правды, – сказал он юноше, – предки этой семьи были туаньтоу, но сам Лаода уже давно этим делом не занимается. А дочь его – красавица. Да и семья эта богатая. Если вы не пренебрежете моим предложением, я согласен взять на себя устройство вашей свадьбы.

«Что же, – подумал про себя Мо Цзи, – теперь, когда я не могу сам себя обеспечить, взять к себе в дом жену я не в состоянии. Почему бы мне не пристроиться у них и не получить сразу и жену, и насущно необходимое? А что надо мной будут смеяться, так мне сейчас не до этого».

– То, что вы, почтенный, мне предложили, – ответил сюцай, – очень заманчиво. Но я человек бедный и не знаю, как мне быть со свадебными подарками.

– От вас мне нужно получить только согласие, все остальное – это уж мое дело, вам ни о чем не придется заботиться.

Итак, обе стороны пришли к соглашению. Был выбран *благоприятный для свадьбы день, к которому Лаода послал своему зятю новое платье. Сюцай переехал в дом тестя, где и состоялось торжество.

Когда Мо Цзи увидел, как красива и талантлива была Юйну, радости его не было предела: так, не потратив ни гроша, совсем даром, он получил красавицу-жену и был всегда сыт и прекрасно одет, – одним словом, все вышло как нельзя лучше.

Друзья Мо Цзи, зная, что он беден, отнеслись к нему очень снисходительно, и никто над его женитьбой не подтрунивал.

Прошел *месяц со дня свадьбы. Лаода решил устроить по этому поводу пир и велел Мо Цзи пригласить друзей, рассчитывая, что их посещение придаст его дому в глазах людей почет и уважение.

Вся компания пировала дней шесть подряд, и старику Лаода в голову не приходило, что это может взбесить его родственника – Цзинь Лайцзы. А Лайцзы тоже по-своему был прав: «Ты – туаньтоу, и я туаньтоу, – рассуждал он. – Разница между нами лишь та, что семья твоя дольше занималась этим делом, поэтому в руках у тебя оказалось больше денег. Ну, а что до нашей родословной, то мы одной и той же ветви, и, когда твоя дочь выходила замуж, тебе следовало бы пригласить меня на свадьбу. Но ты этого не сделал. Теперь у тебя опять праздник, ты приглашаешь людей, пир длится уже седьмой день, а мне ты даже и не подумал прислать приглашение. Твой зять – всего-навсего лишь сюцай, но будь он хоть первым министром или советником при дворе – так что же? Я, значит, больше не дядя племяннице своей, и нет мне места на конце какой-нибудь скамейки в твоем доме? До того не считаться с людьми!.. Ладно, я устрою тебе! Будет вам всем весело!»

Лайцзы тут же созвал больше полусотни нищих, и все они, во главе с ним самим, устремились к дому Лаода. Что это было за зрелище:

Шляпы без дна – макушки наружу,
узлами затянуто рваное платье;
Куски обветшалой циновки, одеяла в лохмотьях и дырах;
бамбуковые палки, разбитые миски;
«О благородные люди! О щедрые господа!» —
кричат перед домом, бранятся.
Играют со змеями, водят собак, с обезьянами возятся,
каждый искусство свое выставляет, орет как умеет.
Голосом страшным тянут развратные песни,
в такт ударяют в *пайбань, оглушая прохожих.
Кирпич истолкли в порошок и напудрились им,
страшно смотреть на их рожи.
Орава разнузданных бесов,
*Чжун Куй бы не справился с ними!

Услышав доносившийся с улицы шум, Лаода пошел посмотреть, в чем дело, но, как только он открыл ворота, целая орава нищих, во главе с Лайцзы, с криком и шумом ворвалась в его дом. Лайцзы устремился прямо в зал к пирующим и, не обращая никакого внимания на гостей, принялся уплетать лучшие блюда и пить лучшие вина.

– А ну-ка, пусть племянница с мужем выйдут поклониться дядюшке! – кричал Лайцзы.

Испуганные гости сбежали все как один. Вместе со своими друзьями убежал из дому и Мо Цзи.

Лаода ничего не оставалось, как начать извиняться перед родственником:

– Сегодня гостей приглашал мой зять, я в этом не принимал участия. На днях же я сам устрою угощение и приглашу тебя.

Лаода наделил деньгами всех нищих, приказал вынести два жбана лучшего вина, кур, гусей и велел нищим отнести все это в дом Лайцзы, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Долго еще шумели непрошеные гости и разошлись, когда уже совсем стемнело.

Юйну, расстроенная, сидела у себя в комнате и горько плакала.

Эту ночь Мо Цзи провел у друзей и вернулся в дом тестя только на следующее утро. Лаода после вчерашнего скандала стыдно было смотреть зятю в глаза. Мо Цзи тоже было не по себе, но ни тот ни другой ничего друг другу не сказали. Вот уж поистине,

Когда немой отведает полыни вкус,
О горечи ее сказать не сможет людям.

В страшной досаде на то, что такая нелестная слава тяготеет над их семьей, Юйну решила, что им нужно выбиться в люди, и потому уговаривала мужа целиком посвятить себя науке. Не считаясь с затратами, она покупала для него и современные и древние книги; не жалела денег на то, чтобы принимать в доме людей талантливых и образованных, устраивать поэтические вечера, где обсуждались классические книги; советовала Мо Цзи завязывать широкие знакомства, которые могут принести ему известность, и щедро давала ему на это деньги. Благодаря ее усилиям знания и слава Мо Цзи росли с каждым днем, и к двадцати трем годам он успел уже благополучно выдержать *оба экзамена и получить степень цзиньши.

После празднества в Академии Мо Цзи в черной шапке и парадном платье возвращался домой верхом на коне. Когда он проезжал по своей улице, люди, перегоняя друг друга, бежали взглянуть на нового цзиньши, и детишки, указывая на Мо Цзи пальцем, кричали:

– Зять Цзиня-туаньтоу стал чиновником!

Мо Цзи слышал это, но устраивать сцену на улице было неудобно, и ему ничего не оставалось, как молча стерпеть обиду. При встрече с тестем Мо Цзи выполнил все полагающиеся церемонии, хотя в душе был зол на него и думал: «Если бы только я заранее предполагал, что буду богат и знатен! Ведь я мог бы стать зятем сановной особы или князя! Надо же было выбрать своим тестем туаньтоу! Позор на всю жизнь. Мои дети все равно будут внуками и внучками туаньтоу, и я стану посмешищем для людей. Но что поделаешь… С другой стороны, Юйну очень умна, заботлива, и нельзя обвинить ее ни в одном из *семи грехов, за которые принято выгонять жену. Правду говорят: коль трижды не обдумать свой поступок, когда-нибудь, но сожалеть придется».

От всех этих мыслей на душе у Мо Цзи было тяжело, нерадостно. Юйну не раз спрашивала мужа, что с ним происходит, но тот ничего не отвечал, и она так и не узнала причины его скорби.

Смешон этот Мо Цзи: теперь, добившись богатства и чина, он совсем забыл о временах бедности, о заслугах жены, которая помогла ему получить положение и снискать славу. В этом сказывается его непорядочность.

Через некоторое время Мо Цзи получил назначение на должность помощника правителя округа *Увэйцзюнь. Лаода в честь отъезжающих устроил прощальный пир. На этот раз ни один нищий не посмел явиться к нему в дом скандалить.

Округ Линьань был связан с Увэйцзюнь прямым водным путем, так что добраться туда было очень легко. Мо Цзи сел с женой на джонку и отправился к месту назначения. Через несколько дней они причалили к северному берегу реки *Цайши.

В ту ночь луна так ярко сияла, что кругом было светло, словно днем. Мо Цзи никак не мог заснуть; он встал, оделся и уселся на носу джонки, любуясь луной. Вокруг не было ни души. Мо Цзи снова вспомнил о том, что он зять туаньтоу, и опять ему стало тяжело и грустно.

Вдруг его осенила недобрая мысль: «Единственный выход, чтобы быть избавленным от позора на всю жизнь, – это смерть жены и женитьба на другой». Коварный план созрел в его голове: он подошел к каюте и позвал Юйну, приглашая ее выйти на палубу полюбоваться прекрасной луной. Юйну уже спала, и Мо Цзи разбудил ее не без труда.

Не смея ослушаться мужа, Юйну набросила на себя платье и вышла на палубу. Не успела она поднять голову и посмотреть на луну, как муж вдруг схватил ее, потянул на нос джонки и сбросил в воду. Затем он разбудил лодочников и приказал им тотчас же отчаливать, пообещав щедро наградить. Ничего не подозревая, те взялись за багры и отчалили. Только в десяти *ли от места происшествия, когда джонка снова причалила к берегу, Мо Цзи сказал, что его жена вышла на палубу полюбоваться луной и упала в воду, что он спасал ее, но спасти не удалось. Затем он достал три *лана серебра и дал их лодочникам на вино. Они догадывались, в чем дело, но никто из них не осмелился рта раскрыть. А сопровождавшие Юйну молодые глупые служанки поверили, что их хозяйка случайно упала в воду и утонула, поплакали, и этим все кончилось.

Лишь только потому, что туаньтоу
была плохой, позорной кличкой,
Избавиться решил он от супруги,
добившись славы и успеха.
Но мужа и жену связало небо,
и эту связь никто не разорвет.
Напрасны будут все его попытки, —
неверным мужем только прослывет.

Но какие только не бывают в жизни случайности!

Пока Мо Цзи, покинувший место преступления, ехал своим путем дальше, к северному берегу Цайши причалила джонка, в которой ехал инспектор области *Хуайси по перевозке продовольствия, некий Сюй Дэхоу. Так же как Мо Цзи, Сюй Дэхоу впервые получил назначение на должность. Джонка его остановилась на том самом месте, где Мо Цзи бросил в воду Юйну.

Сюй Дэхоу, несмотря на позднее время, не собирался спать – он сидел с женой перед раскрытым окном, любовался луной и пил вино. Вдруг он услышал, что на берегу кто-то плачет. По голосу он понял, что это женщина. Она так жалобно рыдала, что Сюй Дэхоу приказал лодочникам пойти посмотреть, в чем дело.

На берегу действительно совсем одна сидела какая-то женщина и горько плакала. Сюй Дэхоу приказал привести ее на джонку.

После расспросов выяснилось, что это Юйну, жена помощника правителя округа Увэйцзюнь.

Очутившись в воде, Юйну безумно испугалась и решила, что ей пришел конец, но вдруг почувствовала, что ее несет к берегу. Когда она выкарабкалась и посмотрела на реку, то увидела лишь бесконечную гладь воды, джонки не было и следа. Только тогда Юйну поняла, что, став знатным, ее муж забыл о том времени, когда он был беден, и решил утопить ее, чтобы найти себе подходящую пару.

И вот теперь она не удержалась и подробно, с начала до конца, поведала господину Сюю все как было. Рассказав свою историю, Юйну так разрыдалась, что растрогала до слез господина Сюя и его жену.

– Не надо так убиваться! – уговаривали Юйну ее спасители. – Если хочешь, будь нашей приемной дочерью, а там подумаем как быть.

Юйну с благодарностью низко поклонилась им. Господин Сюй попросил жену принести Юйну сухое платье, устроить ее в отдельной каюте и уложить спать. Всей мужской и женской прислуге приказали называть Юйну «молодой барышней», а лодочникам велено было помалкивать об этом происшествии.

Через несколько дней они достигли Хуайси, где господин Сюй приступил к своим служебным обязанностям.

Округ Увэйцзюнь, куда получил назначение Мо Цзи, находился в подчинении области Хуайси, так что господин Сюй оказался непосредственным начальником Мо Цзи, и последний по долгу службы представился начальнику.

Познакомившись с Мо Цзи, господин Сюй подумал про себя: «Жаль! Такой видный и красивый человек, а пошел на такой подлый поступок!»

Прошло несколько месяцев. Как-то раз господин Сюй обратился к своим подчиненным:

– У меня есть дочь, довольно способная и недурна собой; она уже в таком возрасте, что ей пора, как говорится, закалывать прическу. Я хотел бы подобрать себе хорошего зятя. Нет ли у вас, почтеннейшие, на примете такого человека?

Чиновники, зная, что помощник правителя округа Увэйцзюнь – молодой вдовец, в один голос стали рекомендовать Мо Цзи как человека необычайно талантливого и вполне заслуживающего того, чтобы на нем остановить выбор.

– Я уже давно думал о нем, – ответил им господин Сюй, – но человек этот таким молодым получил степень, что, наверное, лелеет большие надежды на свое будущее и, может быть, не захочет войти в мою семью.

– Мо Цзи родом из бедной семьи, – возразили ему на это чиновники, – и ему стать вашим родственником все равно, что простому тростнику опереться на редкое, ценное дерево. Может ли он желать для себя большего счастья? Конечно, он не упустит возможности породниться с вами.

– Если вы думаете, что это возможно, потолкуйте с ним и разузнайте его намерения. Только не говорите от моего имени. Пусть считает, что это исходит от вас, так будет лучше.

Чиновники не замедлили сообщить Мо Цзи, что собираются его сосватать. Мо Цзи очень обрадовался: он только и мечтал о том, чтобы вступить в выгодный брак, и женитьба на дочери начальника была именно той самой желанной возможностью.

– Если вы только устроите это дело, – заявил он чиновникам, – не премину *отблагодарить, как говорится, «с кольцом во рту» или «с лассо из травы».

– Ладно, ладно, – перебили его те и поспешили с ответом к господину Сюю. Но услышали от него вот что:

– Хоть помощник правителя округа Увэйцзюнь и удостоил меня своим согласием, но дело в том, что я и моя жена очень любим свою дочь, и она у нас выросла очень избалованной и капризной. Жаль нам расстаться с ней, к тому же Мо Цзи слишком молод, и я боюсь, что он будет требователен и не очень уступчив. А если между супругами начнутся ссоры, это огорчит и меня и жену. Надо предупредить об этом Мо Цзи. Если он сможет обходиться мягко с моей дочерью, во всем проявлять уступчивость и терпение, тогда решусь принять его в свой дом.

Люди снова пошли к молодому человеку и передали ему предостережение будущего тестя. Мо Цзи был на все согласен.

Как непохоже было его нынешнее сватовство на первое, когда он был еще сюцаем: теперь он послал в качестве свадебных подарков, как полагается, шелк, золотые цветы и прочее. Когда был выбран наконец благоприятный день для свадьбы, Мо Цзи от радости не знал, куда себя деть, так ему не терпелось поскорее стать зятем инспектора по перевозке продовольствия.

По просьбе мужа госпожа Сюй начала переговоры с Юйну.

– Мой муж очень жалеет, что ты так долго ведешь одинокую жизнь, и собирается тебя вторично выдать замуж за молодого цзиньши. Мне кажется, что тебе не следует отказываться.

– Правда, я из простой семьи, но я знаю правила поведения, – ответила ей на это Юйну, – и если я связала свою судьбу с господином Мо, то должна остаться ему верна до конца своих дней. Пусть господин Мо и пренебрег мной, простой женщиной, пусть поступил жестоко, но я не могу согласиться вновь выйти замуж и тем самым нарушить долг замужней женщины.

Сказав это, она горько заплакала.

Увидев, что Юйну говорит от души и что решение ее непоколебимо, госпожа Сюй призналась:

– Цзиньши, которого мы прочим тебе в мужья, это и есть Мо Цзи. Господин Сюй возмущен его бессердечным поведением и хочет, чтобы вы с ним снова соединились. Муж мой сказал своим подчиненным, что у него есть дочь, что он хотел бы найти себе хорошего зятя, и попросил их поговорить об этом с Мо Цзи. Тот очень охотно дал свое согласие. Сегодня вечером он вступает в наш дом. Как только он войдет в брачную комнату, поведи себя соответствующим образом, и это будет возмездием ему за причиненную тебе обиду.

Когда Юйну поняла, в чем дело, она вытерла слезы, покрыла лицо пудрой и стала, как подобает невесте, наряжаться к свадебному обряду.

Вечером помощник правителя округа в парадной чиновничьей одежде, с красной парчовой перевязью через плечо, с золотыми цветами, воткнутыми в шляпу, сел на великолепного коня с резным седлом и в сопровождении чиновников отправился в дом невесты.

Впереди процессии шли два ряда барабанщиков. Кто бы мог удержаться от возгласов восхищения при виде этого пышного шествия! Поистине,

Под музыку и грохот барабанов
на белой лошади подъехал к дому зять.
Он так красив, изыскан и изящен —
действительно, на удивленье всем.
С великой радостью сменил он туаньтоу
на тестя, что и знатен и богат.
А то, что на реке Цайши случилось,
не счел он важным, чтобы горевать.

В этот вечер в гостиной инспектора по перевозке продовольствия были разостланы войлочные ковры, развешаны свадебные украшения. В ожидании приезда жениха в доме громко трубили фанфары, гремели барабаны. Когда Мо Цзи подъехал к дому невесты и сошел с коня, господин Сюй встретил его в парадной одежде. Чиновники, сопровождавшие жениха, удалились, а Мо Цзи прошел прямо в дом.

Вскоре в сопровождении двух служанок появилась невеста. Лицо ее было закрыто красным покрывалом. Ведающий церемонией возвестил о начале обряда. Молодые люди поклонились небу и земле, свершили земной поклон господину и госпоже Сюй и наконец поклонились друг другу.

Когда церемония была закончена, молодых проводили в брачную комнату. Радость Мо Цзи не поддавалась описанию, он чувствовал себя на девятом небе. В брачную комнату Мо Цзи вошел бодро, с высоко поднятой головой. Но едва он перешагнул через порог, как вдруг из-за дверей выбежали служанки с палками в руках и набросились на него. С него сбили парадную шапку, удары градом сыпались ему на плечи, на спину, его били по голове, били так, что молодой человек вопил не своим голосом. Не зная, куда деваться, он весь съежился, присел и стал звать на помощь тестя и тещу.

И вдруг из глубины комнаты раздался нежный мягкий голос:

– Не бейте больше этого бездушного молодого человека. Пусть подойдет ко мне.

Служанки перестали бить Мо Цзи и, схватив его за уши и за руки, поволокли к своей госпоже. Мо Цзи в это время напоминал будду Амитабу, над которым измывались *шесть злодеев.

– В чем моя вина?! – кричал Мо Цзи, но когда поднял глаза и при свете ярко горящих свечей увидел, что спокойно сидящая перед ним женщина не кто иная, как его прежняя жена Юйну, он от страха чуть не лишился рассудка.

– Нечистая сила! Нечистая сила! – завопил он к общему удовольствию окружающих.

В это время в комнату вошел господин Сюй.

– Не пугайтесь, дорогой зять! – обратился он к Мо Цзи. – Это не нечистая сила, а моя приемная дочь, которую я подобрал на берегу реки Цайши.

Только теперь Мо Цзи пришел в себя. Он тут же стал перед тестем на колени, сложил в мольбе руки на груди и произнес:

– Я признаю себя виновным. Надеюсь, что господин простит меня.

– Все это меня не касается. Лишь бы дочь моя не возражала.

– Бессердечный и негодяй! – набросилась на него Юйну. – Забыл слова *Сун Хуна: «Тех, с кем в бедности дружил, не забывают; ту, с кем отруби делил, не выгоняют»? Ведь пришел в нашу семью с пустыми руками, и, если бы не наши деньги, не быть тебе ученым, не добиться славы, не стать тем, чем ты стал. Я-то надеялась, что разделю почет и славу вместе с мужем. А ты забыл о добром отношении к тебе, изменил долгу, не посчитался с супружеской любовью. Бросив меня в реку, ты отплатил мне злом за добро. Хорошо еще, что небо надо мной сжалилось… Встретились благородные люди, которые спасли меня и удочерили, иначе погибнуть бы мне в утробе рыбы… Как ты только мог поступить так жестоко! Какими глазами будешь теперь смотреть на меня?!

При этих словах Юйну разрыдалась; но и плача, она не переставала бранить мужа.

Мо Цзи, на лице которого были написаны стыд и раскаяние, стоял на коленях и, отбивая поклоны, молча молил о пощаде. Решив, что с зятя довольно, господин Сюй поднял Мо Цзи и стал уговаривать Юйну:

– Дочь моя, прости его. Сегодня мой зять признал свою вину и раскаялся, надеюсь, больше он не посмеет тебя обижать. Хотя прежде вы уже были мужем и женой, считайте, что вы новобрачные. Прошу, уважьте меня и забудьте все старое!

– Вы сами виноваты во всем, – продолжал Сюй, обращаясь к зятю, – так что не сетуйте ни на кого за то, что вам пришлось в эту ночь претерпеть. А сейчас я позову свою жену, чтобы она поговорила с дочерью.

Господин Сюй вышел из комнаты. Вскоре пришла госпожа Сюй, которой долго пришлось убеждать и уговаривать Юйну, чтобы та наконец помирилась с мужем.

На следующий день господин Сюй устроил пир в честь своего зятя.

– Женщина дважды не получает свадебных подарков, – заметил господин Сюй, возвращая зятю все его дары. – Вам уже однажды пришлось делать подношения семье Цзинь, и я не посмею принимать от вас ничего.

Мо Цзи стоял, опустив голову, и молчал, а господин Сюй продолжал:

– Вас раньше так смущало низкое происхождение вашего тестя, что вы из-за этого бросили свою жену и преступили законы нравственности. Я же, ваш новый тесть, всего-навсего инспектор по перевозке продовольствия. Боюсь, что эта должность может показаться вам слишком ничтожной и брак с моей дочерью тоже вас не устроит.

Мо Цзи побагровел. Ему ничего не оставалось, как еще раз просить прощения.

В стихах говорится так:

Всем сердцем только и мечтал
с семьею знатной породниться.
Не знал, что новая невеста
его же прежняя жена.
Был посрамлен он и избит,
и от стыда лицо горело.
Спроси, чего ж добился он?
Лишь тестя нового, и только.

С этих пор Мо Цзи и его жена жили в таком мире и согласии, какого раньше не знали. Супруги Сюй относились к Юйну, как к родной дочери, а к Мо Цзи – как к зятю. Юйну любила господина и госпожу Сюй, как отца и мать.

Тронутый добротой окружающих, Мо Цзи сам стал другим человеком. Он забрал к себе в дом туаньтоу Лаода и заботился о нем до последних дней его жизни. Когда господин Сюй и его жена умерли, Юйну носила трехгодичный траур по своим благодетелям.

Скажу еще, что впоследствии между членами семей Сюй и Мо на протяжении веков были самые дружеские и братские отношения.

В стихах говорится:

Сун Хун остался верен долгу —
прослыл в народе благородным;
*Хуан Юня, что жену оставил,
неверным мужем нарекли.
Взгляните на Мо Цзи: женат был,
а вновь посвататься задумал.
Но брак – предначертанье неба,
и лишь утруждал он зря себя.

6. Шэнь Сяося довелось вновь увидеть доклады Чжугэ Ляна

Как-то в своем кабинете,
рассказы читая наших времен и былых,
На неслыханный случай наткнулся,
меня он задел за живое:
Верный долгу и службе сановник
министру коварному в руки попался.
Оклеветан, загублен герой,
и слезы я лил, скорбя и горюя о нем.
Но нет,
не бросайте казенной печати,
Нет, не бросайте
чиновный убор головной:
Мрак ночи не вечен,
всему свое время приходит,
И небо еще различает,
кто подл, кто честен.

Мой рассказ начну с того, что во времена *нашей династии, в годы *Цзя-цзин, на троне восседал мудрый император, ветры и дожди были благосклонны, страна процветала, и народ жил мирно. Но случилось так, что к правлению по недосмотру был допущен коварный царедворец – в результате порядок правления оказался вдруг нарушенным, при дворе воцарился хаос, и положение стало столь опасным, что вся страна чуть не оказалась ввергнутой в смуту. Кто же он, этот коварный царедворец? Это был человек по фамилии Янь, по имени Сун, по *литературному прозвищу Цзеси, уроженец уезда Фэньи провинции Цзянси. Наладив прежде всего отношения с евнухами, человек этот лестью и предупредительностью, усердным отправлением *даосских обрядов и соблюдением постов, а также умелым составлением поминальных молитв, которые подносил императору, заслужил расположение императора, быстро выдвинулся и достиг знатности. Держал он себя чинно и сдержанно, но за благонравной видимостью скрывалась коварная и жестокая натура. Оклеветав и погубив первого министра Ся Яня, Янь Сун занял его пост и обрел такое влияние и силу, что его сторонились и боялись не только придворные, но и те, кто не служил при дворе. Его сын, Янь Шифань, из *гуаньшэна прямым путем выдвинулся на пост помощника начальника Палаты работ. Своей жестокостью сын превосходил отца, но был он человеком не без способностей, обладал широкими познаниями и прекрасной памятью, отличался расчетливостью и сообразительностью. Поэтому Янь Сун охотно прислушивался к мнению сына, во всех трудных и важных делах всегда советовался с ним, и при дворе их так и называли «большой канцлер» и «малый канцлер». Отец и сын творили зло, находя друг в друге поддержку, прибирали к рукам власть, продавали должности и чины. Честолюбивому чиновнику стоило лишь поднести им крупную взятку, попроситься в приемные сыновья и ученики, чтобы тут же получить повышение и важную должность. Не удивительно, что мелких и подлых людишек возле них всегда было полным-полно, а во всех ведомствах и учреждениях сидели их ставленники и верные слуги. Ну а тех, кто был настроен против них, неизбежно настигала беда: чуть что не так – били и ссылали, а допусти они посерьезней проступок – просто казнили, пощады не было никому. Выступить и сказать правдивое слово решались только люди, готовые во имя справедливости пожертвовать собственной жизнью; и если только человек не был настоящим Туань Лунпаном или подлинным *Би Ганем, чрезвычайно преданным императору и отчизне, то он предпочитал смотреть, как дела правления идут прахом, лишь бы не навлечь на себя самого гнев первого министра. В связи со всем этим один безымянный поэт тех времен перефразировал известные детские стихи:

Усердно с детства ты учись,
Познаньем в жизни утвердись.
Полно ведь знатных при дворе,
И, как один, учены все, —

в следующие строки:

Усердно в детстве не учись,
Деньгами в жизни утвердись.
Поможет грозный Янь тому,
Кто больше денег даст ему.

А стихи:

Императору дороги умные люди,
И познания пост тебе важный дадут.
Любое другое занятье ничтожно,
Только ученье превыше всего!

перефразировал так:

Императору дороги подлые люди,
Слово честное скажешь – беду навлечешь,
Любое другое занятье ничтожно,
Низкопоклонство превыше всего!

Янь Сун и Янь Шифань, пользуясь расположением императора, так притесняли народ, что злодеяния их громоздились горами, и все же нашелся тогда один верноподданный, совершивший нечто такое, что словно громом потрясло мир. Человек этот погиб, но имя его прославилось в веках.

Поистине,

Когда в семье почтительные дети,
родители довольны и счастливы;
Когда у власти преданные люди,
в стране повсюду мир и процветанье.

Фамилия того человека была Шэнь, имя – Лянь, литературный псевдоним – Цинся. Он был уроженец Шаосина, что в провинции Чжэцзян. Талантливый, хорошо знающий литературу, канонические книги и апокрифы, знакомый и с военным искусством, он весь отдался служению государству и народу. *Шэнь Лянь с юных лет преклонялся перед *Чжугэ Ляном. Особенно любил он два его доклада, написанные перед выступлениями в походы. Доклады эти он постоянно читал вслух, сотни раз переписывал и расклеивал их всюду у себя дома. Всякий раз, выпив вина, он громко читал их наизусть и, дойдя до слов: «И служению стране отдам все силы до последнего вздоха», сокрушался и плакал. Из-за этого стали поговаривать о нем как о ненормальном.

В семнадцатом году Цзя-цзин после столичных экзаменов Шэнь Лянь получил степень *цзиньши и был назначен на должность начальника уезда. В трех уездах – *Лиян, *Чипин и *Цинфэн – довелось ему служить начальником, и во всех трех он так хорошо вел дела, что, действительно:

Чинуши мелкие блюли законы,
Начальники искать не смели взяток,
Задиры-богачи вобрали когти,
Простой народ ночами спал спокойно.

Но так как Шэнь Лянь был человеком твердым, прямым и не желал угодничать перед начальством, то был понижен по службе: его перевели в столицу на должность секретаря начальника личной охраны императора. Как только он оказался в столице, он сразу понял, какие дела творят Янь Сун и Янь Шифань, и душа его переполнилась гневом.

Однажды Шэнь Лянь присутствовал на большом официальном пиршестве. Заносчивость Янь Шифаня, его надменная манера держать себя привели Шэнь Ляня в крайнее раздражение. Янь Шифань вел себя разнузданно, орал, будто рядом никого не было; затем потребовал, чтобы подали кубок, заставлял каждого пить, а того, кто до дна его не осушит, угрожал наказать. Кубок был огромный – больше чем на десять *лянов; однако, страшась гнева Янь Шифаня, никто не смел от него отказаться. Среди гостей был некий цензор Ма, который вообще не мог пить. Зная это, Янь Шифань умышленно велел поднести ему кубок. Цензор еще и еще раз просил пощадить его, но Янь Шифань не желал ничего слушать. Цензору волей-неволей пришлось пригубить, но и от одного глотка он покраснел, лицо исказила гримаса страдания. Видя, что цензор не пьет, Янь Шифань встал, подошел к нему, взял кубок и, схватив гостя за ухо, начал насильно вливать ему вино в рот. Бедняге ничего не оставалось, как подавить в себе возмущение и обиду и через силу пить большими глотками. Когда он выпил все до дна, ему показалось, что земля и небо перевернулись, стены заходили ходуном; голова отяжелела, и он не смог удержаться на ногах. Глядя на цензора, Янь Шифань хохотал и хлопал в ладоши от удовольствия.

Шэнь Лянь вскипел. Подвернув рукава, он схватил кубок, наполнил его доверху и подошел к Янь Шифаню.

– Вы удостоили цензора Ма кубком вина, но он уже пьян и не может ответить вам на любезность любезностью. Позвольте мне вместо него поднести вам, – сказал он, протягивая кубок Янь Шифаню.

Ошеломленный, Янь Шифань хотел было отстранить кубок, но увидел угрожающее выражение лица Шэнь Ляня и услышал его жесткий, суровый голос:

– Если другие выпили, выпьешь и ты, и если другие боятся тебя, то я, Шэнь Лянь, тебя не боюсь!

И, схватив Янь Шифаня за ухо, он влил ему в глотку весь кубок. Затем, швырнув кубок на стол, он расхохотался и захлопал в ладоши. Напуганные до смерти присутствовавшие чиновники изменились в лице и застыли на месте. Потупив взгляд, они не решались проронить ни звука. Янь Шифань притворился пьяным, простился и уехал. Шэнь Лянь даже не поднялся с места проводить его, он вздыхал и несколько раз проскандировал: «Нет места под одним небом с ханьскими предателями». Янь Суна и Янь Шифаня он уподобил, таким образом, *Цао Цао с сыном. Все боялись, как бы эти слова не дошли до Янь Шифаня, и с затаенным страхом смотрели на Шэнь Ляня. Однако сам он, казалось, не придавал этому никакого значения. Чиновники выпили еще по нескольку рюмок вина и, охмелев, разошлись.

На рассвете Шэнь Лянь проснулся с мыслью о Янь Шифане. «Эта скотина, конечно, не простит мне вчерашнего и наверняка найдет способ рассчитаться со мной, – думал он. – Ну что же, раз начал – доводи до конца; чем держать все это на сердце и мучить себя, уж лучше первому нанести удар. Я уже думал над тем, что злодеяния Янь Суна и его сына возмущают богов и гневают людей, но император доверяет им и милостив к ним, а мой чин мал, должность ничтожна, что бы я ни стал говорить, все будет бесполезно. Я, правда, собирался найти подходящий случай и тогда уже действовать, но теперь ждать не приходится. Пусть я буду *Чжан Ляном, покушавшимся в Боланша на Цинь Шихуана, пусть даже и не уничтожу этих злодеев, но зато это послужит хорошим примером для других». Шэнь Лянь тут же стал обдумывать свой доклад императору и к утру уже ясно представлял себе все, что напишет.

Он поднялся, возжег курения, омыл руки и начал писать. В докладе он подробно рассказал о том, как Янь Сун и Янь Шифань захватили в руки власть и брали взятки; описывая их злодеяния и преступления, говорил о том, что они обманывали государя и ввергали страну в беду, – словом, обвинял их в крупных преступлениях против страны, в обмане государя и просил казнить их на благо всей Поднебесной. В ответ последовал императорский указ. Он гласил:

За оскорбление высших сановников, нанесенное с целью обретения славы для себя и упрочения собственного положения, приказываю охране дать Шэнь Ляню сто палок, лишить его чина, низвести в простолюдины и сослать на север.

Янь Шифань послал человека в охрану предупредить, чтобы Шэнь Ляня засекли до смерти. К счастью, начальник охраны Лу Бин был человеком самостоятельным; он преклонялся перед твердостью и честностью Шэнь Ляня, который к тому же был его подчиненным, и отношения между ними были всегда дружелюбными. Поэтому он приложил все усилия, чтобы выручить Шэнь Ляня: устроил так, что ему хоть и дали сто палок, но били не сильно, не самым концом палки, в результате Шэнь Лянь не очень пострадал. Палата налогов и учета населения внесла Шэнь Ляня в список простых жителей округа *Баоань, и он с еще не зажившими от побоев ранами в тот же день собрал свои пожитки, нанял повозку и вместе с женой и детьми выехал из столицы и отправился в Баоань. При нем находились три сына: средние сыновья Гунь и Бао, которые жили с отцом в столице и там учились, а также младший сын – Чжи, которому исполнился только год. Старший его сын Сян, по литературному прозвищу Сяося, был *сюцаем на стипендии и жил на родине в Шаосине. И вот все впятером – отец, мать, урожденная Сюй, и трое сыновей – двинулись в путь. Ни один человек из придворных гражданских или военных чинов не пришел провожать Шэнь Ляня, боясь, как бы об этом не узнали Янь Сун и Янь Шифань. Вот уж действительно, как говорится по этому поводу в стихах:

Докладом своим гнев великий навлек
полновластных людей при дворе,
И теперь без друзей, без напутственных слов
отправляется в дальний он край.
Его проводить не решился никто,
всемогущих разгневать страшась;
Никто на прощание слез не пролил,
не цеплялся никто за седло.

Само собой разумеется, что в пути им пришлось претерпеть немало трудностей. Но вот наконец они добрались до Баоани. Баоань относился тогда к пограничному военному округу Сюаньфу и был захолустьем, которое не шло, конечно, ни в какое сравнение с оживленными и богатыми городами центра страны. Чужая сторона наводила на Шэнь Ляня тоску, к тому же который день подряд лил дождь, и от этого все вокруг казалось еще мрачнее и печальнее. Шэнь Лянь собирался снять у кого-нибудь дом, но здесь у него не было знакомых, которые могли бы посоветовать, к кому с этим следует обратиться. И вот, когда он раздумывал над тем, как ему быть и где найти пристанище, он заметил, что к ним приближается какой-то человек с зонтом в руках. При виде стоявшей возле дороги телеги с пожитками человек остановился. Взглянув на самого Шэнь Ляня и обратив внимание на его благородную внешность, он подумал немного и спросил:

– Позвольте узнать, кто вы и откуда?

– Моя фамилия Шэнь. Приехал сюда из столицы.

– Я слышал, что в столице нашелся некий секретарь Шэнь, который подал доклад императору и потребовал казни Янь Суна и Янь Шифаня. Не вы ли и есть тот самый господин Шэнь?

– Да, это именно я.

– Я всегда восхищался вами и счастлив, что мне довелось встретить вас, – сказал незнакомец. – Но здесь не место для разговоров. Я живу недалеко отсюда, прошу вас вместе с семьей передохнуть пока у меня, а потом уже решите, как быть.

Предлагалось это от всей души, с полной благожелательностью, и Шэнь Лянь согласился. Идти пришлось немного, и вскоре они подошли к дому, который хоть и не был особняком знатного человека, но выглядел чисто и опрятно. Хозяин провел Шэнь Ляня в гостиную и, опустившись перед ним на колени, стал отбивать поклоны. Шэнь Лянь поспешил ответить ему на приветствие и спросил:

– Кто вы? И чем я обязан такому доброму отношению ко мне?

– Фамилия моя Цзя, имя Ши. Я служил в личной охране командующего местным гарнизоном. Брат мой служил в местном гарнизоне в чине *цяньху. Недавно брат умер, а так как детей у него нет, то должность эта должна была перейти ко мне. Но сейчас, когда делами страны вершат Янь Сун и его сын, все, кто хотят наследовать должность, обязаны давать огромные взятки, поэтому я отказался служить. По наследству мне досталось несколько *му земли, и я живу теперь тем, что занимаюсь земледелием. Недавно я узнал, что вы подали жалобу на Янь Суна и Янь Шифаня, обвинив их в государственных преступлениях, – на такое может решиться только рыцарь справедливости и долга. Слышал я также, что вас ссылают сюда, и жаждал повидать вас. Небу было угодно, чтобы я встретил вас, и я почитаю это для себя великим счастьем.

С последними словами хозяин снова распростерся в земном поклоне. Шэнь Лянь поднял его и велел сыновьям приветствовать гостеприимного хозяина. Цзя Ши попросил жену провести жену Шэнь Ляня во внутренние покои, где она могла бы отдохнуть. Когда с повозки была снята поклажа и отпустили погонщиков, Цзя Ши распорядился заколоть барана и приготовить вина, чтобы попотчевать гостей.

– Льет дождь, куда вы пойдете в такую погоду! – сказал Цзя Ши и тут же предложил Шэнь Ляню: – Оставайтесь лучше пока у меня, выпейте спокойно чарку-другую, чтобы немного прийти в себя после тяжелого пути.

– Встретились мы случайно, и я просто не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, – ответил на это Шэнь Лянь.

– Ну что вы! Только не сочтите за пренебрежение – пища у нас тут в захолустье грубая.

Гость и хозяин подносили друг другу вино, говорили о событиях, которые всех волновали. В их взглядах, высказываниях и чувствах было много общего, и они сожалели о том, что не довелось им встретиться раньше.

На следующий же день утром Шэнь Лянь обратился к Цзя Ши:

– Я хотел бы снять дом и пристроить семью. Буду просить вас помочь мне в этом.

– Какой дом вы хотели бы?

– Таким, как, например, ваш, я был бы вполне доволен. Ну а в смысле цены, это уж всецело на ваше усмотрение.

– Это пустяки, – ответил Цзя Ши. Цзя Ши ушел и довольно скоро вернулся.

– Домов сдается много, – сказал он, – но все они низкие и внутри не очень опрятные. Сразу что-нибудь подходящее трудно найти. Лучше уж вам пожить некоторое время у меня, а я с семьей устроюсь пока в доме тестя. Когда вы вернетесь в столицу, я перееду к себе. Так, по-моему, вам будет удобнее. Как вы находите?

– Вы очень добры. Но занять ваш собственный дом – это невозможно.

– Я, конечно, простой крестьянин, – отвечал Цзя Ши, – но все-таки кое в чем разбираюсь. Я преклонялся перед вами как перед благородным и смелым человеком, мечтал служить вам, но это были только мечты. А нынче, когда благоволением неба мне представилась такая возможность, я охотно уступлю вам на время мою хижину. Этим я хоть как-то выражу свое уважение к достойному человеку. Так что, прошу, не отказывайтесь, пожалуйста.

И Цзя Ши тут же отдал соответствующие распоряжения. Выкатили тележку, вывели лошадь, осла, вынесли из дома пожитки Цзя Ши и увезли. Всю обстановку и утварь Цзя Ши оставил гостю. Шэнь Лянь, тронутый его великодушием, решил с ним побрататься.

– Не посмею, – ответил Цзя Ши. – Вы – благородный сановник, а я – простой крестьянин.

– Для настоящих людей, близких по характеру и по духу, может ли быть различие в происхождении! – возразил Шэнь Лянь.

Цзя Ши был моложе Шэнь Ляня на пять лет и стал называть его старшим братом. Шэнь Лянь велел обоим сыновьям поклониться Цзя Ши как названому дяде. Цзя Ши позвал жену, и все приветствовали друг друга, как положено между своими, членами одной семьи.

Позавтракав вместе с Шэнь Лянем, Цзя Ши с женой уехал к тестю. С тех пор Шэнь Лянь стал жить в его доме. Некто из их современников, восхищенный поступком Цзя Ши, написал следующие стихи:

При встрече случайной был полон
душевных, искренних чувств
И, другу свой дом предоставив,
дружбу свою доказал.
А мало ль на свете найдется
и близких друзей, и родных,
Что спорят, враждуют до смерти,
чтоб лишний кусок отхватить?!

Когда старые и почтенные люди в Баоани узнали, что Шэнь Лянь подал императору доклад, в котором изобличал министра Янь Суна и его сына, и теперь сослан сюда за это, все они прониклись к нему уважением – каждый приходил с поклоном, каждый хотел с ним познакомиться. Некоторые, желая помочь Шэнь Ляню, привозили с собой дрова и рис; другие просто приносили вино и яства, чтобы угостить его; третьи присылали к нему своих сыновей и братьев, чтобы те учились у него и служили ему как учителю.

Каждый день Шэнь Лянь беседовал с местными жителями о преданности стране и о сыновнем почтении, рассказывал о благородных и преданных людях древности. Когда он говорил о чьей-нибудь трагической судьбе, у него порою волосы становились дыбом от гнева и он с криком возмущения ударял кулаком по столу или же, тяжко вздыхая, запевал печальную песню и ронял слезы. И мал и стар – все любили послушать его. Бывало, когда он ругал Янь Суна и Янь Шифаня, люди в один голос вторили ему, а если кто при этом помалкивал, на такого все с негодованием обрушивались и кляли за отсутствие в нем справедливости и преданности. Постоянное общение с Шэнь Лянем вошло у людей в привычку, и когда они узнали, что их друг и в военном искусстве мастер, стали звать его с собой стрелять из лука. Шэнь Лянь велел сделать три соломенных чучела и обтянуть их материей; на одном он написал: «Танский предатель *Ли Линьфу», на другом: «Сунский предатель *Цинь Куай», на третьем: «Минский предатель Янь Сун», и чучела эти стали для них мишенью. Стреляя в Ли Линьфу, Цинь Куая или Янь Суна, Шэнь Лянь громко кричал: «Предатель, получай стрелу!»

Северяне – люди прямые и бесхитростные. Когда они с таким увлечением и азартом занимались стрельбой, которую придумал Шэнь Лянь, им, конечно, и в голову не приходило, что все это может дойти до Янь Суна и Янь Шифаня. Издревле говорят: если хочешь, чтобы не знали о твоих поступках, не совершай их. А надо сказать, что больше всего осведомителей и доносчиков как раз у людей власть имущих, так что о проделках Шэнь Ляня уже успели сообщить Янь Суну и Янь Шифаню. Те пришли в ярость и, посоветовавшись, решили ждать, когда найдется предлог убить Шэнь Ляня и таким образом избавиться от него.

Случилось так, что как раз в то время в пограничных военных округах Сюаньфу и Датун оказалась свободной должность генерал-губернатора. Янь Сун распорядился, чтобы Палата чинов отдала эту должность своему человеку и послала бы туда его ученика и приемного сына Ян Шуня. В соответствии с этим Палата и предоставила должность генерал-губернатора округа Сюаньфу чиновнику из личной охраны императора – Ян Шуню. Перед тем как отправиться на место новой службы, Ян Шунь нанес визит Яням. Янь Шифань потчевал его на прощание. За столом, предварительно удалив всех, он поговорил с Ян Шунем, поручил ему следить за Шэнь Лянем и найти повод для обвинения его в каком-нибудь преступлении. Ян Шунь пообещал это сделать и, почтительно поддакивая, откланялся. Вот уж поистине,

Отрава готова —
только вина не хватает;
Меч уже отлит —
руку поднять остается.
Жаль благородного,
сердцем бесстрашного Шэня —
По чучелам он
никчемной стрельбе предается.

Вскоре после того как Ян Шунь прибыл на место назначения, вождь датунских татар Алтан-хан напал на китайские посты, захватил одну за другой более сорока крепостей в Инчжоу и увел в плен множество жителей. Ян Шунь не решился выставить солдат, чтобы прийти населению на помощь. Он дождался, пока вражеские отряды ушли, и только тогда послал свои войска, под видом, что осуществляет план преследования отступающего неприятеля. Солдаты Ян Шуня били в гонги и барабаны, размахивали флагами, стреляли из пушек. Но это была простая комедия – татар уже давно и след простыл! Понимая, что нужный момент упущен, и боясь, как бы не пришлось быть за это в ответе, Ян Шунь тайком приказал своим военачальникам хватать простых крестьян, бежавших от татар, брить их наголо и отрубать им головы. Головы эти, выдав за головы убитых врагов, он как доказательство своих побед послал в Военную палату. Трудно счесть, сколько ни в чем не повинных людей было погублено в те дни.

Когда Шэнь Лянь узнал обо всем этом, он пришел в ярость, тут же написал письмо и попросил военного секретаря передать это письмо Ян Шуню. Тот знал Шэнь Ляня как отчаянного скандалиста, понимал, что в письме он может написать все что угодно, и не согласился взять на себя его поручение. Тогда Шэнь Лянь надел платье и шапку простолюдина, стал поджидать Ян Шуня возле входа в *ямэнь и, когда тот вышел, сам вручил ему письмо. Ян Шунь вскрыл письмо и стал читать. Говорилось в нем примерно следующее:

Личные заслуги и слава одного человека – дело ничтожное, а жизнь народа – дело великое. Как можно убивать простых людей для того лишь, чтобы заявить о своих несуществующих заслугах? Ведь татары только грабили людей и уводили их в плен, а наши войска убивали свой же народ. Таким образом, наши воеводы оказались более преступны и жестоки, чем сами татары.

К письму были приложены еще и стихи:

Убивая людей, сообщал о победе —
на что же рассчитывал ты?
Почесть, награды снискать собирался
за тысячи сгнивших костей.
Прислушайся, в ратном что поле творится
в бурю, в ненастную ночь:
Там призраки бродят, крича и стеная,
и ищут свои черепа!

Ян Шунь прочитал письмо и, негодуя, разорвал его в клочки.

Затем Шэнь Лянь написал поминальное обращение и вместе со своими последователями и учениками приготовил жертвоприношения и принес жертву невинно погибшим. После этого он написал еще два стихотворения на тему «На границе». Первое гласило:

Запад едва озарился кострами
враждебных татарских племен,
А в наших войсках боевой полководец
уже изнемог, истомлен.
Нет, не разит и не бьет воевода
лихих чужеземных вождей,
Кровью невинных людей обагряет
он саблю стальную свою.

В другом говорилось:

Они бежали от врагов,
чтоб жизнь свою спасти,
Но убежали от татар
и смерть свою нашли.
О, если б ведали они
грядущую судьбу!
Как сожалели бы тогда,
что не сдались врагам!

У Ян Шуня был свой человек, некий Лу Кай. Он переписал стихи и поминальное обращение и тайком передал их Ян Шуню. Гневу Ян Шуня и ненависти его к Шэнь Ляню не было предела. Ян Шунь тут же изменил несколько слов в первом стихе, и получилось:

И в наших войсках боевой воевода
напрасно себя не щадит.
Лучше бы с помощью чужеземцев
предателей он покарал,
Кровью их грязной тогда не пришлось бы
владыке свой меч обагрять.

Затем он написал письмо, вложил в него измененные стихи, и с письмом этим послал Лу Кая к Янь Шифаню. В письме говорилось, что Шэнь Лянь, ненавидя первого министра и его сына и намереваясь при случае отомстить Янь Шифаню, тайно собирает возле себя бесстрашных головорезов и удальцов, владеющих мечом; что при нашествии татар он сочинил стихи, в которых есть слова, призывающие с помощью захватчиков уничтожить коварных предателей, которые стоят у власти, и что, мол, вообще в голове у него бунтарские мысли. Прочитав это письмо, Янь Шифань переполошился. Он тут же пригласил к себе одного из своих доверенных людей, цензора Лу Кая, и стал с ним советоваться.

– Если я буду назначен туда, – сказал Лу Кай, – то, конечно, сделаю для вас все что нужно.

Янь Шифань был счастлив. Он тут же дал распоряжение Цензорату назначить Лу Кая инспектором в Сюаньфу и Датун.

Накануне отъезда Лу Кая Янь Шифань устроил прощальный пир.

– Передайте, пожалуйста, мои лучшие пожелания Ян Шуню, – говорил он Лу Каю. – Надеюсь, что вы будете действовать совместно с Ян Шунем, общими усилиями. И если вы избавите меня от этой язвы, которая меня гложет, я отблагодарю вас обоих пожалованием самых высоких титулов. Поверьте, от своего слова я не откажусь.

Лу Кай понимающе кивнул.

Прошел не один день, пока Лу Кай, получив высочайший приказ о назначении, направился в Сюаньфу. Там он встретился с Ян Шунем и подробно передал ему свой разговор с Янь Шифанем.

– Я день и ночь думаю о том же, не сплю, не ем, – заметил Ян Шунь, – но, к сожалению, не могу придумать ничего такого, что дало бы мне возможность покончить с этим человеком.

– Ну что ж, будем оба начеку. Мы не должны обмануть ожидания господина главного министра, да и не следует упускать случая выдвинуться самим.

– Вы правы, – согласился Ян Шунь. – Если только один из нас увидит возможность прибрать Шэнь Ляня к рукам, должен сразу же сообщить другому.

На этом они расстались. В ту ночь Ян Шунь не мог заснуть и все думал о том, что рассказал ему Лу Кай. Утром, когда он в ямэне начал присутствие, секретарь по военным делам доложил:

– В Вэйчжоу пойманы два бунтаря и нынче доставлены к нам. Каковы будут ваши указания?

– Приведите их, – распорядился Ян Шунь.

Вошел начальник конвоя, земно поклонился и подал Ян Шуню сопроводительную грамоту. Ян Шунь прочитал грамоту, и лицо его расплылось в улыбке. Оказалось, что оба арестованных – одного из них звали Янь Хао, другого – Ян Инькуй – были из шайки Сяо Циня, главаря секты *«Белого лотоса». В свое время Сяо Цинь постоянно ездил к татарам и там, воскуривая фимиам, дурачил народ; обманывал вождя татар Алтан-хана – говорил, что владеет магией, что может заклинаниями убить человека, одним волшебным словом сокрушить городскую стену. Хан был настолько глуп, что верил ему и пожаловал титул главного духовного наставника. У Сяо Циня было несколько сот человек, которые составили целый лагерь; когда Алтан-хан совершал набеги на китайскую землю, Сяо Цинь и его люди служили ему проводниками. Китай не раз страдал от них. В свое время предшественник Ян Шуня, господин Ши, направил своего толмача с дорогими подношениями к одному из татарских вождей – Тата и велел передать тому следующее:

Поднебесная страна охотно согласилась бы установить с вами дружеские отношения, обменивать наши зерно и ткани на ваших коней и устроить то, что называется «конный рынок». Военные действия тогда были бы прекращены, обе стороны пребывали бы в благоденственном покое, и это было бы прекрасно. Но, вероятно, тому будет препятствовать Сяо Цинь, и мир между нами так и не установится. Сяо Цинь – подданный нашей страны; никакой магической силой он не обладает, он просто коварным обманом подстрекает вас к набегам, из которых извлекает пользу для себя самого. Если вы не верите моим словам, то попробуйте испытать его – обладает ли он тайной магического искусства. Если Сяо Цинь своими заклинаниями действительно сумеет разрушить городские стены и убить человека, тогда используйте его на ответственном посту, а не сумеет – значит, явно одурачивает вас. В таком случае вам следовало бы связать его и доставить в распоряжение нашего двора. Тронутая вашим добродетельным поступком, страна наша непременно щедро вознаградила бы вас; наладился бы «конный рынок», и вы из года в год получали бы несметную прибыль, – так куда выгоднее, чем заниматься рискованным грабежом.

«Что верно, то верно», – согласился Тата и доложил обо всем Алтан-хану. Алтан-хан был доволен таким предложением. Он встретился с Сяо Цинем и договорился, что тысячная конница будет сопровождать Сяо Циня через границу, где они подойдут с правого фланга к одной из китайских крепостей, и там Сяо Цинь должен будет показать свое искусство и заставить обрушиться городские стены. В страхе перед неминуемым разоблачением Сяо Цинь той же ночью переоделся и бежал. У заставы Цзююнгуань он был задержан и допрошен. Его сообщники – Цяо Юань, Чжан Паньлун и другие были также схвачены и доставлены к губернатору Ши. Они показали, что последователей этой секты много и что есть они и на юге, и на западе страны. С тех пор повсюду искали и арестовывали сообщников Сяо Циня. Янь Хао и Ян Инькуй, которых теперь схватили в Вэйчжоу, были известными людьми из этой шайки. Поэтому Ян Шунь и был так обрадован: прежде всего, то, что преступников задержали и препроводили сюда, зачтется ему, генерал-губернатору, в заслугу; кроме того, он сможет воспользоваться этим случаем, чтобы впутать в дело Шэнь Ляня и таким образом избавиться от него.

В тот же вечер Ян Шунь пригласил к себе Лу Кая и стал с ним советоваться.

– Другого такого предлога расправиться с Шэнь Лянем не будет, – говорил Ян Шунь. – Ничто так не претит императору, как связь секты «Белый лотос» с татарами. Мы заставим Янь Хао и Ян Инькуя показать на Шэнь Ляня, заставим их признаться, что они его последователи и ученики. Они покажут, что, недовольный и обиженный потерей должности, Шэнь Лянь подстрекал их заниматься волшебством и связаться с татарами, дабы нанести поражение своей собственной стране. Затем мы доложим, что, к счастью, преступники схвачены, и выразим надежду, что ради уничтожения мятежа в самом зародыше император даст санкцию на их казнь. А до того мы тайно сообщим обо всем первому министру Яню. Пусть он прикажет Палате наказаний немедля составить об этом доклад государю. Думаю, на этот раз Шэнь Ляню не вывернуться.

– Великолепно! Великолепно! – восклицал Лу Кай, хлопая в ладоши.

Они тут же обсудили, как составить доклады, и договорились направить их в столицу одновременно.

Когда Янь Сун получил оба доклада, он велел Янь Шифаню сказать слово начальнику Палаты наказаний. Сюй Лунь, начальник Палаты наказаний, был безвольным и бездарным стариком. Узнав, что полученное им распоряжение исходит от самого Янь Суна, он не посмел проявить нерадение и тотчас составил императору доклад в том духе, как того хотели Ян Шунь и Лу Кай. Вскоре последовал императорский указ, предписывающий местным властям немедленно казнить преступных шарлатанов. В связи с этим делом сыну Ян Шуня жаловалась должность цяньху в охранных войсках императора, а Лу Кай получал повышение на три ранга, и ему было обещано, что при первой вакансии его переведут на должность в столицу.

Но вернемся к нашему рассказу. Когда Ян Шунь отправил доклады, он послал людей тайно схватить Шэнь Ляня и бросил его в тюрьму. Жена Шэнь Ляня и оба сына переполошились, не зная, что предпринять. Братья решили немедленно посоветоваться с Цзя Ши.

– Наверняка эти негодяи Ян Шунь и Лу Кай задумали отомстить за Янь Суна, – высказал предположение Цзя Ши. – И раз уж отца вашего посадили в тюрьму, то, без сомнения, обвинят его в каком-нибудь тяжком преступлении. Советую вам без промедления бежать в дальние края и не объявляться до тех пор, пока Янь Сун и Янь Шифань не потеряют свое могущество и влияние. Здесь Ян Шунь и Лу Кай, конечно, не оставят в покое и вас.

– Как можем мы уехать, не зная, что ждет отца? – сказал Шэнь Гунь.

– Ваш отец в руках врагов, он уже человек обреченный. А вы должны думать о сохранении рода, и сейчас ваша сыновняя почтительность ни к чему не приведет – погубите только самих себя и всех ваших родственников. Уговорите матушку как можно скорее уехать подальше от беды. Что касается вашего батюшки, то я сам попрошу людей о нем позаботиться, об этом можете не беспокоиться.

Братья передали разговор с Цзя Ши своей матери.

– Отец ваш безвинно попал в тюрьму, как же можем мы покинуть его и уехать? – говорила госпожа Сюй, жена Шэнь Ляня. – Дядюшка Цзя хоть и друг нам, но все-таки человек чужой, не родня. Я думаю, что, желая угодить Янь Суну, Ян Шунь и Лу Кай будут строить козни только против вашего отца и нас-то это вряд ли коснется. Если же, спасая себя, вы убежите, а отец здесь погибнет и даже останки его некому будет похоронить, тогда люди будут поминать вас недобрым словом и в веках за вами останется дурная слава непочтительных сыновей. Как тогда жить, как смотреть людям в глаза?

При последних словах она громко разрыдалась. Разрыдались с ней и сыновья.

Когда Цзя Ши сказали, что госпожа Сюй уезжать не соглашается, он только вздохнул и ушел. Несколько дней спустя Цзя Ши получил достоверные сведения о том, что Шэнь Ляня впутали в дело секты «Белый лотос» и приговорили к смерти.

В тюрьме Шэнь Лянь, не переставая, во весь голос ругал подлых душегубов. Ян Шунь, зная, что поступил бесчестно, и опасаясь, как бы Шэнь Лянь в момент казни не опозорил его перед всем народом своей бранью, приказал составить свидетельство, что узник заболел и скончался в тюрьме, а затем распорядился, чтобы Шэнь Ляня прикончили.

Обо всем этом Цзя Ши сообщил госпоже Сюй. Не приходится говорить о том, как горько плакали она и ее сыновья.

Благодаря доброму отношению знакомых и друзей, Цзя Ши удалось тайком выкупить труп Шэнь Ляня. Тюремщикам он при этом говорил:

– Если начальство потребует, чтобы ему отрубили голову, возьмете какой-нибудь другой труп, и все.

Ничего не сказав сыновьям Шэнь Ляня, Цзя Ши сам купил гроб и торжественно, с подобающими обрядами похоронил своего друга в пустынном месте. Лишь после похорон он сказал Шэнь Гуню и Шэнь Бао:

– Прах вашего отца я уберег, но могилу его укажу вам после того, как все уляжется. Пока надо это держать в тайне.

Братья еще и еще благодарили его, а Цзя Ши настойчиво уговаривал их покинуть эти места.

– Мы хорошо понимаем, что слишком долго занимаем ваш дом, и чувствуем себя очень неловко, – говорил Шэнь Гунь. – Но матушка хотела бы здесь дождаться того дня, когда выяснится невинность отца, чтобы отвезти гроб на родину. Поэтому мы и медлим.

Цзя Ши рассердился.

– Всю свою жизнь, думая о людях, я был им верен до конца, – отвечал Цзя Ши. – И если сейчас я советую вам уезжать, то только потому, что беспокоюсь за вас, а вовсе не из-за того, что вы здесь долго живете и что я хочу поскорей от вас избавиться. Но раз ваша матушка уже приняла решение, я не смею настаивать. Что касается меня, то я должен по одному делу уехать далеко отсюда и вернусь не раньше, чем через полтора года, так что вы можете оставаться здесь, но только будьте осторожны.

И тут взгляд его остановился на двух докладах Чжугэ Ляна, переписанных собственноручно Шэнь Лянем и наклеенных на стене.

– Хотел бы, чтобы вы сняли эти доклады и подарили их мне, – попросил Цзя Ши. – Они у меня будут с собой как память о вас, а потом, когда доведется встретиться, сможем по ним узнать друг друга.

Шэнь Гунь снял со стены оба доклада, свернул их и обеими руками поднес Цзя Ши. Тот *спрятал свертки в рукав и, роняя слезы, простился.

Цзя Ши прекрасно понимал, что Ян Шунь и Лу Кай со своими злодейскими планами не ограничатся убийством Шэнь Ляня. Не сомневаясь в том, что и его как близкого друга Шэнь Ляня не оставят в покое и привлекут к ответу, Цзя Ши решил заблаговременно бежать и пожить некоторое время у своих родственников в Хэнани.

Когда в связи с докладом Палаты наказаний пришел императорский указ, цензор Лу Кай тут же распорядился казнить двух схваченных бандитов, а также отрубить голову Шэнь Ляню и выставить ее напоказ вместе с головами обоих преступников. Но, как известно, Цзя Ши успел уже выкупить труп Шэнь Ляня, и никто из начальственных лиц, разумеется, не обнаружил, что труп подменили.

Теперь дальше. Ян Шунь, недовольный тем, что обещанные награды свелись всего лишь к пожалованию должности его сыну, как-то сказал Лу Каю:

– В свое время Янь Шифань обещал нам, что, когда дело будет сделано, он отблагодарит нас высокими титулами. Интересно, почему же он не сдержал своего слова?

– Шэнь Лянь был заклятым врагом семьи Яней, – подумав немного, отвечал Лу Кай. – А мы казнили только его самого и до сих пор ничего не сделали с его сыновьями. Трава срезана, но не вырван корень, значит, он может снова пустить ростки. Наверно, господин министр остался недоволен нашим решением. Думаю, что дело именно в этом.

– Если так, – сказал Ян Шунь, – то нет ничего проще. Мы нынче же подадим доклад и укажем, что хотя Шэнь Лянь и казнен, но сыновей его, которые должны были знать обо всем, тоже следует привлечь к ответственности и имущество их должно быть конфисковано: пусть, мол, люди помнят, что закон распространяется на всех, пусть убоятся закона. Затем мы разузнаем, кто те головорезы, которые вместе с ним стреляли в чучела, и кто предоставил ему свой дом. Всех схватим и привлечем к ответу. Тем самым мы до конца отомстим за обиду, нанесенную Янь Суну и Янь Шифаню, и уж тогда будем просить обещанной награды. Думаю, что в этом случае у них уже не будет предлога нам отказать.

– Великолепно придумано! – сказал Лу Кай. – Не будем терять времени. Пока его семья здесь, мы можем схватить всех их сразу. Только бы его сыновья не пронюхали об этом и не удрали, тогда хлопот не оберешься!

– Вы совершенно правы, – согласился Ян Шунь.

И они тут же послали доклад императору и письмо Янь Суну, в котором выразили ему свою почтительность и преданность. Одновременно они дали распоряжение начальнику округа Баоань следить за семьей преступника, чтобы ни один из этой семьи не скрылся, поскольку сразу же по получении указа, говорили они, все родственники Шэнь Ляня должны быть арестованы. Как говорится в стихах:

Редко бывает, чтоб яйца
уцелели в гнезде разоренном;
С корнем обычно
траву из земли вырывают.
Достойный безвинно казнен,
злодеям этого мало:
Хотят всю семью погубить,
угождая власть предержащим.

Через несколько дней пришел императорский указ, и местные власти арестовали родственников Шэнь Ляня. Одновременно были наведены справки о друзьях и знакомых Шэнь Ляня, и все они тоже были арестованы. Не удалось схватить одного лишь Цзя Ши, который успел своевременно покинуть город, так что местному начальству пришлось сообщить о нем высшим властям как о бежавшем преступнике. Отсюда видно, как Цзя Ши умел все мудро предвидеть. Один из современников написал стихотворение, восхваляющее Цзя Ши:

В благородстве и дружбе
кто мог бы сравниться с Цзя Ши,
К тому ж дальновиден —
он заранее скрыться решил.
Коварные сети
врагами расставлены всюду,
Но умная птица
вспорхнула и вольно парит в небесах.

Арестованных Шэнь Гуня и Шэнь Бао Ян Шунь допрашивал лично, добиваясь от них признания в связях с татарами и нужных ему показаний. Но братья только громко кричали, моля о справедливости. И, разумеется, никак не могли они признаться в том, чего не было. Тогда Ян Шунь приказал их пытать, и братьев так избили, что на теле у них не оставалось живого места. Шэнь Гунь и Шэнь Бао не выдержали пыток и умерли под палками. Не прискорбно ли – молодые люди, сыновья уважаемого человека, и так вот безвинно погибли!

Всех остальных, арестованных по этому делу, обвинили в соучастии, и погублен был не один десяток душ.

Младшего сына Шэнь Ляня, как совсем малолетнего, не привлекли к делу. Ему с матерью было запрещено оставаться в Баоани, и их выслали в далекие края, в Юньчжоу.

После всего этого Лу Кай стал советоваться с Ян Шунем, как им поступить с Шэнь Сяося, старшим сыном Шэнь Ляня.

– Он ведь известный сюцай в Шаосине, – говорил Лу Кай. – Придет время, он приобретет положение и, уж конечно, затаит злобу против нас. Лучше и его заодно убрать – по крайней мере, предотвратим неприятности; к тому же и господин министр увидит, как мы для него стараемся.

Ян Шунь с ним согласился. Тут же он написал отношение властям провинции Чжэцзян, согласно которому важного государственного преступника Шэнь Сяося должны были под строгим надзором доставить в Баоань на допрос. Затем Ян Шунь велел своему доверенному секретарю Цзинь Шао подобрать толковых служителей и послать их с этим отношением в Чжэцзян. Цзинь Шао должен был наказать служителям, чтобы, конвоируя Сяося, они улучили подходящий момент и убили его. Там же им надлежало раздобыть свидетельство о его смерти по болезни и с этим документом вернуться обратно. Ян Шунь заверил, что, когда дело будет сделано, он щедро наградит служителей, а самого Цзинь Шао обещал представить к повышению.

Получив приказ, Цзинь Шао усердно взялся за дело. Выбрав двух опытных служителей ямэня – Чжан Цяня и Ли Ваня, он пригласил их к себе домой, угостил и под конец протянул им двадцать *ланов серебром из своих собственных денег.

– Как посмеем незаслуженно брать от вас подарок? – говорили Чжан Цянь и Ли Вань.

– Это не мой подарок, – отвечал Цзинь Шао. – Это дарит вам губернатор, господин Ян Шунь. Он хочет, чтобы вы отправились с отношением в Чжэцзян и там приняли под конвой Шэнь Сяося. Но в пути не спускайте с него глаз…

Тут Цзинь Шао сказал им, что́ и как они должны сделать, и добавил:

– Когда вернетесь, будете щедро награждены еще. Ну а если оплошаете… Наш губернатор, господин Ян Шунь, шутить не любит, и отвечать перед ним придется вам самим.

– Незачем говорить о распоряжении губернатора – для нас достаточно вашего слова, чтобы мы не осмелились ослушаться, – в один голос заявили Чжан Цянь и Ли Вань, взяли деньги и, поблагодарив Цзинь Шао, отправились в ямэнь за документом. Без промедления они собрались и отправились в путь на юг.

Как уже говорилось, Сяося числился сюцаем на стипендии и жил дома, на родине, в Шаосине. Сяося очень беспокоился за отца – до него давно уже дошли слухи о том, что его отец своим докладом навлек на себя немилость, лишен чина и должности и сослан на север. Сяося собирался поехать в Баоань проведать отца, но оставить дом и хозяйство было не на кого, и он все никак не мог решиться уехать. И вот вдруг ни с того ни с сего в какой-то день к нему явились служители из местного ямэня и, не желая ничего слушать, скрутили его и потащили в ямэнь.

Правитель области дал Сяося прочитать бумагу, согласно которой Сяося подлежал аресту, отдал Чжан Цяню и Ли Ваню ответ на отношение и наказал служителям, чтобы те в пути внимательно следили за конвоируемым.

Только теперь Сяося узнал, что отец и оба брата погибли, а мать сослана на далекую окраину. Громко рыдая, он вышел из ямэня и тут увидел, что возле ворот стоят и плачут все его домашние. Оказывается, в отношении из Баоани было сказано, что по приказу свыше имущество семьи Шэнь конфискуется, и правитель области уже успел послать людей, которые опечатали дом и всех его обитателей выгнали на улицу. Убитый горем, Сяося так плакал, что потерял голос и едва переводил дыхание. Тем временем к ямэню стали подходить родственники Сяося, чтобы проститься с ним. Все понимали, что ждать добра или надеяться на счастливый случай ему не приходится, и все же, как водится, успокаивали и утешали его.

Тесть Сяося – Мэн Чуньюань – вынул слиток серебра, поднес его Чжан Цяню и Ли Ваню и просил их в пути позаботиться о его зяте. Тем показалось этого мало, и они взяли подарок лишь тогда, когда жена Сяося, госпожа Мэн, добавила пару золотых приколок для волос.

Роняя слезы, Сяося говорил жене:

– Я вряд ли вернусь, но ты не печалься обо мне, считай, что я погиб, и живи у родителей. Ты порядочная женщина из хорошей, образованной семьи, поэтому вторично замуж, вероятно, не пойдешь, и в этом отношении душа моя может быть спокойна. А вот она, – продолжал Сяося, указывая на свою *вторую жену, Шунюй, – она еще молода, и деваться ей некуда. Ей бы следовало выйти замуж вторично, но мне уже тридцать, у нас с тобой нет детей, а она на третьем месяце. Если у нее родится сын, он продолжит наш род, и будет кому приносить жертвы на домашнем алтаре. Поэтому прошу тебя из уважения к нашей прошлой совместной жизни: возьми ее с собой к твоим родителям, и пусть она пока поживет с вами. А когда родит, будет то мальчик или девочка, тогда уж отпустите ее, куда хотите…

Но не успел он договорить, как его перебила Шунюй.

– Ну что вы?! – воскликнула она. – Вы отправляетесь за тысячи *ли, как можем мы отпустить вас без близкого и родного человека, который ухаживал бы за вами? Пусть старшая госпожа переберется к родителям, а я согласна сопровождать вас, как бы ни было трудно в пути. Тогда и вам будет не так тоскливо, и старшая госпожа меньше будет тревожиться за вас.

– Конечно, я хотел бы, чтобы кто-нибудь из родных был со мной, – ответил Сяося. – Но путешествие мое скорее всего кончится плохо. Зачем же тебе-то вместе со мной погибать на чужой стороне?!

– Ваш батюшка служил при дворе и жил в столице, а вы всегда жили в Шаосине, об этом знают все, – говорила Шунюй. – Пусть вашего батюшку оклеветали, что он в чем-то повинен, но вы-то были здесь, так далеко от него… О каком же соучастии может быть речь? Я пойду с вами, буду где надо говорить в вашу защиту и уверена, что к смертной казни вас не приговорят. А если попадете в тюрьму, то я-то буду там на свободе и смогу позаботиться о вас.

Госпоже Мэн тоже не хотелось, чтобы муж отправлялся один, доводы Шунюй казались ей справедливыми, и она стала уговаривать мужа взять Шунюй с собой. Сяося всегда любил Шунюй за ум, за сообразительность, а тут еще старшая жена уговаривала его, и он в конце концов согласился.

Вся семья направилась к Мэн Чуньюаню, где они и переночевали. Утром Чжан Цянь и Ли Вань пришли за Сяося и стали торопить его в путь. Шунюй надела платье из простой грубой материи, повязала черным платком голову, простилась со всеми и, перекинув за спину узел, двинулась следом за Сяося.

О том, как горька была минута расставания с родными, излишне говорить.

В пути Шунюй ни на шаг не отходила от мужа и сама подавала ему еду и питье. Поначалу Чжан Цянь и Ли Вань по-хорошему разговаривали с Сяося и его женой, но после того как переправились через реку Янцзы и от Сюйчжоу двинулись дальше по суше, конвоиры решили, что теперь родина Сяося уже далеко позади, и начали держать себя вызывающе: покрикивали, ругались, словом, стали обращаться с Сяося и Шунюй все хуже и хуже.

Шунюй, женщина проницательная, шепнула однажды мужу:

– Что-то недоброе на уме у этих двоих. Я женщина и мало что понимаю, но, во всяком случае, если впереди будут попадаться безлюдные, пустынные места, то вы должны быть настороже.

Сяося утвердительно кивнул, но в душе не очень-то ей поверил. Прошли они еще несколько дней, и Сяося обратил внимание на то, что конвоиры то и дело о чем-то шепчутся, секретничают, и, наконец, когда он заметил, что в узле у одного из них сверкнул большой японский нож, сердце у него заколотилось и им овладел страх.

– Ты говорила, что у этих людей недоброе на уме, – сказал он жене. – Теперь и я в этом почти убежден. Завтра мы вступаем в пределы области *Цзинин; как только пройдем Цзинин, сразу начнутся горы Тайхан и Ляншань, идти нам придется по пустынным местам, в которых полно разбойников. Если конвоиры вздумают совершить свое злое дело в тех краях, то ни тебе меня, ни мне тебя не спасти… Что делать?

– Раз так, – сказала Шунюй, – если только сумеете бежать, бегите. А я останусь. Съесть-то они меня не съедят.

– В самом городе Цзинине, возле Восточных ворот, стоит дом начальника канцелярии, некоего Фэна. Сейчас он в трауре и потому живет здесь, на родине. Это в высшей степени благородный, справедливый и смелый человек. Он однокашник и близкий друг моего отца, и если завтра в Цзинине я сумею сбежать от конвоиров и явлюсь к нему, он, безусловно, укроет меня. Но тебе, женщине, вряд ли справиться с Ли Ванем и Чжан Цянем. За мое исчезновение придется отвечать тебе, и это меня беспокоит. Если чувствуешь, что справишься с ними, я убегу, а нет – вместе жили, вместе и умирать будем. Значит, такова воля неба, и роптать я не буду.

– Сумеете бежать – бегите, – сказала Шунюй. – А я справлюсь, не беспокойтесь.

Супруги перешептывались и переговаривались, благо конвоиры, утомленные за день, изрядно выпили и спали, громко похрапывая. На следующий день рано утром они снова двинулись в путь.

– Сколько осталось до Цзинина? – спросил Сяося Чжан Цяня.

– Всего сорок ли. К полудню там уже будем.

– В Цзинине, возле Восточных ворот, живет начальник канцелярии Фэн, – сказал Сяося. – Он учился вместе с моим отцом и в свое время, когда они оба жили в столице, занял у отца двести ланов серебром, его расписка у меня сохранилась. Недавно Фэн служил начальником таможни в Вэйсиньгуани, так что сейчас у него, конечно, есть деньги, и, если я пойду просить у него старый долг, он, несомненно, вернет его человеку в беде. Лишние деньги пригодятся нам в пути, по крайней мере будем чувствовать себя свободнее.

Чжан Цянь, казалось, колебался, но Ли Вань шепнул ему:

– По-моему, он человек честный, к тому же его жена и вещи – все останется с нами. Думаю, что ничего плохого не случится. Пусть идет. Принесет деньги: считай, нам с тобой повезет. Что тут думать?

– Так-то оно так, – отвечал Чжан Цянь, – но все же давай сначала остановимся в гостинице, устроимся, я останусь в гостинице караулить его жену, а ты пойдешь с ним. Так будет вернее.

Без лишних слов скажем, что задолго до полудня они уже подошли к Цзинину. Недалеко от города они присмотрели опрятную гостиницу, и, когда разместили свои пожитки, Сяося обратился к конвоирам:

– Ну что ж, кто из вас, любезные, пройдется со мной до Восточных ворот? Отправимся сейчас, а пообедать успеем, когда вернемся.

– Я пойду, – сказал Ли Вань. – А насчет обеда – кто знает, может быть, там еще и угостят.

Шунюй умышленно стала отговаривать мужа:

– Не зря говорят: человека встречают по положению. Хоть господин Фэн и должен вашему батюшке, но вряд ли он пожелает вернуть долг, когда узнает, что батюшки вашего уже нет в живых, а вы сами в такой вот беде, – только зря окажетесь в неловком положении. Лучше уж пообедать и скорей отправляться дальше.

– Мы уже в городе, и отсюда до Восточных ворот недалеко. Хорошо ли, плохо ли получится, но от того, что пройдусь немного, ничего не потеряю, – возразил Сяося.

Ли Вань, который только и думал о том, как бы заполучить эти двести ланов, настоятельно уговаривал Сяося пойти.

– Ты уж наберись терпения и подожди, – сказал Сяося жене. – Если вернемся быстро, значит, дело гиблое, а если примет по‐хорошему, пригласит обедать, значит, разумеется, отдаст деньги. Тогда завтра мы сможем нанять для тебя паланкин, а то ты все эти дни ехала на осле, и я вижу, как тебе это с непривычки тяжело.

– Ну что же, – проговорила Шунюй, многозначительно глядя на мужа. – Только побыстрей возвращайтесь. Не заставляйте меня долго ждать.

– Да надолго ли он отлучается, чтобы столько об этом говорить! – рассмеялся Ли Вань. – Ну и зануда же ты! – бросил он ей на ходу и следом за Сяося направился к выходу. Но тут Шунюй умышленно задержала его:

– Если господин Фэн оставит мужа обедать и муж мой засидится, очень прошу вас, поторопите его.

– Ну конечно! – ответил Ли Вань.

Конвоир еще только спускался с крыльца, а Сяося был уже на улице и ушел далеко вперед. Ли Вань вообще довольно беспечно относился к своим служебным обязанностям; кроме того, ему часто случалось бывать в Цзинине, он хорошо знал город, знал он и дом начальника канцелярии Фэна у Восточных ворот, так что это обстоятельство совсем его не встревожило. Пройдя немного, он почувствовал, что у него схватило живот, завернул в уборную и, облегчившись, не спеша направился к Восточным воротам.

Когда Сяося обернулся и обнаружил, что Ли Ваня не видно, он бросился бежать, бежал, не переводя дыхания, и вскоре оказался около дома Фэна. Видимо, ему суждено было спастись, потому что Фэн в это время оказался у себя и сидел один в гостиной. Тот помнил своего старого знакомого по столице и был поражен столь неожиданным появлением гостя. Сяося даже должным образом не поприветствовал Фэна.

– Разрешите поговорить с вами наедине, – торопливо промолвил он, схватив Фэна за рукав.

Тот уже догадался, что его гостю не до приветствий, и повел Сяося в кабинет. Здесь Сяося громко разрыдался.

– Говори скорей, в чем дело! – сказал ему Фэн. – Не плачь и не теряй времени зря, если дело не терпит.

– Думаю, что мне уже незачем рассказывать вам о том, как злодейски расправился с отцом Янь Шифань, – плача, говорил Сяося. – Обоих братьев, которые были при батюшке, до смерти забили Ян Шунь и Лу Кай. Уцелел один я, и то потому, что жил дома, на родине. А теперь пришла бумага и меня потребовали в Баоань к ответу. Словом, погибать нам всем до последнего. У двух конвоиров, сопровождающих меня, на уме недоброе. Вероятно, эти люди действуют по приказу Ян Шуня и Лу Кая, и, когда мы окажемся где-нибудь в горах Тайхан или Ляншань – а до них уже рукой подать, – они потихоньку меня прикончат. Я решил бежать, и вот я у вас. Если сумеете спрятать меня, душа моего загубленного отца будет с благодарностью вспоминать вас на небе. Если вы не сможете этого сделать, то я тут же размозжу себе голову о ступени. Умереть здесь, подле вас, лучше, нежели погибнуть от рук предателей.

– Успокойся, прошу тебя, – тут же прервал его Фэн. – За моей спальней есть помещение с двойными стенами, где можно спрятаться – там-то уж никто никогда не найдет. Сейчас я тебя туда проведу, поживешь там несколько дней, а дальше я знаю, как быть.

– Вы мне второй отец! – воскликнул Сяося, кланяясь и благодаря Фэна.

Фэн взял Сяося за руку и повел его в помещение, прилегавшее к спальне. Там он приподнял половицу, под которой открылся проход. Спустившись вниз по этому проходу, они прошли шагов шестьдесят и увидели свет: перед ними были три комнаты, устроенные в двойных стенах самого здания. Это было место, куда действительно не мог проникнуть никто из посторонних.

Ежедневно сам Фэн приносил туда своему гостю чай и еду. Домашние порядки у него были строги, и никто не смел проговориться, что у них скрывается беглец. Вот уж действительно,

Горы высокие
барса укроют,
Ворон упрячется
в ивовых ветках.
Свора чиновников
так ли опасна,
Если находится
храбрый *Чжу Цзя.

Но вернемся к Ли Ваню. Подойдя к дому Фэна, он спросил старого привратника:

– Ваш господин дома?

– Дома, – ответил тот.

– А не видели, не приходил к вашему хозяину господин в белом?

– Он как раз обедает в кабинете.

Услышав это, Ли Вань стал спокойно ждать. Было уже далеко за полдень, когда из гостиной вышел человек в белом. Ли Вань поспешил к нему навстречу, но увидел, что это не Сяося. Человек в белом неторопливо вышел на улицу и пошел своей дорогой.

Ли Вань подождал еще. Его уже начало одолевать нетерпение и мучил голод.

– Как вы думаете, в чем дело? – обратился он опять к привратнику. – Почему это ваш гость так долго не выходит?

– Да ведь он недавно вышел, – ответил старик.

– А у вас есть еще кто-нибудь из гостей?

– Вот уж не знаю.

– А кто был этот в белом, который вышел от вас?

– Это шурин нашего хозяина. Он у нас часто бывает.

– А где же ваш хозяин сейчас?

– Хозяин после обеда всегда отдыхает.

Старик говорил совсем не то, что надеялся услышать Ли Вань, и беспокойство все сильнее и сильнее одолевало конвоира.

– По правде говоря, дядюшка, – сказал он привратнику, – я выполняю поручение генерал-губернатора военного округа Сюаньфу. Дело в том, что в Шаосине проживал молодой человек по фамилии Шэнь. Его зовут Сян, а прозвище его – Сяося. Это важный преступник, и арестован он по приказу свыше. Мне поручено доставить его в наш округ. И вот когда мы добрались до вашего города, он заявил, что хочет навестить вашего хозяина, с которым якобы вместе учился его отец. Я проводил его сюда, и он вошел в ваш дом. Я давно уже жду его, а он все не выходит. Он, конечно, все еще сидит в кабинете вашего хозяина. Вы, оказывается, не знали об этом, так прошу вас, пойдите поторопите его, пусть немедленно выходит. Нам пора отправляться дальше.

– Ничего не понимаю. О чем вы говорите? – с деланым удивлением спрашивал старик.

Ли Вань, едва сдерживаясь, повторил всю историю сначала.

– Тьфу, – плюнул старик. – Что за наваждение?! Никакого тут молодого человека по фамилии Шэнь не было. Хозяин наш в трауре и посторонних вообще не принимает. У ворот стою я сам – сам обо всех докладываю, сам всех провожаю. Что ты мне плетешь всякую чертовщину! Наверное, ты просто проходимец какой-нибудь, вор и только прикидываешься, что служишь в ямэне: думаешь, так легче будет приглядеться и стянуть что-нибудь. Убирайся-ка поскорей и не морочь мне голову!

Услышав такое, Ли Вань вышел из себя.

– Шэнь Сяося – важный государственный преступник! Это не шутки! – закричал он. – А ну, проси твоего хозяина! Я сам с ним поговорю!

– Хозяин спит сейчас. Думаешь, без дела кто-нибудь посмеет его беспокоить? – отвечал старик. – Какой ты все-таки дикарь, ничего не соображаешь!

И привратник ушел как ни в чем не бывало.

– Старый болван! – выругался Ли Вань. – Просишь его доложить, а он упирается… Нет, Сяося наверняка здесь! Я не по частному делу, у меня приказ властей, ворвусь в дом, и все. Мне нечего бояться!

И, не раздумывая, Ли Вань вломился прямо в гостиную и стал барабанить по перегородке.

– Господин Шэнь! Пора уже! – кричал он.

Ответа не последовало. Тогда Ли Вань снова стал кричать, пока в гостиной не появился мальчик-прислужник.

– Где же привратник? Кому он разрешил ворваться в гостиную и так орать? – возмущался прислужник.

Ли Вань хотел было обратиться к нему, но тот только поглядел за перегородку и пошел в другую сторону.

– Может быть, в той стороне кабинет, – вслух рассуждал Ли Вань. – Пойду-ка посмотрю… Чего мне бояться!

И он пошел туда, куда только что свернул мальчик.

Ли Вань оказался в длинном коридоре. Нигде никого. Он пошел вперед по коридору и очутился возле комнат, в которых, как он заметил, были женщины. Идти дальше Ли Вань не посмел и вернулся в гостиную. Здесь он услышал шум и крики, доносившиеся снаружи. Он направился к воротам: оказалось, что это Чжан Цянь явился сюда за ним и, не найдя, скандалил с привратником. Увидев Ли Ваня, Чжан Цянь набросился на него.

– Хорош молодец! – кричал он. – Знаешь только пить да есть, а дело тебя мало интересует! Ушел сюда утром, теперь уж вечереет, а ты все еще околачиваешься тут. Не можешь поторопить арестованного, что ли? Чего ждешь?

Ли Вань плюнул.

– Какие там еда да питье! И крошки во рту не было, и человек пропал!

– Но ведь ты пошел с ним вместе!

– Я только забежал по нужде, а он, проклятый, пошел вперед. Я не смог его догнать и пришел следом сюда. Привратник сказал мне, что какой-то гость в белом обедает с хозяином в его кабинете, я и решил, что это он. Ждал, ждал, прождал до сих пор, а он все не выходит. Доложить обо мне привратник отказался… Мне здесь даже воды не дали попить, не то чтобы накормили. Попрошу тебя, братец, постой тут, подожди, а я пойду подлечу немного желудок и сразу вернусь.

– Нечего сказать, работник! – возмутился Чжан Цянь. – Такой преступник, а ты позволяешь ему без надзора свободно расхаживать! Даже в кабинет хозяина ты обязан был следовать за ним. А сейчас, кто его знает, здесь он или нет. Диву даюсь, как ты можешь спокойно об этом говорить. Ладно, дело твое, меня это не касается, – сказал напоследок Чжан Цянь и повернулся, намереваясь уйти.

Ли Вань схватил его за руку.

– Человек-то, конечно, здесь, – сказал он Чжан Цяню. – Куда он мог деться? Давай лучше подумаем, как заставить его выйти отсюда. Ты ведь небось пообедал, сыт. Так что ж ты уходишь, куда же тебе-то торопиться?

– Его жена осталась в гостинице, – ответил Чжан Цянь. – Я, правда, просил хозяина присмотреть за ней, но душа у меня неспокойна. Он-то вернется, что волноваться! А вот она – она ведь одной веревкой связана с Сяося, и пока она у нас, он-то никуда не денется.

– Ты прав, – согласился Ли Вань, и Чжан Цянь ушел.

Ли Вань, стараясь не думать о пустом желудке, остался караулить, но до самого вечера Сяося так и не показывался. Заходило солнце, наступали сумерки. Ли Вань до того изголодался, что больше уже не мог терпеть. Он снял с себя верхнюю одежду и в соседней лавке променял свое платье на лепешки. В лавке он задержался недолго, но когда возвращался, услышал шум запираемых ворот. Подбежал к дому – ворота были уже заперты.

«Сколько я прослужил в ямэне, но так надо мною еще никогда не издевались! – негодовал про себя Ли Вань. – Не ахти уж какая персона начальник канцелярии, чтобы его привратник позволял себе такое самоуправство! Да и этот тоже: жена и вещи в гостинице… остался ночевать – так дай знать. Что поделаешь, придется уж эту ночь как-нибудь просидеть тут у них под навесом. Завтра с утра дождусь, пока выйдет кто-нибудь из слуг поумнее, и с ним поговорю».

Шел десятый месяц года. Было хоть и не особенно холодно, но среди ночи подул резкий ветер и полил дождь. Ли Вань весь промок и промучился до утра. Утром, когда дождь перестал, снова явился Чжан Цянь: оказывается, Шунюй настояла на том, чтобы он пошел за ее мужем. У Чжан Цяня были при себе все казенные бумаги, и они с Ли Ванем решили, что ворвутся в дом, как только откроются ворота. Так они и поступили.

Привратник не смог удержать их, они ринулись в гостиный зал и подняли там крик. Все, кто был в доме, и стар и мал, сбежались на их крик и заголосили. Прохожие, услышав доносившийся из дома шум, столпились у ворот. Наконец, обеспокоенный криками, вышел и сам хозяин, весь в трауре:

Сокрыты волосы под траурным убором,
*Цветок гортензии на шапке;
На нем надета наизнанку
Рубашка грубого холста,
Рогожною веревкой подпоясан,
Соломенные туфли на ногах.

Услышав покашливание хозяина, слуги закричали: «Хозяин идет!» – и расступились.

– Что за шум? Что происходит? – спросил Фэн, входя в зал.

Чжан Цянь и Ли Вань вышли вперед, поклонились хозяину, и один из них сказал:

– Господин Фэн! Мы выполняем поручение губернатора округа Сюаньфу. Губернатор направил нас с грамотой в Шаосин, где мы арестовали государственного преступника Шэнь Сяося, и теперь следуем обратно. Когда мы добрались до вашего города, арестованный сказал нам, что вы друг его отца и что он хотел бы вас навестить. Мы не осмелились отказать и позволили ему пойти к вам. Он пришел сюда еще вчера утром и до сих пор не выходит. Это задерживает нас, а ваш привратник не пожелал доложить вам о нас. Просим оказать нам милость и поторопить Шэнь Сяося, чтобы мы могли двинуться дальше.

Сказав так, Чжан Цянь вынул из-за пазухи бумаги и подал их хозяину.

– Шэнь Сян… Шэнь Сяося… Это не сын ли Шэнь Ляня? – проглядывая бумагу, спросил Фэн.

– Да, он, – ответил Ли Вань.

Фэн схватился обеими руками за голову и изобразил ужас на лице:

– Ну и пустоголовые вы конвоиры! Будь Шэнь Сяося только государственным преступником, это еще полбеды, но ведь он прежде всего враг министра Яня. Кто же осмелится принимать такого человека у себя?! Когда это он вчера ко мне приходил?! Что зря болтаете! Узнают еще местные власти, дойдет ваша болтовня до министра Яня, а его гнев мне будет не по плечу! Сами не уследили или, чего доброго, просто отпустили важного преступника за взятку, а теперь решили взвалить все на меня. А ну-ка, гоните их отсюда! – в возмущении крикнул он прислуге. – И ворота заприте! Незачем нам навлекать на себя неприятности. Когда узнает министр Янь, не до шуток будет!

Бранясь, Фэн ушел к себе, а его слуги, все, сколько их было, набросились на служителей ямэня и мигом вытолкнули их на улицу. Ворота заперли на засов, и долго еще изнутри доносились крики и брань.

Чжань Цянь и Ли Вань, растерянно глядя друг на друга, стояли на улице как вкопанные и слова не могли вымолвить.

– Это ты вчера уговаривал его идти в город, – произнес наконец Чжан Цянь, укоряя Ли Ваня. – Теперь сам его и разыскивай!

– Ну ладно, не упрекай меня. Давай лучше пойдем с тобой и спросим у его жены. Может быть, она знает, куда он девался, и тогда снова отправимся его искать.

– Правильно! – согласился Чжан Цянь. – Ведь они любящие супруги. Вчера он не вернулся, она прождала его целых полночи и тихонько плакала. Наверняка она должна знать, где ее муж.

Порешив на этом, они помчались обратно в гостиницу.

Заслышав голоса конвоиров, Шунюй поспешила им навстречу.

– Почему мужа нет с вами? – спросила она.

– А ты у него спроси, – ответил Чжан Цянь, указывая пальцем на Ли Ваня.

Тогда Ли Вань подробно рассказал ей о том, как он вчера отстал от Сяося, как пришел к Фэну и что было потом.

– А я-то сегодня чуть свет на пустой желудок отправился в город, и вот меня накормили там приятными новостями, – добавил Чжан Цянь. – Думаю, что твоего мужа там действительно нет. Наверняка он пошел куда-то в другое место. Неужто он тебе ничего об этом не сказал? Говори скорей, где он, и мы пойдем искать его!

Не успел Чжан Цянь еще и рта закрыть, как Шунюй, едва сдерживая слезы, вцепилась в обоих конвоиров.

– Ах, вот как! – завопила она. – Верните мне мужа!

– Муж твой сам захотел навестить какого-то знакомого, мы по-хорошему разрешили ему пойти, а куда он девался, не знаем, – в один голос говорили конвоиры. – Мы сами вне себя, не знаем, где его искать, а ты еще пристаешь, чтобы мы тебе мужа вернули! Спрятали мы его, что ли? Смешно даже!

Обозленные, конвоиры с трудом высвободились из цепких рук Шунюй и повалились на скамейку.

Тогда Шунюй вышла из комнаты, загородила собой выход, зарыдала, затопала ногами и заголосила. На шум прибежал хозяин гостиницы и стал ее успокаивать.

– Ах, вы не знаете, уважаемый! – причитала Шунюй. – У моего мужа до тридцати лет не было детей, и он взял меня второй женой. Вот уже два года, как я живу с ним. Теперь, на наше счастье, я три месяца как беременна. Муж ни за что не хотел со мной расставаться, поэтому я и отправилась с ним. Тысячу ли мы прошли вместе, за все время пути я ни на шаг от него не отходила, а вчера днем, так как денег у нас осталось немного, он решил пойти к одному своему знакомому. Пошел он вместе со старшим, с Ли Ванем. Так вчера они и не вернулись, и я забеспокоилась, а сегодня утром Ли Вань и Чжан Цянь пришли одни, без мужа. Значит, они убили его! Заступитесь за меня! Пусть они вернут мне мужа!

– Не волнуйтесь, уважаемая, – утешал ее хозяин. – Эти начальники ведь не враждовали с вашим мужем и не обижены им. С чего им убивать его?

Но Шунюй разрыдалась еще пуще.

– Вы не знаете, дедушка, – говорила она сквозь слезы. – Мой муж – враг министра Янь Суна, а эти люди наверняка присланы по его указанию. Может быть, они хотели выслужиться перед министром. Ведь подумайте, дедушка, мой муж десятки тысяч ли вел меня с собой, пришли мы сюда, так что же он вдруг ни с того ни с сего исчезнет, не сказав мне ни слова?! Но даже если бы он и захотел сбежать, разве конвоир Ли Вань отпустил бы его? Если они хотят угодить Янь Суну и убили моего мужа – это их дело. Но мне-то, овдовевшей и одинокой, на кого теперь надеяться?! Нет, дедушка, прошу вас, ведите меня вместе с этими убийцами в ямэнь! Я буду жаловаться.

Женщина так рыдала, так причитала, что Чжан Цянь и Ли Вань не успевали даже слово вставить, чтобы объяснить, что к чему.

Старик хозяин подумал, что, может быть, женщина и права, и у него тоже зародилось определенное подозрение. Ему стало жаль Шунюй.

– Рассуждения рассуждениями, уважаемая, но, может быть, ваш муж и жив, – утешал он ее. – Так или иначе – подождем еще день.

– Можно, как вы говорите, подождать еще день. Но только кто будет отвечать, если эти убийцы удерут? – возразила Шунюй.

– Если бы мы на самом деле убили вашего мужа и хотели бы скрыться, то зачем бы мы пришли сюда? – заметил Чжан Цянь.

– Вы видели, что я женщина слабая, беспомощная, ничего не понимающая, и решили заморочить мне голову, надеясь еще и совратить меня. Говорите лучше по-хорошему, где тело мужа. Ведь, так или иначе, я буду знать – перед судом все выложите!

Видя, какие страшные обвинения выдвигает женщина, хозяин умолк, не решаясь больше вмешиваться.

Надо сказать, что пока все это происходило, сбежались постояльцы – любопытных набралось человек сорок, а то и пятьдесят. Узнав о горькой участи женщины, люди вознегодовали.

– Если вы хотите жаловаться, уважаемая, – говорили они, – то мы поведем вас в военное управление к инспектору.

Шунюй низко поклонилась всем и, плача, сказала:

– Спасибо вам, что в тяжелую минуту пожалели меня, попавшую в беду одинокую женщину, и указали, как мне быть. Только этих преступников схватите, чтобы не убежали, поведем их с собой.

– Не беспокойтесь, – говорили собравшиеся, – положитесь на нас!

Чжан Цянь и Ли Вань пытались объяснить людям, как и что произошло, но им не дали сказать и полслова.

– Начальники! – перебивали их люди. – Оправдываться и спорить не стоит. Ложь все это – значит, ложь, а правда – значит, правда. И если вы тут ни при чем, то идите с ней в ямэнь. Чего вам бояться?

Рыдая, Шунюй пошла вперед, остальные подхватили под руки Чжан Цяня и Ли Ваня, и все гурьбой направились в ямэнь инспектора.

Когда они подошли к ямэню, главные ворота еще были заперты, но день этот как раз оказался днем принятия жалоб. Шунюй, заранее надевшая на себя белую траурную юбку, недолго думая, ворвалась во двор через маленькие ворота в изгороди, огляделась и, увидев у больших ворот огромный *барабан и колотушку, висевшую на подставке для барабана, тут же схватила колотушку и с такой силой стала колотить ею по барабану, что, казалось, сотрясалось само небо. Привратник, служащие ямэня, насмерть перепуганные, выбежали во двор и связали женщине руки.

– Ишь, какая храбрая! – говорили они.

– Невиданная обида! Несправедливость! – кричала Шунюй, рыдая, бросившись на землю.

В это время из ямэня донеслись крики, оповещавшие о выходе в зал присутствия начальника. Главные ворота открыли, инспектор Ван занял свое место за столом на возвышении и сразу же поинтересовался, кто это бил в барабан.

Служители ввели Шунюй. Плача, она подробно рассказала, как с ее семьей случилось несчастье и как погибли Шэнь Лянь и оба его сына; сказала, что уцелел лишь один Шэнь Сяося, ее муж, но вчера и с ним расправились, и убийцами, мол, были его конвоиры. Тогда инспектор велел привести Чжан Цяня и Ли Ваня и стал их допрашивать.

Когда конвоиры давали показания, Шунюй то и дело перебивала их. Говорила она разумно, убедительно, и обоим конвоирам не удавалось отбиться от ее нападок.

«Эти Яни – люди могущественные и влиятельные, – думал инспектор Ван. – Нередко они замышляют убийства. Трудно поручиться, что и в данном случае это не так». И он тотчас приказал всех троих отвести в областной ямэнь на дознание.

Правитель области, некий Хэ, медлить с таким важным делом не посмел и тут же велел привести хозяина гостиницы, чтобы выслушать показания сразу всех четверых.

Шунюй упорно твердила, что конвоиры убили ее мужа; Ли Вань говорил, что отлучился по нужде, потому отстал от конвоируемого и потерял его из виду. Чжан Цянь и хозяин гостиницы тоже дали показания, правдиво рассказав обо всем, что было.

Правитель области не мог прийти к какому-либо определенному решению. «Женщина так плачет и убивается… похоже, что она говорит правду. С другой стороны, Чжан Цянь и Ли Вань не сознаются в преступлении…» – размышлял он про себя и в конце концов пришел к тому, что приказал запереть всех четверых в пустой комнате, а себе велел подать паланкин и отправился к начальнику канцелярии Фэну послушать, что тот ему скажет.

Когда Фэну доложили, что явился правитель области, он поспешил к нему навстречу и провел его в гостиную. После чая правитель области заговорил о деле Шэнь Сяося.

Но стоило ему произнести это имя, как Фэн, зажав уши, заявил:

– Это же враг господина министра Янь Суна. Я хоть учился с отцом Шэнь Сяося, но никаких отношений с ним не поддерживаю. Прошу вас больше не говорить об этом человеке, а то семья Яней может узнать, и, чего доброго, привлекут к ответу и меня, – с этими словами он встал и произнес:

– Поскольку у вас, уважаемый, есть дела, не смею, конечно, вас задерживать.

Начальнику уезда, крайне смущенному, ничего не оставалось, как откланяться.

«Раз господин Фэн так боится Яней, – рассуждал он, сидя в паланкине, – то Шэнь Сяося, безусловно, не у него. Возможно, что Шэнь Сяося действительно убит конвоирами. Кто его знает! А может быть, он и явился к Фэну, а тот не пожелал его принять, и он ушел к кому-нибудь из других своих знакомых».

Возвратясь в ямэнь, правитель области снова велел привести всех задержанных и прежде всего обратился к Шунюй:

– У твоего мужа есть здесь кто-нибудь из знакомых, кроме начальника канцелярии Фэна?

– Больше никаких знакомых здесь нет.

– В какое время твой муж ушел? Когда вернулись конвоиры и сказали тебе, что муж твой исчез?

– Муж ушел вчера, перед полуднем, ушел вместе с Ли Ванем, – отвечала Шунюй. – К вечеру другой конвоир, Чжан Цянь, под предлогом, что хочет их поторопить, тоже ушел в город; вернулся он, когда уже совсем стемнело, и сказал мне буквально следующее: «Ли Вань и твой муж заночевали у начальника канцелярии Фэна; завтра с утра я пойду поторопить их». Чжан Цянь ушел утром сегодня, целых полдня где-то пропадал, а вернулись они вдвоем, без мужа. Так кто же, если не они, прикончили его! Ведь если бы моего мужа не оказалось в доме Фэна, Ли Вань еще вчера бросился бы на поиски, да и Чжан Цянь всполошился бы. А он, наоборот, принялся меня успокаивать. Тут все ясно. Наверняка они еще в пути обо всем договорились и решили, что Ли Вань ночью его убьет. Сегодня утром, когда Чжан Цянь пошел в город, они вместе закопали труп, а вернувшись, сказали, что муж убежал. Прошу вас, благороднейший господин начальник, разобрать это дело по справедливости.

– Да, пожалуй, ты права, – заявил правитель области.

Чжан Цянь и Ли Вань хотели было что-то сказать в свое оправдание, но начальник области обрушился на них:

– Вы – служащие ямэня. Чем же вы занимаетесь! Если вы и не убили его, как задумали, то уж наверняка отпустили за деньги. Что тут оправдываться?! – закричал начальник и тут же приказал дать каждому по тридцать палок.

Били их так, что у Чжан Цяня и Ли Ваня треснула кожа, ручьем полилась кровь, но никакой вины за собой они не признавали.

Шунюй при этом стояла в стороне и горько плакала.

Начальнику области стало жаль ее, и он велел зажать конвоиров в тиски.

Но конвоиры действительно не убивали Шэнь Сяося и потому, невзирая на боль, которую им причиняли пытки, конечно, все отрицали. Дважды их зажимали в тиски, но признания от них так и не удалось добиться. Правитель области хотел было приступить к третьей пытке, но Чжан Цянь и Ли Вань, которые были уже не в силах переносить мучения, взмолились.

– Правда же – Шэнь Сяося не умер, – говорили они. – Просим вас, господин начальник, назначить нам срок, дать нам сопровождающих, и мы найдем его и вернем жене.

Так как у правителя не было определенной уверенности, что Сяося убит, ему ничего не оставалось, как согласиться. На поиски Шэнь Сяося он дал пятидневный *отчетный срок и назначил четырех молодцов сопровождать Чжан Цяня и Ли Ваня; Шунюй он пока отправил в женский монастырь; хозяина гостиницы отпустил. О ходе дела и принятых решениях было написано подробное донесение инспектору, и тот одобрил принятые меры.

Чжан Цяня и Ли Ваня сковали одной цепью, и четверо молодцов поочередно водили их по городу. Деньги, которые были при них, молодцы отобрали, и даже японский нож и тот пропили. Цзинин был город большой, народу приезжало и уезжало десятки тысяч – где было в таком городе отыскать Сяося! Для них это просто был выход хоть на время избавиться от мучений.

Шунюй тем временем спокойно жила в монастыре. Но каждые пять дней она неизменно являлась в ямэнь к правителю области, плакала, убивалась, и тому ничего не оставалось, как в каждый отчетный срок избивать Чжан Цяня и Ли Ваня. Так повторялось раз десять. За это время им столько дали палок, что и не сосчитать. Бывшие конвоиры уже едва волочили ноги, и вскоре один из них, Чжан Цянь, заболел и умер. Ли Ваню в конце концов пришлось пойти к Шунюй в монастырь и умолять ее смилостивиться.

– Я уже доведен до того, что больше скрывать не в силах, – говорил он Шунюй. – Дело было так, что, когда нас послали за Сяося, секретарь Цзинь Шао на словах передал нам распоряжение губернатора Ян Шуня, чтобы мы в пути убили вашего мужа, достали свидетельство от местных властей о том, что он умер от болезни, и вернулись бы в Баоань и отчитались. Хотя мы и согласились, но совершить такое мы, конечно, не могли. А почему ваш муж вдруг сбежал, мы действительно к этому никакого отношения не имеем – небо тому свидетель. Если я хоть слово солгал, погибнуть всему моему семейству! Начальник теперь каждые пять дней требует отчета; мой напарник Чжан Цянь умер под палками; погибну и я, и будет еще одной несправедливостью больше. Ведь муж ваш действительно жив, и вы еще встретитесь с ним. Прошу вас, не ходите больше плакать и жаловаться в ямэнь, тогда мне смогут дать срок подлиннее, и я уцелею. Это будет благодетельным поступком с вашей стороны!

– По твоим словам выходит, что мужа вы не убивали, – отвечала Шунюй. – Трудно тебе поверить. Но все же, раз ты так говоришь, я не буду ходить жаловаться, чтобы ты мог спокойно разыскивать мужа. Но только ты старайся, будь внимательным и не ленись.

– Да, да, конечно, – несколько раз повторил в ответ Ли Вань и ушел.

Можно привести стихотворение по этому поводу:

За двадцать ланов серебра
пойти решились на убийство;
Кто мог подумать, что в пути
вдруг потеряют арестанта.
Не в силах больше перенесть
бессчетных пыток и побоев,
Пришел конвойный в монастырь
у женщины просить пощады.

Надо сказать, что правитель дал такой короткий отчетный срок для розыска Сяося по двум причинам: во‐первых, дело было в том, что Сяося был важным преступником, которого затребовал сам губернатор Сюаньфу; во‐вторых, о Сяося непрерывно напоминала Шунюй, которая без конца приходила в ямэнь, плакала и молила ускорить поиски. Но на этот раз Ли Ваню не суждено было погибнуть – помог случай.

Пока Ян Шунь и Лу Кай в надежде получить повыше титулы и побольше почестей только и заняты были тем, что судили да рядили, как угодить Янь Суну и Янь Шифаню, один цензор по военному ведомству, некий У Шилай, возненавидев Ян Шуня за то, что тот губил простой народ, уничтожал беженцев и доносил об этом как о победе, написал доклад императору, где подробно изложил, как обстояло дело. В докладе он обвинял также и Лу Кая как соучастника преступлений Ян Шуня.

Как раз в эти дни император совершал торжественное моление о благодатном правлении. Узнав, что убивают ни в чем не повинный народ, наносят страшный вред миру и согласию в стране, император был крайне возмущен. Он тут же дал распоряжение охранным войскам взять виновных и доставить их на следствие в столицу. Неожиданный гнев императора лишил Янь Суна возможности заступиться за них, но все же, благодаря его вмешательству, Ян Шунь с Лу Каем отделались только лишением всех званий и должностей. Вот вам и презренные Ян Шунь и Лу Кай: убивали людей, строили людям козни – а толку что? Выставили себя на посмешище другим, и все тут.

Теперь дальше. Когда до правителя области, господина Хэ, дошел слух о том, что Ян Шуня сняли с поста, он потерял интерес к делу Шунюй; к тому же сама Шунюй больше не являлась жаловаться, из двух конвоиров один умер, а оставшийся в живых Ли Вань не переставал молить, чтобы его пощадили. Кончилось тем, что правитель области велел снять с Ли Ваня оковы, дал ему грамоту на розыски беглеца по всей стране и только на словах приказал проявить усердие в этом деле – ясно было, что правитель просто освобождал его. Ли Вань принял грамоту так, словно ему вручили указ о помиловании, много раз до земли поклонился начальнику, вышел из ямэня и бросился бежать – только пыль вилась вслед за ним. Денег у Ли Ваня не было, и ему пришлось добираться домой, прося подаяния. Но оставим его.

Несколько месяцев провел Сяося в потайном помещении в доме Фэна. О происходящих событиях он был осведомлен через господина Фэна, который все разузнавал, а затем сообщал ему. Сяося знал, что Шунюй живет пока в монастыре, и в душе был очень этому рад. Через год ему уже было ясно, что ни Чжан Цяня, ни Ли Ваня больше не существует и что дело постепенно заглохло. Фэн в своих внутренних покоях устроил для Сяося отдельный кабинет из трех комнат, чтобы его гость мог там спокойно заниматься, и только не разрешал ему никуда выходить, так что никто из посторонних не знал, что Сяося живет у него. Трехгодичный срок траура господина Фэна к этому времени подошел к концу, но, чтобы не оставлять Сяося одного, он на службу не вернулся.

Незаметно пролетело восемь лет. В тот год умерла жена Янь Суна, госпожа Оуян. Янь Шифань, не пожелав сопровождать гроб матери на родину, уговорил отца просить у императора дозволения остаться в столице ухаживать за отцом; а получив разрешение, невзирая на траур, развлекался со своими женами и наложницами, дни и ночи пьянствовал и веселился. Император сам был очень почтительным сыном и потому, когда узнал о поведении Шифаня, остался этим крайне недоволен. Как раз в то время в столице появился некий чародей, по имени Лань Даосин, который обладал искусством гадать и предсказывать судьбу. Как-то раз император призвал его, велел ему обратиться к духам и спросить, хороши ли у него министры.

– Я призываю истинных богов неба, – докладывал императору Лань Даосин. – Они говорят прямо, без лести и прикрас. И если, паче чаяния, ответ не будет угоден вашему сердцу, прошу, ваше величество, не осуждать меня.

– Услышать правдивое слово неба – это как раз то, чего я и хочу. Каков бы ни был ответ, вы тут ни при чем, и винить вас я не буду.

Лань Даосин стал выводить магические знаки, и, когда начал произносить заклинания, гадательный прибор вдруг сам зашевелился и вывел следующие слова:

Высоки горы
и чужды травы —
Отец и сын
теперь министры.
Луна и солнце
не светят больше,
Земля и небо
перевернулись.

– Поясните, что это значит, – обратился император к Лань Даосину.

– Я невежествен и не понимаю, – ответил тот.

– Зато я понимаю, – сказал тогда император. – Если соединить иероглифы «гора» и «высокий», получится иероглиф «Сун», а если над словом «чуждый» написать «траву», выйдет иероглиф «Фань». Это намек на Янь Суна и на его сына Янь Шифаня. До меня уже давно доходят слухи, что, пользуясь своей силой и властью, Янь Сун и Янь Шифань чинят вред стране. А раз на это мне указали теперь и небесные духи, то я должен немедленно принять меры. Но только никому об этом ни слова.

– Не посмею, не посмею, – говорил Лань Даосин, кланяясь до земли, и, получив от императора вознаграждение, вышел.

С тех пор император стал постепенно отдалять от себя Янь Суна. Этим обстоятельством воспользовался цензор Цзоу Инлун и подал на высочайшее имя обвинительный доклад:

Янь Шифань, опираясь на всесилие своего отца, торгует должностями и титулами; на его счету столько злодейских преступлений, что он заслуживает публичной казни. Отцу же его Янь Суну, который потакает злодею-сыну, насаждает своих людей и отстраняет достойных, следует дать отставку, чтобы очистить правление.

Обрадованный этим докладом, император вскоре повысил Цзоу Инлуна в должности. Янь Шифань был предан суду и приговорен к ссылке, а Янь Суну было предложено вернуться на родину. Через некоторое время поступило донесение от цзянсийского инспектора, цензора Линь Юня, в котором сообщалось о том, что Янь Шифань уклоняется от военных повинностей, живет у себя дома и безобразничает больше прежнего: грабит местных жителей, содержит проходимцев-головорезов, налаживает тайные связи с японскими пиратами и замышляет измену. Император специальным указом предписал представителям *трех судебных органов расследовать дело. Судьи доложили, что обвинения подтверждаются фактами, и Янь Шифань был немедленно казнен, а имущество его конфисковано. Янь Суна отправили в дом призрения. Все пострадавшие от козней Яней были полностью оправданы и восстановлены в правах.

Как только до Фэна дошла весть о казни Янь Шифаня, он сразу же сообщил об этом Сяося. Теперь уже не было надобности держать Сяося взаперти, и он отправился в монастырь проведать Шунюй. Муж и жена, встретившись, бросились друг другу в объятия и зарыдали. Когда Шунюй отправилась с мужем в путь, она была на третьем месяце, а теперь ребенку, который родился в монастыре, исполнилось десять лет. Шунюй сама учила его грамоте, мальчик уже знал наизусть все *«Пятикнижие», и Сяося был безгранично счастлив.

Фэн теперь собирался в столицу за назначением на должность. Он предложил Сяося ехать с ним хлопотать о снятии обвинения с отца, а Шунюй пока поселить у него. Сяося согласился и вместе с Фэном отправился в Пекин.

В столице Фэн прежде всего нанес визит Цзоу Инлуну, который служил теперь помощником начальника Ведомства принятия прошений, и рассказал ему о горькой судьбе Шэнь Ляня и его семьи. Затем Фэн показал ему черновики прошения Сяося, и Цзоу Инлун обещал взять это дело на себя. На следующий день Сяося отнес жалобу на высочайшее имя в Ведомство принятия прошений. Вскоре последовал императорский указ: Шэнь Лянь, как верный и преданный службе, но безвинно пострадавший, был посмертно восстановлен в чине и пожалован повышением в ранге на одну ступень; жене и сыновьям Шэнь Ляня разрешалось вернуться на родину; конфискованное имущество полностью возвращалось семье. Самому Шэнь Сяося, в связи с тем что он много лет был сюцаем на стипендии, разрешалось вступить в должность и давалось назначение на пост правителя уезда. В ответ на указ Сяося написал императору благодарственный доклад. В нем, помимо прочего, говорилось:

Когда Шэнь Лянь, отец вашего покорного слуги, попал в Баоань и увидел, как тамошний губернатор Ян Шунь убивает невинный народ и выдает это за заслугу, он написал стихи, в которых выразил свое возмущение этим. Тогда цензор Лу Кай, получивший тайное распоряжение от Янь Шифаня, был послан инспектором в Датун и Сюаньфу. Вступив в должность, он действовал заодно с Ян Шунем, строя планы, как загубить отца. Кончилось тем, что они казнили моего отца, убили двух моих братьев, а сам я едва избежал смерти. Трупы невинно загубленных не были похоронены, и всему нашему роду угрожало полное истребление. Ни одна семья не пострадала так жестоко, как наша. Ныне Янь Шифань казнен, а Ян Шунь и Лу Кай целы и невредимы и продолжают спокойно жить у себя на родине. Десятки тысяч убитых ими на границе ни в чем не повинных людей не отомщены, а трем неприкаянным душам из семьи вашего покорного слуги некому пожаловаться и излить свою обиду: боюсь, что такое положение не соответствует строгости законов и чаяниям людей.

Император одобрил доклад. Ян Шунь и Лу Кай были доставлены в столицу, приговорены к смертной казни и в ожидании приведения приговора в исполнение посажены в тюрьму.

Сяося зашел проститься с Фэном: он собирался поехать в *Юньчжоу за матерью и младшим братом Чжи, чтобы перевезти их в столицу и поселить где-нибудь недалеко от дома Фэна; после этого намеревался поехать в Баоань, разыскать останки отца и перевезти их на родину, чтобы там похоронить.

– Я как раз недавно получил известие из Юньчжоу, – сказал Фэн, когда Сяося посвятил его в свои планы. – Твоя матушка пребывает в добром здравии, а твой младший брат Чжи уже стал сюцаем и учится там же, в Юньчжоу. За ними я сам пошлю кого-нибудь, а ты без промедления отправляйся искать останки отца. Это сейчас важнее, с матушкой встретишься здесь, когда вернешься.

Сяося так и сделал: сразу же отправился в Баоань, где два дня подряд безуспешно разыскивал останки отца. На третий день, измученный, он присел возле ворот какого-то дома. Из дома вышел старец и пригласил его выпить чаю. В гостиной Сяося сразу же обратил внимание на висевший на стене свиток. На свитке были наклеены два доклада Чжугэ Ляна, переписанные от руки; в конце текста стояла только дата, подписи переписывавшего не было. Сяося не мог оторвать глаз от свитка.

– Почему вы так смотрите на этот свиток? – обратился к нему старец.

– Позвольте узнать, чья это рука?

– Это кисть моего покойного друга Шэнь Ляня.

– А каким образом свиток очутился у вас?

– Меня зовут Цзя Ши, – сказал старец. – В свое время, когда Шэнь Лянь был сослан в наши края, он жил здесь, у меня. Мы с ним были очень дружны и побратались. Потом его постигла страшная участь. Я боялся, как бы и меня не привлекли к ответу, и бежал в Хэнань. Оба эти доклада я взял с собой и наклеил на свиток. Я часто разворачивал его, смотрел на доклады, и тогда мне казалось, что я вижу перед собой своего старого друга. Когда губернатор Ян Шунь ушел с поста, я решил вернуться на родину. Жена моего друга, госпожа Сюй, с малолетним сыном уехала в Юньчжоу, но я часто их навещаю. Недавно до меня дошли слухи, что с Янями наконец расправились, значит, мой друг будет оправдан и отомщен – я уже послал в Юньчжоу человека, чтобы сообщить им об этом. Я думаю, что скоро сын моего друга приедет за гробом отца, поэтому я повесил свиток в главном зале: если сын Шэнь Ляня явится, он признает почерк своего почтенного отца.

Услышав такое, Шэнь Сяося тут же повалился в ноги Цзя Ши.

– О благодетель наш! – воскликнул он, отбивая поклоны.

– Кто вы? – спросил Цзя Ши, поспешив поднять с колен незнакомца.

– Я – Шэнь Сяося, и доклады на этом свитке написаны рукой моего покойного отца.

– Мне говорили, что Ян Шунь послал людей, чтобы арестовать вас и доставить сюда – ведь он собирался уничтожить весь ваш род, – говорил старик. – Я думал, что и вас постигла та же участь. Как же вам удалось уцелеть?

Тут Шэнь Сяося рассказал подробно обо всем, что произошло в Цзинине.

– Поразительно! Поразительно! – восклицал Цзя Ши, слушая его рассказ.

Затем он тут же велел слугам приготовить для гостя обед.

– Вы, наверное, знаете, благодетель, где находится гроб отца, – сказал Сяося. – Очень прошу вас указать мне это место, чтобы я мог поклониться праху покойного батюшки.

– Ваш отец погиб в тюрьме. Я выкрал из тюрьмы его тело, тайком похоронил и никогда не решался кому бы то ни было говорить об этом. Вот теперь наконец, когда вы приехали, чтобы увезти на родину его останки, я вижу: старания мои не пропали даром.

Только они собрались пойти на могилу Шэнь Ляня, как увидели, что к дому верхом на лошади подъезжает молодой человек.

– Какое счастливое совпадение! – воскликнул Цзя Ши. – И ваш брат как раз приехал!

Это и был Шэнь Чжи, младший брат Сяося. Юноша сошел с коня, и они поздоровались.

– Это твой старший брат Сяося, – сказал Цзя Ши молодому человеку, указывая на Сяося.

Только теперь младший и старший братья впервые увиделись, и им казалось, что это сон. Обняв друг друга, они разрыдались.

Все трое отправились на могилу Шэнь Ляня. Цзя Ши шел впереди, указывая дорогу. Перед еле заметным холмиком, густо заросшим травой, Цзя Ши остановился и приказал братьям совершить земной поклон. Рыдая, Сяося и Чжи опустились на землю. Цзя Ши стал их успокаивать.

– Нам следует обсудить одно важное дело, не надо так убиваться! – говорил Цзя Ши и продолжал: – Дело в том, что обоих ваших братьев тоже убили в тюрьме. К счастью, нашелся один добрый тюремщик, некий Мао, который сжалился над невинно загубленными и похоронил их в трех ли к западу от города. Самого Мао теперь уже нет в живых, но я знаю, где это место, и когда вы повезете на родину гроб вашего батюшки, возьмите и их останки, чтобы потом похоронить всех вместе. Как вы на это смотрите?

– Мы как раз так и хотели сделать, – отвечали братья.

В тот же день вместе с Цзя Ши они побывали на могиле братьев и долго не могли прийти в себя от горя.

На следующий день были заказаны гробы и выбран *благоприятный день, чтобы отрыть могилы и переложить тела.

Трое покойников выглядели как живые: сохранилось выражение лица, тела́ совсем не разложились. Так, конечно, могло быть лишь с людьми преданной и благородной души. О том, как рыдали братья, нечего и говорить.

И вот гробы погрузили на повозку, братья стали прощаться с Цзя Ши и собираться в путь.

– А этот свиток я хотел бы просить вас отдать мне, – обратился Сяося к Цзя Ши, когда они прощались. – Я бы взял его с собой и повесил в нашем родовом храме. Прошу вас не отказать мне.

Цзя Ши тут же снял свиток и подарил его братьям. Те земно поклонились, поблагодарили Цзя Ши и в слезах простились с ним.

Шэнь Чжи поехал сопровождать гробы. Он должен был добраться до Чжанцзяваня, где ему предстояло нанять джонку и погрузить на нее гробы, а Сяося направился в столицу. Там он встретился с матерью, рассказал ей обо всем, зашел поблагодарить господина Фэна, а затем вместе с матерью стал собираться в Чжанцзявань.

В то время в столице не было чиновника, который не вспоминал бы благородного и преданного Шэнь Ляня и не восхищался бы Сяося с матерью, собиравшимися в такую даль везти гробы, поэтому кто дарил им подорожные, кто деньги на похороны, кто на дорогу. Из всего этого Сяося взял только одну подорожную и больше ничего.

Приехав в Чжанцзявань, Сяося нанял на почтовой станции джонку; человек сто ее волочили, так что двигались они не быстро. Но вот в конце концов они добрались до Цзинина. Сяося велел причалить и, оставив своих на джонке, сошел на берег и отправился в город. Здесь он сообщил близким господина Фэна, что глава их семьи благополучно здравствует в столице, взял в собой Шунюй и сына и повел их на джонку. Мать с сыном прежде всего поклонились гробам, а затем госпоже Сюй. Увидев перед собой такого большого внука, та обрадовалась так, что и словами не передать. В свое время она думала, что вся семья погибла и некому будет продолжать их род, а вот теперь вышло, что и сыновья остались, и внук есть, враги умерли недоброй смертью, а погибшие муж и сыновья отомщены. Справедливость неба очевидна: злодеи все-таки кончают плохо, а хорошие люди в конце концов благоденствуют.

Но оставим лишние разговоры.

Когда все они прибыли в Шаосин, тесть Шэнь Сяося, господин Мэн Чуньюань, вместе с дочерью вышли встречать их за двадцать ли. Семья вновь воссоединилась, и были тут и радость и слезы. На пристани собрались представители местной власти – они явились выразить свое соболезнование родным покойных. Имущество Шэнь Ляня к тому времени уже было полностью возвращено его семье.

Братья похоронили останки родных на родовом кладбище и в течение трех лет строго соблюдали траур, так что не было человека, который не считал бы их образцом величайшей сыновней почтительности. Правитель области выстроил в честь Шэнь Ляня храм, где каждую весну и осень совершались жертвоприношения. Свиток с докладами Чжугэ Ляна, собственноручно переписанными Шэнь Лянем, и по сию пору висит в этом храме.

Когда истекли три года траура, Сяося отправился в столицу за назначением и получил должность правителя уезда. Правил он честно, был справедлив и дослужился до поста правителя области. Его сын совсем молодым выдержал экзамен и в тот же год, что и его дядя Шэнь Чжи, стал цзиньши. И в дальнейшем из поколения в поколение все их потомки были учеными людьми.

В столице люди помнили, как в свое время начальник канцелярии Фэн спас Шэнь Сяося, очень уважали его за благородство и твердость духа, и он был назначен начальником Палаты чинов. Однажды во сне к Фэну явился Шэнь Лянь и сказал: «Верховный владыка за мою преданность и прямоту пожаловал мне должность бога-покровителя города Пекина, а тебя теперь назначил богом-покровителем Нанкина. Завтра в полдень вступаешь в должность». Фэн проснулся в крайнем удивлении. На следующий день, в полдень, ему вдруг показалось, что за ним прислали паланкин, и он безболезненно скончался. Так оба друга стали божествами. Есть стихи, в которых говорится:

У того, кто при жизни верен и честен,
и кости благоуханны.
Беспорочные духом себя прославляют
на десять тысяч годов.
А кто достоин предателем зваться,
в преисподнюю будет ввергнут.
Всевышнее небо так воздает
за высокое и за низость.

(Перевод Л. Н. Меньшикова)

7. Ду Десятая в гневе бросает в воду шкатулку с драгоценностями

*Враг чужеземный разгромлен, сметен,
восстановлен монарший престол;
*Феникс парит, и летает дракон,
им под силу скалу сокрушить.
Слева – лазурного моря простор
с синью небесной слился воедино,
Справа – великие горы *Тайхан
тянутся мощной стеною.
В копьях и пиках все наши границы
стали твердынью твердынь,
Сотни посланцев в парадных одеждах
шлют к нам с поклоном тысячи стран.
Мир и довольство в народе царят,
процветания знаки во всем,
С солнцем сверкающим годы и годы —
вечно сиять нашей *чаше златой.

Здесь восхваляется величие *нашей династии с того времени, когда ее столицей стал город *Яньцзин. Защищенная с севера мощными заставами, столица наша простерла свое могущество и власть на все земли к югу и поистине стала неприступной твердынею, небесной обителью и неколебимым оплотом нашей страны. В свое время, когда в годы *Хун-у император очистил страну от вероломных иноземцев, он избрал своей резиденцией город *Цзиньлин, который стали называть Южной столицей. Когда же император *Юн-лэ повел свои войска на юг, чтобы устранить нависшую над страной опасность, столица была перенесена в *Яньду, и город этот стали называть Северной столицей. И вот бедная и малолюдная местность превратилась в мир цветущей сказочной красоты.

Со времен Юн-лэ сменилось девять поколений императоров, и монарх, царствовавший под девизом *Вань-ли, был одиннадцатым императором нашей династии. Мудрый и победоносный владыка, он сочетал добродетель и благонравие. Десяти лет он вступил на престол и царствовал сорок восемь лет. Он подавил мятеж *Пу Чэньэня в Сися, разбил войска *Ян Инлуна, предводителя мятежа в Бочжоу, и уничтожил японские войска сёгуна *Тоётоми Хидэёси. Тоётоми Хидэёси напал на Корею, а мятежи Пу Чэньэня и Ян Инлуна были бунтами местных племен против нашей династии, и потому после этих побед инородцы даже на самых далеких границах трепетали перед нами и в страхе спешили являться с данью к нашему двору. Поистине,

Когда монарх достойный на престоле,
народ в довольствии живет,
Во всей стране царит покой,
никто морей пределов не тревожит.

Когда в двадцатом году Вань-ли Тоётоми Хидэёси вторгся в Корею и от властителя Кореи пришла к императору просьба о помощи, наша страна послала за море войска. По докладу Палаты финансов император дозволил в связи с военными действиями и нехваткой продовольствия для армии временно допускать к зачислению в *Гоцзыцзянь лиц, вносивших зерно или деньги в казну. Надо сказать, что это было очень выгодно. В Гоцзыцзянь было легче и удобнее учиться, проще пройти *государственные экзамены; воспитанникам предоставлялась возможность завязать широкие и выгодные знакомства, а в будущем их ожидали положение и карьера. Поэтому в те времена сынки влиятельных сановников и богачей не стремились вовсе стать *сюцаями, а добивались приема в Гоцзыцзянь. С тех пор как было введено это положение, число воспитанников Гоцзыцзянь в обеих столицах перевалило за тысячу.

Среди зачисленных в Гоцзыцзянь был некий Ли Цзя, уроженец округа Шаосин провинции Чжэцзян, сын крупного чиновника, ведавшего финансами и гражданскими делами в провинции. Ли Цзя был старшим из его трех сыновей. Он с детства учился в школе, но провалился на экзаменах и, согласно новому положению, был принят в Гоцзыцзянь в Северной столице. Там молодой человек вместе с земляком и товарищем по учебе Лю Юйчунем побывал как-то в одном из увеселительных домов, где познакомился со знаменитой гетерой Ду Мэй. Девица эта была десятой по возрасту в заведении, и все называли ее Ду Десятой. Она была

Изящества и прелести полна,
вся источала нежный аромат.
Изгибы тонкие ее бровей
чертам далеких гор подобны были.
Осенних вод лучистой синевой
искрились ясные глаза;
Лицо, как лотоса бутон, —
точь-в-точь красавица *Вэньцзюнь;
А сочные, как вишенки, уста
не хуже уст *Фаньсу, воспетых Бо.
Как жаль: чистейшей *яшмы красота
в веселый дом заброшена судьбой!

Ду Мэй тринадцати лет лишилась девственности. Когда она познакомилась с молодым Ли, ей было уже девятнадцать. Невесть сколько сыновей влиятельных сановников и княжеских отпрысков видела она у себя за эти годы. Все они влюблялись в нее до безумия, разорялись дотла и никогда не жалели об этом.

В заведении о красавице Ду сложили такие стихи:

Если Десятая Ду
с гостями сидит за столом,
Выпьет хоть тысячу чар
и гость, не умеющий пить.
Тот, кому знать довелось
гетеру-красавицу Мэй,
Женщин прелестных других
с уродливым чертом сравнит.

Ли Цзя, молодой и неравнодушный к женщинам, никогда еще не встречал подобной красоты; после знакомства с Ду Мэй он от счастья забыл обо всем на свете и отдал гетере всю свою нежность и любовь.

Ли Цзя был красив, обладал мягким и приветливым нравом, деньги тратил без счета и предупреждал все желания гетеры. Молодые люди любили друг друга и жили, как говорится, душа в душу.

Ду Мэй тяготилась своим положением в доме жадной и лицемерной хозяйки и давно уже подумывала о том, чтобы начать новую жизнь. Видя порядочность, верность и доброту Ли Цзя, она мечтала навсегда соединиться с ним, но Ли Цзя боялся отца и не решался на брак. Несмотря на это, молодые люди все больше влюблялись друг в друга. Дни и ночи проводили они вместе, счастливые и веселые, были неразлучны, как настоящие муж и жена. Они поклялись любить вечно и никогда не изменять своей клятве. Действительно,

Как море, любовь глубока их,
но дна не имеет она;
С горой лишь сравнима их верность,
но выше она, чем гора.

Ду Мэй все время проводила с Ли Цзя, и другие знатные и богатые люди, прослышавшие о ее славе, уже не могли добиться свидания с ней. Первое время, пока молодой барин сорил деньгами, он мог делать все что угодно: матушка Ду, хозяйка заведения, на все только пожимала плечами, угодливо улыбалась и просто не знала, как ему услужить. За днями шли месяцы, и больше года пронеслось незаметно. Когда карман Ли Цзя начал пустеть и рука юноши уже не повиновалась размаху его желаний, матушка Ду стала невнимательной к гостю. А между тем отец Ли Цзя, прослышав, что его сын посещает публичные дома, не раз посылал сыну письма, требуя, чтобы он вернулся домой.

Безумно влюбленный, Ли Цзя сначала медлил, а потом, узнав об отцовском гневе, вовсе не решился ехать.

В древности говорили: дружба ради выгоды исчезает вместе с выгодой. Но Ду Мэй искренне любила Ли Цзя, поэтому, чем труднее приходилось возлюбленному, тем более пылкой становилась ее любовь.

Который раз матушка Ду приказывала Ду Мэй отделаться от Ли Цзя. Убедившись, что та и слышать об этом не желает, старуха начала поддевать молодого человека, надеясь разозлить его и таким путем заставить убраться из ее дома. Но Ли Цзя по природе был человеком мягким и миролюбивым, на оскорбления не обращал внимания, и она ничего не могла поделать, лишь изо дня в день бранила и корила Ду Мэй:

– В нашем деле приходится жить и одеваться за счет гостей: у одних ворот проводила старых, у других встречай новых; дом должен весь кипеть, только тогда будет вдоволь и шелков и золота. Твой Ли Цзя околачивается здесь больше года, и с тех пор не то что новые гости, а старые-то перестали заглядывать. Словно поселили у себя в доме *Чжун Куя – ни один черт не явится. Доведешь ты меня, старую, и всех нас до того, что в доме, как говорится, останется дыхание, да дыма не будет. Разве это дело?

– Господин Ли пришел к нам не с пустыми руками, – не выдержав, возразила ей однажды Ду Мэй. – В свое время он тратил на нас большие деньги.

– То было раньше, а то теперь. Попробуй заставь его сейчас раскошелиться; хотя бы на рис и на топливо дал, чтобы прокормить вас обоих. Другие уж если содержат женщину, так словно денежное дерево трясут и живут в свое удовольствие. Одной мне не везет, приютила *белую тигрицу на свое разорение. И так все расходы по дому на мне одной да задарма еще содержи, паршивка, твоего нищего любовника. Где прикажешь достать на платье да на харч? Скажи своему побирушке, если он хоть на что-нибудь годен, пусть выложит серебро, и можешь уходить с ним, а я достану себе другую девку. Так будет лучше и вам и мне.

– Вы это всерьез, матушка? – спросила Ду Мэй.

Хозяйка прекрасно знала, что у Ли Цзя нет ни гроша, что все его платья уже давно заложены, что вряд ли он сумеет где-нибудь достать денег, и потому ответила:

– Конечно всерьез. Я, старая, еще никогда не врала.

– Сколько же вы хотите, матушка?

– С другого я взяла бы и тысячу *ланов серебром, да жалко твоего бедняка: не достать ему таких денег. Возьму уж с него триста, достану вместо тебя другую, и ладно. Но только вот что: ждать буду не больше, чем три дня. Если за этот срок принесет, может сразу же забирать тебя. Если через три дня денег не будет, пусть глаз не кажет – разбираться не буду, барин он или нет, дам хороших палок и вышвырну вон. Тогда уж на меня не обижайся!

– Хотя Ли Цзя на чужбине и у него недостаток в деньгах, думаю, триста ланов он раздобыть сумеет, – ответила Ду Мэй. – Вот только три-то дня уж слишком мало. Хорошо бы дней десять.

«У Ли Цзя за душой ни гроша, – подумала матушка Ду, – дай ему хоть сто дней, где ему взять триста ланов? А без денег, каким бы он ни был толстокожим, ему все-таки совестно будет сюда показаться. Тогда-то уж я наведу в доме порядок, да и Ду Мэй не найдется, что возразить».

– Так и быть, – согласилась она, – ради тебя дам ему десять дней. Но если и через десять дней не выложит деньги, знать ничего не знаю.

– Если Ли Цзя за десять дней не достанет денег, думаю, что он и сам постыдится приходить к нам, – проговорила Ду Мэй. – Боюсь только, матушка, как бы вы не изменили своему слову, когда триста ланов окажутся перед вами.

– Да мне ли, постнице, в мои пятьдесят лет врать-то? А не веришь – давай ударим по рукам, и быть мне в *будущей жизни свиньей или собакой, если я изменю слову.

Известно давно, что воду морскую
ковшом не измерить до дна,
И старая сводня с мыслью недоброй
уж слишком смешна и глупа —
В расчете на то, что Ли Цзя разорился,
что нет ни гроша у него,
Решила, что денег достать не сумеет,
что Мэй не уйти никуда.

В эту ночь, лежа на одной подушке с Ли Цзя, Ду Мэй заговорила об их браке.

– Я давно об этом думаю, – отвечал Ли Цзя. – Но, чтобы выкупить тебя, потребуется не меньше тысячи серебром, а кошелек мой пуст. Что тут сделаешь?

– Я уже договорилась с матушкой, нужно всего триста ланов, но деньги должны быть не позже чем через десять дней. Я понимаю, что вы истратили все, что у вас было, но разве у вас в столице нет родственников или друзей, у которых вы смогли бы занять эту сумму? Сумеете раздобыть триста ланов – я навсегда буду ваша и нам не придется больше зависеть от хозяйки.

– Мои друзья отреклись от меня, узнав, что я дни и ночи пропадаю здесь. Придется завтра сказать, что я собираюсь домой, пойти прощаться со старыми друзьями и попросить у них взаймы на дорогу. Может быть, так я и наберу необходимые деньги.

Утром, поднявшись и совершив туалет, Ли Цзя попрощался с Ду Мэй и вышел из дому.

– Постарайтесь сделать это поскорей! Буду ждать вестей от вас, – сказала она ему на прощание.

– Не беспокойся, я понимаю.

В этот день Ли Цзя обошел родственников и друзей и всем говорил, что зашел попрощаться, так как собирается домой. Все радостно отнеслись к этому известию. Затем он заводил речь о том, что у него недостает денег на дорогу и что он хотел бы занять небольшую сумму. Но, как говорится, стоит заговорить о деньгах – и все пропало! Никто не помог ему. «Молодой Ли – человек весьма легкомысленный, – рассуждали люди, – влюбился в гетеру, больше года не возвращался домой, разгневал и огорчил отца. Теперь вдруг заявляет, будто собирается домой, но кто поручится, что он не лжет? А что, если дадим ему деньги на дорогу, а он опять растранжирит их на белила и помады? Ведь тогда его отец и в наших добрых намерениях увидит только злой умысел и будет винить тех, кто дал ему взаймы. Спокойнее отказать». Поэтому они и говорили Ли Цзя: «Сейчас у нас как раз нет денег, и, к великому нашему стыду, мы не можем вам помочь».

Так отвечали ему всюду, и везде он встречал один и тот же прием. Не нашлось среди его друзей ни одного щедрого мужа, который решился бы одолжить ему хоть десять-двадцать ланов.

Три дня подряд бегал Ли Цзя по городу, но не сумел раздобыть ни гроша. Ду Мэй он не решался сказать об этом и на ее расспросы отвечал ничего не значащими словами. На четвертый день молодой человек совсем потерялся: идти в публичный дом без гроша стыдно, а ночевать было негде, потому что все свое время он проводил у Ду Мэй и своего жилья не имел. Пришлось просить приюта у земляка и товарища по Гоцзыцзянь Лю Юйчуня.

Заметив, что Ли Цзя очень опечален, Юйчунь спросил, в чем дело. Тот подробно рассказал о желании Ду Мэй выйти за него замуж и о своем положении.

– Тут что-то не то, не то, – сказал Юйчунь, покачав головой. – Ведь твоя Ду Мэй – самая известная гетера среди столичных красоток. Если бы ее действительно собирались выдать замуж, то потребовали бы за нее не меньше *ху чистого жемчуга и свадебных подарков не меньше чем на тысячу серебром. Как же могла хозяйка публичного дома согласиться всего лишь на триста ланов? Думаю, что она просто решила таким путем отделаться от тебя, когда увидела, что ты задаром проводишь время с ее девицей. Ты старый клиент, и ей неловко сказать тебе об этом прямо. Но она прекрасно знает, что у тебя нет ни гроша; она требует триста ланов, чтобы показать свою доброту, но тут же ограничила тебя десятью днями. Ведь если ты не достанешь денег в этот срок, тебе неудобно будет показаться у нее, а если и рискнешь, то насмешками и издевательствами она сумеет тебя так опозорить, что тебе волей-неволей придется отказаться от ее девицы. Это обычный прием в публичных домах, когда хотят избавиться от какого-нибудь посетителя. Подумай об этом хорошенько. Не лучше ли покончить с этим теперь же, чтобы потом не остаться в дураках?

Выслушав доводы друга, Ли Цзя долго молчал, находясь в раздумье и нерешительности.

– Надеюсь, что ты найдешь правильное решение, – продолжал Юйчунь. – Если ты на самом деле едешь домой и тебе не хватает на дорогу несколько ланов, конечно, кто-нибудь их тебе одолжит. А триста ты не то что за десять дней, но и за десять месяцев вряд ли раздобудешь. Кто в наше время думает о том, чтобы помочь человеку в крайней нужде? Да и красотка твоя затеяла всю эту историю, зная, что тебе негде занять такую сумму.

– Ты, пожалуй, прав, – ответил Ли Цзя, но в душе он никак не мог оставить мысль о гетере.

Наутро он снова отправился на поиски денег, вечером в публичный дом не пошел и так три дня прожил у Юйчуня.

Из десяти условленных дней прошло уже шесть. Ду Мэй, обеспокоенная тем, что Ли Цзя не был у нее несколько дней подряд, послала слугу на поиски. Тому повезло: выйдя на главную улицу, он сразу же натолкнулся на Ли Цзя.

– Господин Ли! – окликнул он Ли Цзя. – Госпожа вас ждет не дождется.

– Сегодня я занят, завтра приду! – ответил Ли Цзя, стыдясь возвращаться к Ду Мэй с пустыми руками.

Но, повинуясь приказу Ду Мэй, слуга схватил Ли Цзя за руку и ни за что не хотел отпускать его.

– Мне велено разыскать вас, и вам придется пройти со мной к госпоже.

Ли Цзя ничего не оставалось, как последовать за слугой, к тому же он сам все время думал о своей любимой. Но, увидев Ду Мэй, Ли Цзя не смог произнести ни слова.

– Ну, как наше дело? – спросила Ду Мэй. У Ли Цзя навернулись слезы.

– Вероятно, сердца людей скудны сочувствием и вы не можете набрать трехсот ланов?

Сдерживая слезы, Ли Цзя ответил ей на это стихами:

Неправда, что в горах
легко поймаешь тигра,
А правда то, что трудно рот раскрыть,
чтобы людей просить об одолженье.

– Шесть дней подряд я бегал по городу и не сумел достать жалкого лана. Мне было совестно показаться тебе на глаза с пустыми руками. Поэтому и не приходил сюда эти дни. Сегодня слуга передал мне твой приказ, вот я и пришел, объятый стыдом. Я старался вовсю, но таковы уж теперь люди.

– Об этом не должна знать матушка Ду. Сегодня оставайтесь у меня ночевать, я вам должна кое-что поведать, – сказала Ду Мэй и стала готовить вино и закуски. Вместе с любимым она пила и веселилась, а среди ночи спросила у Ли Цзя:

– Как же быть с нашим браком? Вы действительно нигде не можете достать денег?

Ли Цзя молчал, из глаз его лились слезы.

Незаметно подошло время пятой *стражи, стало светать.

– В моем тюфяке спрятаны мелкие деньги: там будет около ста пятидесяти ланов серебром, – сказала тогда Ду Мэй Ли Цзя. – Это мои собственные сбережения. Возьмите их. Здесь как раз половина той суммы, которая нам нужна. Пусть эти деньги будут моей долей, вам придется раздобыть остальное, но это будет уже значительно легче. Остается только четыре дня, смотрите не опоздайте, – с этими словами Ду Мэй встала с постели и передала молодому человеку небольшой тюфяк.

Ли Цзя, пораженный и обрадованный, велел слуге отнести тюфячок Лю Юйчуню, вслед за слугой сам отправился к другу и рассказал ему о происшествиях этой ночи.

Распоров тюфяк, молодые люди нашли запрятанные в вате мелкие серебряные монеты. Взвесив деньги, они убедились, что там действительно сто пятьдесят ланов. Крайне удивленный, Юйчунь воскликнул:

– Да! Эта женщина по-настоящему тебя любит. А раз у нее к тебе такое искреннее чувство, то бросать ее нельзя. Я сделаю все возможное, чтобы тебе помочь.

– Если только ты поможешь мне, я этого никогда не забуду и в долгу не останусь.

Юйчунь посоветовал Ли Цзя остаться у него, а сам отправился на поиски денег. За два дня он сумел достать недостающие сто пятьдесят ланов.

– Деньги эти я одолжил не столько ради тебя, сколько из уважения к чувствам Ду Мэй, – сказал Юйчунь, вручая Ли Цзя деньги.

Ли Цзя взял триста ланов и с сияющим от радости лицом отправился к Ду Мэй. На исходе был только девятый день, так что молодой человек явился за день до срока.

– Прежде вы не могли раздобыть ни гроша. Как случилось, что сегодня вы вдруг сразу достали сто пятьдесят ланов? – удивилась гетера.

Ли Цзя рассказал ей обо всем, что сделал для него Лю Юйчунь.

– О! Лишь благодаря господину Лю наше желание теперь будет исполнено! – воскликнула глубоко благодарная Ду Мэй.

Довольные и счастливые, молодые люди провели весь этот вечер вместе. На следующий день, поднявшись спозаранок, Ду Мэй обратилась к Ли Цзя:

– Как только вы отдадите деньги, я сразу же уеду с вами. Надо заранее позаботиться обо всем, что нужно для дороги. Вчера я одолжила у подруг двадцать ланов серебра, возьмите их, и пусть они пойдут на путевые расходы.

Ли Цзя как раз был озабочен тем, как достать денег на дорогу, но не решался заговорить об этом, и теперь, получив серебро, он очень обрадовался.

В это время в дверь постучали, и раздался голос матушки Ду.

– Мэй! – крикнула она гетере. – Сегодня десятый день!

Ли Цзя открыл дверь и попросил хозяйку войти.

– Вы были к нам так добры, матушка. Я как раз собрался пригласить вас сюда, – сказал Ли Цзя и тут же выложил на стол триста ланов серебра.

Хозяйка, меньше всего ожидавшая, что у Ли Цзя найдутся деньги, даже изменилась в лице: видно было, что она сожалеет и готова отказаться от своих слов.

– Я живу у вас уже восемь лет, – сказала тогда ей Ду Мэй. – За это время я принесла вам не одну тысячу дохода. Сегодня я покидаю ваш дом и начинаю новую жизнь. Но делаю это с вашего собственного согласия. Вы получаете ровно столько, сколько просили, и деньги эти вручаются вам в назначенный срок. Если вы не сдержите слова и не позволите мне уехать, то господин Ли возьмет деньги назад, а я тотчас покончу с собой. Потеряете и меня и деньги, но раскаиваться будет поздно.

Хозяйке нечего было ответить на это. После долгого раздумья она наконец достала весы, взвесила серебро и сказала:

– Раз уж так, то тебя вряд ли удержишь. Но хочешь уехать, так убирайся сейчас же. Да не надейся, что заберешь с собой наряды и уборы, которые здесь носила, – с этими словами матушка Ду вытолкала Ли Цзя и Ду Мэй за дверь, заперла комнату и повесила на дверь замок.

Стояла холодная осенняя пора. Ду Мэй, прямо с постели, еще не причесанная и не умытая, в стареньком домашнем платье очутилась на улице. Она низко поклонилась хозяйке, Ли Цзя тоже поклонился ей, и они покинули увеселительный дом.

Сорвалась с крючка золотого,
уплыла рыба карп,
Вильнула, плеснула хвостом —
больше сюда не вернется.

– Подожди здесь немного, – сказал Ду Мэй молодой господин, – я найду паланкин, чтобы доставить тебя в дом почтенного Лю, а там уж обсудим, как нам дальше быть.

– Мне следовало бы попрощаться с моими сестрами-подругами, с которыми у меня всегда были добрые отношения, – сказала Ду Мэй. – Кроме того, они были так добры, что одолжили нам денег на дорогу, и мы непременно должны поблагодарить их.

Ду Мэй и Ли Цзя отправились к подругам гетеры. В самых близких отношениях Ду Мэй была с Се Юэлан и Сюй Сусу, которые жили неподалеку. Молодые прежде всего направились к Се Юэлан. Увидев подругу в старом платье, без всяких украшений на голове, Юэлан очень удивилась и спросила у Ду Мэй, что случилось. Та подробно обо всем рассказала, а затем представила подруге Ли Цзя.

– Это та самая сестрица, которая одолжила нам денег на дорогу, – сказала она, обращаясь к Ли Цзя. – И вам следует ее поблагодарить.

Ли Цзя стал кланяться молодой женщине.

Юэлан помогла Ду Мэй умыться и причесаться и послала за Сюй Сусу, чтобы та пришла повидаться с подругой.

Когда Ду Мэй закончила туалет, обе ее прелестные подруги достали свои изумрудные головные украшения, золотые браслеты, нефритовые шпильки, драгоценные серьги, цветистые платья с вышитыми рукавами, пояса с фениксами, вышитые башмачки. Они нарядили Ду Мэй с иголочки, а затем приготовили вино и устроили пир в ее честь. На эту ночь Юэлан уступила свою спальню Ли Цзя и Ду Мэй.

На следующий день снова было устроено празднество, на которое были приглашены все гетеры. Собрались все близкие подруги Ду Мэй, каждая с чаркой вина подходила к молодым и поздравляла их. Красавицы играли на различных инструментах, пели, танцевали; каждая старалась как могла, чтобы все насладились весельем. Пир длился до глубокой ночи.

Ду Мэй по очереди благодарила каждую из подруг.

– Ты была первой красавицей среди нас, – говорили они ей. – Теперь ты собираешься уезжать с молодым господином, и, может быть, мы больше не увидимся. Когда вы уезжаете? Мы непременно проводим вас.

– О дне их отъезда я дам вам знать, – сказала Юэлан. – Но ведь наша подруга со своим господином отправляется далеко, за десятки тысяч *ли, а денег у нее нет; об этом мы не подумали, а это наше дело, и нам надо позаботиться, чтобы сестрица не испытывала никаких затруднений в пути.

Подруги согласились с Юэлан. Вскоре все разошлись, а Ли Цзя и Ду Мэй снова остались у Юэлан.

Когда пробила пятая стража, Ду Мэй спросила:

– Куда же мы с вами поедем? Думали ли вы об этом и есть ли у вас какое-нибудь определенное решение?

– Мой отец и так очень сердит на меня. Если он узнает, что я женился на гетере, и я привезу тебя домой, нам обоим несдобровать. Я долго об этом раздумывал, прикидывал и так и этак, но пока толком ничего не придумал.

– Чувства отца к сыну даны самой природой, и они всегда остаются в душе, – ответила Ду Мэй. – Но если нам нельзя сразу ехать домой, мы можем пока поселиться где-нибудь в прекрасных местах *Сучжоу или *Ханчжоу. Первым домой отправитесь вы и попросите родственников и друзей замолвить за нас слово перед вашим почтенным отцом, а когда все уладится, приедете за мной. Так будет спокойнее и для вас и для меня.

– Ты права, – согласился Ли Цзя.

На следующий день молодые расстались с Юэлан и отправились к Лю Юйчуню, чтобы собрать вещи. Увидев Лю Юйчуня, Ду Мэй низко поклонилась ему, благодаря за помощь, которую он им оказал.

– Когда-нибудь мы с мужем непременно отблагодарим вас, – сказала она.

Юйчунь поспешил ответить на поклоны и сказал:

– Вы замечательная, вы достойнейшая женщина! Вы остались верны в любви к Ли Цзя и не посчитались с его бедностью. А я лишь помогал ветру раздуть горящий огонь, так что и говорить об этой ничтожной помощи, право, не стоит.

Весь день хозяин и гости провели за вином. На следующее утро они выбрали *день, благоприятный для путешествия, и наняли паланкин. Ду Мэй послала слугу с прощальным письмом к Юэлан.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Исторические материалы, касающиеся запретов драматических произведений и сяошо в периоды Юань, Мин и Цин (Юань Мин Цин сань дай цзиньхуэй сяошо сицюй шиляо). Пекин, 1958. С. 292–293. (Далее: Исторические материалы…)

Вернуться

2

Prusek J. New studies of the Chinese colloquiale short Story // Archiv orientalni. 1957. N25. C. 467.

Вернуться

3

См.: Исторические материалы…

Вернуться

4

Подробные сведения о хуабэнях как об особом виде китайской старинной прозы русский читатель почерпнет из монографий: Желоховцев А. Н. Хуабэнь – городская повесть средневекового Китая. М., 1969; Зограф И. Т. Очерк грамматики среднекитайского языка (По памятнику «Цзин бэнь тунсу сяошо»). М., 1962. И. Т. Зограф принадлежит и перевод всех семи рассказов, вошедших в «Столичное издание популярных повестей» (См.: Пятнадцать тысяч монет. Средневековые китайские рассказы. М., 1962).

Вернуться

5

Мы не останавливаемся на исторической характеристике эпохи, обусловившей становление и популярность демократической литературы. На русском языке этот аспект освещен достаточно полно. См.: Воскресенский Д. Н. Особенности культуры Китая в XVII в. и некоторые тенденции в литературе // XVII век в мировом литературном развитии. М., 1969. С. 329–367; Вельгус В., Циперович И. Э. Китайский народный рассказ и его эпоха // Удивительные истории нашего времени и древности. Т. 2. М., 1962. С. 412–454.

Вернуться

6

Здесь и далее название сборника дается сокращенно. Его полное название «Стуча по столу [от изумления, восклицать: ] Поразительно!». Именно такую реакцию читателя на каждую из повестей хотел видеть Лин Мэнчу.

Вернуться

7

Название связано с хорошо известной в Сучжоу легендой о буддийском монахе Шэнгуне, жившем в храме близ Сучжоу. Проповеди его были столь убедительными, что даже камни, внимая его словам, поддакивали ему, кивая в знак одобрения и согласия. Этим названием составитель как бы подчеркивает основную идею вошедших в сборник повестей: склонять людей к добру.

Вернуться

8

См.: Levy Andre. Le conte en langue vulgaire du XVII-e siècle. Paris, 1981. C. 92, 93, 360–364.

Вернуться

9

См.: Levy Andre. Op. cit. С. 77–80.

Вернуться

10

Таблицу с подробными сведениями о всех переизданиях «Удивительных историй…» вплоть до 1967 г. приводит Леви (Указ. соч. С. 84–86).

Вернуться

11

Сань Янь Лян Пай цзыляо / Сост. Тань Чжэнби. Шанхай, 1980. В книге, явно носящей исследовательский характер, приводятся источники каждого рассказа названных сборников, а также прослеживается его влияние на драму и повесть последующих времен.

Вернуться

12

Конрад Н. И. Японская литература в образцах и очерках. М. [Б. г.] С. 534. Для сравнения одного из японских рассказов Кинро Гёся, переведенного Н. И. Конрадом (см.: Конрад Н. И. Указ. соч. С. 513–522), с его китайским прототипом – повестью «Цзинь Юйну избивает неверного мужа» см. в настоящем собрании с. 110.

Вернуться

13

Пособие это, составленное Кабинетом китаеведения при Осакском муниципальном университете, примечательно тем, что создано, можно сказать, на скорую руку (в виде рукописи, размноженной ксерокопически) в 1958 г., то есть буквально сразу же после первого выхода в свет в КНР собраний Фэн Мэнлуна и Лин Мэнчу (1956–1958). Помимо романа «Речные заводи» (изд. 1953 г.), справочник учитывает в общей сложности девять собраний старинных повестей (хуабэней и ни хуабэней), изданных в КНР с 1955 по 1958 г., и включает примерно четыре тысячи слов и выражений. Для каждого из них указывается страница соответствующего китайского издания, где данное слово или выражение комментируется.

Вернуться

14

К таким собраниям относятся, например, английские переводы, выполненные Е. Хауелем (Е. В. Howell), а также переводы Ян Сяньи в соавторстве с Гледис Ян (Yang Hsien-i and Gladys Yang); переводы на немецкий язык Ф. Куна (F. Kuhn) и И. Херцфельд (Y. Herzfeldt).

Вернуться

15

Davidson М. A List of published translations from Chinese into English, French and German. Pt. 1. Michigan, 1952.

Вернуться

16

См. об этом: Lin Wu-chi. Chinese literature in translation // Indiana University conference of Oriental-Western literary relations. 1955. C. 226.

Вернуться

17

Так, одна из повестей вошла в «Самоучитель китайского разговорного языка» Я. Брандта (Пекин, 1909). В 1912/1913 уч. г. акад. В. М. Алексеев впервые ввел сборник «Удивительные истории…» в программу своих лекционных курсов для демонстрации особых текстов, представляющих собой, по его определению, «промежуточный вариант между китайским разговорным и письменным». Не случайно, разумеется, в дальнейшем первое собрание переводов на русский язык повестей из «Удивительных историй…», опубликованное в 1954 г., было выполнено переводчицей И. Э. Циперович именно по инициативе акад. Алексеева.

Вернуться

18

Объем небольшой статьи не позволяет перечислить все исследования и переводы названных специалистов.

Вернуться

19

Эйдлин Л. З. Вопросы изучения литературы средневекового Китая // Проблемы советского китаеведения. М., 1973. С. 269.

Вернуться

20

Повести древние и нашего времени (Гу цзинь сяошо). Кн. I. Пекин, 1955. С. 1.

Вернуться

21

Боккаччо Дж. Декамерон. М., 1970. С. 8.

Вернуться

22

Удивительные истории нашего времени и древности. Т. 1–2. М., 1962; Разоблачение божества: Средневековые китайские повести. М., 1977; Удивительные истории нашего времени и древности. М., 1988.

Вернуться

23

Удивительные истории нашего времени и древности: Избранные рассказы из сборника XVII в. «Цзинь гу цигуань» / Пер. и примеч. И. Э. Циперович. М.; Л.: 1954, 315 с.

Вернуться