Маркус Холл
Ремонт Земли
Трансатлантическая история экологической реставрации

Посвящается Елене

Маркус Холл благодарит переводчика Иннокентия Сергеева и всех сотрудников издательства Academic Studies Press

Список иллюстраций

Илл. 1. Улучшение Земли. Джордж Перкинс Марш. (Agriculture, Labourage, Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, Paris, 1751–1772).

Илл. 2. Портрет Д. П. Марша, около 1870 года (Вермонтский университет).

Илл. 3. Замок Пьобези, расположенный неподалеку от Турина. Здесь в 1863 году Марш работал над книгой «Человек и природа».

Илл. 4. Титульный лист итальянского перевода книги «Человек и природа» (1864), “L’Uomo e la Natura” (1870).

Илл. 5. Джордж Перкинс Марш на вилле Арривабене. Флоренция, около 1870 года (из архивов Вермонтского университета).

Илл. 6. Карта водораздела Валь-Нерайсса, Италия.

Илл. 7. Вид на долину Стура из местечка Винадио (Brockedon, Illustrations of the Passes of the Alps, 1828–1829).

Илл. 8. Затопленная деревня в провинции Кунео, около 1900 года (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 9. Строительство плотины в итальянских Альпах, около 1890 года (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 10. Плотина, построенная Итальянским лесным корпусом в водоразделе долины Нерайсса над местечком Винадио, около 1900 года (ACFC).

Илл. 11. Фотографии долины Нерайсса: слева – в 1900 году, справа – в 1993 году (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 12. Склон холма в долине Нерайсса, укрепленный с помощью подпорных стен и саженцев (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente).

Илл. 13. Фотографии долины Нерайсса: слева – 1900 год, справа – 1993 год (ACFC).

Илл. 14. Диаграмма graticciata vivente, живой стены, применяемой для стабилизации горных склонов (Piano generale di bonifica montana comprensorio Valle Stura di Demonte, 1961).

Илл. 15. Карта водораздела каньона Ифрием, Юта.

Илл. 16. Наводнение в округе Санпит, Юта, 1900-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 17. Станция Грейт-Бейсин, 1930-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 18. Артур Сэмпсон изучает образцы травы. Юта, около 1915 года (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 19. Сбор семян в округе Санпит, Юта, 1938 год (USFSO).

Илл. 20. Контрольная система контурных траншей (R. Bailey and A. R. Croft. Progress Report. 1936. Davis County Watershed papers, USUA).

Илл. 21. Прокладывание контурных траншей на плато Уосатч, 1930-е годы (Издательство Департамента природных ресурсов штата Юта).

Илл. 22. Истощение и мелиорация природных ресурсов. (Whitaker J. R. World View of Destruction and Conservation of Natural Resources. 1940).

Илл. 23. О. Леопольд (в центре) посещает немецкий лес, 1935 год. Примечания на обратной стороне оригинальной фотографии гласят: «Форштмейстер Брам (справа) рассказывает американским лесничим о заповеднике Кольдиц, расположенном между Лейпцигом и Дрезденом. Лесной заповедник Кольдиц был передан под интенсивное лесопользование знаменитым доктором Коттой в 1822 году». Фотография предоставлена Обществом лесной истории города Дарем, штат Северная Каролина.

Илл. 24. Изображение фасции на плотине в долине Нерайсса.

Илл. 25. Производство древесного угля в Италии, около 1900 года (Serpieri, Il Bosco, il Pascolo, il Monte).

Илл. 26. Три разновидности реставрации.

Илл. 27. Шкала «пустошь – сад».

Илл. 28. Аббатство и Лесная школа Валломброзы в провинции Тоскана (Serpieri, Il Bosco, il Pascolo, il Monte).

Илл. 29. Сбор семян в округе Санпит штата Юта, 1960-е годы (UDWR).

Илл. 30. Борьба с эрозией и восстановление почвы в долине Стура. Провинция Кунео, 1995 год.

Список таблиц

1. Крупные наводнения в долине Стура, Италия.

2. Наводнения в долине Нерайсса, Италия, 1906–1913 годы.

3. Население долин Стура и Нерайсса, Италия.

4. Зафиксированные наводнения в округе Санпит, штат Юта, 1849-1913 годы.

5. Население округа Санпит, леса Манти и каньона Ифрием, штат Юта, 1849–1955 годы.

Предисловие

По мнению ученых-биологов, мы живем в эпоху самого стремительного массового вымирания живых организмов со времен динозавров. Уничтожение лесов и опустынивание приводят к тому, что все бо́льшая часть поверхности нашей планеты покрывается бесплодными и заброшенными землями. Содержание углекислого газа в атмосфере растет, а количество пресной воды неумолимо иссякает. Этим неутешительным фактам бросают вызов биологи-реставраторы, которые стремятся не просто предотвратить ущерб, причиняемый природе, а обратить его вспять. Зоолог Э. Уилсон считает, что мы живем в эру экологической реставрации. Участники VI Всемирного конгресса дикой природы (World Wilderness Congress) в октябре 1998 года назвали XXI век веком восстановления Земли. Энтузиасты, такие как У. Джордан III, видят в экореставрации качественно новый уровень отношений между человечеством и природой. Парк Эверглейдс и устье залива Сан-Франциско – это лишь два примера недавних и наиболее дорогостоящих реставрационных работ. Но, кроме них, существует и множество других текущих проектов, таких как восстановление популяции атлантического лосося, возрождение птичьего миграционного маршрута над Тихим океаном, очистка Рейна и Восточно-Китайского моря, искоренение инвазивных видов на Галапагосе и в Новой Зеландии, высадка тропических лесов на Мадагаскаре, в Индонезии и Эквадоре, ревайлдинг североамериканских прерий. Призывы к реставрации сегодня звучат отовсюду.

В своей новой книге “The Restoration Economy” С. Каннингем перечисляет те замечательные перспективы, которые, по его мнению, открывает перед бизнесом экореставрация. Каннингем прогнозирует, что вскоре у человечества вовсе не останется другого выбора, кроме как начать обширно инвестировать в восстановление загубленных и близких к исчезновению экосистем. Он советует инвесторам и предпринимателям начать присматриваться к экореставрации как к возможности обогатиться, при этом помогая Земле. Как гласит обложка книги, перед нами крупнейший, важнейший, все еще не задокументированный сектор современной экономики, в котором более 1 трлн $ в год уже оседает в карманах организаций и частных лиц.

Конечно, Каннингем прав, если брать понятие «реставрация» в широком смысле этого слова. Оно может охватывать не только реабилитацию экосистем, но и экономическое переустройство целых стран или даже возврат к определенным духовно-нравственным положениям. Но если рассматривать понятие в узком смысле, чисто экологическом ключе, слово может иметь множество разных значений.

Конгресс США выделил 8 млрд $ на реставрацию тропических болот парка Эверглейдс, при этом крупнейшая доля этих расходов должна пойти на установку новых канализационных систем. Кто-то мог бы ожидать от подобной инициативы участия полчищ эковолонтеров, которые засаживали бы болота манграми и запускали туда ламантинов. Но бо́льшая часть бюджета уходит на простое рытье каналов и прокладку труб. Разумеется, качественное водораспределение – это тоже важная часть будущего экосистемы парка Эверглейдс. Однако создается впечатление, что этот проект мало чем отличается от предыдущих, которые просто назывались по-другому: амелиорацией, биоинженерией или природопользованием. То, что Каннингем называет регенеративной экономикой, – это по большому счету совокупность всевозможных реставрационных практик, которые и так уже давно распространены, но под другими названиями. И все же нельзя утверждать, что сегодняшнее движение за экореставрацию – это просто попытка вернуться к старому в новой «обертке». Стоит помнить, что многие из тех практик, которые в прошлом назывались реставрацией, существенно отличаются от того, что понимается под этим термином теперь. Как говорилось выше, экологическая реставрация – это обширное и сложное понятие. Реставрировать можно многое. Например, восстановлению могут подлежать целые популяции деревьев или рыб либо определенные качества видов, такие как здоровье или продуктивность. Целью реставрации могут быть отдельные редкие виды (вроде красного мангрового дерева или снежной цапли) или же целые совокупности биотических и абиотических элементов экосистемы водно-болотных угодий. Иногда реставрация рассматривается как процесс, а в других случаях – как самоцель. Некоторые реставраторы говорят, что лечат поврежденные экосистемы, другие – что восстанавливают здоровые. Те, кто называет своей целью просто воссоздание некоего первозданного облика природы, все только усложняют, так как природа – это капризная барышня, часто меняющая обличия или вовсе исчезающая из виду, стоит нам протянуть к ней руку. По моему опыту, два реставратора могут говорить одинаково, при этом преследовать абсолютно разные цели. Если мы действительно живем в эпоху экореставрации, нам просто необходимо лучше понимать суть этого явления.

Одна из главных целей этой книги заключается в том, чтобы доказать, что у экореставрации есть прошлое, поэтому абсолютно неверно представлять ее как некую относительно новую и современную форму природопользования, как делают некоторые. В разные времена существовали различные способы реставрации, которые менялись вместе с тем, как менялись человеческие знания об окружающем мире, предубеждения и даже мода. Еще более важно, что, раскрывая способы работы реставраторов прошлого, выявляя их успехи и неудачи, мы можем помочь работе современных реставраторов. Надеемся также, что это поможет профессионалам и будущим пользователям восстановленных земель быстрее найти общий язык. Экологи тратят много энергии на обсуждение другого модного в наши дни термина «устойчивость» (sustainability), но у нас нет никаких сомнений в том, что эти два направления тесно сплетены между собой. Реставрация – это механизм, через который воплощается экологическая устойчивость. Наша экономика, образ жизни, окружающие нас экосистемы могут оставаться стабильными только благодаря непрерывным восстановительным процессам. И неважно, играем ли мы в них активную или пассивную роль.

Я специально оставляю некоторые термины открытыми для интерпретации, как это делали авторы, писавшие до меня. Так, в главах работы слово «ландшафт» может быть заменено на понятие «пейзаж», однако обычно под ландшафтом мы имеем в виду землю, культивированную человеческими руками, а не участок природы самой по себе, в отрыве от нас. Когда мы используем слово «сад», то обычно представляем себе небольшой участок земли, на котором выращиваются овощи или фрукты. Но садом можно назвать и хозяйственное пространство покрупнее: кукурузное поле или (в более абстрактном ключе) любое симпатичное и ухоженное место (например, как штатом садов прозвали Нью-Джерси). Иногда садами Европы называют Италию и Великобританию. Определенную неясность вносят слова, заимствованные из разных языков. Так, английское слово landscape происходит от немецкого слова Landschaft. Изначально этим словом обозначался сельский округ. Эквивалентные слова во французском, в испанском и итальянском языках (paysage, paesaje и paesaggi) происходят от латинского корня pagus («село»). На основании этого экскурса в этимологию можно заметить, что в романских языках понятие «пейзаж» связано с деревней и тем самым более очеловечено, чем в германских. Затруднительно подобрать в романских языках эквиваленты английским словам wilderness («дикая природа») и wildlife («дичь»). Итальянское слово selvaggina («дикие животные») имеет корень selva («лес»). Таким образом, для итальянцев олени, волки, кабаны и прочие животные – это не столько дичь, сколько жители леса. Эти тонкие различия в значениях слов дают ключ к пониманию того, почему американское понятие ревайлдинга может сильно отличаться от европейской ренатурализации.

В моих попытках разобраться в сути явления реставрации я могу прибегнуть к обобщениям, способным оскорбить некоторых читателей. Мой подход заключается в том, чтобы внимательно рассмотреть несколько ключевых примеров реставрации, дабы понять, что они могут рассказать нам о более масштабных тенденциях. Хотя исторически реставрационные практики очень сильно различались как внутри отдельных стран, так и между ними, в них можно найти и определенные общие закономерности – вне зависимости от времени и места. Где возможно, я буду отмечать их. Иногда явление вполне можно обобщить как американское, а иногда его недостаточно сузить до итальянского, тосканского или даже флорентийского. Когда мы используем слово «лес», то можем иметь в виду как небольшую монокультуру ели, так и сложное «лоскутное одеяло» из множества различных деревьев, кустарников и полевых культур. Любое научное исследование содержит в себе определенный компромисс между обобщением и конкретикой, и я надеюсь, что в своем трансатлантическом подходе я смогу найти между ними устраивающий читателя баланс.

В этой книге мы будем постоянно возвращаться к двум дуальностям, таким как культивация и натурализация, создание и воссоздание. Экореставраторы занимаются (и занимались в прошлом) всем перечисленным выше. Кто-то ставит себе целью культивировать, «приручить» участок природных угодий, а кто-то хочет воссоздать определенный исторический ландшафт. Разница между подходами заключается в том, что культиваторы и натурализаторы участвуют в дискурсе человек – природа, а создатели и воссоздатели – в дискурсе прошлое – настоящее. Наши представления о месте человека в природе, чувство прошлого играют определяющую роль в разработке методов реставрации. Некоторые экореставраторы могут не иметь представления о связи своей деятельности с сельскохозяйственными практиками, ландшафтной архитектурой, сохранением исторических памятников или даже планированием развлекательных парков. Но эта связь присутствует!

Скорее всего, идея этой книги зародилась, когда я впервые столкнулся с защитной дамбой. Или, если быть точным, с тем огромным множеством защитных дамб, которыми заполнены Альпы. В моих родных краях, на западе США, горные реки также часто запруживаются в целях создания водохранилищ. Но вы не найдете там грандиозной системы из множества огромных ступеней и порогов, спускающих воду по отвесным каменным стенам, сдерживающим осадочные породы. Когда я впервые увидел такие дамбы в итальянских Альпах, то сначала подумал, что их построили для борьбы с наводнениями или водной эрозией почв. Но теперь я знаю, что история их появления гораздо глубже.

Реставрация, Джордж Марш, Альпы и Скалистые горы… Чтобы свести это все, потребовалось многое: участие, вера и терпение разных людей. Пройдя путь от проекта диссертации до готовой рукописи, эта книга претерпела не одну метаморфозу в соответствии с предложениями, высказанными множеством невероятно талантливых людей. Мне очень повезло, и я очень признателен тому, что Билл Кронон с самого начала согласился оказать поддержку моему проекту. В своих советах Билл сочетает стратегический ум с простым человеческим пониманием, и его предложения спасли меня от пути по многим тупиковым направлениям (хотя в результате таких направлений хватило). Майк Адамс, Арне Аланен, Эл Боуг, Том Вэйл, Нэнси Лэнгстон и Фахрие Санкар – все они заслуживают особой благодарности за поддержку, добрые советы и мое окончание докторантуры. За пределами Висконсина Дэвид Ловенталь и Дональд Уорстер дали ключевые комментарии к черновикам рукописи, и благодаря им книга, которую вы держите в руках, сильно отличается от своей первоначальной версии. Джеймс Аронсон и четыре анонимных рецензента также ознакомились с ее черновиками и внесли предложения, показав глубокое понимание целей работы. Во время своих размышлений об экореставрации я многое почерпнул из разговоров с Биллом Джорданом, Майклом Коэном и Эриком Хиггсом. Эти люди посвятили работе огромное количество времени и усилий – не ради чаяний одного автора, но ради общего благого дела.

Считаю большой удачей то, что мои исследования дали мне возможность пообщаться с людьми из самых разных сфер деятельности: лесниками, фермерами, мэрами городов, учеными и работниками архивов. В США особой благодарности заслуживают Бен Беннион, Артур Дюрэнт, Черил Оукс и Ричард Стевенс – за то, что помогли мне увидеть некоторые места и найти нужные документы.

В Италии Андреа Джиордано, Франческо Лорето, Джианни Мортара, Джулиано Панкальди, Патриция Росси, Паола Серено и Алессандра Занси Сулли оказали мне теплое гостеприимство и внесли неоценимый вклад в мои исследования. Не могу не высказать благодарности Франко Галларотти, который до сих пор настаивает на том, что реставрация – это на самом деле про рестораны. Проживающие в Италии мои соотечественники-американцы Пол Брэй, Джейми Сьеверт, Джон и Рита Элдеры помогли мне взглянуть на Италию глазами экспатрианта.

Во время работы над этим проектом пришлось перевести немало авиационного керосина. На различных этапах моих исследований мне сильно помогли награды от Программы европейских исследований Висконсинского университета в Мадисоне, Института экологических исследований Висконсинского университета в Мадисоне, Фонда Фулбрайта, Общества истории леса и Фонда Глэдис Крибл Дельмас. Я также был удостоен докторской стипендии от Германского фонда Маршалла и премии Жана Монне от Европейского университетского института во Флоренции. Я подготовил бо́льшую часть финальной рукописи, будучи научным сотрудником Швейцарского федерального исследовательского института в Цюрихе. Я глубоко признателен за то, что все эти организации оказались заинтересованы в том, чтобы узнать больше о реставрации по другую сторону Атлантического океана.

За то, что они увидели ценность в моем довольно необычном проекте, я выражаю сердечную благодарность трудолюбивым сотрудникам издательства University of Virginia Press, а также Джорджу Томпсону из Center of American Places и моему редактору Кэтрин Крайник. Я добавлю, что основная часть третьей главы была адаптирована из более ранней статьи, озаглавленной “Repairing Mountains: Restoration, Ecology, and Wilderness in Twentieth-Century Utah” в Environmental History [Hall 2001]. Читатель может судить, удалось ли мне представить этот региональный пример в международной перспективе. Zòccolo duro этой книги – это, конечно, моя семья. Тем, кто далек от университетских дел, трудно объяснить, чем мы, ученые, занимаемся по жизни. Даже несколько сотен страниц переплетенной бумаги кажутся неубедительным оправданием для недель и месяцев, проведенных вдали от дома. Мама и папа дали толчок моему делу, дедушка Лино и бабушка Сара поддержали его, а Олдо и Алекс, возможно, его завершат. Но настоящей попутчицей этой книги стала Елена. Она критиковала и хвалила ее, ненавидела и любила, и даже что-то из нее ей удалось прочитать. Эту книгу я посвящаю ей.

Вступление
За гранью консервации

Когда Папа Римский Иоанн Павел II увидел недавно отреставрированный «Страшный суд» Микеланджело в Сикстинской капелле, от изумления он чуть не упал. Торжественная месса в тот весенний день 1994 года была посвящена повторному открытию крупнейшей фрески капеллы после 14 лет кропотливых работ. Папа Римский объявил, что эти фрески были великолепным образом восстановлены мастерами-реставраторами, которые применили самые безопасные и передовые технологии. Под сводом храма, где туристов годами встречали металлические подмостки и смрад растворителя, теперь раскинулась палитра розово-голубых тонов, призванных повторить изначальную цветовую гамму произведения. Так как за 500 лет шедевр Микеланджело полностью покрылся копотью от масляных ламп и значительно потускнел, было решено провести самую неоднозначную реставрационную работу века.

Хотя большинство экспертов и обывателей высоко оценивают реставрацию фресок Сикстинской капеллы, у нее есть и ярые противники. Так, профессор Колумбийского университета и художественный критик Д. Бек утверждает, что реставраторы убрали тени и испортили цвета. Назвав дореставрационные изображения Христа и Девы Марии высшими проявлениями западной культуры, Бек добавил, что теперь их больше нет, так как светотень и объем всей работы были полностью изменены. Бек также выразил опасения по поводу непоправимых и непредвиденных повреждений и изменений, которым могло подвергнуться полотно из-за применения непроверенных растворителей и акрилового герметика. Сокрушаясь о бесцеремонности современных методов, автор вспоминает о безвредных, но ушедших от нас техниках реставрации, например об очистке фресок хлебом, смоченным в вине. Бек также напоминает, что реставрация Сикстинской капеллы – это не первая попытка восстановить ее первозданный образ [Shulman 1994; Beck 1987].

В прошлом люди уже подправляли фрески Микеланджело. Их периодически чистили, а всего через 23 года после того, как мастер закончил работу, поверх чресл обнаженных фигур были «благоразумно» добавлены набедренные повязки. Современные реставраторы вернули героям фрески изначальную наготу. Но остается множество вопросов относительно реставрационной этики. Что ценнее – утративший краски оригинал или качественная репродукция? Подлежат ли удалению любые элементы, дефекты и нововведения, не входившие в задумку автора, или же стоит оставить их до тех пор, пока новые технологии не смогут обеспечить более точный и надежный реставрационный процесс? Современные галогенные лампы – приемлемая замена средневековым масляным светильникам?

Споры вокруг Сикстинской капеллы находят отражение и в другой сфере реставрации – экологической. Во время своей деятельности экологи-реставраторы сталкиваются с подобными (и не менее сложными) вопросами. Это то, что иногда называют дилеммой Сикстинской капеллы: реставраторы задаются вопросом, в какой степени можно возвращать природным системам их первоначальные формы. Возможно ли восстановить высокотравные прерии на сельскохозяйственных угодьях, где уже больше 100 лет выращивают кукурузу и люцерну? Вернуть тропические леса на места, которые подсечно-огневым путем были превращены в банановые плантации? Возобновить ежегодную миграцию лосося и воссоздать условия для его жизнедеятельности в запруженных, загрязненных водах?

Философ-эколог П. Лосин утверждает, что и Сикстинскую капеллу, и природные системы лучше подвергнуть реставрации, чем допустить их дальнейшее разрушение, признавая при этом, что никакой реставрационный проект не может добиться идеальных результатов. По мнению философа, экореставраторы, как и их коллеги из мира живописи и архитектуры, должны сперва обозначить приемлемую конечную точку своей деятельности, отталкиваясь от которой, необходимо выбирать подходящие методы [Losin 1996]. Коллега Лосина – Р. Меллон – предупреждает, что природные системы по своей сути комплексны и более сложны, чем здания или произведения искусства [Mellon 1997], поэтому экореставрация представляет собой даже более трудоемкий процесс, чем реставрация продуктов человеческой деятельности [Losin 1988].

Еще одна проблема с аналогией между Сикстинской капеллой и природными системами заключается в том, что произведения искусства обычно создаются одним или несколькими художниками за несколько дней или лет. Природные ландшафты же формируются в течение веков или тысячелетий усилиями бесчисленных естественных сил. Более того, для экологов-реставраторов функция часто важнее формы. Скажем, их интересует не столько определенный прежний вид степной травы, сколько ее способность удерживать влагу и предотвращать эрозию почв. Когда речь заходит о сильно поврежденных участках местности, таких как угольные разрезы или свалки токсичных отходов, землеустроитель может принять решение восстановить лишь элементы, необходимые для жизнедеятельности самых рудиментарных форм растительного и животного мира. Экореставраторы стремятся перезапустить естественные процессы, которые происходят внутри необыкновенно сложных систем, включающих в себя растения, насекомых, воду, почву и солнечный свет. Даже при наличии консенсуса биологов по поводу изначальных природных условий внутри определенной экосистемы реконструкция божественного творения в первозданных рамках – это очень нелегкая задача [Higgs 1991; Jordan, Gilpin 1987].

Она становится еще сложнее и все больше отдаляется от аналогий с миром искусства, если имеется несколько интерпретаций того, что такое природа и как должна выглядеть ее идеальная реконструкция. Общество экологической реставрации (организация, основанная в 1988 году и действовавшая преимущественно в Северной Америке) изначально заявляло своей целью воссоздание тех природных условий, в которых до прибытия европейских поселенцев жили коренные народы Америки. Однако вскоре стало очевидно, что этим условиям трудно дать определение и их часто невозможно исторически обосновать. Например, почему для реставраторов целевой датой должен быть 1492 год, а не 1792-й? Или не 25-тысячный год до нашей эры, когда в Америке еще не появились Homo sapiens? Когда европейцы стали пополнять ряды организации, впоследствии ставшей Международным обществом экологической реставрации, рассуждения о неких доколониальных условиях и вовсе потеряли всякий смысл. История интенсивного заселения других континентов человечеством гораздо длиннее, и определить, какие природные условия царили в доисторическом Старом Свете, часто просто невозможно. В 1995 году упоминания о коренных народах пропали из устава организации. Реставрация теперь определялась как процесс обновления и поддержания здоровья экосистемы. Пользуясь этим новым определением, американцы и европейцы могли заняться восстановлением своих любимых природных зон: американцы отдавали предпочтение дикой местности, а европейцы – пасторальным сельским пейзажам. Хотя с той и другой стороны Атлантического океана можно найти «диссидентов». Так, многие финны и шотландцы мечтают вернуть дикость северным лесам своих стран, в то время как жители американской Новой Англии предпочли бы навести порядок в своей сельской местности. Пытаясь привести природу в соответствие с идеальным ви́дением, реставраторы автоматически берут устоявшиеся представления о пейзажах прошлого и роли человека в их формировании. Для того, кто берется за реставрацию природы, основное значение имеют наши представления об истории.

С какой средой мы ни работали бы, реставрация всегда проводится с оглядкой на прошлое. Реставратор видит перед собой достойное прошлое, уступающее ему настоящее и обнадеживающее будущее. Принимая как данность то, что время играет решающую роль в создании и разрушении ландшафтов, реставраторы пользуются историей как для определения необходимости реставрации, так и для оценки ее успеха. Они задают следующие вопросы: в каком состоянии был участок местности до того, как пришел в негодность; что мы можем узнать из прошлых успехов и неудач реставраторов; как изменился подход к реставрации за последние несколько лет или десятилетий. Таким образом, для реставраторов история имеет критически существенное значение. Из истории мы черпаем знания о былых природных условиях и можем вносить коррективы в процесс реставрации, руководствуясь опытом прошлого. Сегодня, когда призывы к восстановлению здоровья Земли звучат как никогда громко, становится необходимым исследовать историю экологической реставрации во всей ее полноте. Эта книга – мой вклад в это начинание.

История экологической реставрации – это еще и приятная альтернатива популярному апокалиптическому нарративу о том, что человечество непреклонно убивает планету. Известный историк Алан Тейлор характеризует типичную трактовку истории расселения человечества как череду мрачных эпизодов, где люди приходят на изобильную землю, начинают осваивать ресурсы и в результате губят природу злоупотреблением ее дарами. Однако с незапамятных времен люди не только губят Землю, но и лечат ее. Воды озера Эри, волки Йеллоустона, воздух Лондона – всевозможные экосистемы и животные сообщества по всему миру сегодня представляются более здоровыми и разнообразными, чем были поколение назад. В одних случаях природа сама устраняла причиненный ущерб, стоило людям остановить разрушительную деятельность, в других – люди помогали ей восстановиться, когда ее сил не хватало. Я уверен, что недостаточное внимание к истории экологической реставрации обусловлено скорее нашим непониманием ранних реставрационных практик, чем их отсутствием. Как только люди начали осознавать, что причиняют ущерб окружающей среде, они стали предпринимать попытки компенсировать его. Для нас трудности, с которыми они сталкивались, будут увлекательным и поучительным опытом (наверное, даже в большей степени, чем их успехи)¹.

Историки обычно разделяют ранние формы природоохранной деятельности на два типа: консервационный, то есть мотивированный эстетическими соображениями, и утилитарный, исходящий из прагматических соображений. Грубо говоря, одни больше заботились о красоте природы, а других интересовало сохранение производственного потенциала Земли. Это разделение явно прослеживается в среде американских натуралистов начала XX века: сторонник консервационного подхода Джон Мьюир призывал к защите памятников природы, в то время как утилитарист Гиффорд Пинчот апеллировал к экономической выгоде от разумной эксплуатации ресурсов. Конечно, часто эстетические и прагматические мотивы переплетаются между собой: то, что приятно взору, может быть и полезным. Охрана природных угодий может осуществляться не только в эстетических, но и во вполне прагматических целях. Так, многих поборников национальных парков в США интересовали в первую очередь экономическая сторона вопроса и развитие туризма. Таким образом, вместо обоснованного мотивацией разделения на консервационизм и утилитаризм можно предложить разделение на консервационизм и реставрационизм, исходящее из методологии. Опирается ли природопользователь на пассивные, отстраненные или же активные и непосредственные методы хозяйствования? В этой новой парадигме Мьюир остается консервационистом, так как считал, что природу нужно оставить в нетронутом состоянии, а Пинчот становится реставрационистом. Призывая к восстановлению вырубленных лесов, последний показал себя реставрационистом, заинтересованным в возобновляемости лесных ресурсов. Или, если объединить оба дихотомических взгляда, Пинчота можно рассматривать как утилитариста-реставрациониста в противоположность тем эстетически настроенным реставрационистам, которые стремились вернуть былую красоту и величие лесам, дикой природе и даже городским пространствам. Акцент, который ранние представители движения по защите окружающей среды делали на экономической эффективности, можно переосмыслить как стремление к максимальной результативности в сохранении и восстановлении природных ресурсов. «Реставрация» была распространенным словом в ранней литературе по землеустройству, и оно должно быть снова вписано в историю природоохранного движения.

Разделение понятий «консервация» и «реставрация» также может помочь нам переосмыслить некоторые представления о месте человека в мире. Одни реставрационисты пытались подражать силам природы, в то время как другие стремились подчинить эти силы себе. Были те, кто позитивно оценивал влияние человека на природные формы и процессы, и те, кто считал, что люди больше склонны вредить окружающей среде. В целом я хочу показать, как на протяжении последних 200 лет развивались взгляды на проблему «натуры и культуры». Одни реставраторы видели своим основным союзником натуральные методы, в то время как другие отдавали предпочтение культурным. Важная цель этой книги – продемонстрировать, как выбор форм и методов экологической реставрации был продиктован взглядами на проблему «натуры и культуры». Хотя реставрацию лучше рассматривать отдельно от консервации (и в комплексе ее утилитарной и эстетической разновидностей), основное внимание мы будем уделять той роли, которую «натура и культура» играют в феномене реставрации.

Реставрация не ограничивается установленными человеком границами и часто оказывает влияние на людей и экосистемы за пределами того природного комплекса, на который непосредственно направлена деятельность. Таким образом, экологическая реставрация должна рассматриваться как международный, глобальный процесс, поэтому, рассказывая об ее истории, предпочтительно было бы охватить более чем один регион или страну. Особенно полезно рассматривать и сравнивать реставрационные практики в рамках нескольких исторических традиций, например североамериканской и европейской. Сопоставительный анализ реставрационных практик в Старом и Новом Свете особенно полезен нам тем, что он показывает, как предполагаемый возраст Земли мог влиять на подход к реставрации. Взаимосвязь между реставрацией и историей (усилиями по восстановлению окружающей среды прошлого и способами познания этого прошлого) может означать, что зе́мли требовали различных видов реставрации в зависимости от своего возраста. Американцы с самого начала стали заниматься воссозданием внеисторических условий, а европейцы – ренатурацией исторических, то есть американцы создают мифические просторы, в то время как европейцы воплощают на своих землях мифические истории. Однако предшественники каждого из этих стилей были более похожи друг на друга. Наш трансатлантический подход позволяет нам лучше выявить взаимозависимости между природой, временем и идеально восстановленным состоянием. Если мы рассматривали бы только американский опыт, то упустили бы значительную часть истории.

Нашим главным путеводителем в этом начинании будет Джордж Перкинс Марш (1801–1882) – американский натуралист, дипломат, лингвист и культуролог. С 1849 по 1854 год Марш присутствовал с дипломатической миссией в Греции и Константинополе, много путешествовал по странам Европы и Средиземноморья. Однако бо́льшую часть своей жизни он провел в Италии. В 1861–1882 годах, находясь в королевстве Италия в качестве посла США, Марш написал свой эпохально значимый труд «Человек и природа», ставший первым в своем роде всеобъемлющим предупреждением о негативном воздействии человека на окружающую среду. Выходец из штата Вермонт, в своей книге Марш уделяет внимание многим странам и народам, но особое – США (своей родине) и Италии (месту, где он работал). Сто лет назад историк Н. Гэй писал, что Марш понимал Италию и итальянцев лучше, чем любой другой иностранец его времени. Таким образом, Марш предстает перед нами как важный очевидец и летописец ранних реставрационных опытов в Америке и Европе (особенно Италии). Как Марш часто замечал в своих выступлениях и статьях, именно различия, а не сходства между американским и европейским землепользованием делают их сравнение столь поучительным [Gay 1907].

Важно, что сам Марш был твердым сторонником реставрационного подхода. Как он подчеркивает в самом первом предложении своей книги, одной из его целей было выяснить возможность и важность восстановления нарушенных порядков. Человек, по мнению Марша,

должен сделаться сотрудником природы в восстановлении разрушенного здания, которое, по небрежности или расточительности первых его обитателей, стало необитаемо. Он должен помочь природе снова одеть откосы гор лесами и плодородными почвами, восстанавливая ключи, предусмотрительно устроенные ею для их орошения [Marsh 1864, 1965].

Хотя Марш неизменно восхваляет способность человека к разумному распоряжению природными ресурсами, он также осуждает тех, кто пренебрегает своим долгом ответственного отношения к окружающему миру. Рассматривая историю взаимоотношений человека и природы, Марш выявляет чрезмерное множество случаев, когда безответственная эксплуатация ресурсов приводила к опустошению земли. Наблюдая причиненный таким образом экосистемам ущерб, автор делает вывод, что наиболее разумным было бы начать возмещать этот ущерб. Инновационным для своего времени было заключение Марша о том, что природа сама по себе не может справиться с тем вредом, который причиняет ей человек.

Придерживаясь компаративистского подхода, Марш в своей книге ставит рядом истощенные средиземноморские земли и относительно не тронутые американские в качестве предупреждения жителям Нового Света: если те не переосмыслят своего отношения к природе и не обуздают своей алчности, их зе́мли ждет такая же участь. Однако Марш также обнадеживает читателя, утверждая, что путем реставрации можно хотя бы частично устранить нанесенный природе ущерб. Марш обнаружил в Италии землю, не только страдающую от недобросовестного использования человеком, но и показывающую миру примеры успешной реставрации. Проекты, которые Маршу довелось наблюдать на своей второй родине (от лесонасаждений до ревитализации рыбных хозяйств и восстановления почв), убедили его в том, что итальянцы смогли добиться определенных успехов в реставрации.

Из книги Марша мы понимаем, что реставрация – это намного более древнее занятие, чем кажется. Задолго до основания Общества экологического восстановления, до того, как правительство США начало тратить миллиарды долларов на возрождение парка Эверглейдс или залива Сан-Франциско, человечество уже стремилось к возвращению поврежденных экосистем к первозданному, идеальному облику. Если мы рассмотрим взгляды Марша в сравнении с другими ранними теоретиками натурализма, то увидим, что они представляют собой важный поворотный момент в истории реставрации. Возлагая на человека вину за разрушение окружающий среды, Марш также взваливал на него ответственность за ее восстановление. До Марша человек не считался в большой степени ответственным за разрушение окружающей среды. Главным источником экологического вреда считались спонтанные проявления природных сил, такие как наводнения, засухи и природные пожары. Важно иметь в виду, что до XIX века было принято считать так: сильнее всего вредит себе сама природа, а не человек ей. Ранние реставрационисты ставили своей задачей устранять ущерб, причиняемый спонтанными природными процессами, часто воспринимаемыми как нечто сверхъестественное. Марш стал ведущим голосом нового, по-американски антропоцентричного убеждения, согласно которому именно человек был главным источником проблемы, так что как раз из-за него и возникала необходимость в реставрации. Возник новый взгляд на разрушение окружающей среды, а с ним – и новая парадигма реставрации. Каким бы странным и несостоятельным это ни казалось нам сейчас, но 200 лет назад преобладало мнение, что угрозу Земле несут не антропогенные факторы, а действия природных сил. Дикая природа казалась человеку чем-то зловредным и опасным, отнюдь не благотворным. Люди не стремились вернуться к природе – они пытались ее избежать или подчинить себе. Чтобы понять прошлое реставрации, мы должны сперва рассмотреть прошлое деградации. В следующей главе я предлагаю на рассмотрение читателя мысль о том, что экологический вред можно условно поделить на два типа: причиняемый природными факторами и наносимый человеком. Назовем их, соответственно, дегенерацией и деградацией. Затем (в контексте идей Марша) я рассмотрю два известных проекта по реставрации водоразделов. Один реализовывался в итальянских Альпах неподалеку от мест, где Марш писал свою книгу, другой имел место в Скалистых горах штата Юта и был одним из самых продолжительных таких проектов в Америке. С начала XIX века (в случае с Италией) и к концу XIX века (в случае с Америкой) интенсивные лесозаготовки и выпас скота уничтожили так много растительности на обоих водоразделах, что внезапные и разрушительные наводнения следовали почти за каждым сильным ливнем. Потоки воды стали регулярно заливать расположенные в предгорьях населенные пункты, и местные жители начали искать способы решения проблемы. Установив связь между оголением почвы и участившимися наводнениями, как итальянские, так и американские землеустроители поставили своей задачей восстановление популяции трав, кустарников и деревьев, чтобы те могли поглощать избыточные осадки.

О практиках намеренной культивации растений в горах с целью противодействия наводнениям известно как минимум со времен эпохи Возрождения. Сперва попытки предотвратить наводнения не увенчивались успехом ни в той, ни в другой локации. Обоим государствам приходилось вновь и вновь прилагать воистину титанические усилия. В результате оба водораздела стали своего рода испытательными проектами национальных масштабов в области гидрологической и растительной реставрации. История этих двух водоразделов и того, как лесоводы, инженеры и экологи отнеслись к задаче восстановления растительного покрова и почв в каждом из них, поможет нам выявить основные человеческие представления о роли «натуры и культуры» в реставрационном процессе. Во время реализации этих проектов итальянцы стали все больше возлагать вину за ущерб окружающей среде на человека, в то время как американцы начали все больше верить в способности природы к самовосстановлению.

После освещения этих примеров утилитарной реставрации, направленной на борьбу с наводнениями, в главе 4 я перейду к эстетической реставрации, обращая особое внимание на проекты ландшафтной архитектуры, направленные на усовершенствование окружающей среды. Во второй половине XIX века некоторые ландшафтные дизайнеры (сначала в Великобритании, а вскоре после этого и в Соединенных Штатах Америки) продвигали так называемые естественные стили, которые имитировали образцы нетронутой природы: необрезанные кусты, пасторальные тропинки, свободно растущие деревья и т. д. В последующие десятилетия появилась мода на еще бо́льшую естественность, достигшая пика в США 1930-х годов, в рамках которой отдавалось предпочтение коренным видам растений. Процесс дизайна ландшафтов в натуралистичном стиле стали все больше сравнивать с процессом восстановления первобытного, доколониального состояния природы, так как первобытность считалась лучшим мерилом естественности. Известные американские ландшафтные дизайнеры, такие как Фрэнк Во или Йенс Йенсен, видели смысл своей работы в восстановлении элементов исконных американских прерий и парков. Конечно, результаты их деятельности были далеки от идеальных исторических репродукций первобытных ландшафтов. Их нужно, скорее, рассматривать как попытки воплотить в жизнь представление об идеальном естественном пространстве. Появилась мода на всевозможные интерпретации естественности, но большинство этих творений, скорее всего, сильно отличались от тех ландшафтов, которые на самом деле покрывали Америку до ее заселения людьми.

Что касается Италии, ее садовники и ландшафтные архитекторы издавна славились садами с симметричными рядами равномерно распределенных деревьев и аккуратно подстриженными кустами. Натуралистичные сады в английском стиле часто являлись своего рода ответом итальянцам. Хотя в знаменитых флорентийских садах Боболи и саду римской виллы д’Эсте и присутствуют некоторые дикие элементы, в основном их планировка основывается на повторяющихся паттернах ухоженной растительности, которые олицетворяют собой власть человека над природой. В 1930-х годах ландшафтный дизайнер П. Порчинаи решил в рамках своих проектов вынести эти конструкции за пределы садовых стен, рекомендуя, к примеру, высаживать деревья вдоль дорог. Таким способом он хотел распространить сад на весь город, а то и на всю страну. У Порчинаи не было особого желания воспроизводить какие-то естественные природные условия.

Для итальянских ландшафтных архитекторов термин «реставрация» почти всегда означал наведение порядка в неухоженном саду. Можно сказать, что в отличие от своих американских коллег итальянские ландшафтники ставили своей целью восстановление культивированных, а не естественных первобытных условий. Такие разные взгляды на цели реставрации указывают на значительные различия между итальянским и американским ви́дением идеального восстановленного состояния. Итальянцы до сих пор считают свою страну садом Европы, в то время как американцы определяют себя как nature’s nation («нация природы»). По одним этим самоназваниям можно увидеть, насколько различается мифология природы двух стран, их коллективные представления об окружающем мире. Переплетаясь с социополитическими трендами, эти мифологемы оказывали решающее влияние на практику реставрации в обеих странах.

История реставрации дает прекрасную возможность взглянуть на развитие не только ландшафтной архитектуры, но и экологии, что является темой главы 5. По мере того как все больше землепользователей стремились вернуть прежние природные условия, они стали все больше полагаться на научные экологические теории для того, чтобы понимать, что, собственно, представляли собой эти условия. Особенно в выявлении задач реставрации помогают теории сукцессии и климакса. Теоретически, обладая точной информацией о растительном климаксе, реставратор может создать четкую модель той экосистемы, которую ему предстоит воссоздать. После того как Ф. Клементс, Г. Коулз и другие экологи в 1910-1920-х годах разработали теорию климакса, ее поспешили взять на вооружение как ландшафтные архитекторы, так и землеустроители-утилитаристы. В последующие 10 лет экологи занялись поисками идеального климакса – того естественного первобытного состояния окружающей среды, который существовал до вмешательства человека. Этот поворот американских экологов к историческому методу знаменовал растущий интерес Америки к своему прошлому. Распространение интереса к прошлому привело и к многочисленным попыткам что-то материально восстановить из него. Итальянцы, наоборот, были гораздо больше озабочены выбором восстановления одного среди многих образов прошлого. В то время как американцы стали более чуткими к своему прошлому, итальянцы стали более избирательными по отношению к своему.

Сегодня многие экологи-реставраторы продолжают работать с климаксной моделью, согласно которой почва, климат и огонь формируют определенное конечное состояние экосистемы, которое можно зафиксировать и воспроизвести. Однако появляется все больше свидетельств, что функционирование биотических систем может существенно отклоняться от простой климаксной модели и часто следовать сложным и непредсказуемым схемам, поэтому сегодня многие реставраторы ставят своей целью восстановление динамических биотических объектов, а не статического климакса, воспроизводя не только форму экосистемы, но и ее функции. Только специалисты-реставраторы, следующие новейшим теориям экологической науки, могут быть по праву названы экологическими реставраторами. Однако даже точное знание современных экологических принципов не может гарантировать, что реставраторы когда-либо смогут идеально идентифицировать те природные процессы и состояния, которые надеются восстановить. Экологи, вероятно, никогда не смогут предоставить реставрационистам точные описания истинных функций и форм природы.

Тут у читателя может возникнуть подозрение, что процесс реставрации мало чем отличается от садоводства. Садовники занимаются созданием красивых и функциональных ландшафтов, а реставраторы – воссозданием таких ландшафтов, вот и вся разница. Возможно, реставраторов, которые работают над восстановлением естественных (или диких) условий, можно рассматривать как садовников дикой природы. Титулованный эколог Д. Джанзен, например, называет реставрацию gardenification – процессом, в котором дикая природа культивируется, подобно саду:

Когда мы говорим о реставрации, мы говорим об огораживании, о засеивании, об удобрении, обработке и о прополке дикого сада. Иногда тут может пригодиться скальпель, иногда – бульдозер [Janzen 1998].

Тем не менее многие сегодняшние реставраторы заявляют, что они не просто садовники дикой природы. Реставрация, утверждают они, выходит за рамки садоводства, требуя от человека понимания, а затем – воспроизведения целого ряда тонких процессов, присущих нормальным, здоровым экосистемам. Садоводство, напротив, представляет собой подчинение экосистемы человеческой воле. Разумеется, реставраторы тоже в какой-то степени навязывают свою волю природе. Но многие из них считают, что их деятельность отличается от садоводства биоцентрическим мышлением: они восстанавливают экосистемы ради блага самих экосистем, а не человека. Такие аргументы подчеркивают важность рассмотрения землеустройства и ландшафтного дизайна с точки зрения места человека в природе, а не только с точки зрения эстетики или утилитаризма. Однако очевидно, что для того, чтобы в полной мере изучить историю реставрации, нам необходимо также узнать многое об истории садоводства.

Понятие «садоводство» – одно из ключевых, что стоит держать в уме при обсуждении реставрации. В узком смысле этого слова садоводство означает обработку небольшого участка земли для посадки семян и выращивания овощей или цветов. Однако, если рассматривать его в широком смысле, слово «садоводство» может означать всевозможные виды человеческой деятельности по трансформации природного мира в своих целях – от орошения пустынь для выращивания садов и расчистки лесов для создания пастбищ до посадок травы для борьбы с эрозией. Если рассматривать термин «садоводство» в еще более широком толковании, как это делает Джанзен, он может включать в себя также создание искусственной среды обитания, например затопление полей в целях создания водно-болотных угодий для разведения водоплавающей птицы. Фермеры, которые обрабатывают, засеивают и удобряют почву, по сути, такие же садовники, просто в более крупных масштабах. Первые европейские поселенцы в Америке, как и последовавшие за ними пионеры-фронтирсмены, видели себя садовниками, укротителями природы, покоряющими и мелиорирующими дикие земли. Сегодня европейские фермеры, обрабатывающие сельскохозяйственные угодья от Швеции до Италии, по-прежнему считаются садовниками сельской местности. Некоторые с готовностью навешивают на себя этот ярлык, получая значительные государственные субсидии на выполнение этой задачи.

Одной из ключевых задач почти любых сельскохозяйственных практик является сохранение благоприятных качеств земли, ее плодородности. Поскольку садовники и фермеры постоянно работают над восстановлением полезных свойств земли, в широком смысле этого слова их можно назвать первыми реставраторами. Французский философ XVIII века Ж. де Бюффон считал, что высшая цель человечества в отношении земли – возделывать и улучшать ее. «Дикая природа гадка и мертвенна, – писал он. – Я, только я могу сделать ее благоприятной для жизни». В этом (классическом для эпохи Просвещения) утверждении предполагается не только то, что природа приобретает ценность исключительно при участии человека, – в нем присутствует и понимание того, что любая мелиорация недолговечна. Спонтанные, энтропийные природные силы (как одушевленные, так и неодушевленные) постоянно атакуют сады, созданные людьми, приводя их в негодность и запустение. По мнению Бюффона, если люди не будут противодействовать этим злым силам, угодья будут чахнуть и зарастут бурьяном, становясь гадкими и мертвенными. Таким образом, самый первый и базовый вид реставрации – это процесс мелиорации пришедших в упадок садовых угодий, который мы можем назвать поддерживающим садоводством.

Второй вид реставрации – репаративное садоводство, популяризацией которого занимался Джордж Марш. Марш заявлял, что люди могут не только делать природу благоприятнее, но и вредить ей. Он брал за отправную точку нетронутые дикие земли, которые затем – в результате человеческой деятельности – могли быть как улучшены, так и повреждены. Революционность идей Марша заключалась в том, что человек часто вмешивается в естественные процессы непрямым и неочевидным путем, из-за чего возникают эрозия почв, разлив рек и сокращение поголовья диких животных из-за чрезмерного промысла, поэтому человек должен прилагать усилия по исправлению сложившейся ситуации. Его книга «Человек и природа» стала переломной. После ее выхода в свет люди начали видеть угрозу окружающей среде не только в действиях природных сил, но и в действиях человека. Конечно, многие продолжали руководствоваться философией Бюффона, но новый взгляд на экологический ущерб породил и новый подход к реставрации.

Подобно тому как пришедший на смену философии Просвещения романтизм столкнул Homo sapiens с пьедестала и подверг сомнению его способность ответственно распоряжаться природными системами, постромантические мыслители пошли еще дальше и оспорили саму мысль о том, что человеческое вмешательство всегда идет этим системам на пользу. Если Бюффон считал, что просвещенный человек всегда благоприятно влияет на природу, а Марш затем уточнил, что он может навредить ей, к XX веку некоторые натуралисты начали говорить о том, что сама природа лучше распоряжается землей, чем человек. Для этой растущей группы энтузиастов дикая, нетронутая природа стала мерилом нормального, здорового состояния земли. На основе этого убеждения в благотворности дикой природы возник третий вид реставрации, который мы обозначим как репаративную натурализацию. О. Леопольд является, наверное, самым известным пропонентом репаративной натурализации, которую еще можно назвать ревайлдингом – процессом восстановления поврежденных диких экосистем. Сегодня этот вид реставрации наиболее популярен, но далек от того, чтобы полностью заменить собой два остальных. Если для Бюффона «культура» являлась главным фактором спасения природы, а для Марша – ее главной угрозой, для Леопольда «натура» – главный фактор спасения. Каждый из этих деятелей работал в рамках парадигмы, установленной его предшественниками, при этом добавляя в нее новые элементы. Одна из задач главы 6 состоит в том, чтобы провести различие между тремя точками зрения, показав при этом, как их смешение может привести к недоразумениям на этапе планировки, непосредственно в процессе реставрационных работ.

Последней задачей книги является намерение выявить и показать читателю те тесные связи, которые существуют между движением в пользу охраны дикой природы и ревайлдинг-движением. Дикая природа – это объект, а ревайлдинг – процесс, который на нее направлен. Оба движения появились благодаря чувству восхищения неким идеалом (реальным или мифологизированным) нетронутой дикой природы. Вряд ли можно назвать совпадением то, что Леопольд стал одним из членов-основателей появившегося в 1935 году Общества дикой природы, будучи при этом одним из ведущих сторонников реставрации диких земель. В 1934 году Леопольд в должности председателя дендрария Висконсинского университета утверждал: его главной задачей в этой роли было «воссоздать… образец исконного Висконсина, того, как выглядел округ Дейн, когда наши предки прибыли сюда в 1740-х годах». Позже он писал в «Альманахе Сэнд Каунти», что «первым правилом умелого ремесленника является сохранение всех составных частей» [Jordan 1983]. Таким образом, для Леопольда умелым реставратором является тот, кто выявляет, сохраняет и собирает элементы экосистем прошлого. Советуя землеустроителям «думать, как гора», Леопольд тем самым предлагает им обращаться с землей так, как с ней обращалась бы природа в отсутствие людей. Леопольд считал, что и защита дикой природы, и реставрация поврежденных экосистем являются частями одного процесса по способствованию самоорганизации безлюдной природы. История реставрации может как помочь разобраться в наших представлениях о деградации окружающей среды, так и внести ясность в представления о дикой природе.

Как предостерегает нас историк окружающей среды У. Кронон, дикая природа не приемлет человека, а мы, поклоняясь ей, пренебрегаем близкими нам повседневными очеловеченными ландшафтами [Cronon 1995]. Когда активисты лоббируют сохранение дикой природы или работают над ее восстановлением, они в конечном счете больше доверяют природе, чем людям. Я считаю, что и Леопольд, и Марш придерживались типично американских взглядов на природопользование. Через 70 лет после того, как Марш призвал американцев скептически относиться к тому, как человек обходится с Землей, Леопольд сказал им доверять тому, как ей распоряжается сама природа. В то же время по другую сторону Атлантического океана итальянцы придерживались совершенно иного взгляда на мир, сохраняя веру в благоприятное влияние человека на окружающую среду. Таким образом, предостережения Кронона относятся скорее к американцам, чем к тем, кто сохраняет уверенность в способности человечества ответственно распоряжаться природой. Впоследствии мы увидим, что история реставрации предоставляет прекрасную возможность для изучения идей дикой природы, бытующих вне американского контекста.

В конечном счете может показаться, что реставраторы Сикстинской капеллы восстанавливали исключительно «культуру», а реставраторы дикой местности воссоздают только «натуру». На самом деле и в капелле, и в диком лесу «натура и культура» переплетаются в гораздо большей степени, чем может показаться на первый взгляд. Неважно, мыслим ли мы, как Бюффон, Марш или Леопольд. Любой реставратор имеет дело и с «натурой», и с «культурой». Но его взгляд на их роли в процессе реставрации зависит от того, к кому он себя относит – садовникам-культиваторам, восстановителям или натурализаторам.

Когда в 1960-х годах руководитель Сьерра-клуба Д. Брауэр боролся с беспорядочным массовым строительством гидроплотин, которым занималось Бюро мелиорации США, он использовал Сикстинскую капеллу в качестве метафоры Большого каньона. С точки зрения Брауэра, уничтожение природного наследия являлось еще бо́льшим преступлением, чем уничтожение цивилизационного наследия. Когда сторонники строительства плотины в Большом каньоне аргументировали свою точку зрения тем, что туристам станет сподручнее исследовать каньон на лодках, Брауэр ответил на это полностраничным объявлением в The New York Times. Оно гласило: «Может, и Сикстинскую капеллу следует затопить, чтобы туристы смогли лучше разглядеть ее своды?» Этими словами Брауэр фактически повторил аргументы Дж. Мьюира, который двумя поколениями ранее боролся со строительством плотины в каньоне Хетч-Хетчи Йосемитской долины. «Перегородить Хетч-Хетчи – святилище, которому нет равных среди воздвигнутых человеком! С тем же успехом мы можем затопить все церкви и соборы, превратив их в водохранилища», – сокрушался Мьюир. Сравнивая дикие каньоны и долины с человеческими святынями, эти активисты тем самым пытались открыть глаза на наши самые сокровенные представления о мире природы. Мьюир указал на то, что дикая природа может обогатить человеческий дух. Брауэр же напомнил, что творения природы могут соперничать с творениями человечества или превосходить их. В обоих случаях на кону стояло сохранение не просто каньона, а природной святыни².

Реставраторы и сегодня восстанавливают каньоны как природные святыни. В 1960-х годах на реке Колорадо, чуть выше по течению от Большого каньона, была построена дамба Глен-Каньон. Сейчас она удерживает более 200 миль глубоких вод в окружении высоких стен речного канала. Все больше любителей природы оплакивают погребенную под ними великолепную природную святыню. В 1996 году члены Сьерра-клуба единогласно и настоятельно потребовали демонтировать дамбу и осушить водохранилище [Brower 1997]. Однако, прежде чем обрушить ковши экскаваторов на Глен-Каньон, стоит обратить внимание на дискуссию вокруг реставрации Сикстинской капеллы. На сегодняшний день дно каньона покрыто толстым слоем черного ила, а его склоны окружены сплошным кольцом осадочных отложений. В этой ситуации вопрос демонтажа дамбы становится неразрывно связан с философией и целеполаганием экологической реставрации. Как и в случае с шедевром Микеланджело, возникают вопросы: можно ли в полной мере восстановить этот каньон, нужно ли это в принципе. В отличие от ситуации с Сикстинской капеллой мы можем задуматься, насколько природа способна сама по себе оживить Глен-Каньон и вновь наполнить его пением соловьев, смыть со дна грязный ил, очистить его склоны и заставить их вновь расцвести пенстемоном, гилией и цветами тополя.

Глава первая
Два мира Джорджа Марша

Одним октябрьским утром 1856 года на ярмарке штата Нью-Гэмпшир перед делегацией от города Конкорд собралась толпа, чтобы послушать приглашенного спикера. Достопочтенный Джордж Перкинс Марш, бывший конгрессмен из Вермонта, намеревался рассказать о некоторых заграничных сельскохозяйственных практиках, особенно о тех из них, которые было бы неплохо перенять жителям Новой Англии. Марш совсем недавно вернулся в Америку после почти пяти лет дипломатической миссии в Турции и Греции, успев посетить множество стран Европы и Средиземноморья. Он путешествовал по Альпам на повозках, пересек Босфор на каике, посетил Египет верхом на верблюде. «Англия не занимает заметного места в моих набросках», – так он начал свою речь. Поскольку характеристика почв и основных посевных культур, а также политические и религиозные институты в США и Англии довольно схожи, в обеих странах объекты и процессы сельскохозяйственного труда, по сути, одинаковы. Возможно, американцам и было чему поучиться у британских землепользователей, но Марш считал, что будет любопытнее обратить внимание на страны, чьи сельскохозяйственные культуры, способы обработки почвы, привычки сельской жизни, климат и земля больше всего не похожи. В поисках столь разительных отличий в способах хозяйствования необходимо было перенестись на юг Европы, ближе к Средиземному морю.

Именно резкий контраст между реалиями Новой Англии и Южной Европы делал их сравнение наиболее информативным. Иные культурные традиции, растительный мир и рельеф местности означали, что жители Новой Англии и Средиземноморья совершенно по-разному подходили к проблемам сельского хозяйства. Марш обратил внимание, например, на широкое распространение во Франции и в Италии многолетних культур, таких как виноград или яблони. В Вермонте и Нью-Гэмпшире же основой сельского хозяйства были однолетники – кукуруза и картофель. По его словам, хотя такие предпочтения во многом объяснялись климатом, традиции также играли немаловажную роль. Далее Марш описывал хитрый способ быстрой сушки сена, которым пользовались итальянские крестьяне: они выкладывали свежескошенную траву на крутых горных склонах, удерживая ее установленными по периметру вертикальными шестами. Кроме того, они знали способ заставить снег таять быстрее ранней весной – разбрасывали поверх него небольшое количество чернозема. Итальянцы придавали бо́льшую ценность определенным материалам, таким как древесина для растопки и навоз, и строили свои жилища так, чтобы тех не могли коснуться наводнения, оползни и прочие бедствия, которых американцы не привыкли бояться.

Для американца, путешествующего по южным регионам Европы, по словам Марша, самым поразительным будет полное отсутствие чего-либо напоминающего американское представление о лесе, поскольку европейцы уделяли гораздо больше внимания обновлению и сохранению лесов: «Сотни акров ежегодно засаживается дубами, соснами, лиственницами и прочими древесными породами» [Marsh 1856]. Марш хотел заставить своих слушателей задаться вопросом, почему европейцы, а не американцы первыми начали сохранять и восстанавливать свои леса.

В этой ранней экологической речи, произнесенной за восемь лет до выхода в свет книги «Человек и природа», Марш уже поднимал вопрос о способности человека, во-первых, наносить ущерб Земле, во-вторых, начать восстанавливать ее. Предвосхищая главы «Леса́», «Во́ды» и «Пески», Марш описывал, как на некогда густо покрытых лесами горных склонах Европы бурные потоки воды вызвали обширную деградацию почвы и обнажение горных пород. Во многих местах уже представлялось «невозможным вылечить причиненное зло и остановить будущие разрушения». И все же Марш оставлял место надежде. В дополнение к приведенным им примерам лесовосстановления Марш также описал работы по осушению болот, которые ему довелось посетить неподалеку от Флоренции. С XVIII века там трудились итальянские инженеры, которым в результате удалось рекультивировать обширные территории, «вернув им плодородие и благоприятные свойства». Здесь, в верховьях реки Арно, в Валь-ди-Кьяна, паводковый поток удалось отвести в низменные районы, чтобы занести туда целебный для земли ил. Марш высоко оценивал эти начинания итальянцев. «Предприятия, описываемые мною, есть одни из самых замечательных триумфов человечества над природой. Они представляют особый интерес, поскольку демонстрируют собой тот редкий случай, когда почва, которую человек когда-то использовал, истощал и наконец забросил, была бы возвращена под его власть». По мнению Марша, реставрация представляет собой процесс восстановления продуктивности, стабильности и эстетической ценности деградированных земель, в результате которого они снова могут приносить пользу людям. Хотя Марш стремился восстанавливать культивированные земли, а реставраторы будущего будут отдавать предпочтение естественным ландшафтам, их объединяет одна цель – восстановление земель, поврежденных человеком. Все современные реставраторы, которые стремятся вернуть природу в определенное состояние, существовавшее до разрушительного вмешательства человека, по сути, действуют в рамках парадигмы, заданной в свое время Маршем [Ibid.].

Окрещенный своим биографом Д. Лоуэнталем пророком консервации, Марш до сих пор упоминается в инновационных природоохранных проектах по всему миру, начиная с России, Индии, Австралии и кончая Соединенными Штатами Америки и Западной Европой. Тем не менее некоторые ученые утверждают, что Марша нельзя назвать основоположником нового консервационистского взгляда на защиту окружающей среды. Согласно им, он всего лишь синтезировал и популяризировал уже существовавшие до него убеждения. Исследователь Р. Джудд, к примеру, указывает на то, как в начале XIX века консервационистская этика получила развитие в среде обычных жителей Новой Англии. Р. Гроув же утверждает, что еще в XVII веке заселявшие тропические острова (например, Маврикий) европейские колонисты отдавали себе отчет в том, что их присутствие нарушало экологический баланс. Однако более важным, чем поиски пророков и апостолов консервации, является понимание основных изменений в природоохранной мысли, которые происходили в этот период. Каким было главное послание Марша (и не столь важно, было ли оно действительно первопроходческим или в чем-то вторичным), которое перевернуло человеческие представления о природопользовании? Чем взгляд Марша на место человека в природе существенно отличался от общепринятых идей до него [Lowenthal 1958; Judd 1997; Grove 1995]? В поисках ответов на эти вопросы можно сделать вывод, что философия Марша включает в себя три основных предположения:

1) человеческое вмешательство в природные системы может привести как к положительным, так и к разрушительным результатам;

2) способности природы к самовосстановлению поврежденных человеком систем ограничены;

3) люди могут вредить природе, даже когда уверены, что улучшают ее. Как мы видим из утверждений Гроува и Джудда, первые два взгляда существовали задолго до Марша. Однако мысль о том, что даже человек, действующий разумно и предусмотрительно, все равно способен нанести ущерб окружающей среде, представляется революционной для того времени. Идея непреднамеренной деградации окружающей среды человеком резонирует с восприятием дикой, нетронутой природы как в целом благодатной, которое получило распространение в Новом Свете во второй половине XIX века. Только после того, как люди пришли к представлению о том, что свободная от людей земля имеет свои преимущества, мог появиться такой мыслитель, как Марш, утверждающий, что человек часто не обращает внимания на наносимый им ущерб. В странах Европы, в которых побывал Марш, местные не видели ничего хорошего в земле, свободной от человека. Марш подвергнул сомнению их убежденность в том, что рациональный человек всегда действует на благо земле.

Позитивное и негативное влияние человека на землю

Постоянно предостерегая людей от пагубного воздействия на землю, Марш в то же время упорно проповедовал репарационный потенциал человечества. С каждой новой статьей или выступлением Марш все громче заявлял об угрозе деградации окружающей среды, а затем возлагал все бо́льшую надежду на ее восстановление. Через год после своего выступления на ярмарке в Нью-Гэмпшире Марш был назначен комиссаром по рыболовству штата Вермонт. Перед ним встала непростая задача по восстановлению опустошенных рыбохозяйственных водоемов региона. Будучи в юности заядлым рыбаком, проведшим немало времени у ручьев неподалеку от семейной фермы в вермонтском местечке Вудсток, Марш не мог не заинтересоваться исчезновением рыбы в водоемах родного штата. Сокращение численности сухопутных видов, таких как олень или заяц, легко объяснялось чрезмерным промыслом или недостатком прокорма, а вот падение вылова рыбы по тем временам было объяснить труднее. Примитивные решения вроде запрета на рыбную ловлю в установленных местах в определенные времена года мало чем помогали в восстановлении популяции рыбы. Тут требовалось нечто большее, чем простейшая консервация.

В своем официальном отчете Марш предположил, что резкие антропогенные изменения на суше, такие как обширная расчистка или вспашка сельскохозяйственных угодий, могли нанести вред не только сухопутным формам жизни, но и подводным обитателям. Сбрасываемые в воду вредные отходы жизнедеятельности близлежащих деревень, неестественный водоток в подвергшихся вырубке лесах, отвод воды из рек в каналы – все это Марш отнес к факторам, негативно влияющим на водные экосистемы. Будучи проницательным наблюдателем естественной истории, Марш подчеркивал зависимость между растениями и животными, осадками и почвой. Определив таким способом причины деградации, Марш выразил надежду на реставрацию водной среды:

В случае с наземными животными нам приходится принимать природу в том искалеченном состоянии, в которое привел ее человеческий прогресс. Но мы все еще можем что-то сделать, чтобы восстановить хотя бы долю того изобилия, которое в более примитивном состоянии обеспечивало водное царство [Marsh 1857].

Илл. 1. Улучшение Земли. Джордж Перкинс Марш (Agriculture, Labourage, Encyclopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, Paris, 1751–1772)

Точный анализ причин «рыбного кризиса» в Новой Англии открыл возможности для успешной реставрации. Тут Марш учел европейский опыт. В Старом Свете разведение рыбы уходит корнями во времена Древнего Рима, а трудолюбивые средневековые монахи сделали из него целую науку. Американцам, заинтересованным в разведении лосося или форели, считал Марш, необходимо было присмотреться к европейским странам, где с бо́льшим успехом разводили рыбу. Их практики, соответствующим образом адаптированные к американским климатическим и природным условиям, могли бы иметь успех и в Соединенных Штатах Америки. Он надеялся, что в ближайшем времени в Америке будут приняты законы «о восстановлении первозданного изобилия общественных водоемов». Однако, рассуждая о возвращении водоемам былого изобилия, в конце своего рапорта Марш подчеркивает и техническую сложность широкомасштабной реставрации популяций рыбы. По его словам, такая реставрация была неосуществима на тот момент, хотя и возможна в теории [Ibid.].

Как лингвист и филолог, знавший более 10 языков, Марш любил размышлять о значении слов. Возможно, наиболее неоднозначным он считал improvement («улучшение»), которое часто подчеркивал или заключал в кавычки. Тем самым он хотел донести до читателя мысль, что вмешательство человека в естественные процессы (даже с лучшими намерениями) часто приносит больше вреда, чем пользы. Хотя в целом Марш был согласен с гуманистами эпохи Возрождения в том, что человек должен в полной мере пользоваться дарами природы, он подчеркивал, что попытки улучшить окружающий мир могут ему навредить. Так, во времена Марша существовали improvement societies (общества по благоустройству), состоявшие из садоводов и фермеров, которые искали способы увеличить свои урожаи. Кроме того, в европейских странах и их колониях были распространены так называемые общества акклиматизации, которые импортировали ценные экзотические виды и пытались адаптировать их к местным условиям. Марш скептически относился к деятельности подобных «благоустроителей» и «акклиматизаторов» и считал, что она приводит к уменьшению урожаев и деградации земли. В крахе рыбных промыслов Новой Англии Марш также видел провальный результат человеческой деятельности по улучшению окружающей среды. Вырубка лесов, запруживание ручьев и широкомасштабная обработка почвы хотя и обеспечивали некоторую выгоду, в значительной степени поспособствовали вымиранию рыбы: «Достаточно сказать, что человеческие улучшения привели к почти полному изменению тех условий, в которых привыкли жить рыбы». Даже инициативы, казавшиеся на первый взгляд однозначно полезными, в результате могли навредить. Например, создание искусственных резервуаров для разведения рыбы иногда приводило к затоплению плодородных земель. Такие необдуманные «улучшения» влекут за собой не восстановление, а, скорее, накладывание одной деградации на другую. В разговоре с одним из своих коллег Марш говорил, что написал книгу «Человек и природа» в первую очередь для того, чтобы продемонстрировать «вред, который приносят так называемые улучшения и чрезмерная культивация» [Ibid.].

Мы видим, что Марш разделял улучшения на мнимые и настоящие. Хотя ученый всю жизнь считал, что человеческий прогресс невозможен без вмешательства в природу, он также скептически относился к далекоидущим и непредвиденным результатам этого вмешательства. Так, Марш положительно отзывался о строительстве туннелей через Альпы и ввозе полезных экзотических растений для внедрения в сельское хозяйство. Однако он демонстрировал и то, как подобные проекты могут навредить экосистемам, внедряя инвазивные виды или приводя к иссушению ручьев вследствие отвода почвенных вод. Его целью было заставить своих читателей и слушателей научиться проводить черту между настоящими и так называемыми улучшениями. В первых таилась надежда на восстановление окружающей среды.

Послание Марша об улучшении в конечном счете являлось призывом бережно относиться к миру природы. Когда Марш писал о том, что «улучшение» почвы человеком приводит к ее повреждению, он на самом деле предлагал сформировать более глубокое понимание последствий человеческого воздействия на землю. Когда он оспаривал отчет о землепользовании в Америке, в котором залежные поля и вырубленные леса были названы улучшенными землями, то призывал к лучшему пониманию позитивного и негативного воздействия человечества на природные системы [Marsh 1864].

Представив убедительные доказательства способности человека как совершенствовать, так и разрушать, Марш тем самым только укрепил древнебиблейские и ренессансные убеждения в том, что человек по своей сути отделен от природы. Р. Уильямс писал: «Прежде чем задасться любым вопросом о методах и об этике вмешательства в природу и управления ею, необходимо сперва отделить ее от человека». Таким образом, природопользователи, на которых оказал влияние Марш, стали еще сильнее отдалять себя от природы, когда оценивали свое воздействие на нее или искали соответствующие меры по ее восстановлению.

Само название книги Марша изначально стало объектом спора с издателем. Марш настаивал на названии «Человек – возмутитель гармонии природы», в то время как издатель предлагал более лаконичное и нейтральное «Человек и Земля», на что Марш ответил так: «Мне бесконечно чуждо убеждение, что человек есть часть природы и его действия управляются ею. Задача моей книги – утвердить прямо противоположное мнение и проиллюстрировать доктрину о том, что человек… есть свободный моральный субъект, действующий независимо от природы». Марш и его последователи стремились отдалиться от мира природы и возвыситься над ним [Williams 1980; Lowenthal 1864].

Медлительность естественного восстановления

Марш возлагал большие надежды на реставрацию природы человеком, поскольку считал, что сама она обладает крайне ограниченными способностями к самовосстановлению. Он писал, что естественные восстановительные процессы «могут в обычных условиях занимать не годы и десятилетия, а века. Человек не может просто покинуть Новый Свет, бежать на какой-то другой (еще не обнаруженный) материк и там дожидаться, пока естественным путем снова расцветет брошенный Эдем». С точки зрения Марша, человеческие силы отличались от сил природы и качеством, и степенью воздействия. И дровосек, и бобр валят деревья, но только человек создает необратимые изменения в экосистеме, в то время как бобр всегда дает лесу восстановиться. Естественные восстановительные процессы бессильны перед интенсивной деятельностью человека. Марш рассматривал реставрацию как акт компенсации за неспособность природы возместить ущерб, причиненный человеком.

Он считал, что природа не способна легко справиться с вредом, который причиняет человек, однако обычно может залечить повреждения, нанесенные самой себе. В качестве примера Марш указывал на то, как быстро возрождаются леса после природных пожаров. Столь велики восстановительные силы природы, отмечал он, что всего через 25 лет после катастрофического лесного пожара 1825 года в Мирамиши (Канада) на месте пожарищ вновь возвышались величественные деревья. При этом он приводит бесчисленные примеры антропогенных изменений лесов, в результате которых они утратили бо́льшую часть своей естественной регенеративной способности. Марш считал, что в сравнении с разрушениями лесов из-за естественных причин антропогенная дефорестация отличается кратно бо́льшим масштабом изменений и последующей потребностью в реставрации. Как свободный моральный субъект, действующий независимо от природы, человек обладает уникальной способностью трансформировать и разрушать землю, а также несет особую ответственность за ее восстановление [Marsh 1864].

Спустя более чем 100 лет идеи Марша продолжают удивлять нас своей проницательностью и актуальностью. Однако У. Мейер считает, что Марш все же ошибался, будучи уверенным в стабильности природных систем. Несмотря на это, следует понимать, что, рассуждая о врожденной стабильности природы, Марш не имел в виду, что природа по своей сути неизменна. Скорее, он подразумевал способность природы самостоятельно оправиться от естественных пертурбаций, будь то деятельность бобров, лесной пожар или даже извержение вулкана. Марш считал, что в безлюдных местах, где земля еще не подверглась воздействию человека, «природные гармонии» остаются нетронутыми. Врожденная стабильность природы в работах Марша противопоставляется потенциальной нестабильности, которая возникает во время деятельности человека. «Человек является повсюду как разрушающий деятель, – писал он. – Куда бы ни ступила нога человека, там гармонии природы обращаются в хаос». Восстановить эти «гармонии» может только разумная и кропотливая реставрация [Meyer 1996].

Илл. 2. Портрет Д. П. Марша, около 1870 года (Вермонтский университет)

Книга «Человек и природа» следует определенной схеме: сперва Марш рисует картину разрушения экосистем человеком, затем показывает, что природа сама по себе неспособна оправиться от причиненного ущерба; наконец, демонстрирует примеры того, как человеку удавалось устранять этот ущерб. «На этих скромных страницах я попытаюсь изложить наиболее важные практические выводы, вытекающие из истории усилий человека по восстановлению Земли», – так Марш заканчивает вступительную главу своей книги.

Аналогичным образом во второй главе Марш сперва описывает ту выгоду, которую человек получил от импорта экзотических растений, а затем указывает на то, как в результате американские и европейские угодья пострадали от инвазивных видов. Автор также рассказывает о том, как в Америку из Старого Света (намеренным или же случайным путем) попадали некоторые виды насекомых, что имело непредсказуемые последствия – как положительные, так и отрицательные. Бывали случаи, когда целые посевы уничтожались случайно завезенным из Европы вредителем. Так и привезенные из Европы стада овец продемонстрировали недюжинную способность вредить окружающей среде: «Дикий баран, казалось бы, не представляет собой особой разрушительной силы в отличие от своих одомашненных сородичей». Наконец, Марш перечисляет успешные действия человека по восстановлению природных систем, например различные программы размножения рыб [Marsh 1864].

В последующих главах, посвященных лесам и водоемам, Марш повторяет свои мысли о положительном и об отрицательном воздействии человека, о медлительности естественного восстановления и возможностях реставрации. На примере Новой Англии он показывает, как расчистка леса может привести к процветанию сельского хозяйства; как рытье каналов служит предотвращению наводнений, доставляя при этом людям драгоценную воду. Но за этим следует и рассказ о том, как уничтожение лесов приводит к наводнениям и лавинам, а канальное орошение – к накапливанию солей в почве и обмелению рек. Марш также приводит доказательства медленных темпов естественного восстановления лесов, особенно в регионах с деградированными почвами, таких как Апеннины в Италии. Он привлек внимание и к медленным темпам восстановления почвы, указав, что ливни могут вызывать наводнения даже спустя десятилетия после первоначальной эрозии верхних слоев грунта. В конце главы Марш опять обнадеживает читателя, приводя примеры успешных работ лесоводов и гидротехников по восстановлению лесных и речных систем.

Илл. 3. Замок Пьобези, расположенный неподалеку от Турина. Здесь в 1863 году Марш работал над книгой «Человек и природа»

В последней главе о «песках» Марш еще раз повторяет свои опасения насчет последствий безответственной эксплуатации ресурсов, а затем вновь дает пример успешной экологической деятельности, такой как противодействие дрейфующим пескам путем создания лесополос. Ближе к концу своей книги Марш пишет: «Как я уже отмечал ранее, вопрос огромной важности заключается в том, насколько возможным представляется восстановить тот сад, что мы погубили. И это проблема, на которую опыт проливает мало света. До сих пор было предпринято лишь несколько целенаправленных попыток в области физической регенерации в масштабе, достаточно большом, чтобы оправдать общие выводы». По мере того как Марш приближался к заключению книги «Человек и природа», он все усерднее искал убедительные примеры успехов крупномасштабной реставрации. Ученый закончил рукопись летом 1863 года, однако до конца своей жизни в работе над новыми изданиями книги, в многочисленных статьях и письмах, беседах с друзьями и дебатах с политиками Марш продолжал искать ответ на вопрос, может ли человек «восстановить тот сад, который погубил». Заявив о необходимости восстановления земного сада, Марш посвятил свою жизнь выяснению того, насколько это возможно [Ibid.].

Таким образом, книгу «Человек и природа» можно считать одним из первых манифестов реставрации. Хотя главным и непосредственным вкладом книги в историю экологии было прояснение формировавшихся в то время взглядов на ущерб окружающей среде, другим ее важным посылом был призыв к экологической реставрации.

Стоит отметить, что частое употребление Маршем термина «реставрация» было беспрецедентным для ранних работ об экологии. Цифровой поиск по подборке из более чем 100 текстов из Библиотеки Конгресса США, посвященных экологии и появившихся в период с 1850 по 1920 год, показывает, что книга «Человек и природа» содержит в себе более ¼ из всех упоминаний слова «реставрация». Изначально Марш хотел назвать свою книгу «Человек-возмутитель». Ей бы также подошло название «Человек-реставратор»³.

Природа Европы и Америки

Еще одно ключевое понятие в работе Марша – дикой природы. За несколько десятилетий до воспевших дикую природу Джона Мьюира и его сторонников в идеях Марша уже проглядывало определенное восхищение ею. Само слово wilderness («дикая природа») лишь дважды появляется в книге «Человек и природа» (оба раза – в общепринятом в XIX веке значении «безлюдная пустошь»). Но гораздо чаще там встречаются такие смежные обозначения природы, как первобытная, исконная, необузданная, и автор придает им весьма положительные коннотации. До того как он побывал в Европе, Марш редко пользовался подобными терминами, что можно увидеть из его речи в округе Ратленд – одного из первых выступлений на тему охраны окружающей среды, сделанного в 1847 году. Однако, совершив путешествие по Европе и странам Средиземноморья, а затем осев в 1861 году в Италии, Марш начал часто размышлять о диких лесах, которые теперь представлялись ему одной из самых замечательных особенностей далекой родины. Это было не просто благоговение перед дикой природой или ностальгия по родным краям. Контраст между нетронутой природой Америки и укрощенной человеком природой Европы позволил Маршу с новой стороны взглянуть на вопросы охраны окружающей среды [Marsh 1847].

Как и многие писатели, работами которых он вдохновлялся, Марш видел важные отличия между очеловеченной историей Европы и естественной историей Северной Америки. В дикой, необузданной природе последней он видел молодость и энергию. В 1861 году эколог писал, что американцам, «привыкшим к зеленой и вечно молодой роскоши первобытных лесов, сама земля Европы кажется дряхлой и седой». В книге «Человек и природа» он добавил, что, хотя первобытные леса и не приносят прямой выгоды человеку, они не должны рассматриваться как что-то враждебное и даже заслуживают нашей защиты. Несмотря на то что Марш сначала заявляет: «Чем скорее естественный лес будет приведен в состояние искусственно регулируемого, тем лучше для всех заинтересованных лиц», – через 60 страниц он уже аплодирует усилиям по сохранению лесного заповедника Адирондак, будь то по эстетическим или экономическим мотивам («оба эти класса соображений имеют ценность»). Насмотревшись средиземноморских пейзажей, Марш по-новому восхитился природой своей родины, представлявшейся такой молодой, необузданной и дикой [Marsh 1864; Hall 1998].

Любовь Марша к дикой природе крепла по мере того, как он путешествовал там, где дикому не было и места, – в землях бывшей Римской империи. Эти земли веками обрабатывались руками местных крестьян: засеивались и вспахивались, выравнивались и террасировались, истощались и восстанавливались. Для Марша дикие леса Америки стали эталоном, с которым он сравнивал те земли, которые встречались ему во время его путешествий. Чем больше Марш путешествовал по Италии, тем чаще ставил под сомнение недоверие местных к безлюдным землям и сильнее начал защищать американское почитание дикой природы. Многие американские художники – современники Марша, в свое время очарованные пасторальными сценами старой Европы, начали поворачивать свои мольберты к свободным от цивилизации горным и лесным пейзажам. Марш присоединился к веренице таких деятелей, как А. Дюран, Дж. Иннесс и Т. Коул, которые в свое время тоже путешествовали по Европе, восхищаясь глубиной человеческой истории, и останавливались на месяц или даже год во Флоренции или в Риме, но в результате вернулись в своем творчестве к первозданной природе Северной Америки. Для всех этих экспатриантов сущность Италии была культурной, а Америки – естественной⁴.

Всегда интересовавшийся крупномасштабными инженерными проектами, Марш не смог пройти в Италии мимо многочисленных мелиоративных работ, помимо той, что он наблюдал в Валь-ди-Кьяна. На западном побережье Тосканы, в области Маремма, на тот момент активно проводились работы по осушению болот для создания сельскохозяйственных угодий. Итальянский государственный деятель Беттино Рика-Соли, которому принадлежали обширные земли в Маремме, пригласил Марша посетить этот регион, снабдив его при этом всевозможной информацией о технических и об исторических деталях проекта. Рика-Соли и другие итальянцы, с которыми разговаривал Марш, не видели в Маремме ничего, кроме бесполезных и даже вредных болот, каковые необходимо было осушить. Они не задумывались о том, что эти болота могли служить убежищем для мигрирующих птиц, содержать редкие растения и просто предоставлять человеку необычные виды для созерцания. Для них это был регион, охваченный malaria – плохим воздухом, неблагоприятными миазмами, которые в теплые времена года разносили болезни [MAER-1; GMUV-4].

Однако Марш, проанализировав проект, пришел к отличным от выводов итальянцев мыслям. В то время как они видели в болотах Мареммы результат действий природных сил (ливней и естественной эрозии), Марш разглядел в них результат человеческой деятельности. Вырубка лесов в примыкающих высокогорных районах привела к смыванию верхнего слоя почвы осадками и спуску заболоченного грунта на прибрежные равнины. Как объяснял Марш, «западное побережье Тосканы не пребывало в столь плачевном состоянии до завоевания земли этрусков римлянами»: «Это было естественным следствием пренебрежения местными инфраструктурными проектами и даже их бессмысленного уничтожения… а также вырубки лесов на близлежащих возвышенностях с целью удовлетворить спрос на древесину в Риме». С точки зрения Марша, именно люди нанесли ущерб этой земле.

Итальянцы, напротив, читали, что нездоровье провинции было следствием, а не причиной ее депопуляции. Будь она густо заселена, стандартные сельскохозяйственные практики, тепло от многочисленных домашних печей вернули бы земле былое здоровье. Макиавелли советовал правителям Тосканы следить за тем, чтобы «люди восстанавливали плодородие почвы путем возделывания и очищали воздух с помощью костров».

Как видно, итальянцам была присуща точка зрения, что люди и их деятельность скорее помогают земле, чем наносят ей ущерб. В противоположность Маршу они восхваляли культуру и обвиняли природу [Marsh 1864].

Касаясь вопроса Мареммы, Марш считал, что чрезмерная человеческая активность привела к разрушению лесов и перемещению почв; итальянцы же, напротив, видели проблему в недостаточных действиях человека по культивации земли. Последние старались исправить ущерб, нанесенный природой самой себе. Марш же видел, что они пытаются устранить урон, причиненный человеком. Он наблюдал антропогенную деградацию, в то время как местные – дегенерацию, спонтанное, самостоятельное, энтропийное разложение земли. Когда итальянцы осушали малярийные водно-болотные угодья, французы засевали зыбучие дюны, а швейцарцы восстанавливали леса на горных склонах, подверженных сходу лавин. Все они видели себя улучшителями Земли, которые борются с природными силами человеческими средствами. Марш, напротив, усматривал в их действиях реставрацию нетронутых, первозданных земель, разрушенных людьми. Американское мировоззрение Марша с присущим ему почитанием дикой природы помогло ему по-новому взглянуть на первопричину ущерба, нанесенного окружающей среде.

Очевидно, Марш не только слепо восхвалял дикую природу, но и видел в ней положительные и отрицательные проявления: «Там, где [человеку] не удается стать ее хозяином, он становится ее рабом». Тем не менее Марш показал, что он остро осознает обоснованность сохранения нетронутых земель: «Желательно, чтобы какой-нибудь большой и легкодоступный регион американской земли оставался, насколько это возможно, в своем первобытном состоянии». Марш не доверял необузданной природе, но видел определенные положительные качества в нетронутой земле. Он любил дикие земли, но не доверял их дикости. Таким образом, в философии Марша можно увидеть некий баланс между страхом перед разрушительными силами природы и американской романтизацией диких земель [Marsh 1861; Marsh 1864].

Еще одним ключом к пониманию взглядов Марша является то, что он рассматривал природу скорее как силу, чем как место. Природа для него – это не сама земля, а сила, придающая ей форму; та сила, что прорезает реками каньоны и покрывает склоны холмов деревьями: «Во всех неорганических вещах Природа безошибочно достигает намеченной ею цели». Марш рассматривал природу не как материальную субстанцию, а, скорее, так, как ее определил Н. Уэбстер в своем словаре 1828 года: «Природа есть субъект, автор, создатель вещей или же сил, создающих их». Итальянские коллеги Марша, такие как К. Каттанео, подчеркивали, что ландшафты формируются скорее человеческими силами, чем природными. Философ и экономист, Каттанео писал, что пейзажи сельской Ломбардии были сформированы силами, которые на девять десятых были культурными и на одну десятую – природными. Марш помог популяризировать этот взгляд, согласно которому человек является доминирующей при создании ландшафтов силой. Но в отличие от Каттанео Марш подчеркивал, что человеческие силы могут также вредить Земле. Еще более радикальным для того времени было утверждение Марша о том, что человек часто не видит тех разрушительных процессов, которым дает ход [Marsh 1861].

Ущерб окружающей среде может возникать из-за многочисленных и часто невидимых взаимосвязей между растениями и животными, почвой и осадками. По крайней мере со времен Ф. Менготти в 1810-х или А. Сюрреля в 1840-х годах европейские инженеры и лесоводы знали, что горные леса служат для предотвращения наводнений вследствие ливней: корни деревьев закрепляют осыпающуюся почву, а их стволы замедляют течение ручьев. Марш приумножил это знание, добавив, что без деревьев листья и хвоя не могут накапливаться, образуя почву, а реки не могут течь четко и непрерывно. К этим экологическим факторам он присоединил экономические, социальные и политические: чрезмерная вырубка лесов приводила к заиливанию рек и обмелению гаваней, тем самым был уменьшен улов рыбы, у городов отнят выход к морю, была затруднена морская торговля, как следствие – были развалены империи. Ущерб, нанесенный лесу, непреднамеренно и часто неосознанно приводил к далекоидущим последствиям во времени и в пространстве. Марш полно и убедительно продемонстрировал, как человеческая деятельность наносит не только прямой, но и косвенный ущерб природе. До Марша были и другие мыслители, выявлявшие отдельные связи между действиями человека и разрушением окружающей среды. Но среди них было мало или вообще не было тех, кто настолько всесторонне рассматривал ситуацию и мог связать вырубку леса с рыболовством и становлением империй. Как выразился один из первых рецензентов книги «Человек и природа» в 1864 году, «основная мысль, проиллюстрированная в книге, не нова, но она изложена столь убедительно и сопровождена такими энциклопедическими познаниями, что обладает силой новизны». Только автор такой глубокой и неоднозначной работы, как «Человек и природа», мог сделать утверждение, что «человек является повсюду как разрушающий деятель». До Марша человек, как правило, считался улучшающим, а не нарушающим гармонию природы, которая, в свою очередь, угрожала ему со всех сторон [Surell 1991; Marsh 1861].

Поиск виновных

Всегда можно найти причину природных бедствий. В древности жертвы наводнений приписывали их вредоносным духам, злому року, Богу, божествам или же природным явлениям, например сильным ливням. В определенной степени вина возлагалась и на человека. Например, в стихийных бедствиях иногда обвиняли грешников, которые навлекали на себя гнев Божий. С началом XIX века вину за природные бедствия все чаще возлагали на человеческую бесхозяйственность, например, считалось, что наводнения возникают из-за того, что люди вырубают и сжигают защитные леса, не заботясь в должной мере о новых насаждениях. Потребовалось время, чтобы найти вину человека и в загрязнении воздуха. Когда смог впервые окутал английские города, местные жители стали винить качество угля, фильтров, конструкции дымоходов – что угодно, но не человека, который жег этот уголь. В 1661 году Дж. Ивлин пишет в своем знаменитом труде “Fumifigium”, что сжигание угля приводит к «недомоганию легких не только из-за удушающего изобилия дыма, но и из-за его ядовитости». Однако в своей книге Ивлин не критикует человека за неразумное пользование углем, а лишь сетует на смог и предлагает способы борьбы с ним. Марш же приумножил вину, возлагаемую на человека. В одной книге он собрал доказательства того, что наводнения, загрязнение воздуха и воды, эрозия, опустынивание, вымирание видов и уничтожение посевов экзотическими вредителями – все это связано с человеческими действиями, что во многих случаях этого можно было бы избежать. Казалось бы, Марш не стал вменять в вину человеку только извержения вулканов и землетрясения. Но даже их, по его словам, можно было избежать, выкопав каналы для отвода потоков лавы и пробурив глубокие скважины для снятия тектонического напряжения. Революционность идей Марша состоит в том, что он в полной мере возложил вину за естественный ущерб, причиненный окружающей среде, на человека. Возможно, именно опыт юриста позволил Маршу определить виновника в недоступной его предшественникам степени [Evelyn 1661; Marsh 1864].

Как показывает Т. Стейнберг на примере наводнений и торнадо, опустошавших Америку в XX веке, в таких катастрофах могли обвинять как людей, так и природу – в зависимости от политических и социальных соображений [Steinberg 2000]. То, что, с одной стороны, кажется естественным, с другой, может являться следствием человеческих ошибок или социальной несправедливости. К примеру, когда правительство США стало строить дамбы вдоль реки Миссури, приоритет отдавался защите пригородов, где жили зажиточные граждане; бедняки же продолжали страдать от наводнений. Пользуясь примером лавин в Швейцарии XIX века, историк К. Пфистер демонстрирует, что традиционно вину за природные катастрофы возлагали на Бога или самих жертв, которые согрешили и тем самым вызвали возмездие свыше [Pfister 2002]. Однако со временем начали появляться и те, кто утверждал, что такие лавины являются результатом необычных погодных условий, таких как продолжительный снегопад, что в таких случаях была виновата природа, а не Бог. Третьи же твердили, что главной причиной лавин была человеческая деятельность, а именно вырубка защитных лесов. Когда в 1881 году случился масштабный оползень в кантоне Гларус, местные жители обвинили в произошедшем добытчиков сланца и их неразумные методы разработки карьеров (хотя официально катастрофу объявили стихийным бедствием, чтобы привлечь материальную помощь от государства и других стран). Марш стал главным для своего времени поборником возложения вины за нанесенный окружающей среде ущерб на людей – независимо от того, был ли он постепенным или имел характер внезапной катастрофы. Те, кто прочитал книгу «Человек и природа», стали более склонны включать Homo sapiens в причинно-следственную цепь, ведущую к экологическому ущербу. Марш назвал человека непосредственным, а не косвенным виновником разрушения окружающей среды. Он указывал на то, что кажущийся «естественным» причиненный окружающей среде ущерб часто таковым не является.

Другим ключом к пониманию взглядов Марша является то, что он делал акцент на вине вместо причины. Экологический историк Дж. Тарр писал, что в XVIII веке загрязнение окружающей среды считалось неприятным побочным эффектом совершенно естественных и неизбежных процессов, таких как бытовое отопление или утилизация отходов [Tarr 1996]. Люди жгли уголь для того, чтобы согреться или приготовить пищу, а без дыма нет огня. Протекавшие рядом с городами реки были всегда полны нечистот (а куда еще их девать?). Вплоть до конца XIX века наличие смога над городами считалось, скорее, показателем развитой промышленности и экономического благополучия. Мы до сих пор считаем, что эрозия почвы – это обыкновенное и неизбежное следствие сельскохозяйственных практик, а не результат неправильного землепользования.

Действия аграриев действительно вызывают эрозию, но это не вменяется им в личную вину. Марш, напротив, возлагал на фермеров прямую ответственность за борьбу с эрозией. Он писал, что земледельцы могли бы предотвратить значительную часть ущерба, который они наносят почвам.

Во время написания книги «Человек и природа» Маршу довелось прочитать в The Times статью под названием «Об истощении почвенного покрова», в которой рассматривались причины эрозии. Анонимный автор статьи явно считал, что эрозия почвы во время сельскохозяйственных работ неизбежна и винить в этом земледельцев нельзя. Вина ложилась на фермеров только в том случае, если те пренебрегали ответственным отношением к земле: «Земледелец должен делать все, что есть в его силах, чтобы предотвратить истощение почвы». Точно так же первые колонисты на Маврикии могли предполагать, что их прибытие на эти острова стало причиной исчезновения птицы додо и редких местных черепах, но никак не могли винить себя за колонизацию новых земель. До Марша исчезновение видов и уничтожение экосистем, как на том же Маврикии, не считались чем-то неправильным или аморальным. Они были естественным следствием прихода цивилизации в новые, доселе не изведанные миры. Указывая на малозаметные и неочевидные на первый взгляд связи между человеческой деятельностью и такими процессами, как эрозия, Марш возложил вину за разрушение окружающей среды на человека и сделал из этого моральную проблему. Возможно, взглянуть на землепользование через призму морали его вдохновило пуританское воспитание⁵.

В существовании множественных интерпретаций нанесенного окружающей среде ущерба можно убедиться в том случае, если прочитать хотя бы один отчет о лесном хозяйстве Италии XVIII века. В 1784 году К. Лепротти, лесной инспектор, отвечавший за участок Паданской низменности на севере Италии, представил своему начальству 90-страничный документ, в котором описывалось плачевное состояние лесов и предлагались пути его улучшения. Отчет Лепротти включал в себя длинный раздел, озаглавленный «Об ущербе, причиненном лесу». В нем он предложил определенную классификацию ущерба: de’ guasti per fatto d’uomo; de’ guasti per colpa d’uomo; de’ guasti per natura, что означает ущерб, причиненный непосредственно человеком; ущерб, причиненный человеческой халатностью; ущерб, причиненный природой. Таким образом, в этом документе явно проводится различие между естественным ущербом и ущербом в результате деятельности человека, а последний подразделяется на прямые и косвенные формы [AST-1; Bogge 1981].

В качестве примера ущерба, причиненного непосредственно человеком, Лепротти приводит вырубку леса местными фермерами в целях заготовки дров, строительного материала и сырья для производства древесного угля. К ущербу, причиненному по халатности, относятся случайные лесные пожары, а также повреждение почвенного покрова домашним скотом. В этом случае мы видим косвенный ущерб.

К XVIII веку человечество вполне осознавало тот непосредственный ущерб, который оно причиняет лесам. С давних пор существовали всевозможные законы, запреты и королевские указы, призванные защитить леса и ограничить их использование человеком. Например, в Венеции законы, регулирующие лесопользование, существовали по меньшей мере с 1600 года. Ими предусматривались как наказания за нарушение ограничений вырубки, так и материальные стимулы беречь лес. Гораздо менее распространено было понимание косвенного и незаметного ущерба, причиняемого лесу, что продемонстрировал Лепротти. Косвенное влияние человека будет более внимательно изучено более поздними теоретиками, такими как Марш [FUCB-1; Appuhn 2002].

И все же в отчете Лепротти самой обширной категорией является ущерб, причиняемый лесу спонтанными естественными процессами: «Природа портится (или, точнее, вырождается), когда растения стареют, достигнув определенной точки зрелости». Лепротти добавляет, что не всем деревьям удается достичь зрелости ввиду болезней, бедности почвы и прочих факторов, которые служат сокращению продолжительности их жизни. Другие деревья страдают из-за того, что растут слишком близко к соседним деревьям: света и почвы становится меньше, чем необходимо. Лепротти делает вывод, что больше всего ущерба лесам Пьемонта наносят спонтанные, естественные причины; устранение этого ущерба потребует широкомасштабных усилий человека. Для Лепротти, как и для любого другого человека XVIII века, энтропийное и стихийное разрушение леса казалось большей проблемой, чем антропогенная деградация. С его точки зрения, плохой менеджмент является меньшим злом, чем отсутствие хорошего, а нанесенный лесам ущерб возникал из-за того, что человек недостаточно ответственно относился к уходу за ними. Следовательно, жители подопечных Лепротти альпийских регионов просто не прилагали должных усилий по восстановлению земель, подверженных стихийной деградации.

Во времена Лепротти люди видели в природе главную угрозу ей самой, что теперь является для нас достаточно чуждой точкой зрения. По крайней мере в Америке сегодня мало кто допускает, что дикая природа приходит в упадок и разлагается, если ее оставить без присмотра. Большинству современных американцев будет чужд и взгляд, что деятельность человека, как правило, облагораживает природные системы, а не наносит им ущерб. Как показал один опрос, большинство американцев предпочли бы оставить свои национальные леса нетронутыми вместо того, чтобы доверить их человеческому управлению. Тем не менее европейцы, в частности итальянцы, продолжают верить в способности человека к управлению окружающей средой. Как будет показано в следующей главе, даже спустя 100 лет после доклада Лепротти итальянские методы ведения лесного хозяйства продолжали отражать его предположение о том, что природа наносит ущерб земле, в то время как человечество обычно улучшает ее. Большинство итальянцев продолжали смотреть на мир сквозь ту же призму, что и граф Бюффон, веря, что лишь вмешательство человека может сделать дикие леса пригодными и благоприятными для жизни.

Конечно, многие американцы тоже долгое время считали своей миссией укрощение грозной и строптивой природы. Как утверждают Л. Маркс и Д. Най, на протяжении XIX века в Америке доминировал культурный нарратив о поселенцах, которые приплыли на первобытный континент и подчинили его себе с помощью технологий. Затем, к началу XX века, все больше американцев стали следовать примеру Марша и рассматривать человека и культуру, а не природу как главную угрозу окружающей среде [Berlik 2002; Marx 1964].

Лепротти предложил ряд решений по восстановлению поврежденных альпийских лесов. Существует множество мер, но для ясности их можно разделить на три типа: позитивные, требующие действия; негативные (законодательные), препятствующие действию; сочетающие в себе оба типа.

Негативный подход, как объяснял Лепротти, включал бы в себя комплекс запретных и ограничительных мер, направленных против крестьян, живущих в альпийских горах, при этом он предупреждал, что такие запреты часто неэффективны, а жесткие меры наказания приводят только к заполнению тюрем: «Ущерб лесам наносят не злостные преступники, а отчаявшиеся люди». Вместо этого он рекомендовал снять вину с крестьян и положиться на позитивные меры или (по возможности) сочетать их с негативными. К позитивным мерам, писал Лепротти, можно было бы отнести восстановление лесов путем посадки деревьев в соответствии с оптимальными условиями произрастания каждого вида и в достаточном удалении друг от друга. Сюда же относятся меры по защите молодых растений от пасущихся животных: «Прежде всего лес должен храниться в чистоте». Для того чтобы хранить лес в чистоте (pulire il bosco), автор предписывает подстригать сорные травы, обрезать бесполезные ветви и удалять мертвые деревья. Этим Лепротти вновь транслирует распространенное в его время убеждение в том, что восстановление леса – это вопрос противодействия спонтанной деградации. В Италии XVIII века ответственность за разрушение окружающей среды в конечном счете возлагалась на природные силы [AST-1]. Утверждение о том, что мыслители эпохи Просвещения и другие домаршианские деятели всегда ставили природную активность выше человеческой при поиске причин экологических проблем, может показаться преувеличенным. Не только ущерб лесам, но и загрязнение воды, возникновение смога, истощение почвы и вымирание животных видов – все это в какой-то мере связывалось с человеческой деятельностью и американцами, и европейцами задолго до выхода в свет книги «Человек и природа». Г. Д. Торо, один из непосредственных предшественников Марша, в 1846 году сокрушался, что с тех пор, как он впервые сплавился на лодке по Уолденскому пруду и восхитился окружающими лесами, они были опустошены лесорубами. «Как нам наслаждаться пением птиц, когда вырубаются рощи, где они гнездятся?» – вопрошал он [Buell 1995]. В 1849 году один фермер жаловался, что земля близ Братлборо в штате Вермонт была столь истощена, что «пяти акров было недостаточно, чтобы прокормить старенькую овцу в течение лета» [Judd 1997]. К этому времени законодательными органами Массачусетса, Нью-Гэмпшира, Вермонта и Мэна были приняты законы, устанавливающие закрытые сезоны охоты на оленей в целях сохранения их популяции. Сам Марш признавал растущую обеспокоенность населения разрушительным влиянием человека на окружающую среду. В своей нью-гэмпширской речи 1856 года он говорил: «Я знаю, что в последнее время эта тема широко обсуждается в Соединенных Штатах Америки, но ее важность еще не оценена по достоинству». Таким образом, американцы и европейцы уже имели некоторое представление об ущербе, причиняемом природе человеком, однако большинство из них все еще не осознавали масштаба проблемы. В своей книге Марш показал, что ущерб был поистине ужасающим.

Ученый стал рупором нового (характерно американского) движения, которое ставило под сомнение убеждение в том, что разумная и сознательная человеческая деятельность всегда идет на пользу природным системам. Он предупреждал, что люди не только непосредственно вредят природе, но и делают это неожиданно, неосознанно и непреднамеренно. Ближе к концу книги «Человек и природа» Марш отмечает: «Я не раз упоминал о побочных и непрошеных последствиях человеческих действий как часто более весомых, чем непосредственные и желаемые результаты оных» [Marsh 1965]. Как мы можем видеть из отчета Лепротти, до Марша ответственность за деградацию природы в гораздо меньшей мере возлагалась на человека. Марш стал одним из первых проповедников защиты окружающей среды и реставрации как морального долга человечества. Марш, которого его жена Кэролайн называла последним из пуритан [Lowenthal 1990], подчеркивал, что человек неcет прямую ответственность за тот ущерб, который наносит природе.

Марш по ту и другую сторону Атлантики

Как американцы, так и европейцы обратили внимание на книгу «Человек и природа». Первый тираж в 1 000 экземпляров разошелся всего за несколько месяцев. Вскоре рецензии на книгу появились в американских, британских, во французских, в итальянских и русских изданиях. Хвалебный тон рецензентов по обе стороны Атлантики свидетельствовал о том, что идеи Марша нашли широкий отклик. Тема причиняемого окружающей среде вреда начинала будоражить умы человечества, и теории Марша о непрямом разрушительном воздействии человека на природу вкупе с его доказательствами медленных темпов естественного восстановления экосистем произвели на читателей должный эффект. В отличие от экологических фаталистов Марш предлагал конкретный план действий: человек как главный виновник деградации природы должен перейти к менее разрушительным методам землепользования и искать способы устранения уже причиненного ущерба.

Акценты, расставляемые европейскими и американскими рецензентами книги «Человек и природа», разнились. Американцы особо приветствовали предостережения Марша о склонности человека вредить окружающей среде, в то время как европейцы выделяли его высказывания о том, что человечество должно заняться восстановлением природы. Американские обозреватели сделали из книги «Человек и природа» вывод о необходимости создания заповедников и ограничения человеческой деятельности, в то время как их европейские коллеги призвали к более интенсивной реставрационной и мелиоративной деятельности. Таким образом, жители двух континентов по-разному восприняли идеи Марша.

Как отметил один из американских рецензентов, если задать кому-либо вопрос, чего своими действиями на планете Земля добился человек, в ответ мы, скорее всего, услышим привычные дифирамбы предприимчивости и техническому прогрессу. Автор отвергает эту оптимистичную точку зрения и приводит обширный список примеров того ущерба, который человек причиняет природным системам, а затем (вслед за Маршем) хвалит предложения по защите адирондакских лесов. Этот автор подчеркивает важность усилий по консервации и предотвращению деградации, но он едва ли упоминает о необходимости устранения существующих повреждений. Другой американский рецензент также обходит стороной призывы Марша к реставрации, повторяя вместо этого то, что человечество уничтожает дары природы, «которые при должной защите могли бы быть источником неиссякаемых богатств»⁶.

Европейцы же сделали другие выводы из книги «Человек и природа». Один британский рецензент, признавая, что многое в книге «американского Ивлина» было правдивым и обладало практической ценностью, все же не был убежден в склонности человека разрушительно влиять на природу. Он сомневался, например, в том, что люди могут истребить целый биологический вид, несмотря на заявления Марша об обратном. Комментируя слова Марша о вреде вырубки лесов, этот рецензент скептически заметил: Марш «кажется, забывает, что сохранить первозданные леса для многих стран означает сузить пространство, отведенное человечеству Провидением. Слишком уж сильно он прислушивается к “гласу деревьев”, позволяя им говорить в свою защиту». Этот британец считал мелиорацию земли более важной, чем предотвращение деградации⁷.

Французские и итальянские рецензенты также склонялись к положительной оценке человеческой деятельности, соглашаясь при этом с Маршем в необходимости реставрации. Они чувствовали, что продолжающийся упадок их садов требовал принятия решительных мер по восстановлению. Французский рецензент писал: «Наиболее важным сейчас представляется восстановление части полезных сил природы, ее плодородия… Общество вступает в эпоху реставрации, реконструкции и реплантации». Аналогичным образом итальянский рецензент вопрошает: «Кто не наслышан о наших многострадальных альпийских горах? Наш мудрый автор показал, почему все говорят о необходимости восстановления лесов». Другой итальянец также высоко оценил вклад Марша, с удовольствием отметив, что «восстановительным действиям человека» посвящен большой раздел книги. Третий связал призывы Марша к реставрации с процессом объединения и возрождения итальянской нации: «Теперь, когда Италия поднимается с колен, [Марш] заставляет нас задуматься над проблемой приведения земель Италии в состояние, более подходящее для процветающей и могущественной нации. Мы должны восстановить природу, которой позволили пойти прахом из-за недостаточного ухода». Французы и итальянцы, чьи страны страдали от истощения лесов, почв и рек, видели главный посыл книги «Человек и природа» в необходимости поиска новых методов восстановления пришедших в упадок земель⁸.

Конечно, мы не будем делать широких обобщений из столь скромной выборки рецензентов. Однако можно заметить, что читатели разных континентов и стран неодинаково восприняли многогранное послание Марша. Американцам импонировал новый взгляд Марша на экологический ущерб, возлагающий особую вину на человека. Европейцев же вдохновил его призыв к восстановлению, который возлагал на людей особую ответственность. Итальянцам, в частности, было легко согласиться с Маршем в том, что люди должны прилагать больше усилий для восстановления поврежденных земель.

Европейцы продолжали развивать древние традиции восстановления земель, которые Маршу довелось наблюдать и комментировать во время написания книги. Но в отличие от европейцев Марш скорее призывал к устранению деградации, вызванной человеком, чем к борьбе с естественным вырождением. Как мы рассмотрим далее в этой главе, множество новых природоохранных законов, которые будут приняты по обе стороны Атлантического океана, отразят эти разные взгляды на проблемы окружающей среды. Американцы, стремившиеся устранить угрозу со стороны человека, лоббировали консервационные меры, кульминацией которых стало создание национальных парков, а также закон о лесных заповедниках (1891), ограничивший деятельность человека в лесных угодьях. В 1887 году Канада основала свой первый птичий заповедник (на территории нынешнего Саут-Саскачевана), за чем в 1890-х годах последовало создание и ряда других новых резерваций. В то же время европейцы, видя угрозу со стороны природы, направили усилия на реставрацию. Так, ближе к концу XIX века некоторые европейские страны приняли законы о восстановлении лесов: Франция – в 1860 году, Швейцария – в 1876 году, Италия – в 1877 году. В 1882 году во Франции была создана Service de restauration des terrains en montagne, или Служба восстановления гор, занимавшаяся возрождением растительного покрова в горных регионах и укреплением подверженных наводнениям горных склонов. В 1888 году в Италии был принят новый (доработанный и улучшенный) закон о лесовосстановлении. Он был настолько передовым для своего времени, что немецко-американский эксперт по лесному хозяйству Бернхард Ферноу назвал его «одним из лучших законов такого рода, где бы то ни было существующих». Италия продолжала находиться на острие реставрации⁹.

Итальянские заимствования

Полезным будет более тщательно изучить те итальянские контексты, из которых Марш сперва заимствовал, а затем продвигал свои идеи на их основе. Переезд Марша в Италию не только позволил ему ознакомиться с наиболее интенсивно обрабатываемыми землями Европы, но и дал ему возможность пообщаться со многими ведущими экспертами того времени в области гражданского строительства, лесного хозяйства, гидрологии и садоводства. Помимо посещения реставрационных проектов в Тоскане, Маршу также довелось наблюдать восстановление лесов близ Турина. Там он обнаружил, что на пустынных склонах холмов итальянцы активно культивировали робинию ложноакациевую – в то время экзотическое растение, происходившее из Северной Америки. Марш также живо интересовался разработками Национальной лесной школы, основанной в 1869 году в Валломброзе близ Флоренции. Он оставил ей в дар семена зимостойких сортов североамериканских хвойных, образцы которых растут там и по сей день¹⁰. Всякий раз, когда позволяли служебные обязанности (особенно в жаркие летние месяцы), Марш отправлялся в Альпы или Апеннины, где он присматривался к новым методам ведения лесного хозяйства [Fossombroni 1835].

Возвращаясь в уединенное пространство своего кабинета, Марш приступал к работе, неустанно проверяя собранные им факты и дополняя свои теории. Личная библиотека из 13 000 томов, которая после его смерти была отдана Университету Вермонта, содержала ошеломляющий ассортимент публикаций о взаимодействии человека и природы. Марш часто ссылался на немецких натуралистов, таких как Г. Ренч, а также французских и голландских инженеров, таких как В. Старинг и А. Сюррель. Таким образом, он не ограничивал себя лишь итальянским опытом. Однажды Марш даже писал Дж. Бигелоу, послу Линкольна во Франции, что французские мыслители внесли больший вклад в его идеи, чем представители любой другой страны. Тем не менее он в значительной степени полагался и на итальянских экспертов, повсеместно цитируя их в своих работах. Беглый просмотр каталога его личной библиотеки показывает, что по меньшей мере одна седьмая названий была на итальянском – больше, чем на любом другом языке, кроме английского. Более половины из этих итальянских книг были опубликованы после 1863 года, когда Марш начал уделять больше внимания реставрации. Итальянские эксперты в области землеустройства много писали о восстановительных практиках. Заметки, оставленные Маршем на полях их публикаций, свидетельствуют о том, что он позаимствовал немало их идей. Марш писал, что «ни одна страна не произвела столько способных авторов, писавших о ценности леса и общих последствиях его уничтожения, чем Италия»¹¹. Особый интерес Марша вызывали статьи, написанные для различных конкурсов эссе, которые проводились итальянскими научными обществами. Задача многих заключалась в поиске новых идей в борьбе с наводнениями, засухами и обезлесением, что демонстрировало растущее для итальянцев значение защиты окружающей среды. Например, еще в 1792 году Флорентийское экономическое общество предложило премию за лучшее эссе на тему «Интеграция лесного хозяйства в общую экономику провинций» [Bene 1793]. Другие подобные конкурсы были напрямую посвящены проблеме реставрации. В 1844 году Ломбардский институт науки, литературы и искусств запросил предложения по тематике конкурса эссе, проводимого им дважды в год. Одной из предложенных тем была такая: «Растения Ломбардии, которые растут быстро и легко, а также обеспечивают хорошее топливо и прибыль». Кроме того, предлагалось, чтобы эссеисты посвятили свои работы «состоянию лесов в Ломбардии и тем мерам, которые следует принять для его улучшения». Еще одно предложение заключалось в том, чтобы авторы эссе обсудили вопрос, каким образом лучше заниматься выращиванием и сохранением горных лесов – посредством государства, деревни или корпорации. В результате институт предложил премию тому эссеисту, который лучше всего расскажет о «способах восстановления горных лесов в Верхней Ломбардии и о том, как впоследствии сохранить их и извлечь из них пользу» [Sulli 1985]. Всего на конкурс было представлено 25 работ. Победитель Ф. Мегушчер и занявший второе место П. Кайми написали (каждый) эссе объемом в книгу, которые Марш внимательно прочел и процитировал в книге «Человек и природа» [Caimi 1857]. Среди прочего Мегушчер писал, что расположение лесов влияет на местные погодные условия, а Кайми утверждал, что вырубка лесов изменила гидрологию альпийских гор. Объемная вторая глава работы Мегушчера, озаглавленная «Об искусственном воспроизводстве лесов», описывала различные способы размножения деревьев (семенами, луковицами, саженцами и т. д.). Возможно, именно благодаря ей Марш проникся большей уверенностью в возможностях реставрации [Meguscher 1859].

Еще одним свидетельством глубокого влияния итальянского опыта на деятельность Марша являются те похвалы, которые он расточал в адрес природопользователей и теоретиков-натуралистов этой страны. Он назвал речного инженера Э. Ломбардини, который проектировал акведуки Северной Италии, «высшим авторитетом в этом вопросе»; оценивал трактат К. Каландры по ирригационному праву как «один из самых передовых и всеобъемлющих», даже рекомендовав его Конгрессу США для изучения; счел учение Ф. Менготти о причинах эрозии почвы наиболее убедительным в своем роде. Многотомник А. де Беренгера “Studii di Archeologia Forestale” (1859–1863), вышедший в свет незадолго до книги «Человек и природа», возможно, был любимым произведением Марша: он называл его «самой глубокой работой по социальной истории леса из когда-либо опубликованных» [Marsh 1887].

В этой первопроходческой работе по экологической истории де Беренгер, бывший первым директором Лесного института Валломброзы, описывал то, как леса, когда-то покрывавшие обширные территории древнего Средиземноморья, пали жертвой римских захватчиков, которые впоследствии разработали объемный свод законов о пользовании лесом. Де Беренгер также проводит различие между искусственными и естественными лесами. Эта дихотомия встречается во многих итальянских трудах XIX века о лесном деле. Она основана на степени вмешательства человека: так называемые искусственные леса культивировались людьми, в то время как естественные росли спонтанно, служа запасом семян. Однако де Беренгер показал, что взаимодействие человека и леса может принимать различные формы, находящиеся между этими двумя крайними вариантами. К примеру, он отличал искусственное омоложение лесов от естественного: в первом случае люди самостоятельно высаживали деревья на лесных полянах, во втором – просто рыли борозды для опадающих семян и убирали листву вокруг проростков. Де Беренгер пояснял, что люди могут участвовать в восстановлении лесов прямо или косвенно, активно или пассивно. Некоторые виды реставрации требовали более активной роли человека [De Bérenger 1965].

Гидролог Менготти, писавший о способах восстановления растительности в холмистых местностях, помог Маршу развить понимание итальянских методов реставрации. Самая известная работа Менготти – “Idraulica Fisica e Sperimentale”, или «Физическая и экспериментальная гидравлика» (1816), – включает в себя главу под названием «Подражание природе», которая в принадлежавшей Маршу копии была прямо-таки исписана его заметками. В ней Менготти описывает то, как деревья, мхи, кустарники и прочие растения можно высаживать вместе таким способом, что образуется своего рода «лоскутное одеяло» из корней и побегов, которое служит укреплению сухой земли. Затем он демонстрирует то, как более крутой рельеф можно стабилизировать с помощью каменных стен или защитных дамб. В таком случае накапливающийся грунт будет образовывать ровные участки, пригодные для полноценного корнеобразования, а природа сделает все остальное. По словам Менготти, имитация природы требует особого подхода к земле и растениям, применения как сельскохозяйственных, так и инженерных методов [Mengotti 1816]. Проблема восстановления растительности на лишенных плодородия землях выходит за рамки одного лесоводства. Когда в XIX веке в Италии проводились горные работы по борьбе с наводнениями, в них участвовали смешанные команды из лесоводов и инженеров, которые занимались созданием защитных насаждений вкупе с водохранилищами. Итальянцы понимали, что лучших результатов можно добиться только в том случае, если обратить пристальное внимание на взаимосвязь между множеством природных элементов.

Еще одним термином, весьма распространенным в итальянских работах, которые цитировал Марш, был bonifica. Начиная по крайней мере с XVII века этим словом стала обозначаться совокупность способов мелиорации или улучшения качеств сельскохозяйственных земель, таких как осушение болот, внесение удобрений, посадка деревьев, строительство плотин и т. д. Современник Марша, флорентийский агроном Козимо Ридольфи расширил понятие bonifica, включив в него вышеупомянутые проекты по облагораживанию гор, обозначенные как bonifica montana. Гидрологи, агрономы и лесоводы вскоре стали называть практически любой проект землепользования, приносящий пользу людям, разновидностью bonifica. Осушение прибрежных болот в Маремме, строительство канала Кавур в Пьемонте, посадки робинии ложноакациевой на залежных полях Ломбардии и близлежащих горных склонах – все это стало считаться bonifica. Научные и сельскохозяйственные общества стали уделять большое внимание совершенствованию этих многочисленных методов мелиорации земель. Уверенность Марша в способности человека обратить вспять процесс деградации окружающей среды во многом проистекала из изучения понятия bonifica и связанных с ним полевых проектов. Тем не менее Марш неоднозначно относился к любому проекту, целью которого объявлялась мелиорация (или улучшение – лучший вариант перевода слова bonifica). Для Марша смысл реставрации был не в постоянном улучшении, а в устранении ложных и вредных улучшений [Sereni 1961; Casanova 1929].

Итальянцы также говорили о необходимости восстанавливать, менять и реставрировать землю, а не просто улучшать ее. Восстановление прежних условий, возвращение к более раннему, выгодному, иногда и романтизированному состоянию природы были целями землеустроителей почти столько же долго, как и bonifica. Итальянское руководство по теоретическому и практическому лесоводству 1833 года рекомендовало реставрацию популяций лиственных деревьев в целях повышения продуктивности и стабильности лесов. Член Комитета содействия лесным интересам Италии в 1866 году писал: «Хотя существует общее согласие о необходимости восстановления лесных хозяйств, присутствует также широкий спектр мнений о том, как именно это должно быть осуществлено». Однако, призывая к реставрации, итальянцы лишь косвенно критиковали влияние человека на природу: они считали, что проблема кроется в недостаточности действий людей. Марш, напротив, прямо винил человеческую деятельность, что видно также из подзаголовка его книги: «Человек и природа, или О влиянии человека на изменение физико-географических условий природы» [Salvarezza 1883; Simonetti 1866].

Стандартным ландшафтом для итальянца был средиземноморский окультуренный ландшафт, который без постоянной культивации человеком выродился и пришел бы в упадок. Для Марша же эталоном был дикий, первозданный североамериканский пейзаж, на который человек мог воздействовать как положительно, так и отрицательно. Итальянцы страшились стихийных изменений трепетно культивируемой земли. Марш опасался разрушительных антропогенных изменений дикой земли. Через призму своего американского мировоззрения Марш понимал, что далеко не все итальянские совершенствования на самом деле делали ситуацию лучше.

Марш также сомневался в возможности абсолютной реставрации. Он боялся, что естественное самовосстановление природы происходит слишком медленно, а полная реставрация может оказаться за пределами возможностей человека. Таким образом, Марш возлагал на реставрацию большие надежды и призывал к решительным восстановительным действиям, но не верил в то, что в большинстве случаев полноценная реставрация возможна. Он с горечью писал: обширные участки земли «в настоящее время слишком повреждены, чтобы быть восстановленными, и не смогут снова стать пригодными для использования человеком, кроме как в результате масштабных геологических изменений или под воздействием таинственных сил, о которых мы в настоящее время ничего не знаем». Вплоть до последнего лета своей жизни, встреченного в Тоскане в 1882 году, Марш изо всех сил старался найти какие-либо данные, способные изменить его пессимистичную оценку возможностей реставрации [Marsh 1864].

Наследие Марша

Марш, пребывая в Италии с дипломатической миссией в неспокойные времена объединения страны, несколько раз менял место своего нахождения: с Турина на Флоренцию и, наконец, Рим. В каждом городе он закончил по одному изданию книги «Человек и природа». В этих трех изданиях: 1864, 1874 и 1885 года – количество цитат из итальянских источников увеличилось в несколько раз, что отражает большу́ю осведомленность автора о местных экологических проблемах. Кроме того, в 1870 году вышел в свет итальянский перевод второго издания книги «Человек и природа». В результате Маршу удалось донести свое послание о разрушении окружающей среды, человеческой роли в нем и необходимости реставрации до широкой итальянской публики. Как оказалось, Марш сыграл значительную роль в том, что защита окружающей среды стала в Италии одним из острейших политических вопросов. В то время как многие американские эксперты обращались к изданию “Man and nature”, книга “L’Uomo e la Natura” стала настольной для их итальянских коллег [Lowenthal 1965].

Илл. 4. Титульный лист итальянского перевода книги «Человек и природа» (1864), “L’Uomo e la Natura” (1870)

Флорентийская публикация книги стала объемней на 95 страниц, приросла новыми заметками и цитировала все больше итальянских источников. В дополнение к уже упомянутым итальянским авторам Марш также цитировал и рекомендовал руководство по лесному хозяйству Дж. Симони [Siemoni 1864], исследование феномена bonifica за авторством Р. Парето [Pareto 1865] и заметки Дж. Дони о том, как леса влияют на течение рек [Doni 1865]. Таким образом, второе издание содержало оценку итальянских достижений в области лесных и гидравлических наук в конце 1860-х годов, а римское уже рассматривало аналогичные достижения 1870-х годов. Марш также изменил порядок подачи своих аргументов, будто бы отвечая на критику одного британского рецензента, который, похвалив книгу в целом, сетовал на ее разрозненную организацию. Помимо переноса большего количества отрывков, посвященных реставрации, в конец глав с целью придать им бо́льшую риторическую силу, во втором и в третьем изданиях автор добавил краткое предисловие, отсылающее читателей к труду французского географа Э. Реклю под названием “La Terre” (1869). Марш считал, что Реклю может предложить читателю более оптимистичную перспективу, так как тот обращал больше внимания на «оберегающие и восстанавливающие, а не разрушительные стороны человеческой деятельности». В этих поздних изданиях книги «Человек и природа» Марш стал еще более решительным поборником реставрации. Посетитель одного из книжных магазинов Турина, держа в руках экземпляр “L’Uomo e la Natura”, заявил: «Если множество людей придут купить эту книгу, у Италии есть надежда; в противном случае у нее нет будущего» [Marsh 1870].

Как заметил Д. Ловенталь, биограф Марша, перечисление итальянских знакомых ученого будет звучать как перекличка деятелей эпохи Рисорджименто [Lowenthal 2000]. Многие из них разделяли интерес Марша к землеустройству. Такие коллеги и частые корреспонденты Марша, как Б. Рикасоли, К. Селла и Л. Торелли (все – крупные фигуры в итальянской политике того времени), также писали о проблемах речного, лесного и сельского хозяйства. Они читали его труды с таким же интересом, с каким он читал их работы. Марш также разослал экземпляры своей книги во многие учреждения, такие как Сельскохозяйственная академия Турина и Итальянский альпийский клуб. Уже через несколько лет по всей Италии эксперты будут цитировать Марша на страницах своих работ.

Илл. 5. Джордж Перкинс Марш на вилле Арривабене. Флоренция, около 1870 года (из архивов Вермонтского университета)

Неполный список его поклонников включал в себя геолога Л. Бомбиччи, агронома К. Каландру, лесоводов В. Банди, Л. Савастано и Дж. Симони. Даже через 40 лет, в 1913 году, геолог М. Гортани все еще будет полагаться на доводы Марша о влиянии лесов на речной сток¹². Многие из этих экспертов были авторами популярных работ или занимали крупные университетские и правительственные посты. Неудивительно, что работа «Человек и природа», имея такой широкий и влиятельный круг читателей, оказала влияние на итальянскую политику в области землепользования. Первый крупный закон Италии о лесном хозяйстве был принят при прямом содействии Марша. Как и следовало ожидать, в его основу легло понятие о реставрации, а не консервации.

После своего объединения в 1870 году Италия столкнулась с проблемой унификации правовой системы, в том числе бесчисленных региональных законов о землепользовании и лесоуправлении. Лесной акт 1877 года стал первой законодательной мерой, связавшей эти региональные законы о лесном хозяйстве в единый Национальный кодекс. Как в свое время писал Марш, «ничто, кроме союза всех итальянских государств под руководством единого правительства, не может сделать практически осуществимыми… сохранение и восстановление лесов». Своей книгой Марш не только повлиял на окончательное содержание итальянского Лесного кодекса, но и оказался непосредственно в центре дебатов вокруг принятия этого закона.

Например, Д. Балестрери, профессор Флорентийской академии Джорджофили (старейшего и наиболее выдающегося сельскохозяйственного общества Италии), обосновывал необходимость создания единого лесного законодательства, ссылаясь на Марша. Кроме того, пребывая в Риме в годы, непосредственно предшествовавшие принятию закона 1877 года, Марш часто обсуждал вопросы лесного хозяйства с итальянскими сенаторами. Рассматривая парламентские дебаты вокруг этого закона, историк Б. Веккио замечает, что сенатор Лампертико указал коллегам-сенаторам на личное разочарование Марша тем, что Италия до сих пор не приняла единого закона о лесном хозяйстве [Vecchio 1987]. Более того, во время этих дебатов Марш был одним из двух наиболее цитируемых экспертов наряду с итальянским ученым А. Месседальей. Однако внимательное прочтение работы Месседальи 1864 года показывает, что он не только цитирует и перефразирует вышедшую в свет всего несколькими месяцами ранее книгу «Человек и природа», но и обращается к тем же источникам, что и Марш [Messedaglia 1865].

Свободно владевшего английским языком Месседалью фактически можно считать первым переводчиком Марша на итальянский до выхода в свет в 1870 году местного издания книги «Человек и природа».

Таким образом, если и можно назвать одного человека, который оказал наибольшее влияние на становление первого общеитальянского закона о лесном хозяйстве, им, несомненно, будет Джордж Перкинс Марш. Ему посчастливилось лично узнать о принятии итальянского закона в отличие от закона о лесных заповедниках США, который он также помогал разрабатывать, но не дожил до его принятия в 1891 году.

Закон 1877 года, ставший кульминацией почти 10 лет обсуждений, касался нескольких вопросов лесоуправления. В нем были определены леса, подлежащие регуляции; уточнены приоритеты лесопользования, назначены лесничие, введены штрафные меры. Однако самый масштабный и самолюбивый пункт закона касался восстановления лесов. Для многочисленных районов Италии, часто подверженных оползням, наводнениям и лавинам, новый закон назначал обширные программы по рефорестации. Теперь, если землевладельцы пренебрегали посадками деревьев, местные лесные комиссии могли конфисковать их земли и сами провести необходимые работы. Таким образом, закон в первую очередь предписывал реставрацию с помощью новых насаждений, а не консервацию путем защиты существующих лесов. По словам Марша, европейские лесные законы и практики ведения лесного хозяйства «делятся на две ветви: сохранение существующих лесов и создание новых» [Marsh 1864]. Итальянский закон 1877 года относился к последней категории.

Принятие любого закона о лесном хозяйстве, как и разработка практически всякой новой земельной политики, всегда сопряжено с целым рядом политических, социальных и экономических вопросов, многие из которых не сводятся только к качеству землеуправления. Существуют всевозможные заинтересованные группы, которые могут как получить выгоду, так и многое потерять вследствие консервации или реставрации. В Йеллоустоне и горах Адирондак природоохранные меры привели к изгнанию местных землепользователей, будь то индейцы-охотники или белые лесорубы. Аналогичным образом во французских Пиренеях и Альпах правительственные меры по реставрации лишили местных жителей их земель. Тамара Уайтед демонстрирует, что мандат парижского правительства на восстановление лесов на горных склонах Франции в XIX веке был продиктован не только желанием вырастить больше деревьев и стабилизировать реки, подверженные наводнениям. Французские законы о лесном хозяйстве 1860 и 1882 годов во многом были также продиктованы желанием установить жесткий контроль над альпийским землепользованием, что настраивало местных крестьян против государственных лесничих. Правительственные меры по reboisement («лесовосстановление») часто приводили к конфликтам с местными скотоводами, которые предпочли бы, чтобы альпийские луга, где паслись их стада, оставались свободными от деревьев. Итальянский закон 1877 года в отличие от его французских аналогов уделял больше внимания интересам рядовых граждан. Согласно ему, лесные комиссии должны были избираться на местах, а не назначаться сверху. В целом Италия всегда была менее политически централизована, чем Франция. Благодаря системе местного лесоуправления итальянские законодатели были заинтересованы в экспроприации земель менее, чем в восстановлении продуктивности лесов и стабильности горных хребтов [Spence 1999; Jacoby 2001; Whited 2000].

Если отвлечься от тонкостей политической борьбы за природные ресурсы, остается мало сомнений в том, что американцы начали говорить о сохранении лесов в то время, когда французы и итальянцы заявляли в основном об их восстановлении.

Разница между европейской и американской точками зрения на консервацию и реставрацию проявляется также в лексике официальных документов и правительственных заявлений. В 1873 году на собрании Американской ассоциации содействия развитию науки Ф. Хафф произнес знаменитую речь «Об обязанности правительств по сохранению лесов». Именно сохранению, а не восстановлению. Американцы были настолько плохо знакомы с проектами широкомасштабной посадки деревьев, что в своем монументальном «Докладе о лесном хозяйстве» 1878 года Хью пользуется французским термином reboisement вместо английского аналога для обозначения лесовосстановления¹³. «Мы заимствуем это слово из французского, потому что в английском языке нет ничего, что так же лаконично выражало бы эту идею», – писал Хью [Hough 1878–1882]. В Италии же за законом о лесовосстановлении 1888 года последовали также закон о систематизации рек (1912), еще один закон о рефорестации (1923) и акт о bonifica integrale, или интегральной рекультивации (1928). В каждом случае итальянцы продолжали стремиться к улучшению сельскохозяйственных земель, будь то путем строительства каменных стен для предотвращения оползней, посадки деревьев для борьбы с наводнениями или интеграции мелиоративных решений в горах и на равнинах. Итальянцы продолжали решать свои экологические проблемы, улучшая пришедшие в упадок культивированные земли, а не восстанавливая диких [Trifone 1957].

Реставрационные мероприятия проводились в Америке и до выхода в свет книги «Человек и природа», но при большинстве из них руководствовались старой парадигмой спонтанной естественной дегенерации. Американские фермеры и лесники неустанно работали, чтобы сохранять те благоустройства и улучшения, которые их предки с таким трудом привнесли в дикие и безлюдные земли Нового Света. Сорняки, заполонившие их поля, насекомые, губившие их посевы, – все это казалось им результатом естественных процессов, даже если в реальности они имели дело с инвазивными видами, завезенными человеком и распространяемыми ввиду его действий. Реставрация для американцев того времени заключалась в постоянной борьбе с природой и ее направлении в правильное русло. Американские животноводы аналогичным образом противодействовали вырождению своих любимых пород путем постоянного селекционного разведения.

Только после 1864 года американцы начали рассматривать пагубное влияние человека на природу и противодействие ему как цели реставрации. Комиссар сельского хозяйства Ф. Старр-младший в своем отчете за 1865 год цитирует Марша и призывает к «немедленным действиям как по сохранению, так и по восстановлению» лесов [Starr 1866]. С. Бэрд, крупная фигура в Смитсоновском институте и уполномоченный США по рыболовству, благодарил своего хорошего знакомого Марша за проницательный взгляд на причины вымирания и методы разведения рыбы. Он также боролся за ужесточение законов о рыбном хозяйстве в интересах «восстановления численности рыбы до ее первоначального уровня» [Baird 1873]. Ч. Сарджент процитировал Марша в своей брошюре 1876 года о посадке деревьев и предупредил об «опасностях, которые следуют за уничтожением лесов, и о методах противодействия им» [Sargent 1876]. На Американском лесном конгрессе 1885 года Б. Г. Нортроп обосновал необходимость рекультивации некоторых обезлесенных прибрежных районов, ссылаясь на призывы Марша к восстановлению лесов [Northrup 1886].

В течение целого поколения после смерти Марша почти каждый крупный деятель американского лесного хозяйства, географии и геологии в той или иной мере подтверждал необыкновенную важность книги «Человек и природа». К американцам пришло понимание, что человек является источником ущерба Земле и что часть этого ущерба можно устранить.

После смерти Марша филантроп и лесной магнат Ф. Биллингс приобрел его гигантскую личную библиотеку и вывез ее из Италии в Америку. Кроме того, он купил бывшую ферму Марша в Вудстоке. Биллингс занялся восстановлением пришедшего в упадок поместья, засеяв его саженцами ели, лиственницы и ясеня. Через несколько десятилетий заброшенная ферма превратилась в пышный лес, который, в свою очередь, выкупил филантроп и эколог-энтузиаст Л. Рокфеллер. Не так давно он передал землю в дар Национальной парковой службе США. На этой земле появился один из самых современных парков страны, Национальный исторический парк Марша – Биллингса – Рокфеллера. Ферма Марша в Вудстоке стала памятником американской реставрации.

На рубеже XX века излюбленной темой американцев стал новый феномен – wasteland («пустошь»). Слово вошло в лексикон в 1844 году и поначалу означало просто бесплодную землю. Однако с течением времени оно стало все больше ассоциироваться с землями, опустошенными в результате человеческой деятельности. Р. П. Харрисон отмечает, что в начале XX века пустошь¹⁴ стала одним из излюбленных пейзажей модернистской литературы и ее своеобразной эмблемой [Harrison 1992]. Если принимать как факт то, что и недобросовестное действие (а не только бездействие) причиняет вред окружающей среде, реставрация пустошей становится важной обязанностью человека. Как будет показано в следующих главах, некоторые энтузиасты соглашались с Маршем в том, что пустоши снова следует превратить в культивированные сады, в то время как другие хотели вернуть их в дикое состояние. Утилитаристам восстановленная дикая земля могла бы обеспечить бо́льшую продуктивность и стабильность или помочь выявить определенные экологические процессы; романтикам же первозданная дикость представлялась ресурсом, необходимым для сохранения земли.

Наблюдая за чужими землями

«Если и существует такая тема, которую газеты должны обсуждать изо дня в день, это должен быть вопрос восстановления лесов на оголенных горных склонах нашей страны», – писал Ф. Карега ди Муричче в 1880 году. Агроном, журналист и политик, Карега был одним из самых ярых сторонников реставрационной политики в Италии в годы, последовавшие за Рисорджименто. Подобно самому Джорджу Маршу, Карега читал много лекций, писал о неотложности восстановления лесов и необходимости более эффективных методов землепользования. Будучи редактором популярного Giornale Agrario Italiano, Карега положительно оценивал замысел лесного закона 1877 года на его страницах, но при этом сетовал на его недостаточную реальную эффективность. Правительство испытывало трудности с проведением закона в жизнь и не могло в полной мере обеспечить его соблюдение. Разочарованный этим, Карега недоумевал: «Зачем вообще тогда издавать законы?» [Carega 1875].

Карега тоже был путешественником и, как и Марш, придавал большое значение урокам, которые можно получить из наблюдения за чужими землями и за тем, как местные распоряжаются ими.

Между 1871 и 1872 годами Карега путешествовал по Соединенным Штатам Америки, где он сделал ряд наблюдений, которыми впоследствии делился со своими соотечественниками в речах, статьях и книгах. Одна из его самых ярких речей, которую он произнес в 1873 году перед ведущими агрономами Академии Джорджофили во Флоренции, напоминала речь Марша 1856 года на ярмарке штата Нью-Гэмпшир. Оба натуралиста рекомендовали своим слушателям обратить внимание на то, как управлялись земли по другую сторону Атлантики. Карега считал, что итальянцам следует видеть в Америке больше, чем просто далекую страну, из которой периодически привозят диковинные, экзотические растения. В США, писал он, «бытует сложная и рациональная система сельского хозяйства, которая заслуживает изучения и подражания». Описывая огромные размеры американских ферм, Карега восхищался и широким использованием на них достижений научно-технического прогресса. Он советовал итальянцам подражать американскому обычаю выращивать только одну культуру на отдельно взятом участке земли, а также хвалил американское правительство за помощь фермерам посредством технических публикаций и экспериментальных исследований. Кареге виделось, что итальянцы могли бы многому научиться у американских землепользователей [Carega 1871–1872, 1873].

Однако Карега также отдавал себе отчет в том, что из-за разительных отличий между двумя странами американские земли и традиции землепользования представляли ограниченный практический интерес для итальянцев. Американцы, чья страна без всякого вмешательства человека была покрыта бескрайними девственными лесами, мало что знали о лесоводстве и не были особо заинтересованы в нем, поэтому итальянцы вряд ли могли научиться у них методам посадки и культивирования деревьев. Что касается сельскохозяйственного производства, Карега отмечал, что американцы производили почти в два раза больше зерна на 1 га земли, чем итальянцы: «Девственная сила американской почвы настолько велика, что она превосходит даже самые обильно удобренные из наших истощенных земель». Карега также писал, что американцы редко используют минеральные удобрения для подпитки почвы и почти никогда не перерабатывают навоза. По его словам, это отсутствие заботы о поддержании плодородия земли являлось принципиальным отличием американского подхода к сельскому хозяйству от итальянского. Цель итальянской сельскохозяйственной школы состояла в том, чтобы «давать жизнь умирающей земле… восстанавливать и омолаживать почвы с помощью более рациональных и осмотрительных методов ведения сельского хозяйства» [Carega 1873]. Американцы, напротив, проявляли почти полное безразличие к восстановлению почвы. Карега читал лекции во Флоренции о необходимости продолжать благоустройство земель, в то время как Марш в Конкорде – о необходимости прекратить их деградацию. В качестве предостережения американцам Марш указывал, что вырубка лесов на склонах итальянских гор привела к «обширной деградации почвы и обнажению горных пород на больших высотах; пахотные земли целых провинций были опустошены», при этом он старался и вселять надежду, рассказывая о том, как итальянским инженерам в некоторых случаях удавалось изобрести средства «для устранения или по крайней мере компенсации этих разрушений» [Marsh 1856]. Карега, напротив, предостерегал своих слушателей, что невнимание к состоянию почв приводит к ущербу земле и только усилия человека могут сохранить и улучшить ее плодородие. Касаясь «умирающих земель» Италии, он заявлял: «Мы должны убедить землевладельцев в том ущербе, который может последовать, если земля не получит компенсации за свое использование в прошлом». Карега был сторонником постоянного внесения нововведений, а не борьбы с ложными улучшениями [Carega 1873].

Путешествуя за границу и наблюдая за чужими землями, Марш и Карега могли взглянуть на вопрос реставрации с новой точки зрения. Карега считал, что девственные почвы Америки были в состоянии послужить тем эталоном, до уровня которого могли бы улучшить свои земли итальянцы. Марш же полагал, что деградированные почвы Италии демонстрируют то состояние, из которого американцам, возможно, когда-нибудь потребуется вывести свои земли. Тот и другой сравнивали чужие пейзажи со своими (привычными, родными) ландшафтами. Италия Кареги с ее пустынными холмами, окруженными ухоженными садами, сильно контрастировала с Америкой Марша, полной густых лесов и диких животных. Две совершенно разные природы породили два совершенно различных взгляда на то, как следует восстанавливать землю. В Италии Марш наблюдал бо́льшую деградацию, чем в Америке, но он также заметил там большее стремление к реставрации.

Марш принес в Европу представление о том, что девственная дикость земли является ее нормальным состоянием. Он объяснял, что люди, вырубая нетронутые средиземноморские леса, спровоцировали ряд непредвиденных и катастрофических последствий. В отличие от итальянцев он считал, что культурные силы наносят ущерб естественному ландшафту, а не наоборот, что «натура» вредит «культуре». Эталоном нормальной земли для Марша были родные для него американские пейзажи. Эту первобытную, дикую местность (насколько бы реальной или мифической она ни была) Марш, как ему казалось, видел исчезающей в Вермонте времен своей юности. Мы можем предположить, что без своего благоговения перед дикой природой Марш, возможно, никогда бы не пришел к теории антропогенной деградации. Без должного почтения к дикости реставраторы до сих пор боролись бы только со спонтанным вырождением.

Глава вторая
Восстанавливая горы Кунео

Работая над книгой «Человек и природа» на своей вилле в Пьобези близ Турина, Джордж Перкинс Марш часто поглядывал из окна на горные хребты, которые дугой возвышались над Пьемонтом, чье название и означает «подножие горы». «Мы часто гуляем в Альпах, соблазняясь их невероятной близостью, – писал Марш другу. – Они столь близки, что, сидя на своем балконе, я часто развлекаюсь, сбивая камешками сосульки с отвесов этого солидного холмика под названием Монте-Роза. Когда погода стоит совсем ясная, я и вовсе могу протянуть руку и дотронуться до склона горы чубуком своей трубки».

Марш жил в получасе езды на экипаже от десятка долин, которые тянулись от французской границы до Паданской низменности. После своего прибытия в Италию в 1861 году Марш первым делом собрал коллекцию карт и путеводителей, изображающих и описывающих захватывающие дух альпийские долины Пьемонта. Растущий энтузиазм по отношению к горам, которые виделись европейской интеллигенции своего рода духовными убежищами, отразился в 1860-х и 1870-х годах в создании национальных альпийских клубов по всей Европе, в том числе в Италии. К. Селла и Л. Торрелли, члены нового итальянского правительства и друзья Марша, были активными членами Итальянского альпийского клуба. Эти альпинисты вторили призывам Марша к восстановлению лесов на крутых склонах холмов и борьбе с наводнениями, одновременно продвигая соответствующее законодательство (как, например, лесной закон 1877 года) в итальянском парламенте [SB-3].

Илл. 6. Карта водораздела Валь-Нерайсса, Италия

Кунео, одна из южных провинций Пьемонта, была во времена Марша местом, где активно развивались традиции экологической реставрации. Многие итальянские эксперты, повлиявшие на идеи Марша в области рекультивации и реабилитации поврежденных земель, были родом из этих мест. Дж. Микелини, ведущий местный политик и глава Комитета по лесному хозяйству Кунео, представил Маршу свое эссе 1833 года о необходимости более строгого регулирования лесного хозяйства. Несколько сенаторов цитировали эссе Микелини наряду с книгой Марша во время парламентских дебатов, приведших к принятию закона о лесах 1877 года. К. Каландра, юрист и президент Сельскохозяйственной комиссии Кунео, был автором “Manuale Idraulico Legale”, или «Руководства по ирригационному праву» (1871), которое Марш рекомендовал Конгрессу США как «самый свежий и наиболее всеобъемлющий» взгляд на ирригационное право – в свете того факта, что водный вопрос становился все более животрепещущим на подверженном засухе западе страны. Наконец, В. Перона – лесничий из Кунео, который впоследствии поднялся по карьерной лестнице до директора Института лесного хозяйства в Валломброзе. Он также снабдил Марша своими трактатами по лесопользованию. Местное правительство Кунео не только основало первый в Италии Комитет по лесопользованию (1872), но и дало ход одним из самых интенсивных и продолжительных проектов по реставрации горных водосборов в стране. Пейзажи Кунео и опыт местных землепользователей в немалой степени поспособствовали пониманию Маршем «возможности и важности восстановления нарушенной гармонии»¹⁵.

Начиная по крайней мере с XVIII века горные катастрофы стали самой распространенной формой стихийного бедствия в Кунео. Сильные ливни, подверженные эрозии почвы в сочетании с обезлесевшими горными хребтами приводили к наводнениям, а также селевым потокам, оползням и снежным лавинам зимой. В густонаселенных долинах Кунео пастухи и фермеры использовали свои пастбища и леса так интенсивно, что в конце концов наводнения и лавины стали беспрепятственно обрушиваться с пустых горных склонов, ставя под угрозу многие деревушки, разбросанные по альпийскому ландшафту, а также низменные города, расположенные на берегах рек. Маршу довелось лично наблюдать за последствиями катастроф в Кунео. Совершив несколько поездок по долинам региона, Марш заключил: «Ни один внимательный наблюдатель не сможет в течение шести лет бывать на южном склоне Пьемонтских Альп или во французской провинции Дофини, не став свидетелем усиления горных потоков и образования новых. Я могу лично засвидетельствовать превращение травянистых склонов в русла яростных потоков вследствие обнажения лежащих выше холмов». Однако Марш был свидетелем не только того, как итальянцы разрушали свои горы, но и того, как они начали их восстанавливать. Опыт упорных лесоводов Кунео, которые начиная с 1860 года в течение века каждое лето восстанавливали растительность на склонах гор и реконструировали русла рек, представляется борьбой грандиозных масштабов за контроль над природой. Местные жители часто называли эту борьбу restaurazione montana («реставрация гор») [Marsh 1847].

Когда Марш посетил долины Кунео, он обнаружил, что местные землеустроители видели себя не соучастниками природы, как Марш представлял себе роль человека в реставрации, а, скорее, ее соперниками. С точки зрения жителей Кунео, их участок Альп страдал от воздействия ветров, дождей и снегопадов, приведение его в здоровое состояние требовало постоянной компенсации ущерба усилиями человека. Они считали, что их земля приходит в упадок из-за недостаточного ухода, а не из-за безответственного обращения со стороны человека: жители говорили не о том, как люди наносят ущерб горе́, а о том, как она причиняет вред им. В последующие десятилетия землеустроители Кунео будут постепенно перекладывать вину с бездействия человека на его действия. Как мы увидим далее в этой главе, наводнения и лавины, которые когда-то рассматривались как часть естественной дегенерации Альп (возможно, в чем-то усугубленной человеческой халатностью), постепенно стали рассматриваться как результат антропогенной деградации. История восстановления Альп Кунео – это история, как итальянцы пришли к согласию с Маршем в том, что в нанесенном окружающей среде ущербе виноват человек, а не природа.

Итальянцы, которые устраняли природный ущерб, использовали иные стратегии и создавали другие ландшафты в отличие от их потомков, которые занимались устранением культурного ущерба (и это имело драматические последствия для земли). Борясь с природными разрушениями в 1860 году, землеустроители Кунео полагались на инженерные принципы, восстанавливая горные склоны с помощью каменной кладки. Однако через 100 лет, уже во время борьбы с антропогенными разрушениями, они стали полагаться на экологические принципы, восстанавливая горы с помощью биологических, а не физических средств. Там, где реставраторы Кунео когда-то оставили неизгладимые следы своей деятельности, 100 лет спустя они научились делать так, чтобы их изменения легче вписывались в пейзаж горных хребтов. Несмотря на то что многие разрушения в горах Кунео в этот период были вызваны одними и теми же источниками, различные взгляды на природу ущерба привели к разным методам реставрации.

Глядя в сторону гор

Именно альпийские возвышенности, а не равнины Паданской низменности или холмы сельской Италии стали тем местом, где открывались и испытывались новые способы мелиорации лесных и водных угодий. Известный итальянский географ Л. Гамби писал, что вырубка лесов и возделывание земли на крутых склонах альпийской местности более резко влияли на состояние почвы и режим стока рек, чем на равнинах [Gambi 1974]. Таким образом, проживавшим в этих районах людям было проще наблюдать экологические последствия лесного и сельского хозяйства и делать соответствующие выводы. Верно и то, что в горах Италии имели место более значительные демографические изменения, чем в низменных регионах, приводившие к широким колебаниям в потреблении древесины и кормов и, следовательно, стремительным изменениям состояния земли. С середины XIX века началась массовая миграция из долин Альп и Апеннин, что привело к соответствующим экологическим последствиям – стремительному восстановлению растительного покрова в одних местах и быстрой эрозии в других. Можно сделать вывод: бо́льшая чувствительность горных экосистем в сочетании с бо́льшими демографическими колебаниями среди альпийского населения привела к тому, что итальянцы стали свидетелями особенно скорых биофизических изменений в своих горах. Таким образом, Альпы и Апеннины стали своего рода наглядными образцами для демонстрации того, как следовало управлять земельными ресурсами и восстанавливать их.

Хотя вся Италия обычно представляется как сплошная горная страна (с хребтом из Апеннин и короной в виде Альп), именно регион Западных Альп вокруг Кунео стал одним из наиболее важных мест для практического решения задач реставрации. Одно исследование показывает, что провинция Кунео получила непропорционально бо́льшую долю всех правительственных средств на проекты по sistemazione и rimboschimento («систематизация» и «лесовосстановление») между 1867 и 1950 годами, то есть около 68 % всех инвестиций в Пьемонт, или примерно пятую часть от 5 млрд лир (около 1 млрд $ США образца 1950 года), которые были выделены на аналогичные проекты во всех итальянских Альпах, вместе взятых. Долина Стура в Кунео, которая простирается на 60 км от французской границы до равнин Пьемонта, возможно, была в Италии самым затратным объектом реставрации. Как свидетельствуют архивные записи, Корпус лесничих и Корпус гражданских инженеров Италии выделили долине Стура гораздо больше ресурсов, чем любому другому району провинции: на нее ушло около ¾ всех денег, потраченных на местные экологические инициативы в период с 1868 по 1914 год. Благодаря статьям и фотографиям в популярных журналах и научных публикациях река Стура и ее притоки стали одним из самых известных мест в Италии, где наглядно демонстрировалось, почему и как следовало реставрировать земельные ресурсы [Patrone 1953].

Илл. 7. Вид на долину Стура из местечка Винадио (Brockedon, Illustrations of the Passes of the Alps, 1828–1829)

Находясь на переднем крае усилий своей страны по восстановлению лесов и рекультивации земель, жители Кунео обратили особое внимание на восстановительные программы, проводимые непосредственно по ту сторону границы – во Франции. Долина Убайе в Провансе, соединенная дорогой через пологий перевал с долиной Стура, была местом реализации некоторых из самых известных проектов Франции по восстановлению водоразделов и предотвращению наводнений, особенно в боковой долине Рио-Бурду близ Барселонеты. Следуя самолюбивому закону Наполеона III о лесовосстановлении 1860 года, французские лесники начали высаживать тысячи гектаров хвойных деревьев на бесплодных склонах альпийских холмов, уделяя особое внимание предрасположенным к наводнениям ледниковым циркам в горах Прованса. В 1882 году французское правительство возобновило свои усилия по строительству дамб и посадке лесов, учредив Service de restauration des terrains en montagne (Служба восстановления горных угодий). Землеустроители Кунео часто ссылались на опыт своих французских коллег, и такие проекты, как восстановление долины Рио-Бурду, послужили источником вдохновения для аналогичных итальянских работ в близлежащей долине Стура.

Таблица 1. Крупные наводнения в долине Стура, Италия

Источники: * Govi. Cartographie. 1975; † ASC-3

Нерайсса, крутой боковой каньон посередине долины Стура, возможно, был объектом самых интенсивных восстановительных работ в истории Италии. На месте слияния проходящего по Нерайссе ручья с рекой Стура находилась укрепленная деревня Винадио, которая принимала на себя основной удар частых наводнений и селей. Начиная с 1869 года жители Кунео начали восстанавливать леса в верхней части долины Нерайсса, а в 1887 году стали укреплять ее русла, возводя защитные дамбы из камня. Реставрация Нерайссы шла на протяжении 100 лет. Огромные суммы были потрачены на эту боковую долину длиной всего в 7 км. В отчете за 1872 год указывалось, что землеустроители стремились предотвратить наводнения и оползни в Нерайссе путем восстановления «вотчинных лесов» и «первозданной растительности». Однако, как будет подробно описано на следующих страницах, реставраторы Кунео не ставили своей целью ренатурировать долину Нерайсса и вернуть ее к полудиким условиям – они стремились рекультивировать ее и вернуть во власть человека. Натурализация деградированных земель станет визитной карточкой типично американского подхода к реставрации [ASC-5].

Долина Стура и ее проблемы

Начинаясь в аллювиальных равнинах на высоте 500 м, горы провинции Кунео резко поднимаются до гранитных вершин и постоянных ледников высотой более 3 км. К югу от них известняковые долины круто спускаются к Средиземному морю; к северу осадочные и сланцевые хребты соединяются с высочайшими горами Пьемонта, такими как Монте-Визо высотой 3 800 м. Каждая из 8–9 основных долин Кунео обладает уникальным геологическим субстратом и находится на разном расстоянии от теплого моря.

Таким образом, каждая из них имеет свой растительный мир и соответствующие традиции землепользования. Древние петроглифы в высокогорных альпийских регионах дают нам представление о том, как долго наши предки взбирались по горам и спускались с них, гоняясь за дичью, пася животных и совершая сезонные миграции в зоны с более мягким климатом. В местах, где Приморские Альпы встречаются с побережьем Средиземного моря, археологами были обнаружены предметы быта, возраст которых насчитывает 35 000 лет. Пещерные жилища, найденные у южного подножия Валь-Нерайссы, показывают, что люди стали селиться в этих местах как минимум 5 800 лет назад [Mano 1986; Priuli 1984].

Стура – самая длинная из долин Кунео. Долгое время она служила ключевым транспортным маршрутом между Провансом и Пьемонтом. Середина долины представляет собой крутое и узкое ущелье длиной 20 км, в то время как ее верхняя и нижняя части просторные и солнечные, что позволяет заниматься там сельским хозяйством и пасти скот. Двенадцать побочных долин, подобных Нерайссинской, примыкают к Стуре, беря начало из высокогорных котловин, когда-то образованных краевыми ледниками. Ориентация Стуры с востока на запад также означает, что в ее северной и южной частях царит совершенно разный микроклимат. На северном склоне холма над Винадио растут молодые каштановые рощи, а густые хвойные и буковые леса на средних высотах переходят в кустарники и альпийскую тундру.

Южная сторона менее лесиста. Летом там жарко и сухо. Здесь преобладают возделанные поля, переходящие в пастбища, окаймленные веретенообразными дубами, ольхой и буком. Выше – хвойные деревья и альпийские луга. На них вдоль самой реки Стура иногда можно найти мощные и одинокие каштаны – памятники того времени, когда их орехи помогали сельским жителям пережить голодные зимы. Сегодня на эти каштаны со всех сторон наступают молодые заросли рябины, бобовника и бузины. Неподалеку бук осваивает заброшенные пастбища, которые уступают место зарослям ели, сосны и лиственницы. Некоторые из которых были посажены во время первых проектов по лесовосстановлению.

Эта сложная растительная мозаика, которую представляет собой долина Стура, сочетает в себе множество аспектов как человеческой, так и естественной истории.

Хотя Стура и является самой засушливой долиной провинции, в ней все же выпадает около 100 см осадков в год, бо́льшая часть – в виде дождя. С июля по ноябрь черные тучи надвигаются на горные вершины, почти ежедневно низвергая ливни. Примерно раз в 10 лет случается, что бо́льшая часть осадков приходится на несколько крупных шквальных дождей, а раз в 20–30 лет экстраординарные ливни могут произвести среднегодовую норму осадков всего за несколько дней. Массивные аллювиальные отложения, залегающие вдоль берегов реки Стура и в местах слияния с ее притоками, свидетельствуют о мощности наводнений, следовавших за чрезмерным выпадением осадков и внезапными паводками.

Таблица 2. Наводнения в долине Нерайсса, Италия, 1906–1913 годы

Источник: IRC-1, 21

Все, что находилось в пойме реки (будь то пастбища, мосты или целые дома), оказывалось смыто или засыпано грязью и гравием. Из-за высоких цен на землю и строгих границ собственности у жителей Кунео часто не было выбора, кроме как раз за разом возвращаться и вновь строить свои жилища на этих опасных местах до следующего наводнения. Недавнее наводнение в Кунео произошло в 2000 году, но особо разрушительные потопы охватили эти долины в 1957 и 1994 годах. Сверяясь с газетами и архивными записями, можно достоверно проследить историю наводнений в долине Стура вплоть до 1800 года.

Нерайсса затоплялась даже чаще, чем основная долина, иногда 3–4 раза в год. В одном источнике указано, что только в период с 1906 по 1913 год в Нерайссе произошло 11 крупных наводнений (табл. 1 и 2).

Жители Кунео пытались устранить риск возникновения наводнений, а также случайных лавин и оползней с помощью целого ряда методов, постоянно испытывая новые способы, если старые переставали обеспечивать защиту. В середине XIX века они большей частью полагались на лесовосстановление, прежде чем несколько десятилетий спустя перейти к физической реконструкции. К началу XX века были сформированы более изящные методы восстановления, которые включали в себя восстановление растительного покрова травами и кустарниками при одновременной стабилизации русла с помощью небольших подпорных плотин. Хотя в течение этого периода население Альп продолжало уменьшаться, наводнений от этого меньше не стало, часто они только усиливались. Это укрепило расхожее убеждение в том, что деятельность жителей горных регионов способствовала стабилизации местных экосистем. Только к 1950-м годам многие итальянцы стали считать деятельность человека потенциально более вредной для их гор, чем полезной.

Илл. 8. Затопленная деревня в провинции Кунео, около 1900 года (Di Tella. Il Bosco Contro il Torrente)

Восстановление лесов

Итальянцы не могли начать процесс реставрации гор до тех пор, пока не были определены причины возникновения проблем. Если стихийные бедствия вроде наводнений возникали случайно, можно было только винить невезение или разгневанное божество. Если стихийные бедствия возникали по воле природы, уже можно было делать некоторые эмпирические заключения (например, такие: наводнения случаются в сезон дождей, значит, к ним можно готовиться и принимать определенные меры, чтобы их избежать). В начале XIX века жители Кунео стали приходить к выводу, что к наводнениям приводят не только осадки сами по себе, но и недостаток лесов, которые сдерживали бы потоки воды и горные породы. Человек по-прежнему не рассматривался в качестве главного виновника бедствий. В лучшем случае он был ответствен лишь косвенно, пренебрегая посадкой деревьев. Различные эксперты сходились во мнении, что люди прошлых столетий действительно могли поспособствовать приведению горных экосистем в бесплодный и подверженный стихийным бедствиям вид, вырубая леса. Однако вряд ли они могли винить нынешних жителей региона за то, что произошло давным-давно. По словам Ф. Вальтера, до 1880-х годов восстановление альпийских лесов производилось с целью «уберечься от разрушительных последствий влияния природных сил» [Walter 1983]. Влияние человека все еще не считалось основной причиной горных катастроф. Даже в начале XX века (при всем развитии соответствующих наук) люди продолжали считать себя благодетелями горных экосистем.

Леса издавна играли важную роль в жизни обитателей Стуры. Хотя в долине имелись обильные водные ресурсы и обширные пастбища, лесные угодья в тех местах были скудны. Лес не только обеспечивал монтанари (жителей гор) строительными материалами и топливом, но и, как указывали такие эксперты начала XIX века, как К. Кастеллани и Ф. Менготти, укреплял склоны холмов и защищал деревни от схода лавин. Скудостью лесов Кунео объясняются технологии постройки местных жилищ, которые почти полностью сооружались из камня, за исключением деревянных свай, поддерживавших шиферные или соломенные крыши. Большу́ю нагрузку на леса создавала и потребность в топливе, в качестве которого обычно использовался древесный уголь, преимущественно буковый. Карбонари, или производители такого угля, зарабатывали неплохие деньги, сбывая свой товар на рынках Кунео и Турина, в то время как большинство жителей долины существовали благодаря натуральному обмену. Запреты на вырубку лесов с целью регуляции запасов лесоматериалов существовали в Италии издавна. Однако, как уже указывалось в главе 1, первые лесные инспекторы Кунео (например, Карло Лепротти) считали, что наиболее серьезный ущерб лесам возникает ввиду естественных причин, таких как болезни деревьев и спонтанное разложение. Если Лепротти и рассматривал деятельность местных жителей (например, рубку сухостоя) как разрушительный фактор, он все же считал, что бо́льшая часть наносимого человеком ущерба незначительна. Более того, с моральной точки зрения Лепротти не мог винить простых крестьян. Он считал, что «ущерб лесам наносят не злостные преступники, а отчаявшиеся люди» [AST-1].

В течение десятилетий, последовавших за отчетом Лепротти, эксперты по землепользованию Кунео по-прежнему рассматривали естественное разрушение лесов как главную проблему, а реставрацию – как процесс очистки и улучшения состояния загнивающих угодий. Но были и признаки того, что жители долины начинали все отчетливей видеть роль человека в причинении ущерба лесам. В 1802 году в связи с растущим в обществе беспокойством по поводу плохого состояния лесных угодий Туринская академия наук проспонсировала конкурс эссе, в котором рассматривались «физические и политические причины упадка лесов». Хотя из формулировки видно, что первостепенное значение придается физическим, или естественным, причинам упадка, в ней также признается наличие политических причин. К. Перотти из Кунео почти полностью посвятил свое конкурсное эссе политическим и культурным вопросам. В его стостраничном труде «О физических и политических причинах массового истребления лесов Пьемонта» перечислялись в первую очередь причины, относящиеся к человеческому фактору, например недобросовестное соблюдение лесного законодательства или высокие цены на зерно, побуждавшие фермеров вырубать леса, чтобы освободить место для посевов. Он рекомендовал охранять существующие леса с помощью более строгих ограничений на выпас скота и вырубку леса, а также возмещать ущерб путем посадки выносливых видов (таких как робиния ложноакациевая), способных быстро расти на крутых и неплодородных склонах. Человек для Перотти был частью проблемы [Perotti 1881].

Но большинство жителей Кунео все еще не разделяли антропоцентричных взглядов. Дж. Микелини, член парламента Кунео, который в свое время обсуждал лесное законодательство с Маршем, в 1833 году писал, что высокие цены на древесину спровоцируют людей сажать больше деревьев. Таким способом свободный рынок решит проблему нехватки лесоматериалов и поможет восстановлению лесов. Он утверждал, что запрещать вырубку лесов следует только в отдельных случаях (например, тогда, когда она может привести к угрожающим населению наводнениям или лавинам), при этом Микелини считал, что даже в таких бедствиях не было вины местных жителей. Настоящими виновниками наводнений и лавин, по его словам, были неблагоприятные погодные условия, к примеру, интенсивные ливни, приводящие к разливу рек. Как и большинство итальянцев того времени, он рассуждал о борьбе с наводнениями и «контроле над водами», но не о контроле над людьми, которые вырубают леса. В Италии XIX века наблюдать исчезновение лесов в реальном времени выпало небольшому количеству человек, потому что во многих местах они уже успели исчезнуть. Таким наблюдателям, как Микелини, наводнения казались проявлением спонтанных, неконтролируемых сил, наиболее очевидными из которых были шквальные осадки [Michelini 1833].

Микелини и его коллеги полагали, что Альпы страдали в большей степени от гидрологических факторов, чем от проблем с лесами. Если наибольшую угрозу для жителей и экосистем долины Стура представляли масштабные наводнения, было логичным, что за советом нужно идти к экспертам-гидрологам. Таким образом, жители Кунео в первую очередь обратились за помощью к экспертам в области гидротехники, а не лесного хозяйства. Итальянцы севера, жившие у подножия альпийских вершин, чьи снега поддерживали потоки рек даже жарким и сухим летом, имели богатую традицию ирригации и строительства каналов. Во времена Микелини также была распространена уверенность во всесилии технического прогресса, для демонстрации которого гидравлические решения подходили лучше, чем ботанические. Марш был не единственным, кто восхищался итальянскими каналами и ирригационными проектами, когда он восхвалял опыт К. Каландры и Э. Ломбардини. В начале 1850-х годов британское правительство направило специального посланника в Пьемонт для составления доклада о том, как новейшие достижения Италии в области гидравлической науки и техники могут быть применены в индийских колониях [Smith 1855].

Один из главных уроков, преподанных итальянскими экспертами-гидрологами, заключался в демонстрации ключевой роли растительности в регулировании стока рек. Это способствовало переключению внимания с самих рек на окружающие их леса, что в конечном счете вызвало бо́льший интерес к альпийскому лесному хозяйству. В своей работе 1816 года Менготти показывал, как мертвый покров защищает землю от осадков, корни поглощают избыток воды и стабилизируют почву, а стволы деревьев и побеги замедляют течение рек [Mengotti 1816]. Шесть лет спустя Кастеллани опубликовал еще одно крупное исследование о влиянии лесов на речной сток, написанное с целью «предотвращения ущерба, который вода наносит нации» [Castellani 1818–1819]. Затем, в 1841 году, французский инженер А. Сюррель произвел на свет свой “Étude sur les Torrents des Hautes-Alpes” («Этюд о потоках в Верхних Альпах»), к которому во время посадки лесов для борьбы с наводнениями стали обращаться землепользователи всей Европы [Surell 1841]. Утверждая, что первостепенная важность альпийских лесов заключалась не в запасах древесины, а в их роли в предотвращении наводнений, эти эксперты помогли катализировать движение за сохранение и восстановление лесов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Taylor A. “Wasty Ways”: Stories of American Settlement. P. 292.

Вернуться

2

Реклама Сьерра-клуба из The New York Times за 16 апреля 1967 года.

Вернуться

3

The Library of Congress’s. The Evolution of the Conservation Movement, 1850–1920. URL: http://memory.loc.gov/ammem/amrvhtml/conshome.html (дата обращения: 05.02.2002). Коллекция включает в себя 62 книги и брошюры, 140 федеральных статутов и резолюций Конгресса США, 34 дополнительных законодательных документа, выдержки из Congressional Globe и Congressional Record, 360 президентских прокламаций, 170 печатных изданий и фотографий, 2 исторические рукописи и 2 кинофильма. Слово restoration встречается в ней 90 раз, 23 из них – в цитатах из книги «Человек и природа» Марша.

Вернуться

4

Из писавших на эту тему авторов наиболее известны Б. Новак (“Nature and Culture”) и С. Шама (“Landscape and Memory”).

Вернуться

5

Exhaustion of Vegetable Mould // The Times. 1863. Jan. 6. P. 7.

Вернуться

6

Рецензия на книгу «Человек и природа» // The New York Times. 1864. 25 июля. См. также рецензию в The Bibliotheca Sacra и аналогичные комментарии в рецензиях North American Review и Christian Examiner.

Вернуться

7

Рецензия на книгу «Человек и природа» // The Edinburgh Review or Critical Journal. 1864. № 120. P. 464–500.

Вернуться

8

См. рецензии на книгу «Человек и природа» в Nouvelles Annales des Voyages de la Géographie, de l’Histoire et de l’Archéologie. P. 216–217; Gazzetta Ufficiale. 1864. Dec. 16; L’Indipendenza Italiana; Gazzetta Ufficiale. 1865. Dec. 11. P. 1.

Вернуться

9

Саскачеванский заповедник был официально преобразован в Национальный заповедник дикой природы Ласт-Маунтин-Лейк в 1917 году. См.: Foster J. Working for Wildlife. P. 34, 179; Fernow B. E. A Brief History of Forestry.

Вернуться

10

См. заметку в Nuova Rivista Forestale (1879. Vol. II. P. 219) о том, как Марш пожертвовал семена Pinus monophylla (сосна однохвойная) лесной школе Валломброзы.

Вернуться

11

Из корреспонденции Дж. Марша и Дж. Бигелоу за 3 сентября 1863 года. См.: Bigelow J. Retrospections of an Active Life. Vol. 2. P. 51. Полный список книг Марша см.: Catalogue of the Library of George Perkins Marsh; Marsh G. P. The Earth as Modified by Human Action. P. 321–322.

Вернуться

12

Для итальянских отсылок к Маршу см.: Bombicci L. Il Diboscamento sulle Montagne; Calandra C. Sulla Esecuzione della Legge Forestale nella Provincia di Cuneo; Bandi V. Il Problema del Rimboschimento e la Formazione di un Demanio Forestale di Stato; Savastano L. Il Rimboschimento dello Appennino Meridionale; Siemoni G. C. Manuale Teorico-Pratico d’Arte Forestale; Gortani M. La Foresta e le Acque.

Вернуться

13

Согласно Оксфордскому словарю английского языка, слово reforestation впервые появилось в 1881 году.

Вернуться

14

Согласно Оксфордскому словарю английского языка, самое раннее применение слова wasteland приходится на 1844 год. Тогда этот термин относился к земле, которая оставалась невозделанной и считалась растраченной впустую. Только позже он приобрел популярность при описании территории, разрушенной в результате злоупотреблений со стороны человека. Марш писал: «При восстановлении и повторном заселении земель, опустошенных из-за человеческой недальновидности или злого умысла и покинутых человеком или занятых только кочевым или малочисленным населением, задача пионера-поселенца имеет совсем иной характер. Он должен стать сотрудником природы в восстановлении поврежденной земли, которая из-за небрежности или распущенности бывших жильцов стала непригодной для проживания» [Marsh 1864].

Вернуться

15

Марш получил автографированные копии следующих книг: Michelini G. B. Osservazioni Intorno ai Principi sui quali debbono essere fondate le Leggi Forestali (1833); Calandra C. Sulla Esecuzione della Legge Forestale nella Provincia di Cuneo (1879); Calandra C. Manuale Idraulico Legale (1871); Perona V. Trattato di Selvicoltura (1880).

Вернуться