Джо Р. Лансдейл
Чаща

© 2013 by Joe R. Lansdale

© Сергей Чередов, перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Террилу Ли Ланкфорду

Воспоминания о прожитой жизни похожи на сказку.

Неизвестный автор

(1)

Кому сказать, что денек, когда дед потащит меня с сеструхой Лулой на паром, обернет прежние невзгоды безделицей, а судьба сведет меня с карликом-стрелком, сыном раба и здоровенным злобным боровом, не говоря уж о том, что придется мне убивать, а еще я встречу настоящую любовь – да вот ровно так и вышло.

Все началось с оспы. Точно взбесившийся мул, пронеслась она по окрестностям и вконец рассвирепела у нашего местечка Задворье. Смерть предстала тут раздутыми гнойными язвами, забрав столько людей, что впору объявлять мор. Наши Ма и Па тоже сгинули, хоть прежде ни дня не болели. Я, напротив, с малых лет хворал, пока не окреп, а Лула всегда была заморышем, но нам обоим тогда посчастливилось. В ту пору мне стукнуло шестнадцать, уже складный паренек, а Луле четырнадцать, и она только подходила к зрелости. Сдается, проглядела нас оспа, накинувшись на старших, утопив их в горячке, обернув язвами и залепив горло так, что воздух вырывался с тонким хрипом пробитой волынки. Самая жуть была смотреть, как они помирают, не притрагиваясь, чтобы не подцепить заразу.

Оспа рыскала по городку, точно долги собирала. Мертвецы грудами лежали подле домов, их сваливали в повозки, торопясь закопать. Иных, кого не успели опознать, сжигали: путники попадали в городок и умирали, не оставив ни имен, ни сведений, куда направлялись. Наконец шериф Гэстон расставил вдоль дорог вывески с запретом покидать город или входить из риска заразиться.

Находились жители, кто окуривал дома снаружи и внутри, думая отогнать мор, да это не помогало, только из-за дыма больным приходилось совсем тяжко.

Мы жили на выселках, и, как по мне, заразу нам, да и другим, занес жестянщик, значит, в нагрузку к товару из своей тележки. И едва Па, купив сковородку, пожал ему руку, все и случилось. Они с Ма тотчас слегли, хоть сам жестянщик, насколько я смог заметить, разгуливал без единой отметины.

Увидев такое дело, я запряг мула и отправился в город за доктором. Тот приехал, да все его старания были вроде попытки вдохнуть жизнь в нарисованную маслом картину. Как известно, слезами горю не помочь, правда, для очистки совести он дал какие-то пилюли. Через день-другой Ма и Па стало совсем плохо, и я снова поскакал за доктором. Но тот уже сам скончался от заразы, и его закопали, а на могиле кто-то оставил дымящийся горшок. Все так и было, горшок я заметил на кладбище, когда проезжал, а после узнал, кто там похоронен. Не иначе кто-то решил, что дым развеет заразу от трупа. Поди пойми, что людям взбредет в голову, раз уж оспа стольких покосила, а у живых от страха мозги набекрень. Да и сам я был не лучше.

Дома дожидались два трупа и Лула в слезах во дворе, в руке – цыпленок со свернутой шеей. Готовилась стряпать – мертвым уже не поможешь, а живым о еде думать надо. Так мы остались с Лулой на улице, спали и готовили еду под деревом, лишь бы не заболеть. Пока не явился дед проведать Ма и Па. В молодости он сам переболел и выжил, и больше не боялся заразы. Довелось ему побывать миссионером в племени шайеннов, где-то на кряже возле Ветреной Реки, страшно далеко от привычного Западного Техаса. Там вместе с индейцами и подхватил хворь от зараженных одеял, шутки ради оставленных бледнолицыми. Бабушка заболела вместе с ним и тоже поправилась, правда через несколько лет неподалеку от Гилмера в Техасе ее насмерть затоптала корова, которую она пыталась успокоить перед дойкой. Вот так: оспа ее не убила, а корова, не желавшая доиться, сумела…

Бабушку помню плохо. Мне и было всего лет пять, когда скотина ее уделала. А Луле три. Семейная легенда гласит, что дед подстрелил ту корову и съел. Посчитал, видать, что так они расквитаются, ежели убийца пойдет на стейк. Я ни разу не слышал, чтобы он сокрушался из-за смерти бабушки или коровы, но до того дня они с бабушкой уживались отлично, да и с коровой у него прежде не случалось размолвок…

В день смерти Ма и Па я зашел поглядеть на них, но не приближался и ничего не трогал. Жуткая была картина: тела покрыты волдырями, и там, где их расчесали, из странных круглых дырочек сочилась кровь. Оседлав измученного мула, я поспешил к деду, который жил немного поодаль, а тот надел свой запыленный сюртук и шляпу и поехал следом за мной в своей повозке. Туда он уложил несколько мешков извести, припасенной для сада, и два сосновых гроба, которые заранее сколотил, понимая, к чему идет. Еще собрал несколько дорожных сумок, добавив их к поклаже, но в тот момент я не смекнул зачем, а спросить не додумался – совсем голова шла кругом. Пролети в ту пору мимо свинья с колодой карт в зубах, я и то не удивился бы.

Дед помог выкопать могилы Ма и Па. Потом, не боясь заразы, завернул тела в чистые простыни, вытащил их на улицу, уложил в гробы и засыпал известью. Вместе мы опустили гробы на веревках в ямы. Известь не даст заразе перейти с трупов на живых, заметил дед. Как по мне, шесть футов земли более надежная преграда.

Короче, родителей похоронили, и он, с Библией в руках, прочитал над ними молитву. Не скажу, что это были за псалмы, я был как в тумане, а, глядя на Лулу, любой сказал бы, что бедняжка лишилась рассудка. С той минуты, как я увидел ее с цыпленком, она не сказала ни слова – а цыпленок, в конце концов, упокоился в придорожной канаве. Закончив с молитвой, дед подпалил дом, усадил нас в повозку и тронулся в путь, мой измученный мул тащился следом на привязи.

– Куда мы теперь? – спросил я, оглядываясь на наш горящий дом. Ничего лучше не пришло в голову. Лула все еще молчала, скрючившись в углу повозки. Кто другой счел бы ее немой.

– Ну, Джек, – ответил дед, не повернув головы, – уж точно не обратно в горящий дом. Вы отправитесь в Канзас к твоей тете Тесл.

– Никогда не знала про эту тетю, – внезапно очнулась Лула. От неожиданности я едва не подпрыгнул, да и деда, похоже, она застала врасплох.

– И я совсем ее не помню, – поспешил я добавить.

– Как бы там ни было, поживете с ней, – сказал дед. – Пусть она пока ничего не знает, я предпочел бы не давать ей времени на раздумье. Вот и заявимся как снег на голову. Тем более и я составлю вам компанию чуть позже, чтобы не усугублять ситуацию, так что пусть будет сюрприз. Мне, в сущности, нет дела до Тесл, но твоя мама всегда ее привечала, а беда не выбирает компанию.

– Думаешь, так будет правильно? Заявиться без спросу?

– Может, и нет, – ответил он, – но так мы и сделаем. И вот еще что. Я знал, что нас ждет, и продал весь свой скот, оставил только двух мулов, в придачу мул твоего отца, а у тебя теперь договоры на оба участка, в банке Сильвестера. С этой оспой слишком много суматохи, и я рассудил, что не стоит оставлять бумаги в местном банке. И уладил все с законником по имени Коутон Литтл. Он должен продать землю по честной цене, а деньги отдать вам двоим. Понятно, за вычетом его комиссионных. Не знаю, быстро ли он управится, но мой участок стоит хороших денег, если город оживет, а так оно и будет. Да и ваша земля будет в цене, когда оспа уйдет и про умерших забудут. Вы все уразумели?

Мы ответили, что все поняли, правда, Лула снова улетела, что твой воздушный шар. Надо заметить, она всегда была странной, ее занимало, отчего так выглядят облака или почему цвет зеленый, а не другой, и объяснения вроде «так Господь рассудил» ей не годились. Будто она доискивалась до некой подлинной сути. Как говаривал дед, попадись ей дыра в земле, то уж в той дыре непременно кто-то должен сидеть, и забрался туда не просто так, пусть даже теперь никого не видать. И ни за что она не признает, что в дыре может быть пустота, а случись там кто-то, так забрался он без всякого повода.

«Берегись баб, что до всего должны докопаться», – заключал он.

Дальше дед залез в карман и вытащил бумаги, со словами:

– Вот все, что потребуется для земельных дел.

– Не знаю, вернусь ли назад, как доберусь до Канзаса, да и ты можешь там задержаться, но для дел с законником существует почта.

Я взял бумаги, сложил их и засунул поглубже в карман.

– Запомни, это очень важные бумаги, – сказал он.

– Запомню, – ответил я.

– Бумаги записаны на каждого из вас, и случись кому быть убитым или умереть, все переходит к другому. А убьют обоих, ну, если я к тому времени буду жив, все отойдет мне, а уж умрем все, достанется Тесл, хоть подумывал я в таком разе отписать все одной из городских церквей. Да там одни баптисты, провались они. Были мысли открыть на своей земле методистский приход, но тому не бывать. Уже духу не хватит, даже если бы я не уехал. Так что, Джек, оставляю тебя душеприказчиком. Лула получает долю от продаж любой собственности, но распоряжаться тебе, раз ты старший, и мужчина, или таковым станешь.

Знаю, может показаться, что я принял все очень легко, даже смерть родителей, но, уверяю, это не так. Предчувствия того, что случится, являлись за несколько дней, и, если счесть, сколько вокруг было смертей, я перенес все лучше, чем случись увидеть их мертвыми без какого-то повода. Скажу больше, мы заранее отложили кое-какую чистую одежду на случай, если они не выберутся. Просто чтобы снаружи дома было что-то, не зараженное оспой. И теперь понимаю, что одежда оставалась в сумках, которые дед уложил в дорогу вместе с другими пожитками. Просто завернул в простыни и упрятал поглубже. Кто-то счел бы это суровым, но дед был практичным человеком.

Но в глубине души, так же, как и Лула, в чем я абсолютно уверен, да и дед, я старался и рассудком, и сердцем смириться с тем, что родителей отняли так беспощадно. Мне хотелось плакать, но все мои слезы точно уже высохли. Думаю, с Лулой было то же. Уж такие мы, Паркеры, уродились. Принимаем все как есть. По крайней мере, снаружи. Правда, поскреби нас немного, и сырость сразу вылезет наверх. Как бы каменные люди, но начнешь плакать, и слезы польются рекой, так что готовься к потопу и загружать каждой твари по паре.

Ну, стало быть, сидели мы в тарахтящей повозке, будто пыльным мешком ударенные. Сзади плелся папашин мул. Лула свернулась на подстилке, а я сидел рядом с дедом, который подгонял мулов, можно сказать, нежно, не то что обычно. Так-то он крыл их почем зря самыми последними словами, но без всякого умысла. Такое обращение для мулов в самый раз, они все понимают и не в обиде. Ведь мулы куда умнее лошадей. Возьми двух лошадей, у них мозгов меньше, чем у одного старого мула, а брань их только нервирует.

– Вот, что я думаю, – сказал дед. – Я могу отлучиться на пару дней, чтобы посадить вас на поезд в Тайлере, а оттуда вы прямиком попадете в Канзас. Как найти Тесл, я вам подскажу, но не помешает самим спросить дорогу, а то я не очень помню, где ее дом. Сам доберусь на повозке, по пути надо кое-куда заглянуть. Тем более что это, похоже, последняя моя поездка. Да и три билета покупать слишком накладно.

Признаться, и два билета для него были роскошью. Па всегда говорил, что дед такой скупердяй, что, случись ему моргнуть, кожа на конце сморщится. Мама говорила, что бабушке частенько хотелось какую-нибудь безделушку, но не было случая, чтобы он что-нибудь ей купил. Свое добро он содержал в полном порядке, и ему нечасто требовались замены – некоторые купленные им уже пользованные инструменты выглядели лучше, чем новые, так он их надраивал. А любые покупки, кроме рабочих инструментов и еды, дед считал лишними. Это касалось и новых шляпок или платьев, которые нравились бабушке. Что до билетов, похоже, он рассудил так: два билета на поезд все же лучше, чем тащиться с нами все дорогу до Техаса и лишить себя удовольствия от приятного спокойного путешествия в собственной компании.

– Может, все-таки написать ей? – спросил я, продолжая думать о Тесл. – Предупредить, что мы едем.

– Пока сочиню письмо и оно дойдет, вы двое уже можете помереть от оспы. Нет, сэр. Ты и твоя сестра отправляетесь сегодня.

– Ясно, сэр, – ответил я.

– Еще несколько дней назад они были здоровы, – сказала Лула. Слова выходили с трудом, точно семечко из незрелого граната.

– Так уж оно устроено, – ответил дед. Теперь, сидя рядом с ним на облучке, я ощутил, как он вздрогнул. И это был единственный признак, что вся наша история его проняла. Для человека, который хоронил детей, читал над ними молитвы, убивал животных на пропитание, повидал смерть среди шайеннов, переболел оспой – смерть, надо думать, становится как-то ближе. В придачу история с бабушкой, которую убила корова. Как человек религиозный, он придерживался твердого мнения, что со всеми умершими свидится снова на небесах. И это успокаивало его и давало силы в любых обстоятельствах. Вот и мне он внушал такой же подход, чтобы не слишком умствовать – а то как бы размышления не привели меня к таким выводам, что вовсе мне не понравятся.

Пока мы двигались дальше, небо на северо-западе начало темнеть и воздух наполнился сладковато-грязным запахом мокрой псины. Когда мы добрались к реке Сабин, небо затянули грозные черные тучи, а не месте моста по обоим берегам торчали черные обугленные деревяшки. Река там была не особо широкой, но не мелкой, и перебраться без моста можно было разве что во время засухи.

Милях в пяти ниже был брод, только сейчас в нем не было нужды, ведь на месте моста у другого берега мы увидели паром. Широкий, способный вместить много лошадей и другого добра, а крупный мужчина без шляпы, такой же рыжий, как я, им управлял. Он дождался, пока повозка, запряжённая парой больших белых лошадей, съедет с парома, закрыл ворота и, потянув один из канатов, закрепленных на барабане, направил паром назад через реку.

Паром, судя по всему, соорудили недавно, и паромщику приходилось непросто. И то, как он управлялся, наталкивало на мысль, что это занятие ему в новинку. Мы дожидались, пока он переправится на нашу сторону, где мужик застопорил канат деревянным рычагом и бросил на берег сходни. В момент, когда паромщик ступил на твердую землю, можно было подумать, что вместо ног у него деревяшки, и мои подозрения только усилились. Дед отдал мне вожжи, слез с повозки и направился к нему. Я слышал их разговор.

– Что приключилось с мостом? – спросил дед.

– Сгорел, – ответил паромщик.

– Я это вижу. Когда?

– Да, пожалуй, с месяц.

– Как?

– От огня.

– Понятно, от огня, но как он загорелся?

– Про это мне неизвестно.

– Будет кто восстанавливать?

– Только не я, – сказал паромщик.

– Ясное дело. Сколько возьмешь?

– Две монеты.

Дед уставился на паромщика так, словно тот предлагал всадить кол ему в ухо.

– Две монеты? Это явно чересчур.

– Не, – сказал паромщик. – Навряд ли. Если чересчур, значит, я говорю нечестную цену, а я ни разу не соврал.

– Прямо грабеж какой-то, – сказал дед.

– Нет, сэр. Это – цена за переправу на моем отличном новом пароме, – сказал паромщик, почесав рыжую шевелюру. – Не хотите платить, в пяти милях отсюда есть брод, сможете перейти там. Только после придется с милю тащиться по бездорожью, пока не доберетесь до проселка, что ведет к городу. На повозке вам придется туго.

– Я хочу переправиться сейчас, – сказал дед. – А не через пять миль.

– Ну так платите две монеты, и все дела. С лошадьми вы, может, и переплыли бы, но для повозки река здесь глубокая, а пустить ее вплавь – придется рубить деревья и привязывать их с боков. Времени и сил уйдет немало, и вы вряд ли захотите возиться. К тому же, готов поспорить, у вас нет топора, а одалживать свой я не намерен. Так что у вас два пути – отправляться за пять миль к броду или поворачивать назад.

Паромщик протянул руку.

Дед нахлобучил шляпу так, что растрепанные седые космы полностью скрылись из виду.

– Что же, вынужден подчиниться, но предупреждаю, Господь не жалует воров.

– Никакого воровства, честная плата. Просто больше, чем вы думали отдать, а Богу сейчас не нужно на тот берег. А вам нужно. Ну как, договорились?

Дед запустил руку в карман, точно в темную шахту за последним уцелевшем в мире куском угля, и, вытащив две монеты, с маху опустил их на протянутую ладонь, а потом направился к повозке. По виду можно было подумать, что плата за переправу расстроила его куда больше, чем то, что немногим раньше он зарыл в землю собственного сына и невестку.

Он забрался на повозку и какое-то время сидел неподвижно, уставившись в небо.

– Мы могли бы проехать пять миль, да только близится гроза, так что пусть забирает свою непомерную плату и Господь ему судья.

– Да, сэр, – сказал я.

– Думаю, он и сжег мост, чтобы устроить тут переправу, – сказал дед, покосившись на паромщика. – По виду он как раз такой, верно? Совсем не богобоязненный человек.

– Не знаю, сэр, – ответил я. – Вам виднее.

– Разумеется, но мы должны переправиться. Как зайдем на паром, держись от него подальше. Сдается, голова у него полна вшей.

Дед понукнул мулов, и повозка двинулась к парому. Тем временем, пока он сидел и сокрушался, подъехал верхом на гнедой крупный мужчина и тоже направился к парому. Мы услышали, как он обсуждает плату с паромщиком, но они договорились куда быстрее. Мы уже спустились к воде, когда я заметил, что через поле, по дороге, окруженной деревьями, едут два всадника. Тучи нависали над ними, как грязный мох. Как видно, вместе с нашей повозкой, людьми и лошадьми на пароме будет тесновато.

Дедовых мулов привязали к перилам на носу парома, а под колеса повозки подложили клинья, чтобы не откатилась. Мой старый ездовой мул, Бесси, была привязана позади повозки, а мы с Лулой стояли рядом, но не слишком близко. Была у Бесси скверная привычка лягаться, точно корова, если заметит, что вы слишком близко к ее заду, и тогда она старалась отвесить хорошего пенделя. Даже не знаю, что за мысли были у нее насчет наших возможных намерений, но должен заметить, что мы были первыми ее хозяевами.

Громила спешился, отвел свою гнедую на нос и привязал ее рядом с нашими мулами. Потом подошел к нам, оглядел Лулу и сказал:

– Ну разве не красотка?

Раньше я не упоминал, как на самом деле выглядела Лула, так что, пожалуй, теперь самое время. Она была высокой, худой, с рыжими волосами, струящимися из-под голубой дорожной шляпы с пришитым сбоку желтым искусственным цветком. На шее у нее была цепочка с маленькой серебряной звездочкой. Я купил ей эту безделушку в городском магазине. Там были разные – серебряные цветки и сердечки, которые, не сомневаюсь, тоже ей понравились бы, но как-то за год до этого она отвела меня за дом и указала в ночное небо, сказав: «Видишь эту звездочку, Джек? Теперь она моя». Смысла для меня в этом было не больше, чем в деревенской польке, но я запомнил ее слова и, оказавшись как-то в городе с денежками в кармане, сделал ей подарок. Эту цепочку она никогда не снимала. Я гордился своим подарком, и мне нравилось смотреть, как свет подмигивает на серебре. Одета Лула была в легкое синее платье с желтым кантом, в тон цветку на шляпе, и высокие лаковые сапожки, блестящие, как колесная смазка. Все эти вещи дед забрал из дома заранее, чтобы зараза их не коснулась. В таком наряде она казалась одновременно и молодой женщиной, и ребенком. И действительно, красотка, но меня встревожило, как тот человек это произнес. Может, дело было в его улыбке или сальных глазах, шаривших по ее фигуре, вроде и не придерешься, но что-то подсказывало не упускать его из виду.

Лула только сказала:

– Спасибо. – И вежливо поклонилась.

– Да и мулы тоже неплохие, – добавил мужчина, отчего прежнее замечание показалось мне еще более мерзким.

Дед, похоже, ничего из сказанного не слышал, продолжая препираться с паромщиком в расчете вернуть часть своих денег.

Потерпев неудачу, дед сказал:

– Ну так чего мы ждем?

– Вон тех двух верховых, – ответил паромщик.

– Как насчет переправиться, а потом вернуться за ними?

– Пустое дело, – сказал паромщик, поскреб голову и осмотрел свой ноготь в надежде на удачный улов.

– Мы заплатили свои две монеты, – сказал дед. – И должны переправиться. А те двое перегрузят этот плот.

– Они мои друзья, так что подождем, – сказал громила.

– Нам незачем ждать, – сказал дед.

– Пусть так, но придется.

– Лучше подождем, – сказал паромщик. – Лучше подождем.

Теперь мне пора кое-что объяснить. Дед был крупным мужчиной. Даже разменяв седьмой десяток, он был все еще крепким, с большой копной седых волос, что некогда были рыжими и походили теперь на львиную гриву. Густая борода цвета грязного хлопка только добавляла ему сходства со львом, даже когда он носил шляпу. Лицо его всегда было багровым, точно он в любой момент готов закипеть. Ирландская кожа, говаривал он. Крепко сбитый, широкоплечий, все свою жизнь он пахал, как вол. Наконец, его окружала аура особой уверенности, сродни «известно, что ты за фрукт», что объяснялось не только его сложением и жизненным опытом, но и безграничной верой в то, что Бог на его стороне, а до прочих ему дела нет. Как по мне, повлияли привычки проповедника и ощущение приобретенного особого знания – навроде того, что, попав на небо, он на пару с Богом будет распевать псалмы и с улыбками обмениваться шутками, конечно, избегая тем о женщинах или отхожих местах.

И при всех своих габаритах и напоре, стоило деду поближе разглядеть того громилу на гнедой, он притих, как мышка, осторожно ползущая по мягкому одеялу. Как и я, он увидел нечто, что ему совсем не понравилось. Дед мог молчать часами, но, когда хотел настоять на своем или дело касалось денег, бывал очень разговорчивым и оживленным, как случилось совсем недавно. Но при виде того парня весь гонор сошел с него, сменившись каменным молчанием. Понять его было не сложно. Мужчина был таким же крупным, по крайней мере вполовину моложе и с лицом, точно высеченным из камня молотком разъяренной цирковой обезьяны. Он был покрыт шрамами, нос перебит, а одно веко закрывало глаз почти наполовину, будто он все время прищуривался. И я готов был поспорить, что когда-то ему пытались перерезать горло – длинный зазубренный рубец тянулся от уха до уха. Когда он говорил, казалось, он пытается прочистить горло, набив полный рот канцелярскими кнопками. На голове у него был сильно поношенный фетровый котелок с кокетливым белым пером. Дорогой с виду черный костюм был совсем новым, но точно с чужого плеча. Чтобы толком застегнуться, ему пришлось бы выпустить фунтов десять воздуха, а потом привязать с каждой стороны по упряжке мулов.

Дед откашлялся, тем самым позволив, насколько возможно, продемонстрировать несогласие, оперся руками на повозку и уставился на реку, точно ожидая идущего к нему по воде Иисуса. Воздух сгустился, как бывает перед грозой, а небо сделалось черным, как сон пьянчуги. Обращаясь к деду, человек в котелке сказал:

– Ты из таких, что привыкли стоять на своем, а?

Дед развернулся и встретил его взгляд. Тут бы самое время пойти на попятный, да гордость Паркеров так просто не унять.

– Я человек, который думает, что каждому следует выполнять свое дело, даже когда хоронишь ближних, а как раз сегодня я похоронил сына вместе с невесткой.

– И решил по такому случаю прикинуться убогим в расчете на мое сочувствие, – сказал человек в котелке.

– Нет, – ответил дед. – Не решил. Просто сказал, как было, в ответ на твой вопрос.

– Я не спрашивал тебя, кого ты хоронил. А сказал, что ты привык стоять на своем.

– Видно, похороны здесь пришлись к месту, так я рассудил.

– Ну так держи свои рассуждения при себе, – сказал громила, – а то ведь я тоже утром был на похоронах. Подъехал, когда все уже разошлись, а двое ниггеров-могильщиков собирались засыпать яму землей. Я достал ствол, – он откинул полу сюртука и кончиками пальцев тронул желтоватые костяные накладки на рукояти револьвера, торчащего из кобуры задом наперед, – и сказал им остановиться, вытащить гроб и открыть крышку. Как и ожидалось, на том парне был очень приличный костюм, куда лучше, чем мои обноски. Так я велел ниггерам снять его шмотки и напялить ему мои. Вот это дело: забрать хороший костюм, чтобы не гнил в земле, а ниггерам оставить их чертовы жизни.

– Зачем это мне рассказывать? – спросил дед.

– Чтобы ты знал, с кем связываешься.

– С грабителем могил? Есть чем гордиться. Я не собираюсь связываться с тобой, мистер.

– Так знай, старый хер, ты мне не нравишься. Ни как ты выглядишь. Ни как распускаешь язык.

– Дальше разговор продолжать не стоит, – сказал дед. – Мне нечего сказать грабителю могил, кроме того, что он ответит за свои грехи.

– На Бога намекаешь, – уточнил громила.

– Вот именно, – сказал дед.

– А по мне, ты вонючий трус, который побежит доносить на меня властям. Про Бога вспомнил, так он тут ни при чем. Сам меня заложишь.

– Не хочешь накликать беду, не стоит ее звать, – сказал дед.

– Да ну? – сказал громила. Было ясно, что он намерен подраться.

Думаю, дед понимал, к чему все идет, и сказал:

– Послушай, я в твои дела не лезу. Мне они совсем не по душе, но это твои дела. Пусть так и остается.

– Пустая брехня, – сказал громила. – Думаю, ты брехун, который, как только переплывем, побежит рассказывать законникам о нашем разговоре.

Дед не ответил. Он отвернулся, оперся на повозку и стал глядеть на реку. Но его правая рука оставалась в кармане. Я знал, что там у него двуствольный «дерринджер», а, если дело повернется совсем плохо, то пистолет появится на свет. Однажды, года два-три назад, такое уже случалось, когда в городе какой-то пьяница принялся нам угрожать. Тогда один вид пистолета мигом заставил драчуна протрезвиться и пуститься наутек. Так что я знал, что дед наготове, но при этом заметил, что его свободная рука немного подрагивает. Вряд ли виной тому был страх, скорее гнев, но и дураку видно, что он откусил больше, чем сможет прожевать, и понимает это, стараясь сдерживаться. А еще я не сомневался, что громила не ошибся, и, как только мы попадем на тот берег, дед сообщит властям о могильном бесчинстве. Хотя это могло быть вранье, чтобы запугать деда, но, глядя, как сидит костюм, я бы не поручился. Скорее тот говорил правду, даже с оттенком гордости, как если бы удачно прибарахлился.

Через шелест ветра и шорох начинающегося дождя, который все усиливался, послышался лошадиный топот, и я обернулся взглянуть на приближающихся всадников. Дождь уже прошел сквозь деревья и стучал по воде тысячами маленьких подков, а река начала волноваться, раскачивая паром. Всадники подъехали, и я смог получше их разглядеть. Первый – толстый коротышка в цилиндре, с изрядно заросшим лицом, так что волосы накручивались в рот, компенсируя отсутствие зубов. Глубоко посаженные глаза толстяка напоминали пару черных ягодок. Компанию ему составлял высокий плечистый негр, будто высеченный из каменных глыб. Его украшало большое сомбреро с болтающимися по краям грязными шариками хлопка. Возможно, он был одних лет с толстяком, но казался моложе, поскольку все зубы были на месте. Крепкие белые кубики надежно сидели в его черепе, и он радостно скалился, будто узрел райские кущи. Одежда у каждого выглядела так, словно ее вываляли в свином дерьме, а затем дали козлу помочиться. Вонь соответствовала, а ветер и дождь только усиливали впечатление. Оба держали свое оружие на виду. Револьвер чернокожего с ореховой рукоятью торчал из кобуры, как принято в бульварных романах о Диком Западе, а из-за пояса толстяка, утопленный в его брюхо, выглядывал новомодный автоматический пистолет.

Вновь прибывшие завели лошадей на паром, который тут же просел, заставив покрепче упереться в настил. Вода захлестнула края, и паром накренился.

– Пусть останутся на берегу, пока мы переправимся, – сказал дед. – Они лишний вес.

– Не станут они дожидаться, – сказал громила. – Они в самый раз.

– Да, все путем, – проговорил паромщик, поглядывая на реку и на дождь. Только по его виду напрашивался обратный вывод. Сейчас, как и дед, я сильнее уверовал, что водные переправы – не его стихия, как, по-видимому, и здравый смысл – но все еще рассчитывал на благополучный исход. На тот момент я продолжал смотреть на мир с солнечной стороны.

Толстяк посмотрел на меня и рассмеялся.

– Друг паромщик, – сказал он. – Твой сынок?

Понятно, намекая на меня. Дикция из-за беззубого рта была невнятной, и голос звучал странно.

– Никогда его прежде не видел, – покосившись, ответил паромщик.

– Волос больно у него буйный, совсем как у тебя, – сказал толстяк. – Надо бы вам шляпы носить, чтобы прикрыться. Слыхал поговорку: рыжий волос что мертвый колос? – Толстяк хмыкнул и развернулся, разглядывая Лулу, которая начала дрожать – то ли от дождя, то ли от страха, а, вернее, причина была обоюдной. Толстяк растянул беззубый рот в улыбке, точно дыра в земле разверзлась. – Хотя, как видно, бывают исключения.

– Отчаливай – приказал громила.

– Говорю тебе, паром перегружен, – сказал дед.

– Раз так считаешь, – сказал громила, – вали на хрен со своей телегой и мулами.

– Ну, с меня довольно, – сказал дед.

– Правда? – ответил громила и откинул полу сюртука, заново демонстрируя револьвер.

– Это я уже видел, – сказал дед.

– О, тогда советую не забывать, – сказал громила.

– Со стволом ты герой, – заметил дед, разыгрывая простака, хотя, как я знал, «дерринджер» в кармане был наготове.

– Что ж, – сказал громила, – я отлично справлюсь и без него. Жирдяй….

Жирдяй – понятно, это был толстяк – подошел и взял револьвер, который протянул громила. Затем Жирдяй, не выпуская револьвера, облокотился на повозку и стал разглядывать Лулу, точно собака, намеренная вылизать жирную сковородку. Лула прижала руки к груди, пытаясь укрыться под широкими полами шляпы, как под зонтом, да все напрасно – дождь промочил шляпу со всех сторон и слипшиеся пряди свисали по щекам и плечам, будто ручейки крови.

– Джентльмены, – сказал паромщик, – давайте забудем разногласия.

– Ты заткнись, – сказал громила. – Твое дело управлять паромом. Так что вперед. А я скоро закончу.

– Слушаюсь, сэр, – сказал паромщик, закрыл ворота и взялся за рычаги барабана. Он принялся было насвистывать, вероятно в надежде разрядить атмосферу, но через пару тактов осекся.

В тот же миг громила нанес свой удар. Дед ловко пригнулся и, выпрямившись, врезал с левой громиле по морде. Он хорошо попал, так что кровь из носа залила рот и подбородок, расползаясь под дождевыми струями.

– А, старый гондон, – сказал громила, ощупывая нос, – видно, порох еще не отсырел.

– Можешь убедиться, – ответил дед, улыбаясь и приплясывая на месте.

– Ты сломал мне чертов нос, – сказал громила.

– Подходи и увидим, получится ли поправить, – сказал дед.

К тому времени мы прилично отдалились от берега, и паромщик отчаянно вращал барабан, а вода шипела, захлестывая края. Жирдяй и чернокожий наблюдали сцену с явным удовольствием. Лула не произнесла ни звука, но желание поскорее попасть на тот берег и отправиться дальше было написано у нее на лице.

Громила вновь ринулся в атаку, и дед ловко, точно танцор, отступил вбок, отвечая встречным кроссом правой, и тут же, согнувшись, врезал левой по ребрам и добавил правой снизу в подбородок, уронив громилу на настил. Все вышло быстро, как удар змеи.

Так же внезапно дождь превратился в ледяной ливень, а река захлестнула все пространство парома. Новый костюм громилы мгновенно вымок до нитки.

– Надеюсь, ты получил урок, – сказал дед, оглядывая громилу сверху. – День был нелегкий, и пора закругляться.

– Старая сволочь, – сказал громила. Он поднялся на ноги, пошатнулся, отступил назад и позвал: – Жирдяй.

Жирдяй поспешно протянул ему револьвер.

– Тварь, – рявкнул дед, выхватил из кармана «дерринджер» и нажал курок. «Дерринджер» хлопнул, левое плечо громилы дернулось, но пуля прошла вскользь. Громила поднял свой револьвер и выстрелил. Удар сшиб деда с ног, усадив на палубу. Паром закачался. Волна окатила деда, который продолжал сидеть, зажимая рану на груди.

– Дедушка! – завопила Лула и кинулась помочь ему подняться.

Громила снова прицелился, кровь сочилась из его плеча.

– Оставь его, – сказал я. – С него уже достаточно.

– Я и тебя кокну, – пригрозил громила, – а потом мы с парнями сыграем свадьбу с твоей сестренкой, только без цветов и священника, прямиком в постель.

Едва он договорил, дед выстрелил снова. Звук был такой, будто кто-то щелкнул пальцами. Пуля угодила громиле в бедро, заставив припасть на колено.

– Проклятье, – произнес он. – Опять ты меня ужалил.

Жирдяй и чернокожий метнулись к деду, да только он обмяк, и Луле пришлось его выпустить. А я услышал скрип волокон рвущегося паромного каната. И, в довершение всего, еще один звук, будто вой волка, угодившего лапой в капкан. То был ветер, идущий по руслу Сабин и скручивающий реку в водяной смерч. Я видел, как он гнет к земле деревья по обоим берегам, а потом смерч настиг наш паром. Канат лопнул, и все взлетели на воздух. Последнее, что я помню, прежде чем врезался в воду, был мой мул, летящий, словно на крыльях, по какому-то своему маршруту.

(2)

Пока меня крутило под водой, я решил, что погиб. Со всех сторон в тело колотились какие-то обломки, сознание угасало, но река вынесла меня на поверхность. Казалось, легкие вырвутся из груди – так отчаянно я втянул в себя воздух. Я погрузился еще раз или два и наконец понял, что неведомо как очутился на берегу. Вернее, только наполовину. Ноги оставались в воде, а остальная часть меня поместилась в какой-то ложбинке.

Следующее, что я увидел, – крутящийся водяной смерч, узкий, но яростный, будто дикая кошка, сплетенный из ветра, реки и обломков повозки. Он приподнял мне ноги, намереваясь утянуть за собой, но я крепко вцепился в какие-то торчащие из берега корни. Дальше все тело поплыло в воздухе, но я не выпускал узловатые корни, и водяной смерч прошел мимо, бросив меня, как ненужный мусор. Помогая руками, я чуть высунулся над краем моей норы, глядя, как кружащий дьявол рвет поверхность реки и обрушивается на берег, раскидывая вокруг обломки деревьев. Он взвыл в последний раз, точно раненый зверь, и утих так же быстро, как появился, в облаке из листьев, веток и грязи нырнув в лесную чащу.

Я ощупал голову. Несколько ссадин кровоточили, но, по сравнению с тем, что я пережил, это было не в счет. На карачках выполз из своего укрытия на твердый берег. Я не мог встать на ноги, приходилось ползти. Я был слабым, как новорожденный котенок. Присев на берегу, оглянулся на реку. Дождь поутих, но все еще шел.

На воде колыхались обломки парома и нашей повозки, и между ними я увидел паромщика. Лицо его было погружено в воду, правая рука торчала из плечевого сустава под совершенно невозможным углом. Предплечье тоже вывернуто, а пальцы шевелились, будто он подавал из-за спины какие-то знаки. Только шевелила их вода. Наконец река унесла его из виду. Я попытался встать на ноги, но снова присел. Похоже, небо оказалось у меня под ногами, а земля наверху.

Тут я почувствовал на плечах чьи-то руки. Обернувшись, я увидел мужчину и молодую женщину. Как раз мужчина и держал меня за плечи. Тощий малый в огромной шляпе, которая едва на проглотила его голову. Вряд ли можно выглядеть глупее, даже напялив корзину на свою репу.

– Ты как, паренек? – спросил он.

– Бывало лучше.

– Да уж, – сказал он. – Я видел, как это было. Я и Матильда.

– Точно, – сказала женщина. – Мы видели.

Как и ее спутник, она промокла до нитки. Простоволосая брюнетка с длинным лицом и подбородком, где поместилась бы еще одна физиономия. Будь она хоть капельку тоньше, а одежда чуть более изношенной, я смог бы разглядеть ее хребет, да и ландшафт за ее спиной.

– Все к черту унесло, как языком слизнуло, – сказал мужчина.

– Кто-нибудь уцелел? – спросил я.

– Кто погиб, не знаю, – сказал он, – только видел, на тот берег выбрались трое и девушка, да еще лошади. На одну сели толстяк и здоровенный малый, на другую – девушка и ниггер. Сдается, компания была ей не по нутру.

– А тело старика нигде не видели?

– Не, – сказал мужчина. – Не видали. Разве еще здоровую гнедую – вон там, на дереве.

Поглядев, куда он указывал, я увидел лошадиную ногу между ветвей разломленного пополам вяза.

– Так вот почему они ехали парами, – произнес я. Не то чтобы рассуждал, скорее сорвалось само собой.

– Надо думать, – сказал он.

– А мулов не видели?

– Ну да, на пароме, потом недолго в речке, – сказал он. – Один-то улетел, а еще два в воде были. А после их не видел. Были, значит, и нет их. Может, сомы утянули. Или унесло. С таким ветром не мудрено. Не заметишь, что к собственному заду прилипло.

Женщина фыркнула, как лошадь, и мужчину это развеселило. Он рассмеялся, только мне было не до смеху.

– Те, кто перебрался, ты их знаешь? – спросила Матильда.

– Только мою сестру, Лулу. С нами был еще дед, но его застрелили. Он умер прежде, чем налетел смерч. А эти забрали мою сестру. Я должен ее вернуть.

– Если и переплывешь на тот берег, пешком, без лошади, их не догнать. Да и вода еще слишком бурная. Тут, пожалуй, и аллигатору не переплыть. Лучше ступай доложиться властям. Идти-то сможешь?

С его помощью, как я убедился, я смог держаться на ногах, но меня все еще пошатывало.

– Нам, значит, надо куда-то тебя доставить, – сказал мужчина. – Мы, вот, с женой, хотели испробовать новый паром, на пикник, вроде как, переправиться. Такое дело. Глядели с горы, пока тот паромщик вас перевезёт. А тут этот вертун.

– Не видала вертунов прежде, – сказала Матильда. – Ни по воде, ни посуху.

– Мне довелось, раза три-четыре, – сказал мужчина. – Но такого мелкого, и чтобы шел прямо по реке, ни разу. А этот прямо что-то. Слыхал, как ниггеры болтали о таком деле, вертуне в реке, да решил, обычные ниггерские байки.

– Как будто ненастоящий, – сказала Матильда.

– Очень даже настоящий, – сказал я.

Мужчина потрепал меня по плечу.

Искать правосудия в Задворье, где свирепствовала оспа, смысла не было никакого – тем более дорогу с двух сторон охраняла вооруженная стража. Подумав немного, я сказал:

– Буду очень благодарен, если довезете меня в Сильвестер. Знаю, это не ближний город, но там хоть карантина нет, как в Задворье. Я бы вам заплатил, да денег нет.

– Да не вопрос, – сказал мужчина, показав ряд здоровых лошадиных зубов. – Сильвестер всего в нескольких милях. Вообще не парься. Мы ведь сами оттуда. Тебя как звать?

– Джек, – сказал я.

– А я Том, – ответил он.

Их повозка стояла на холме. С брезентовым верхом, как те повозки в старину. С места, где я сидел, было хорошо ее видно. Поддерживая с двух сторон, они помогли мне подняться и отвели к ней. Там опустили подножку и усадили меня внутрь. Следом появились сэндвичи и теплый чай в большом кувшине, меня напоили и накормили. Так принято у нас, у южан. Случись беда, первым делом надо подкрепиться и выпить чаю или кофе.

И подействовало. Силы начали понемногу возвращаться, и хотя я все еще был как в тумане, но попросил отвезти меня в Сильвестер поговорить с шерифом. Я не забыл про деда, но понимал, что выстрел прикончил его еще раньше, чем налетел смерч. От мысли, что его тело унесла вода, мне становилось дурно, но Лулу похитили, а время уходило, так что пришлось сделать выбор в пользу живых.

Мы приехали в город, и меня ссадили у конторы шерифа. Сразу же стало понятно, что дела не очень, потому что город походил на ящик с котами, который перевернули и вытряхнули наружу. Вокруг сновали люди, и в банке творилась какая-то суета. Напротив, через улицу я увидел контору того самого Коутона Литтла, о котором говорил дед; прямо на оконном стекле белой краской крупно были написаны его имя и род занятий. Только мысли мои разбегались, и я ограничился тем, что нащупал карман, где лежали промокшие бумаги. Слишком многое вокруг отвлекало, вроде стоявшей перед входом в банк повозки, с края которой торчала пара сапог, а их обладатель был укрыт заляпанным брезентом. Улицу покрывали пятна, местами еще не высохшие. На тротуаре перед банком растекалась большая темная лужа, на вид из запекшейся крови. Всего в нескольких шагах лежала мертвая лошадь, а возле двери банка к стене прислонили широкую доску. На нее уложили труп какого-то парня, а мужчина на улице возился с камерой «Кодака», из тех, где объектив устроен наподобие аккордеона. Он делал фото того парня. Даже не подходя ближе, я разглядел, что мертвец весь изрешечен пулями. Вдобавок он лишился части головы и уха, но сдвинутая набок, будто в насмешку, шляпа с короткими полями прикрывала отсутствующую половину. Одежда была разодрана и пропиталась кровью. В доску по обе стороны головы были вколочены гвозди, обмотанные веревкой, пропущенной под подбородком. Одну руку согнули на груди и для достоверности поместили в ладонь револьвер. В общем, мертвец выглядел убедительно.

– Проклятье, – сказал Том. – Тут, похоже, вышла хорошая заваруха.

Картина, безусловно, была занимательная, но меня больше заботили собственные проблемы. Я поблагодарил Тома с Матильдой, и их повозка покатилась дальше, а я направился в контору шерифа. Дверь туда была открыта настежь. У конторского стола паренек чуть постарше меня был занят тем, что опустошал ящик, раскладывая содержимое по столешнице. Дальнюю часть помещения занимала тюремная камера, где устроился невысокий плотный блондин. Он сидел на табурете, вокруг головы повязана мешковина, из-под которой сочилась кровь. Одна его нога была в лубке, а лицо сплошь покрывали сине-черные пятна, как у крапчатой гончей.

– Могу я видеть шерифа? – обратился я к парню, опустошавшему стол.

– Дверь оставь открытой, – сказал он. – Не хочу, чтобы кто-то подумал, что я тут прячусь.

Признаться, я не понял, о чем он, но выяснять не было желания. Вместо этого я подошел к столу и повторил свой вопрос.

– Найдешь под брезентом на телеге, что по ту сторону улицы.

– А вы кто?

– Заместитель, – ответил парень. – Вернее, бывший. Вот, собираю пожитки. Прихвачу заодно часть вещей шерифа. Ему они больше не нужны, родственников нет, а здешние не слишком его любили.

Я оглядел то, что он разложил на столе. Большей частью карамельки и разный мусор, за исключением двух звезд и связки ключей.

– Вот что, – сказал я. – Раз вы заместитель, я пришел сообщить о преступлении. И мне нужно поскорее снарядить отряд в погоню за бандитами.

Он поднял голову и рассмотрел меня.

– Пришел, стало быть? А я увольняюсь, и минут через пять или десять вот в эту дверь войдет толпа с веревкой, чтобы взять вон те ключи, а тот парень, – он кивнул на блондина, – повиснет на веревке с высунутым языком и обосраными штанами.

– Откуда тебе знать? – подал голос блондин.

– Насчет дерьма, высунутого языка или веревки? – спросил заместитель.

– Про все вместе.

– Так был у меня кузен, который повесился, когда его девчонка вышла замуж за плотника, – сказал заместитель. – Веревка его натурально прикончила, а остальное вышло само собой.

– Ты должен меня защищать, – сказал блондин.

Заместитель подтолкнул одну из звезд на столе кончиком пальца и ответил:

– Должен тот, у кого такая звезда. Но теперь это не мое дело. Не хочу я получить пулю от такого, как ты, или за такого, без разницы. Нет, сэр. Заместителем я сыт по горло. Подамся лучше в парикмахеры.

– А как же я? – сказал блондин, и это было похоже на жалобу обиженного ребенка. – Ты не можешь оставить меня здесь на верную гибель.

– Знаешь, все могло быть иначе, не решись ты ограбить банк и убить шерифа, – сказал бывший заместитель, задвигая ящик стола. – Не думал об этом?

– Я не убивал шерифа, – сказал человек за решеткой.

– Разбирайся с местными, – сказал бывший заместитель и захлопнул ящик.

– Но почему я? Остальные преспокойно свалили. Просто ускакали. А меня прихватили.

Бывший заместитель повернулся, снял с крючка на стене шляпу и сгреб в нее все, что было на столе, кроме ключей и звезды. После положил шляпу на стол и посмотрел на блондина.

– Твоя лошадь не слишком резвая, вот и получила пулю. Так вышло. Но ты не единственный, кому не повезло. Есть и другой, чье мертвое тело, вернее, что от него осталось, теперь снаружи на доске, и вы скоро увидитесь по ту сторону. Так скажи ему при встрече, что Дике передает привет и благодарит, что он промазал, а не то лежать мне теперь в повозке рядом с шерифом Гэстоном.

– За всю жизнь мне бы хоть раз пофартило, – сказал блондин. – Вот и допрыгался. Видно, родился неудачником. Такое, говорят, не редкость.

– Что ж, – сказал человек, назвавшийся Дике, – одно знаю точно: сегодня не твой день.

– Мне нужно правосудие, – сказал я. – Человек с рубцом на горле убил моего деда и похитил сестру. С ним еще двое: чернокожий и жирный увалень.

– Так это Беспощадный Билл, Ниггер Пит и Верный Жирдяй. Те самые, с парнем, что снаружи на доске, и этим головорезом – они грабанули банк, убили шерифа и в меня стреляли. Чуть не зацепили, вот тут я решил, что пора менять профессию.

В тот самый миг в двери вломилась куча народу. Один, с виду самый яростный, притом разодетый, как для церковной службы, и в аккуратной черной шляпе, сказал:

– Не думай остановить нас, Дике. Мы пойдем до конца.

– Я больше не служу закону, – сказал Дике. Он подтолкнул связку ключей на столе. –  Один из них от камеры. Разберетесь.

Подхватив шляпу с ее содержимым, Дике направился к двери. Люди посторонились, пропуская его. На меня поглядывали, но никто не сказал ни слова. Одетый для церковной службы подошел, взял со стола ключи и направился к камере. Дальше все случилось быстро. Блондин завопил, вскочил на ноги и залез на скамью, видно, рассчитывая, что наверху его не достанут – и проделал все это, словно лубок на ноге вообще не был помехой. Со страху, глядишь, он и по стене взбежал бы. Бедняга истошно взывал к Иисусу о спасении, только Иисус не явился – впрочем, зная, в чем бандит замешан, кто стал бы его винить. Камеру открыли и узника извлекли быстрее, чем скажешь: «Амбар горит, и там мое дитя».

– Боже, – взмолился он, цепляясь за решетку, – смилуйся над душой Бобби О’Делла. Моя матушка не так меня растила, будь проклят день, когда я сбился с пути.

– Кто бы сомневался, – заметил один из толпы.

Его потащили по улице, нога в лубке подворачивалась, он раскачивался, гримасничая. Я ужом протискивался сквозь толпу, пока не поравнялся с ним и выкрикнул:

– Куда отправился тот Беспощадный из вашей банды?

Человек меня не заметил, все мысли были о том, что его скоро повесят, как белье для просушки. Его поволокли к фонарному столбу на краю улицы. По бокам столба, наподобие лестницы, выступали металлические планки. Маленький человечек с веревкой, свернутой кольцом через плечо, вскарабкался по этим планкам, будто белка. Перекинув веревку через железный брус наверху фонаря, он отпустил конец вниз. Другой, на земле, подхватил его и быстро соорудил петлю, которую накинули на шею Бобби О’Деллу.

– Слишком длинная, – выкрикнули из толпы, и человечек, повиснув на верхушке фонаря, как сухой лист на ветке дуба, отладил все так, чтобы все остались довольны – кроме, пожалуй, того, кому предназначалась петля. Церковник подошел связать руки Бобби О’Деллу кожаным ремешком, и на жалобу, что слишком туго, голос из толпы выкрикнул:

– Ничего. Тебе терпеть недолго.

Толпа оттеснила меня, и я стал прокладывать себе путь, пока не оказался в первых рядах, прямо напротив осужденного. От страха он сделался серым, как пепел, а огромные черные глаза шарили по сторонам, будто пьяница в поисках дороги к дому. Лицо обвисло, но слова его донеслись ясно:

– Как видно, мне уже не выбраться. Но пусть все знают, моя бедная мать в этом не повинна.

– На хрен твою мамашу, – отозвался человек, что прежде обещал Бобби О’Деллу избавление от временных неудобств.

– Зря ты это, – сказал Бобби. – Не стоило так говорить.

– Да хрен тебе, – ответили из толпы.

В тот же миг другой зритель подскочил к осужденному и с размаху ударил его кулаком в лицо. Бобби опрокинулся на землю, но множество рук выдернули его так быстро, что он как будто проплыл по воздуху, возвращаясь назад.

Какой-то верзила схватил свободный конец веревки, свисавшей с железного бруса, и потянул. Петля на Бобби затянулась, заставив его привстать на цыпочки.

– Не так это делается, – сказал Бобби, чье лицо заливали ручейки крови. – Не так положено вешать. Где мой суд?

– Вот он, – ответил верзила с веревкой.

– Вы не вешаете меня. Собрались просто удавить.

– О, понял наконец, – сказал верзила. Несколько человек ухватили веревку и попятились. И Бобби О’ Делл стал подниматься.

Он оторвался от земли примерно на фут, когда конец веревки обкрутили вокруг столба и завязали в узел. Следом веревка спружинила, и тело провалилось вниз, так что пальцы едва не коснулись земли. Повешенный отчаянно брыкался, пытаясь нащупать опору, но все напрасно. Наконец один его башмак сорвался с ноги и отлетел в толпу, угодив мальчишке в грудь.

Тот выскочил вперед и завопил:

– Видали? Он меня стукнул.

А потом подбежал к Бобби и, неловко замахнувшись, ударил его в живот. И тут же отскочил, потому что теперь Бобби всерьез попытался его пнуть, и для подвешенного на веревке человека, обреченного на медленное удушение, это был впечатляющий пинок. На миг мне даже захотелось, чтобы он повторил.

Пока Бобби раскачивался и крутился, как пиньята, люди выходили вперед и, дождавшись очереди, били его. Кое-кто швырял подобранные с земли куски грязи, и непристойная брань лилась рекой. Тем временем язык у висельника вывалился так далеко, что сейчас бедолага смог бы облизать собственный подбородок. Вдруг он странно поежился, точно змея, что норовит пролезть в узкую норку, и затих. Его продолжали бить.

– Мало было его повесить? – закричал я.

– Деньги-то были не твои, – сказал церковник, и в тот же миг кто-то ударил меня сзади по голове. Дальше я помню только вкус грязи и чьи-то башмаки рядом с моим лицом, а потом на какое-то время все пропало, кроме сцен смерти деда и того проклятого смерча.

* * *

Когда я очнулся, начинало смеркаться, а я так и валялся посреди улицы. Что-то влажное тыркалось в меня, и, собрав вместе мысли и зрительные образы, я осознал, что это здоровенный черный боров с пятнами белой шерсти на брюхе. Я резко сел, а боров подступил ближе. Это был громадный зверь, весом фунтов в шестьсот, с клыками длинными и острыми, как лезвие алебарды. Один глаз был заметно ниже другого, как если бы решил найти пристанище отдельно от своего хозяина. В дыхании чудища мешались ароматы кукурузы и коровьего дерьма, прилипшего к его рылу, а теперь размазанного по моему лицу.

– Лучше не дергайся, – произнес голос. – Нервных он недолюбливает. Может и лицо отгрызть.

Медленно повернув голову, я увидел рядом чернокожего с зажатой во рту трубкой из кукурузного початка. Он раскурил трубку, чиркнув серной спичкой о засаленные штаны. По ходу он опирался на воткнутую в землю лопату, черенок которой помещался у него под мышкой. Размерами он превосходил Беспощадного, и коренастое тело поддерживали толстые, как ствол дерева, ноги. Огонек спички в черной ладони больше походил на светлячка. Трубка во рту позволяла похвастаться полным набором красивых зубов. Лицо было гладким, как шелк, и черным, как переваренный кофе.

– Ты знаком с этим боровом? – спросил я, осторожно отодвигаясь.

– Довольно близко, – сказал он, взмахом руки погасив спичку. – До недавнего времени мы ютились с ним в каморке на задах фермы Ратледжа. Я там работал, а он рядом слонялся. Мне он попался еще диким поросенком. Отбил у стаи собак. Крохотный, чуть крупнее крысы, нажравшейся капусты, а пытался отбиваться. Собак-то я разогнал, а его прибрал домой, думал – подрастет и съем. Да вот он прижился, и рука не поднялась. Случается, повздорим, но так-то хорошо ладим. Он поумней любой собаки будет.

– Рад, что вы с ним счастливы, – сказал я. – Мог бы ты отогнать немного своего борова?

– Он не мой, – сказал чернокожий. – Он при мне. Иной раз, кажется, подозревает, что я подумывал его съесть, а, может, еще и съем, смотря как дело обернется. Думаю, на мой счет у него похожие мысли.

Теперь, немного оклемавшись, я понял, что слышу какие-то шлепки. Поглядел в сторону, откуда доносился шум, и увидел мальчишку – того, что мертвец пытался пнуть. Сейчас он обзавелся палкой и колотил висельника. Малец не спешил, растягивая удовольствие. Примеривался, размахивая палкой, и удары ложились смачно и громко, так что я даже поежился. Ясное дело, Бобби О’Делл давно был мертв, покрытый слоем грязи от брошенных в него комьев, а лицо все усеяно темными пятнами, точно его уложили на решетку для жарки.

– Перестань, – сказал я мальчишке. – Он уже умер.

– Выходит, ему без разницы, – сказал чернокожий.

– Так не годится.

– Много чего не годится, – заметил чернокожий. Он курил свою трубку и наблюдал, как мальчишка орудует палкой.

– Внушительно, – сказал он мне. И следом мальчишке: – Ладно, думаю, уже хватит.

Пацан не остановился.

Чернокожий подобрал с земли подходящий камень и отправил его в полет. Тот угодил мальчишке точно за ухом и сшиб с ног, так что палка отлетела в сторону. Чернокожий продолжил курить трубку. Мальчишка медленно привстал на руках, потом сел на колени и помотал головой.

Чернокожий подобрал другой камень. Мальчишка оглянулся на него.

– С какого ты это сделал? – спросил он.

– Сейчас прилетит другой, если не встанешь и не уберешься отсюда, – сказал чернокожий. – И я натравлю на тебя борова.

Мальчишка мигом вскочил и пустился наутек, немного сгибаясь на сторону, с которой получил камнем. Боров пробежал за ним с десяток шагов и с фырканьем, будто посмеиваясь, повернул к нам.

– Здорово ты приложил этого поганца, – сказал я.

– Так с кем ты? – спросил чернокожий, отбросив камень. – За кого волнуешься, мертвых или живых?

– Я волнуюсь за сестру, – сказал я. – Ее похитили, а нашего деда убили.

– Вот, значит, как, – сказал чернокожий. – Надо думать, ты уже обратился к властям?

– Заместитель свалил, а шериф умер.

Я посмотрел вдоль улицы, но тележки с телом уже не было, пропали и труп с доски вместе с мертвой лошадью.

– Храбрый был шериф, – сказал чернокожий. – Я видел, как все случилось, стоял на углу за магазином. Шел себе переулком по своим делам, когда все началось. Бандиты эти налетели, как вихрь, думали, видать, все пройдет гладко, ан нет. Стрельбы было много. Но те, кто сумел улизнуть, прихватили все денежки. Вон там, в конце улицы, они разделились – наметили, видать, встречу где-то еще.

– У реки на пароме, – сказал я.

– А, ты про канатную переправу через Сабин. Тот сукин сын, хозяин, сжег мост, чтобы устроить паром.

– Напрасно старался, – сказал я. – Паром разнес по бревнышку водный вертун, сразу как деда подстрелили. Я едва не утоп, а те, кто еще был там, как раз и ограбили банк. Они и сестру увезли.

– О, не повезло ей, – сказал чернокожий. – Если уж там Беспощадный Билл… Да и Ниггер Пит, похоже, с ними. Они даже попали в газеты, грабили банки на севере. За их головы, кстати, обещаны хорошие деньги. Газеты пишут, Билл еще мальчишкой был в банде Фрэнка и Джесси Джеймсов и полюбил это дело. Лет тридцать прошло, как занимается тем же, разве иногда учинит другое злодейство. А про толстяка мне ничего не известно. Беспощадный Билл даже в бульварных книжонках расписан – прямо герой какой. Только нет больше героев.

– Жирдяй, вот как они его звали, – сказал я. – Заместитель, то есть бывший, похоже, что-то про него знал. Да какая теперь разница. Он уволился и решил искать счастье с другим ремеслом. Вроде в парикмахеры собрался.

– А что, для парикмахера всегда есть работа. Людей, что не хотят сами бриться и любят красиво подстричься, пруд пруди, – сказал чернокожий.

Я попытался встать, но все еще чувствовал слабость, и пришлось сесть обратно. При этом от меня отвалился кусок грязи, и стало ясно, что, валяясь без чувств, я получил целый дождь из дерьма, не говоря о том, что все тело ломило от пинков и ударов. Видно, тот мальчишка и меня отлупил своей палкой.

– Из всего, что случилось, одна польза: что парома больше нет, – сказал чернокожий. – Мне совсем не нравилось платить за переправу там, где стоял хороший прочный мост. Хотя, надо признать, идея с паромом была удачной. Будь я каплю сообразительнее, устроил бы то же самое.

– Я должен отыскать сестру, – сказал я. – И как-то привлечь к этому закон.

– Что ж, паренек, удачи, – сказал чернокожий. – Но не рассчитывай здесь на помощь закона. Только не после того, что случилось. Наш отважный шериф кончил тем, что отправился на погост в повозке под куском брезента. Заместитель, едва началась стрельба и рядом засвистели пули, удрал, как заяц. Беги он чуть быстрее, выскочил бы из своих штанов.

– Мне он рассказывал про озарение, вроде как охрана закона – не его дело.

– Готов биться об заклад, он так и сказал, – ответил чернокожий.

Я вновь попытался встать, и тут чернокожий подхватил меня под руку и помог подняться.

– Пожалуй, пригодился бы техасский рейнджер, – сказал он. – Они серьезные ребята. Но пока отыщешь такого, сестренке не поздоровится, да и кто знает этих рейнджеров.

– Тогда что еще?

– Можно нанять охотника за головами или следопыта.

– Есть кто на примете?

– Ну, мне самому доводилось. Во мне разная кровь: белых, ниггеров и команчей инжунов, я буду из части последних, что умеют читать следы. Меня мать научила и другие ее племени. Такие, что отыщут пердеж под камнем на дне озера. Я, правда, не такой мастер, но не подведу. В смысле, я то что надо. Смогу его найти, да только без Коротыша мне не справиться, а насчет него я не знаю. Без денег ни один из нас не пойдет. И борова возьмем. Он тоже следопыт. В смысле, я привык к его компании. Но… я привык получать достойно за мою соль с беконом. Может статься, дело для меня кончится, как для шерифа, и на этот случай получить я должен не меньше.

– У меня в кармане мышь повесилась, – сказал я. – Приличных денег нет.

– Это сколько, к примеру, чтобы понимать? – спросил он.

Тут меня осенило. Я запустил руку в карман и нащупал дарственные, что дал мне дед. В отличие от меня, они еще не просохли, и я извлекал их очень осторожно. Аккуратно сложенные листы плотной дорогой бумаги пострадали не сильно.

– Когда бумага высохнет, – сообщил я, – здесь говорится, что я владею землей. Если ты и этот твой Коротыш поможете найти сестру и вернуть ее, и отомстите за смерть деда, призвав тех людей к ответу, я перепишу все на вас. Землю вы сможете продать или поступить, как пожелаете.

– Земля в собственности?

– В моей собственности, и я отпишу ее вам с Коротышом, так что будет ваша. Тот, кто законно все оформит, здесь, в этом городе. Только прежде вы вернете мне сестру. Мне сестру – вам бумаги и землю, и делайте с ней, что хотите.

– Сколько там земли?

– Два участка, – сказал я. – Один в сотню акров, старая земля моего деда, другой всего двадцать пять, моих родителей, но там хорошая земля для фермы. У деда земля похуже.

– Земля для фермы хороша, коли за ней ухаживать, – сказал чернокожий. – Тут нужно знать правильный способ, как, к примеру, удобрить навозом, а я-то знаю. Будь у меня ферма, я растил бы такую кукурузу, что птице впору гнезда вить. Как делал для старого Ратледжа, да он помер, а старуха его меня не взлюбила. Потому как родичи ее, Коксы, владели моими родичами, а как все поменялось, старик был не против, а старуха ни в какую. Не любила платить за урожай и разные дела, что мы делали прежде для них бесплатно. Как в город пришел, я ведь работу искал, когда тот малый с приятелями грабанули банк. Ну, думаю, хоть подзаработаю на похоронах. С тех пор как дела на ферме пошли плохо, я начал хоронить людей. То есть в перерывах между работой следопытом и разными другими делами. Могилы, значит, копал. По четвертаку за жмурика, такая такса. Желающие были. Когда могилу копает белый, берет пятьдесят центов, будто он выкопает по-другому, лучше, чем я за четвертак.

Я решил не упоминать, что родители умерли от оспы и похоронены в гробах под слоем извести, опасаясь, что земля может упасть в цене, и спросил:

– Так мы договорились?

– Смотря согласится ли Коротыш. Пойдет он, и я пойду. Кто-то вроде него должен прикрывать мой зад, иначе никак. К тому же эти парни, особенно Беспощадный Билл, должны стоить денег, и мы с Коротышом можем собрать приличный урожай, если все пойдет как надо. Или нас всех убьют вместе с тобой. А тебя, судя по всему, они убьют два раза.

– Вернете сестру, поможете захватить людей, что убили деда, чтобы призвать их к ответу, – я отпишу вам оба участка, и потом, как ты верно заметил, сможете получить награду за эту падаль.

Он почесал подбородок.

– Потребуются припасы, да где их взять – разве что украсть.

– Минуту, – сказал я. – У меня нет никакого желания начинать бесчестную жизнь, чтобы потом повиснуть там, рядом с Бобби. Я не стану красть. Мы, Паркеры, этим не занимаемся.

– Пока что вы, Паркеры, занимались тем, что давали себя убивать, похищать и избивать на улице. Ты, юноша, похоже, выбрал не самый лучший путь.

– Красть я не стану, – повторил я. – Просто не могу. Мой дед был проповедником, и он бы в гробу перевернулся, если б лежал в могиле. Только он остался в реке Сабин или где-нибудь на берегу. Мне дурно от одной мысли, что он где-то под корягой стал пищей для сомов.

– Тогда так, – сказал чернокожий, – навестим-ка Коротыша и посмотрим, что он скажет, а там решим с припасами. Он, может, и не пойдет. Надо его увидеть. Говоришь, тебя звать Паркер?

– Джек Паркер.

– А я Юстас Кокс, и мы с тобой вроде как родня.

– Это как же? – спросил я.

– Сдается, тебя задело, что в тебе может течь немножко черной крови. Но вернее будет, что это я к тебе навязался. Семья, стало быть, Коксов, породнилась с семьей Паркеров, а кто-то из этих ребят Коксов лет сорок пять назад соорудил меня с моей мамой, надо заметить, против ее воли. Она-то была из цветных команчей, и вот каким я вышел. Получается, мы с тобой кузены.

– Слушай, мне нет до этого дела, – сказал я. – Мне надо сестру выручать, а время идет.

– Ну, кузен, не я тут прохлаждался в грязи, – сказал он. – Да уж скоро ночь, и что тут поделаешь. Давай, навестим Коротыша, поболтаем с ним. А потом я дам тебе ответ. Если помочь не сможем, ты сам по себе, мне больше предложить нечего. Я говорил, мне нужен надежный партнер, а ты, не сочти за грубость, еще малолетка.

– Мне девятнадцать, – сказал я.

– Заливаешь.

– Ну, скорее семнадцать, – не сдавался я.

– В мои дни таких считали взрослыми, но не сейчас, – сказал он. – Ты зеленый юнец с головы до пят. А местами даже розовый. Шея, вон, вся сгорела на солнце, пока ты валялся посреди улицы. Наутро будет жечь будь здоров, если не раньше. Давай поглядим, как нам найти Коротыша. Но сперва мы этого похороним. Другого я уже снес на кладбище.

– Того с доски?

– Да вроде как. А там городские о нем позаботились. Ну вот, остался этот. Надо срезать веревку и оттащить его, ведь лошади у меня нет.

Врать вам не стану. От одной мысли меня бросило в дрожь, и стало еще хуже, когда он отдал мне лопату, а сам раскрыл большой нож, встал на цыпочки и обрезал веревку. Мертвец упал наземь, тогда Юстас взял обрезок веревки и поволок труп по улице, а здоровенный старый боров потрусил следом. Пройдя немного, оба остановились и обернулись ко мне.

– Ты идешь? – спросил Юстас.

Прихватив лопату, я двинулся следом.

Юстас проволок тело переулком за городскую окраину, а потом через поле к рощице на холме, что высился над городом. Та еще вышла прогулка, тело Бобби О’Делла все время переворачивалось, и когда мы дошли до деревьев, лицо его почти превратилось в кашу. О том, что стало с глазами, я лучше промолчу.

Наконец мы добрались, и Юстас протащил тело дальше, где был другой пригорок, с торчащими поверху крестами. Без надгробий, одни грубо сколоченные деревянные кресты. К тому времени солнце село, и я обозревал местность при лунном свете, но луна была почти полной и светила ярко. Казалось, кресты немного мерцают.

Там была свежая могила, та самая, о которой Юстас говорил. Бросив веревку, он взялся за лопату и стал копать по соседству. Боров уселся на землю и наблюдал, будто запоминая, как надлежит выполнять работу. Я не успел опомниться, как мой новый знакомец выкопал пласт красной глины фута в три глубиной и шесть шириной, а потом отдал лопату мне. Я принялся копать, а он сел, привалившись спиной к кресту, и стал давать мне наставления. Копал я долго. Юстас не предлагал меня сменить, а боров, как несложно догадаться, являлся не участником вахты, а скорее зрителем.

– Тут они хоронят цветных, бедняков и разбойников, – поделился Юстас. – Мне платят мои гроши, и я доволен. Бывает, могила вырыта, а городской совет не платит. Раз и со мной так вышло, притом на хорошем кладбище для белых, ну, я откопал ту старуху с дитем, принес да и положил прямо на крыльцо мэра. Они как раз умерли на пожаре и на вид были не очень. Тут мне быстро заплатили, а потом еще раз, чтобы схоронить их снова. Могли и кого другого нанять, но знали, что я могу взъяриться. Не дай бог, чтобы я взъярился, особенно если напьюсь. Оттого и не пью. Если выпью, в бутылке будет демон, весь город это знает. Раз обидчики ниггеров собрались меня урезонить, да я их самих урезонил, и больше меня не трогали. Виски, вот что меня выводит. Отхлебну раз – мне счастье, второй – дурею, а третий – сатанею. Может, действует моя индейская кровь, или уж такой я от природы.

К тому моменту я почти не слушал, занятый мыслями о той женщине с ребенком. И спросил:

– Ты выкопал женщину и дитя?

– Прямо из гробов достал, да. Они ж мертвые, что им сделается? А мне нужны мои пятьдесят центов, а как все порешили, вышел целый доллар. Да, имей в виду: хоть ты роешь могилу, я делиться своими деньгами не стану. Посчитай это за аванс, чтобы выследить тех парней, что забрали сестренку. Дальше вот так поступим. Остаешься докопать могилу, а я пойду стащу лошадь, а потом тебя заберу.

Подобный оборот мне совсем не понравился, но я решил, что выбирать не приходится. Хотя, может, стоило бы при случае ввернуть имя Иисуса и поглядеть, не внушит ли оно более праведный образ мыслей. В общем, Юстас вместе с боровом отправились на промысел, а меня оставили доканчивать работу.

Тут я вспомнил о Луле, и меня аж заколотило. Мы всегда отлично ладили, я даже соглашался играть с ней в куклы и представлять чаепития, хотя ни разу не встречал кого-либо, кто хоть раз мог похвастаться подобным опытом. Славной она была девочкой, а мы, как брат и сестра, прекрасными друзьями. Хотя когда был помладше, не раз гонялся за ней с лягушкой, чтобы напугать, а то и с ручной косилкой. Бегала она хорошо. Но ярче всего вспоминалось, какой она бывала странной, задумываясь о вещах, до которых всем прочим не было дела. Вроде того, как колибри может летать задом наперед или отчего цыпленок с крыльями, а летать не может. Притом она не выпендривалась, а интересовалась всерьез. Случалось такое постоянно, а я всегда ей отвечал – мол, захоти Бог нам это разъяснить, непременно записал бы в книге. Однажды она поглядела на меня и спросила:

«По-твоему выходит – Бог написал Библию сам, и все на английском? Как же, зная обо всем на свете, он ни слова не написал о колибри и цыплятах?»

Такие мысли мне ни разу в голову не приходили, но прежде, чем я успел что-то сказать, она уже переключилась на другие загадки, где объяснения, судя по всему, также отсутствовали.

Пока не надоело, я еще немного покопал, а потом оперся на лопату. И тут понял, как сильно устал, и решил присесть. Обгоревшая шея вовсю давала о себе знать, да ничего, кроме как терпеть, не оставалось. И вот, когда я начал думать, что меня просто одурачили, заставив рыть могилу задарма, я увидел, как по сумрачному склону холма верхом едет Юстас, а боров трусит следом. Лошадь была в упряжи, но без седла.

Когда он подъехал ближе, я разглядел у него за поясом самовзводный револьвер, похожий на тот, что был у Жирдяя.

– Ну, самое время убираться, – сказал он.

Он протянул руку, я ухватился, и он затянул меня лошади на спину. Мы двинулись трусцой, боров поспевал следом, не издавая ни звука. Казалось, он даже не дышит.

* * *

Нельзя назвать поездку легкой, вот так, без седла, когда несколько раз я едва не свалился. Чтобы удержаться, пришлось обхватить руками Юстаса. Меня это немного стесняло, ведь я считал себя достаточно взрослым, чтобы не цепляться за него, будто дитя за мамкину сиську. Но, как говорится, не кобенься и надевай, что дают. Боров – именно так и звали нашего свинячьего компаньона – поспевал за нами без видимых усилий, чем немало меня удивил.

Когда мы почти достигли цели и оставалось пересечь реку, луна висела высоко в ночном небе. Мы выбрали место поуже, только вода после вчерашнего дождя еще не спала и неслась едва ли не бурным потоком.

Сначала она шумела под брюхом лошади, потом поднялась к бокам, а там и до наших колен. Однажды мы скользнули в вырытую течением яму, лошадь провалилась по шею, и мы мгновенно промокли. В тот момент меня едва не смыло. Наконец мы выбрались на другой берег к высокому песчаному обрыву. Тут мне пришлось натурально цепляться за свою жизнь, но мы одолели последний рубеж и остановились перевести дух. А Боров отряхнулся, точно собака.

Юстас направил лошадь незаметной тропинкой, уместной, скорее, кролику. Мы изрядно проехали, помаленьку подсыхая на ночном воздухе, когда мне открылась картина. Впереди был травянистый холм, и на вершине я заметил нечто, поначалу бесформенное и непонятное. Но вот мы двинулись по склону, и лунный свет окутал вершину, как разлитые сливки. На треноге торчал направленный вверх телескоп, и какой-то ребенок разглядывал ночное небо. По мере того, как мы поднимались, показались домик, загон для скота и небольшой сарай, с виду довольно опрятные.

Уже подъехав ближе, я разглядел, что ребенок был вовсе не ребенок, а мужчина – карлик.

(3)

Вот так, под луной на вершине холма, мне впервые предстал Коротыш. Он заприметил нас задолго до того, как мы поднялись, но разглядев, кто мы такие, вернулся к телескопу и созерцанию ночного неба.

Юстас бросил поводья. Боров уселся, задрал свою заднюю ногу и почесал копытом за ухом, совсем как делает собака.

Я сполз с лошади, почти не чувствуя ни ног, ни задницы. Юстас спрыгнул и взял лошадь под уздцы. Вместо приветствия карлику он произнес:

– Как насчет выследить и, глядишь, подстрелить нескольких негодяев? Надо бы выручить сестру этого паренька.

Карлик оторвался от своего телескопа и оглядел Юстаса более пристально.

– Мы говорим про деньги? А то я как раз перебираюсь на новое место и мне бы пригодились.

– Дорога не самая прямая, но подзаработать можно, – ответил Юстас.

– Вылазка наудачу, – сказал карлик. – Даже не знаю. Звучит несколько сомнительно.

– Да нормально звучит, – сказал Юстас. – В любой затее есть шансы на выигрыш, разве не так?

– Бывают затеи с различными шансами, – заметил карлик.

– Отчего бы не пойти в дом, чтобы обсудить дела за чашкой кофе? – сказал Юстас.

– Время уходит, – вмешался я. – А каждая минута для Лулы может обернуться бедой.

– Лула? – сказал карлик.

– Моя сестра, – сказал я.

– О, ясно. Так вот, сэр. Она не моя сестра, и пока я не выясню всю подноготную этого предприятия, вы не сможете рассчитывать на мое согласие.

– Так что мы стоим? – сказал Юстас. – Пошли поболтаем.

– Вы, похоже, успели промокнуть на переправе, – заметил карлик.

– Точно, – сказал Юстас. – Но мы быстро сохнем.

К тому моменту я, как говаривал мой дед, изрядно разгорячился, но мне пришло в голову, что как раз несдержанность и привела к его смерти, наряду с пулей, и, собрав чувства в кулак, я последовал за карликом в его жилище. Юстас вел украденную лошадь, а Боров трусил следом.

Наблюдать, как карлик шагает, было необычно – в его движениях было что-то от взрослого и от ребенка. Его большая голова крепко сидела на широченных для его роста плечах. Он не носил шапку, и при ночном освещении волосы его казались темными, почти черными. На лице я успел заметить тень невыбритой щетины, при этом в самом Коротыше чувствовалась некая деликатность обхождения, как если бы он принадлежал к более изысканному обществу. Не знаю, как выразить это лучше, но таково было мое первое впечатление. Точно некий вельможа внезапно уменьшился в росте и был этим крайне раздосадован.

Когда мы подошли к дому, он прошел внутрь, а следом и мы, в том числе Боров. Дом был невелик, с простой планировкой, чисто убранный. Он состоял из двух комнат. Оттуда, где мы стояли, я через открытую дверь мог видеть другую комнату с маленькой кроватью в простой деревянной раме. На противоположной стороне комнаты, где находились мы, лежали стопки книг, газет и журналов. Коротыш зажег несколько керосиновых ламп, и комната вскоре наполнилась желтым свечением, а я смог его как следует разглядеть. Как мне и показалось вначале, он был темноволосым, с тенью черной щетины на скулах. Глаза я толком рассмотреть не смог, света было маловато – то ли голубые, то ли зеленые, – хотя после убедился, что они серые. От работы на улице его кожа потемнела, и за тонкими чертами лица теперь проступили резко очерченные скулы и крепкий подбородок. В общем, симпатичный карлик, а будь он шести футов ростом, по праву мог бы называться дамским угодником.

Рядом с чугунной плитой была деревянная приступка, так что он подбросил дров в топку и разжег огонь. Налил в кофейник воды из кувшина, насыпал кофе и поставил кипятиться. Сам же уселся на стул за столом посередине комнаты. Других стульев не было, а стол был низким, так что мы с Юстасом, не сговариваясь, уселись на полу, скрестив ноги. Так мы оказались почти одного роста с Коротышом и могли переглядываться через стол. Боров улегся в дверях, головой в дом и задней частью во двор.

– Если отправляться в поход, где, возможно, придется кого-то выследить и убить, хотелось бы понимать все детали, – сказал Коротыш.

– А ты точно готов это сделать? – спросил я. – Я ожидал встретить кого-то другого.

– Например, повыше ростом? – сказал Коротыш.

– Не стану врать. Кого-то покрупнее и потяжелее.

– Порох и дробь могут сочетаться в разных пропорциях, но все равно это порох и дробь, а плотно набитый, пусть и небольшой, заряд наносит значительный урон. Считай, что я такой плотный заряд.

Мои сомнения не улетучились, но что мне оставалось? Я и выложил все, как было: о погибшем деде, которого забрала река, о похищенной сестре и о бумагах, удостоверяющих мою собственность на землю. Для убедительности даже достал эти бумаги – теперь, хоть и здорово промокли в реке, они успели подсохнуть, – осторожно расправил и положил на стол, чтобы они могли удостовериться. Попутно напомнил про ограбление банка и о том, что это была та же самая банда. И о наградах за голову Беспощадного Билла, Ниггера Пита и Жирдяя. В общем, постарался изложить события как можно более красноречиво и убедительно.

– Я тут подумал, – сказал Юстас. – И вот что выходит. Целая компания этих негодников собралась вместе. Сейчас там их больше, чем во всем городе. Думаю, не ошибусь, что за голову каждого назначена награда.

– Намекаешь, мы набрели на золотое дно, – сказал карлик.

– Вот именно, – сказал Юстас.

Карлик откинулся на спинку стула.

– Здесь есть о чем подумать.

Он встал со стула, выдвинул ящик шкафчика и достал коробку сигар. Потом вытащил одну большую, засунул ее в рот, отодвинул кофейник, наклонился над плитой и приблизил лицо к огню. Оранжевые сполохи мелькнули на его коже, и он отстранился, раскуривая сигару. Затем вернул кофейник на место и уселся на свой маленький стул, выдыхая едкие облака голубого сигарного дыма.

– Надо бы поспешить, – сказал я. – Прошел целый день, как она пропала, и сейчас они могут быть за много миль от нас.

– О да, – сказал Коротыш. – Теперь они уже за много миль, но я думаю, они остановятся на ночь.

– Ты не можешь этого знать, – сказал я.

– Ты прав, – ответил он. – Я не знаю. Они вполне могут ехать ночью, ну а нам, по-моему, так поступать не нужно. Ночью мы не сможем увидеть их следы, а вот завтра, когда будет светло, сможем и тогда пустимся в погоню.

– Я мог бы отправиться сейчас, и вы двое останетесь ни с чем, – сказал я.

– Разумеется, – сказал карлик. – Никто не станет чинить препятствий. Да только если мы завтра решим отправиться следом, сможем нагнать тебя без спешки и, возможно, найдем со сломанной ногой из-за незамеченной кроличьей норы, а то и утонувшим в реке. И, кстати, твое путешествие будет небыстрым, ведь лошади у тебя нет, а у меня нет желания одалживать тебе свою.

– Юстас спер свою лошадь, – сказал я. – И я мог бы забрать ее.

– Ого, а кто-то распинался, что никогда не станет красть, – сказал Юстас. – А теперь заговорил как завзятый конокрад.

– Я дошел до грани полного отчаяния, – сказал я.

– Да неужели? – рассмеялся Юстас.

– Лошадь ты взять не сможешь, – сказал Коротыш. – Но если хочешь, чтобы мы пустились в погоню и спасли твою сестру, мы будем готовы с рассветом и поедем верхом.

– Юстас похвалялся, что он хороший следопыт и сможет найти пердеж на дне реки или вроде того.

– Нет, – возразил Юстас. – Я говорил о родичах моей матери, тех, по крайней мере, что индейской крови. И сказал, что я не так хорош.

– Но ты все равно хорош? – сказал я. – Ведь так?

– Так, – сказал Юстас.

– Послушай, сынок, – сказал Коротыш. – Юстас не так хорош, как сам воображает. И совсем не так хорош, как расписывает. Он не сможет отыскать следы ночью, или после ливня, или после долгого похолодания. То, что могла его мать или ее родичи. Это качество не врожденное, этому учатся. А он усвоил только часть.

– В своем деле я хорош, – сказал Юстас.

– Да, в своем деле ты хорош, – согласился Коротыш. – Помню, раз мы четыре дня вместе выслеживали беглого индейца – а в конце выяснилось, что это старикашка на осле. При всем уважении, Юстас: ты читаешь следы, но только при свете дня и некотором везении, да и то частенько ошибаешься.

Юстас недовольно хмыкнул, а у меня захолонуло сердце.

– Так я прав? – сказал Коротыш.

– В своем деле я хорош, – повторил Юстас.

– Ну разумеется, – сказал Коротыш. – Свое дело ты знаешь, да не сказать, чтобы нам так охрененно повезло. Отправляемся на рассвете, доберемся до места, где все случилось, там оглядимся, поищем следы. Да, парень, вот еще что. Насчет твоей сестры: в такой компании, как она сейчас, ее цветочек, скорее всего, уже сорван. Если ты догадываешься, о чем я.

– Догадываюсь, – ответил я, хотя произнести это стоило большого труда. – Я подумал об этом.

Все так и было, но от одной мысли меня едва не стошнило.

– Итак, мы должны ее спасти, прикончить к черту тех, кто ее похитил, и получить награду, – сказал Коротыш. – Я прав?

– Мне думается, – сказал я, – что награда установлена за живых или мертвых, так что убивать кого попало не обязательно. Моя награда – земля, если вы вернете сестру.

Коротыш и Юстас уставились на меня так, будто я снял штаны и наложил большую кучу прямо посреди комнаты.

– Убивать, значит, не обязательно? – сказал Юстас. – Ты, похоже, пропустил пару стопок, пока я не смотрел?

– Я лишь говорю, что убивать не обязательно, – сказал я.

– То есть у тебя кишка тонка? – сказал Коротыш.

– То есть не обязательно, если получится доставить их для суда, – ответил я.

– Ну, в городе суд короткий, – заметил Юстас. – Вздернут на фонарном столбе, и все дела.

– Тогда можем отвезти в какой-то другой город, – сказал я.

– В каждом городе свои порядки, – сказал Коротыш, – и дело кончится тем, что их вернут в Сильвестер, где они ограбили банк. Нет смысла оставлять их живыми, если в конце концов нам придется везти их в Сильвестер и там их прикончат. Будет суд или нет, без разницы. Мы же можем избавить всех от траты времени и лишних беспокойств. А похитители в курсе, как обстоит дело, и, если мы их схватим и повезем на суд, они воспользуются отсрочкой, чтобы попытаться сбежать. Мне эта канитель ни к чему. Мертвые они сбежать не смогут. Это, сэр, факт.

– Я не хочу никого убивать без особой нужды, – сказал я.

Коротыш откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и уставился в потолок.

– Что ж, возможно, у нас будет выбор, – сказал он. – Тогда и поглядим.

И посмотрел на Юстаса.

– Точно, забьем эту мысль в нашу мыслительную трубку и раскурим, – отозвался тот.

Мне не показалось, что кто-то из них говорил искренне, и я чувствовал себя загнанным в угол. Я хотел вернуть сестру. Хотел правосудия. Но не желал ничьей смерти. В общем, я решил не терзаться и оставить сомнения до тех пор, пока жизнь не заставит сделать выбор.

– Нам потребуются средства, – сказал Юстас.

– Так где ты позаимствовал свою лошадь? – спросил Коротыш.

– В Сильвестере. Там, где грабанули банк.

– Что ж, отлично, – сказал Коротыш. – Лошади каждому у меня найдутся, а краденую продадим по дороге, когда найдем покупателя. Надеюсь, моих припасов до того времени хватит, запас у меня порядочный.

– Значит, мы продадим краденую лошадь? – спросил я.

– Ну, – ответил Коротыш, – похоже, что так. Продадим.

– Штуцер-то мой тут? – спросил Юстас.

– Ты ведь его оставлял? – спросил Коротыш.

– А то не знаешь.

– Ну так он здесь, Юстас. Или ты решил, что он отрастил ноги и пустился странствовать?

– Пожалуй, нет. Разве что ты мог его продать или обменять.

– Ты ведь знаешь, зачем он здесь хранится, – сказал Коротыш. – И знаешь, я не стал бы его обменивать или продавать.

Юстас кивнул.

– Ну, если припекло, я бы сам продал.

– Он в задней комнате, если надумаешь забрать. Вместе с твоей сумкой с зарядами, и там еще припасы наделать новые можно, если понадобится.

– Надеюсь, не понадобится, – сказал Юстас. – Ежели этих ребятишек собрать в кучу, можно стену свалить, а так и одного ствола хватит.

* * *

После кофе с холодными кукурузными лепешками, которые нашлись в хлебнице, Юстас отправился на боковую, разложив в дальней комнате подстилку из нескольких одеял, так чтобы кровать досталась Коротышу. Я тоже получил свое одеяло и место на полу в передней комнате, которую мы поделили с Боровом.

Все же пока что я сомневался, верно ли Коротыш охотник за головами или же меня заманили – и эти двое прихлопнут меня из-за дарственной на землю. Правда, вряд ли они смогли бы подделать мою подпись, а с другой стороны, не так уж сложно заставить меня расписаться под пыткой, распевая при этом веселый мотивчик. Какой уж из меня герой. Все, что я хотел, – найти сестру и рассчитаться с ублюдками, виновными в смерти моего деда. А как по мне, для этого им хватило бы и тюремного срока.

Я сложил бумаги о землевладении, засунул их поглубже в карман и улегся на полу гостиной, под низким столиком, на провонявшем потом одеяле. Посреди ночи рядом пристроился Боров, и пришлось терпеть его вонючий выхлоп, что немного напоминало борьбу с призраком Козла Билли, умудрившимся просунуть голову между ног и обоссать себе бороду. Я пробовал молиться, да все было впустую, совсем не так, как дома с семьей, когда все хорошо. Тогда молитва доставляла радость, а сейчас ничего не шевелилось внутри. Я попросил у Господа прощения за скудость веры и понадеялся, что оно будет даровано, принимая во внимание обстоятельства. Попытки отдохнуть были безуспешны, я только проваливался в сон ненадолго и чувствовал себя все хуже.

Кончилось тем, что я встал, зажег лампу и принялся бродить по комнате, задержавшись на книгах из собрания Коротыша. Чего там только не было, притом немалую часть составляли книги о путешествиях, в том числе авторства Марка Твена, одну из которых, «Том Сойер», мне случилось прочесть самому. Просматривая книги, я заметил подчеркнутые чернильной ручкой абзацы или карты с пометками. По большей части помечены были места, о которых я прежде не слыхал. Так я немного отвлекся, но занять себя надолго не получилось. Я потушил лампу, оставил Борова храпеть и осторожно выбрался наружу, где ночной воздух был густым и липучим, точно свежий конский помет, и наполнен стрекотом цикад со сверчками вперемешку с урчанием множества лягушек.

Пока я стоял так в ночи, мой взгляд скользнул по вершине холма, и там оказался Коротыш, вернувшийся к своему телескопу. Я-то думал, он спит в своей комнате, и притом что я почти не сомкнул глаз, но не слышал, чтобы он выходил из дома. Вокруг него, точно феи, кружился целый рой светлячков, окутывая сиянием маленьких желтых огоньков.

Я направился к его обзорному пункту, но, неизвестно отчего, решил сделать крюк и подойти к нему со спины. Сам не знаю, что взбрело мне в голову. Когда я, осторожно ступая, оказался совсем рядом, он не оборачиваясь произнес:

– Ты топочешь, как чертов бизон. Будет время, мы над этим поработаем.

– Вообще-то я старался не шуметь, – сказал я, шагнув вперед, чтобы встать с ним рядом. Он так и не оторвался от телескопа.

– Для бизона ты подкрался почти беззвучно, – сказал он.

– Ты вправду собрался мне помочь? – спросил я. – Слушай, это очень серьезно.

– Собрался, но, похоже, на уме у тебя другой вопрос. Ты не уверен во мне из-за моего роста? При нашей встрече ты сразу же обронил что-то в этом роде.

– Не знаю, – сказал я. – Прямо сейчас я не знаю, что подумать о многих вещах. Если начистоту, у меня голова идет кругом да еще и вся шея сзади обгорела. Ну ладно, я действительно подумал, что при твоем росте задача может оказаться тебе не по силам. Вот так. Ты спросил, а я ответил.

– Гораздо лучше, когда люди выкладывают начистоту, что обо мне думают. Все эти недомолвки, увертки, взгляды искоса – меня это здорово бесит. Какое-то время назад я пришел к определенному выводу. Вернее сказать, к заключению, которое избавило меня от многих неудобств. Не могу сказать, что это заключение подходит на любой случай и я могу на него улечься, как на пуховую подушку, но моя постель стала значительно удобнее, как только я смирился с тем, что не смогу измениться. Так что мой рост, главным образом, проблема окружающих, хотя мне не помешало бы найти способ поудобнее забираться в седло. Это по поводу твоих сомнений. Еще вопросы будут?

– Юстас может отыскать их след?

– Может. И справится с этим куда лучше меня, но не позволяй ему слишком о себе возомнить, потому что, стоит ему возгордиться, его сразу же тянет к бутылке – а с бутылкой ему не совладать. То же самое выйдет, если он заскучает. С выпивкой ему сносит башку. Потому я и держу здесь его штуцер. Как и то, что он частенько оставляет мне свой заработок, ему же на пользу. Монета в кармане для него как змея. Он спешит с ней распрощаться, а я, напротив, не склонен к расточительности. Впрочем, теперь и я на мели.

– Выходит, ты хранишь штуцер, чтобы он не обменял его на выпивку?

– Чтобы он не перестрелял все, что попадется на глаза. Видишь ли, цвет его кожи дает повод для всякого рода придирок, а наш Юстас не такой человек, чтобы безропотно это сносить. У него цвет, у меня рост – чем не причина держаться вместе? У каждого на шее по альбатросу.[1] Ну а если хочешь знать, можем ли мы сделать работу, уверяю, что можем, но не обещаю, что в конце не будет много грязи. Грязь – основа любого предприятия, малыш.

– Мне шестнадцать, – сказал я.

– С чем и поздравляю, – ответил он. – Надеюсь, будет и семнадцать.

Все это он произнес, не отрываясь от наблюдения в свой телескоп. Теперь он отстранился и спросил:

– Хочешь взглянуть? Только ничего не трогай. Просто приложи глаз к трубе и держи руки подальше, чтобы не сбить настройку. Я как раз все отладил.

Я шагнул и заглянул в телескоп. Все видимое пространство заполнила луна. И на ней проступали тени.

– Что там за тени? – спросил я.

– Кратеры. Может быть, горы. Недавно в журнале я прочитал рассказ, в смысле, журнал попал ко мне недавно. В Задворье в большой лавке один чудак хранит для меня журналы, которые не может продать. Так вот, в рассказе человек отправился на Марс, он просто раскинул руки и захотел туда перенестись. Так и случилось, и он оказался в странном мире, наполненном странными существами и чудовищами. Отличный рассказ. Как-то ночью, на этом самом месте, разглядывая не Луну, а Марс, я подумал: «А что, если и мне попробовать?» Но сразу же спохватился, а если вправду смогу? Там с чудовищами мне пришлось бы туго, вокруг одна сушь, никаких деревьев. Читать было увлекательно, но вряд ли стоило повторять, проблем хватает и без марсиан. К тому же с желаниями я давно завязал. Но, быть может, там, далеко, кто-то есть. Кто-то вроде нас, а возможно, и лучше. Мне снится иногда мир, не такой, где я был бы выше всех, а чтобы все были, как я. Только это несбыточный сон. Уж я-то знаю. Мечты не становятся явью, и нет никакой настоящей любви или Счастливой Страны Вечной Охоты.

– Не знаю, готов ли поверить, – сказал я, отступая от телескопа. – По крайней мере, насчет настоящей любви. Думаю, она есть и каждому суждено ее встретить, нужно только дождаться.

– Серьезно?

– Мои родители очень друг друга любили.

– Любили?

– Они умерли.

– Как это случилось?

– Болезнь забрала обоих, – ответил я, решив не раскрывать все обстоятельства, иначе Коротыш еще сочтет меня разносчиком оспы, готовым его заразить. – Потому мы с Лулой и оказались с дедом на пути в Канзас.

– Так он оставил тебе свою ферму на продажу?

– Верно. Он не думал, что вернется.

– И в этом не ошибся.

– Да, так и вышло, – сказал я.

– Ну, дело ваше, только настоящая любовь, как говорится, с первого взгляда, или какой-то крылатый купидон для меня полная чушь. Вот я, в мои сорок с лишним лет, так и не нашел женщины с длинными ногами, чтобы разрешила карлику между ними пристраиваться, если только ей не платят за услуги. Какая там любовь? Откуда? Наверное, к кому-то привыкаешь, и тогда это называют любовью, но не поверю я в любовь с первого взгляда или в предначертанную, как в книгах расписывают. Если постараться, что-то может возникнуть, но это как сварить похлебку, а не так, что любовь поджидает тебя – разве только в собственных мечтах. Бывает похоть или же потребность, способная вырасти в любовь, но никакого предначертания.

– Как это грустно, – сказал я. – Когда выясняется, что все либо дело случая, либо результат твоих стараний и нет никакого божественного провидения.

– О, вот ты куда? Божественное провидение? – Коротыш покачал головой. – Насчет грусти, что же, она, по моему мнению, свойственна человеческой натуре. А вот печалиться по поводу того, что нет истинной любви или божественного провидения, как раз не стоит. Совсем наоборот. Можно избежать многих разочарований и пустых надежд.

– Уверен, что Господь наметил план для каждого из нас, – сказал я.

– Наметил план?

– Да.

– Предначертание?

– Да.

– О, так смерч, потопивший паром, то, что подстрелили твоего деда, наконец, то, как похитили и увезли твою сестру, а ты едва не утонул – все это часть его плана?

– Думаю, это так.

– Так что тогда переживать за сестру? Раз уж таков план, что толку в твоих переживаниях и терзаниях, если все закончится так, как намечено?

– Мой дед не сокрушался, – сказал я. – Не то что я. Он верил в Господа. И верил в его план.

– Да, и Господь вытянул ему хорошую карту, верно?

– На все воля божья.

– Которую нам не дано узнать.

– Когда-нибудь, на небесах, быть может.

– Представим, ты в городе и по улице с двух сторон во весь опор несутся лошади – станешь ты оглядываться, прежде чем перейти улицу?

– Разумеется.

– Тогда все твои рассуждения ерунда. Раз уж все предопределено, лошади собьют или не собьют тебя, и не важно, в какую сторону ты посмотришь, план уже составлен.

– Есть здравый смысл, – сказал я.

– Нет, если верить, как ты.

От таких разговоров голова у меня разболелась и вспомнились странные вопросы, которые задавала Лула. Дальше я решил отмалчиваться и не продолжать эту тему.

Коротыш тем временем вернулся к своему телескопу.

– Знаешь, как я стал интересоваться звездами, Луной и планетами?

Признаться, мне было все равно, но раз уж я надеялся на его помощь, стоило выказать хотя бы поверхностный интерес.

– Нет, – сказал я. – И как же?

– Как-то мне случилось прочесть книгу некоего Лоуэлла. Он описывал Марс, каналы, которые, он считал, там находятся. Если, скажем, посмотреть в телескоп, даже такой неказистый, как у меня, несомненно поймешь, откуда он взял свои идеи. Да еще этот рассказ – пусть и выдумка, но он здорово меня раззадорил. Пришлось с каждого заработка откладывать порядочную сумму, чтобы заказать себе эту вещицу.

– Оно того стоило?

– Да, несомненно.

Пока мы разговаривали, мысли мои вертелись только вокруг сестренки, которая теперь неизвестно где с этими негодяями, один из которых застрелил нашего деда, а все вместе они грабители и убийцы, не говоря о прочем. Меня подмывало напомнить об этом, да я знал, что это бессмысленно. Сегодня мы никуда не отправимся. В придачу здравый смысл мне подсказывал, что Коротыш и Юстас, похоже, не врали насчет того, что могут отыскать следы.

Коротыш продолжил:

– Видно, тебя не оставляют мысли, что вышло ужасное недоразумение, и ты надеешься, что сестра сумеет сбежать, вы встретитесь, и все будет по-старому. Такое, в общем, возможно. Только дело не в твоем желании. Тут, скорее, нужно благоприятное стечение обстоятельств, а еще она должна все спланировать заранее. По-твоему, она на это способна?

– Боюсь, что нет, – ответил я.

– Вот тебе и ответ. Напирай лучше на то, чтобы мы смогли ее отыскать и вернуть назад, и помни: ты сам определяешь, как дальше все обернется. Может статься, мы ее и не вернем. Однако будь уверен, мы отыщем ее, если она жива, и, скорее всего, даже мертвую, найдем и остальных и позаботимся о твоем деле, как договорились. Только не забывай – в итоге все может сложиться не так хорошо, как ожидаешь.

– Я понимаю, – сказал я.

– Возможно, да молодость слишком наивна. Лучше я расскажу кое-что о том, почему не верю в чудеса. Я родился от человека, назвавшего меня Реджинальд Джонс. И долгое время считал, что вырасту таким, как положено, и он сможет гордиться своим сыном. Да вот не вырос. А он называл меня своим проклятым карликом. Мать любила меня и звала Реджи. Она умерла, когда мне исполнилось девять. Тогда же отец заставил меня работать, как говорится, от зари до зари. Жестокий был человек. Когда мне исполнилось десять, он сдал меня в аренду на хлопковую плантацию, как вьючную скотину. Раз утром я ехал туда на пони по имени Старый Чарли и свалился, да так, что лопнула барабанная перепонка. Ужасное падение. Я едва смог подняться, все плыло перед глазами. И я вернулся домой, кровь лилась из ушей. Там отец взял плеть и стал хлестать меня, пока вся рубаха на моей спине не пропиталась кровью. Я залез на пони, вернулся на хлопковое поле и работал целый день. Вот так мне жилось. Работа до упаду – и никаких вариантов. Годом позже отец сказал мне, что мы отправляемся в цирк. Трудно описать, как я тогда обрадовался – не только из-за детского восхищения цирком, который в то время оставался для меня чем-то таинственным, но и потому, что отец дал мне возможность побыть при нем. Мы и вправду отправились в цирк, но вернулся он без меня. Я остался. Он продал меня в цирк за довольно скромную сумму. Можешь вообразить? Я не оправдал ожиданий, оказался не тем Реджинальдом. После смерти дорогой матушки я стал ему обузой, и он продал меня, как домашнюю утварь. Там по милости владельца меня содержали как дикого зверя. И позволь заметить, очень скоро я узнал, что цирк не такой забавный, как я думал. Даже близко.

– Мне очень жаль, – сказал я.

Коротыш уселся на траву, и я последовал его примеру.

– Не о чем жалеть, – сказал он. – Такова жизнь, и, если смотреть непредвзято, здесь есть над чем посмеяться – основа для жизненной философии. Полностью не доверяй никому. Я сделал несколько исключений. Юстасу я доверяю, правда, если он напьется, берегись и зверь, и человек. Даже Боров прячется, если он пьяный, а Боров ничего не боится. Я верю в восходы и закаты, хотя знаю, что однажды солнце проделает это без меня, и мне странно это представить. А тебе?

– Никогда об этом не задумывался, – сказал я.

– Не слишком склонен к размышлениям, а?

– Вообще-то, я не знаю.

– Не слишком размышляешь над своими мыслями, – сказал Коротыш и отрывисто хмыкнул. –  Пока я был с цирком, человек – его звали Карлик Уолтер – приучил меня задумываться о многом, в том числе о себе самом. Не знаю, пошло ли оно на пользу, или же стоило так и оставаться в тени невежества. Как-то он сказал, что те, кто не хочет обдумывать, что творят, окутаны тенью глупости, но им это нравится. Там прохладно и приятно. Он и цирк были моими учителями. Я не пытаюсь сойти за мудреца, просто даю понять, что большинство идут себе по жизни, не слишком задумываясь. Возможно, в расчете на пресловутую землю обетованную, куда мы отправимся после смерти, притом в глубине души понимаем, что лишь стараемся заставить себя верить в ее существование из боязни небытия.

– Как я говорил, я верю, что Господь наблюдает за нами.

– Если он там, наверху, то всю мою жизнь смотрел в другую сторону или, по крайней мере, не предоставил мне того, что другие назвали бы шансом.

– Он даровал испытание.

– Я не хотел испытаний, – сказал он. – Я хотел быть высоким. А получил только Карлика Уолтера и других карликов вместе с цирком. Правда, Уолтер был образованным и обучил меня на Шекспире, Данте, Гомере, поэзии и философии и на собственном опыте. Еще научил быть клоуном, чтобы другие могли смеяться над моим убожеством. Потом мне очень редко выпадал повод посмеяться, как и желание дать посмеяться другим.

Карлик Уолтер дал мне мое единственное образование. Но вот цирк… как я его ненавидел. Ненавидел людей, для которых мы работали, если работа за пищу и кров может так называться. Раз лев, которого били кнутом и тыкали железной палкой, убил и растерзал укротителя прямо на глазах у публики – но никто не ушел. Демонстративно возмущаясь, они смотрели, как лев съедает свой обед. А для нас, клоунов-карликов, случился красный день календаря, и мы дружно отметили, приняв по стаканчику. Лев исполнил то, о чем все мы мечтали, – убил одного из больших людей. Как говорится: «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

Ну, а после случилось несчастье, и на одном представлении главный шатер загорелся. Не знаю, что было причиной. Например, какой-то кретин с сигарой или сигаретой оперся снаружи на стенку, да все что угодно. Все дело в том, что на случай дождя полотно пропитывают маслом, дегтем и воском – хорошее средство, только при пожаре становится смертельной ловушкой. Когда огонь взлетел по стенкам, дождь из горящей смеси воска и масла накрыл всех, кто был внутри: животных, мужчин, женщин, детей. И шатер превратился в пылающий ад. Нам, клоунам, повезло – маленький рост помог проскользнуть под ярусами. Разве что горящая капель оставила мне шрам на левом плече. Короче, нам с Уолтером удалось выбраться из той жаровни и дать деру. Мир был открыт перед нами. Прочие карлики, наверное, остались с цирком или сгорели. Я так и не узнал. Нам с Уолтером уже хватило сполна. Дальше мы перебирались из города в город, и выяснилось, что кое-какие разученные нами цирковые номера – особенно те, где можно посмеяться над нашим ростом, – приносят достаточно денег на пропитание. То, что прежде заставляло страдать, теперь нас выручало, правда, частенько приходилось ночевать в конюшне или даже на улице под дождем. Именно холод и дожди и свели Уолтера в могилу. От непогоды у него начался жуткий кашель, который его и доконал. Он умер прямо на кладбище под деревом. Я был в полной растерянности, и пришлось оставить его там. Сам я отправился в конюшню, украл лопату, вернулся назад и ночью похоронил его в могиле какого-то солдата, погибшего на гражданской. Уолтер сражался на своей войне и заслуживает чего-то подобного – так я рассудил. Но, по правде говоря, земля там была мягче да и без корней. Надо думать, Уолтер так и лежит там, поверх солдатских останков, а я отправился дальше.

– А я, с твоего позволения, отправлюсь, пожалуй, спать, – сказал я.

– Нет уж, дослушай, мы подходим к важному месту. Итак, в своих странствиях я столкнулся ни с кем-нибудь, а с шоу «Дикий Запад» Буффало Билла. Оно было на последнем издыхании и потом стало частью другого представления. Билл к тому времени превратился в унылого старого пьяницу и набивал патроны дробью вместо пуль, чтобы легче попадать в подброшенные в воздух мишени. Но я встретил их в то время, когда там еще была Энни Оукли – и, доложу тебе, она была хороша. Изящная и приветливая, и, как по мне, лучшая из живущих стрелков из ружья или револьвера, да и после смерти вряд ли кто-либо ее превзойдет. Впрочем, один отличный выстрел сделал Билли Диксон из ружья Шарпса, когда с дистанции почти в милю сшиб с коня воина команча и уложил его на месте.

– Никто не сможет подстрелить кого-нибудь за милю, – сказал я.

– Диксон смог. И даже получил за это Медаль Почета. За все время такую получили всего несколько штатских. Его выстрел спас целую компанию охотников на бизонов ближе к Западному Техасу, в местечке под названием Эдоби Уоллс. Но я говорил об Энни Оукли и должен добавить, что в ту пору еще не знал, что настоящая любовь пустышка. Увидев ее, я сразу же влюбился. Любовь вспыхнула, как огонь, – сильнее, чем тот цирковой шатер. И плевать, что она замужем, ведь в своем невежестве я рассчитывал на взаимное чувство – ее настоящую любовь. Но вышло иначе. Мы отлично ладили, только не в этом смысле, так что со временем мой пыл угас, раз уж никто не раздувал угли, и мы просто остались друзьями. Правда, между нами, я все еще мечтал нагнуть ее и поиметь, как дикарь, но знал, что тому не бывать. Она и научила меня обращаться с ружьем и пистолетом, а, как я говорил, лучшего стрелка не найти. Билли Диксон, пожалуй, второй. Но и я, уверяю, не промах. Дойдет дело до стрельбы, не подкачаю, а орудовать ножом научил сам Старый Сидящий Бык, когда ненадолго присоединился к шоу. Хотя нет здесь особых секретов. Главное: шевелись быстрее, коли и режь, старайся пустить кровь и рассчитывай, что противник безоружен. Как говорил Сидящий Бык: лучше подкрасться и напасть, когда никто не ждет – по мне, самая лучшая боевая наука. Не раз меня выручала, когда приходилось туго. Например, когда выслеживали последних апачей, а я был самый молодой и низкорослый скаут в армии за все время. На это дело меня рекомендовали Буффало Билл и Энни Оукли. После, когда нанялся к Пинкертонам и помогал разгонять стачки, – там, по ходу дела, прихлопнул нескольких парней.

– Зачем ты это делал? – спросил я. – Они были преступниками?

– Затем, чтобы получать по доллару в день, – ответил он. – Очень важно, чтобы между нами не было неясности, и я стараюсь, чтобы ты усвоил, что я за человек. Ладно, вернемся к нашим делам. Я подписываюсь на работу. Мы с Юстасом все исполним, разве иногда запнемся, но это в порядке вещей. Но кое-что ты должен понять. Пока я тебя не знаю. Может статься, и не захочу узнать поближе, ведь мой круг очень узок. На самом деле, это только Юстас, ну, еще разве что Боров, пусть и не человек, и меньше меня волнует. Не оттого, что он животное, а из-за дикого нрава. Что до Юстаса – учитывая, как его иногда заносит, это не пустые слова. Не знаю, как другим, мне с Юстасом спокойно, только если он не доберется до виски. Но я снова отвлекся, а мы и так слишком долго болтаем. Все это я рассказывал, только чтобы ты понял – я тебя не знаю. Если ты соврал мне про землю и свои права – просто чтобы выручить похищенную сестру, – я не стану делать исключений из правила в отношении тех, кто пытается меня надуть или не заплатить обещанных за работу денег. Я убью тебя, как бешеную собаку, и оставлю гнить в придорожной канаве. Мы поняли друг друга?

От неожиданности я потерял дар речи.

– Мы поняли друг друга? – повторил он.

Я собрал в голове слова и постарался облечь их в звуки.

– Поняли, – сказал я.

– Прекрасно, тогда я предложил бы отправиться спать. Рассвет всегда ближе, чем кажется, а мы собирались подняться, как только небо просветлеет.

Я встал на ноги – от того, что услышал, они слегка подрагивали.

– И не думал обманывать тебя, злобный маленький говнюк, – сказал я.

– Прекрасно, – улыбнулся карлик. – Постарайся не передумать. Когда пойдешь в дом, смотри, не разбуди Юстаса, он не любит таких сюрпризов, да и Борова лучше не тревожить. Эти двое во многом схожи, разве что Боров временами менее приветлив и еще менее предсказуем, как я успел заметить.

Спустившись с пригорка, я направился к дому, но не стал заходить внутрь. В тот момент я серьезно прикидывал уйти и поискать тропу, ведущую к дороге, по которой смогу вернуться в Сильвестер. Тогда, рассчитывал я, смогу попасть в город утром и посмотреть, нет ли других вариантов выручить Лулу, без помощи Юстаса, карлика и воинственной свиньи. Очень скоро я вышел на прогалину и услышал журчание бегущей воды, а потом увидел сам ручей, мерцающий в лунном свете. Я направился к нему. Начало ручья, бьющий из земли маленький ключ, оказалось совсем рядом. Там я присел, зачерпнул в ладони воду, попил и разрыдался. Не смог сдержаться. О том, что мы, Паркеры, умеем противостоять ударам судьбы, я уже упоминал – но, когда что-то плохое длится слишком долго, тут на нас находят приступы плача. Вот это со мной и случилось. Я разревелся, да так, что пришлось зажимать руками рот. Лишь бы этот проклятый карлик был теперь не слишком близко, чтобы получить удовольствие, услышав, как я плачу. В тот момент мне хотелось, чтобы он сгорел на пожаре в цирке, или его растоптал разъяренный слон, или до смерти забили палками обезьяны. Правда, потом я опомнился и постарался прогнать эти мысли, как недостойные христианина.

В отношении Юстаса я также не питал особо добрых чувств – а как еще относиться к человеку, который выкопал сгоревшую женщину и ее дитя, чтобы положить на пороге ради денег? Пожалуй, в тот момент мне ближе всех был Боров, с кем мы делили постель без всяких происшествий, пусть даже ночь еще не завершилась.

Когда я наконец выплакался, а потребовалось немало времени, то умылся в ручье и побрел вверх по склону обратно к дому. Там я осторожно забрался под стол, стараясь не потревожить Борова. Пожалуй, с ним вполне можно было бы делить постель, если бы не стойкая вонь. Слегка приподняв голову, он плотнее прижался ко мне спиной, хрюкнул, и голова вновь опустилась на пол. Мгновение спустя он уже мерно похрапывал.

А я никак не мог отделаться от того, что сказал карлик, и перебирал в голове возможные варианты, из-за чего мог бы оказаться в канаве, как бешеная собака, и некому будет спасти Лулу. Я лежал и вспоминал, как все случилось. То, как дед дрался с Беспощадным Биллом и отделал бы его, если бы тот не взялся за револьвер. Вспомнил летящего надо мной мула, и тут непонятно как в моей изможденной голове я уже сидел на спине мула, который обзавелся крыльями, а сзади меня обнимала сестра, и мы очень быстро поднимались все выше в голубое небо.

* * *

Меня разбудил Юстас, ткнув своим сапогом, а я, поднимаясь, вспугнул Борова, который, вскочив, едва не опрокинул стол. Боров стоял ко мне вплотную, разинув пасть с ужасными желтыми клыками, откуда воняло так, что брови у меня скручивались в узелки. Он противно хрипел, так что мне стало очень неуютно.

– Юстас, отзови его, – попросил я.

– О, – сказал Юстас, – так он не злится. Просто не по нраву, что я вас вместе разбудил. Он привык думать, что все время на службе, впрочем, оно так, да здесь вот хорошо прикорнул. А ты ему, похоже, нравишься. Вот так еще вместе поспите, глядишь, он облюбует твою задницу.

Мы вышли на воздух. Небо еще не посветлело, виднелись звезды и месяц. Ни телескопа, ни карлика на вершине холма уже не было.

Мгновением позже он вышел из-за дома с вереницей из трех лошадей. Юстас уже вывел на двор краденого коня и держал вожжи в руке. Револьвер на его поясе поблескивал в лунном свете. Еще он нацепил жилет с пришитой на правом плече толстой накладкой. Зачем это понадобилось, я мог только гадать.

Поверх попон на спинах всех трех лошадей были надеты седла, но подпруги не затянуты, а за седлами свернуты одеяла и висели туго набитые седельные сумки. Краденый конь, которого продолжал держать Юстас, не был оседлан и предназначался на продажу, когда объявится покупатель. Роль вожжей у него выполняла длинная веревка, чтобы удобнее вести в поводу.

– Поедешь на этой, – сказал Коротыш, протягивая мне вожжи одной из оседланных лошадей. – Только не забудь хорошенько подтянуть седло. Знаешь, как нужно сделать? Помни, она сначала надует брюхо, а когда садишься в село, выпускает воздух и может тебя сбросить.

– Меня учить не надо, – сказал я. – Я родился на ферме и ездил на лошади не меньше, чем ты и все прочие.

– Это мало что значит, – сказал он. – Хватает таких, кто родился на ферме, а седлать не умеет. Делают как попало.

– Обо мне не волнуйся, – ответил я, все еще рассерженный из-за вчерашнего. – Занимайся своим делом.

– Тогда приступай, – сказал он и ушел в дом.

И я приступил – поправил седло и стал затягивать подпругу. Лошадь попыталась надуть свое брюхо, как обещал Коротыш, но я знал правильное обхождение.

Когда Коротыш появился вновь, он нес здоровенное двухствольное ружье, пару мятых широкополых шляп и сумку. Ружье отдал Юстасу, а следом и объемистую сумку со словами:

– Держи твои заряды.

– Ты образец маленького белого человека и джентльмена, – сказал Юстас.

– Давай без оскорблений, – ответил Коротыш. Затем повернулся ко мне, протянул одну шляпу, вторую напялил на голову. –  Шляпы пригодятся от солнца. Бери одну из моих. Можешь считать ее подарком.

Я взял предложенную шляпу и примерил. Размер был великоват, и только мои уши не давали ей сползти на глаза. Тем не менее она была очень кстати, ведь шея все еще зудела от ожога, и мне совсем не хотелось обгореть еще сильнее.

Оглядев лошадь, которая предназначалась Коротышу, я приметил торчащий из седельной сумки приклад ружья и что-то вроде веревочной лестницы, свисавшей с передней луки седла.

– Мне потребуется оружие, – сказал я.

– Так, у меня вот этот «Шарпс» и пистолет, и оба мне понадобятся, – сказал Коротыш. – И еще «дерринджер» в сапоге. Если не найдем тебе оружие перед тем, как оно потребуется, отдам его.

– «Дерринджер»? – сказал я. – Дед дважды стрелял из такого в Беспощадного Билла, но так и не уложил.

– Стрелял? – рассмеялся Коротыш. – Бесподобно. Ты сказал, он врезал ему, так еще и стрелял? Это что-то. Скажу тебе, твой дед был не робкого десятка, это уж точно. «Дерринджер» годится для близкой дистанции, и нужно получше прицелиться. Он уложит насмерть не хуже динамитной шашки, но попасть надо, куда следует.

– Я как раз об этом, – сказал я. – Стрелок из меня не слишком хороший. В цель попасть смогу, если только она не шевелится, а я стою сверху, но я не снайпер. Мне больше подошел бы штуцер Юстаса.

Они дружно рассмеялись.

– Этот четвертый калибр больше навредит тебе, чем другим, – сказал Юстас.

– Четвертый калибр?

– Таких сделали немного и по особым заказам. Этой штукой я поле смогу выкосить, а потом, глядишь, и сложить в копну.

– Но мне нужно что-то на случай стычки, – сказал я.

– Тогда срежь себе палку потолще, – сказал Коротыш. Затем подошел к входной двери, закрыл ее и извлек из кармана навесной замок размером с пол моей руки – сейчас он надел длинную тужурку, хотя в такую жару, даже ранним утром, она выглядела неуместно. Он защелкнул замок со словами:

– Это должно удержать добрых людей снаружи.

С помощью лестницы Коротыш вскарабкался на лошадь. После чего свернул лестницу, закрепив ее на луке седла. И, прищелкнув языком, дал сигнал к отправке. Была еще ночь, когда мы двинулись в путь, и Боров трусил рядом с таким видом, точно вышел полюбоваться пейзажем, а то и собрать материал для путевых заметок. Он крутил головой и поглядывал вверх, точно изумляясь, как небо постепенно светлеет. Мы проехали всего ничего, когда месяц стал походить на тающий на сковороде кусок масла, а звезды едва удавалось разглядеть. И вот темно-синее небо стало понемногу окрашиваться в розовый цвет. Когда мы добрались до реки по тому берегу, где скрылись Беспощадный с его шайкой, солнце уже взошло, а вода пахла рыбой и гнилью. В утреннем свете земля, деревья и поверхность воды казались вымазанными свежей кровью.

(4)

Мы проехали вдоль берега, пока не оказались там, где причалил бы паром, когда пересек реку. Юстас спешился и стал осматриваться в поисках следов, а Боров составил ему компанию.

– Может Боров взять след? – спросил я Юстаса.

– Он же не гончая, – сказал Юстас. – Может, и смог бы, только нам все равно не скажет. Как по мне, он просто любит изображать деловитость – видать, хочет, чтобы мы думали, что он в курсе.

Пока Юстас осматривался, Коротыш извлек из внутреннего кармана сигару и засунул ее в рот. Следом достал спичку, прикурил, потом обслюнявил большой и указательный пальцы, потушил ими спичку и кинул ее на берег. Пару раз затянувшись, посмотрел на меня и сказал:

– Слыхал, как скулил и выл волк прошлой ночью у источника?

Стало быть, он все-таки меня услышал, но я решил промолчать.

– Я слышал, – сказал Юстас. – Да только подумал, уж не плачет ли там кто. Какая-то девчушка или малыш просит мамкину сиську.

Они переглянулись и заржали.

– Очень красиво с вашей стороны, – сказал я. – Я переживал за сестру.

– Переживания не помогут в поисках, – сказал Коротыш.

– Кое-что есть, – прервал Юстас наш разговор, что было очень кстати. – Две лошади с двумя всадниками. Направились вон туда. У одного идет кровь.

– Может, направились, может, и нет, – сказал Коротыш. – Помнишь старика на осле?

– Направились туда, умник хренов, – ответил Юстас. – Глянь, следы как на ладони. Я вас поведу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Коротыш, вероятно, намекает на поэму «Сказание о старом мореходе» Сэмюэла Тейлора Кольриджа.

Вернуться