Юрий Усачёв
Аркан смерти

© Усачёв Ю.Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Первая среда спустя неделю.

Вести внутренний монолог не осталось сил, поэтому мысли молчали. Правильнее сказать – были остановлены. Охлаждены или остужены. Да и как можно было размышлять, глядя на свежую могилу, я не знал. Всё, что могло выдать сейчас моё тело, это присутствие. Нахождение здесь, около него.

Холодный гранит его вечной постели не источал никакого запаха. А чего я ждал? Смерть пахнет разложением, иногда солью. Цветы не перекрывают ароматом смердящие вопли исчезающего тела. Ирисы, имея невероятно тонкий и при этом яркий запах, не способны заполонить воздух воодушевлением. Но только не сегодня. Сегодня не существует ни мерзких, ни прекрасных ароматов. Мир заполонили пустота без запаха и снег.

Традиционно такую картину должны дополнять вороны с огромными крыльями, мрачные плиты и серое плачущее небо. Должен огорчить. Никакой готики. Зрелище более чем странное.

Конец ноября. Белым безмолвием укрыто старое кладбище. Местные работники не удосужились прочистить тропинки между мёртвыми спальнями – совсем не рассчитывали, что какой-то идиот примчится посреди недели в обетованный Танатос. Солнце палило изо всех сил, но зимний сезон забетонировал своё право держать пару-тройку месяцев эти края в холодильнике – снег не поддавался. Лучи слишком красиво освещали бриллиантовые частицы, а чёрные силуэты деревьев контрастно, словно каракули, располосовали васильковое небо.

Многие задаются вопросом: кто придумал сажать на кладбище деревья? На самом деле никто, просто старые деревянные кресты умудрялись прорасти и превратиться в вётлы и клёны. Большинство из них порубили и вырвали, но некоторые дожили до глубокой старости и умудрились отвоевать своё кладбищенское пребывание. Их было слишком неудобно уничтожать.

Прошла всего неделя, но снег всё спрятал. Сложный садистский механизм запустил колесо из ножей в моей груди при виде тихого зимнего солнца и запорошённой могилы. Медленная капля крови потекла из носа и упала на белые кристаллики у ног. Мне было всё равно.

Спустя 13 дней.

Потолок выглядел как трагичное поле битвы, потому что в нём отражался зомби. Хлопающие веки создавали сквозняк для микроорганизмов и сносили минималистические миры. Из остекленелых глаз сочилась меланхолия. Город спал. Но не я. Антенны души сосредоточились на спиритическом сеансе. Всё бесполезно. Никакого сигнала.

По ту сторону неизвестности парят в невесомости ушедшие от нас души. Им не холодно и не жарко, всякие температурные контрасты абсолютно бесполезны для умерших – ТАМ подвластно всё. Любой ушедший может нафантазировать себе самый красивый атласный костюм, платье из китайского шёлка, шерстяные трусы, да хоть кардиган из чешуек селёдки, ведь нет никаких ограничений материальной реальности. Другой вопрос: тактильного удовольствия не подарит даже самая приятная одежда, потому что она – лишь призрачная фантазия. Всё, что могло воздействовать на нервную систему, больше не имеет значения. Есть только сознание и мысли.

Будто эхо голоса живых иногда доносятся до мёртвых, только слух у призраков тоже не работает. Абсурд? Нет, просто ТАМ всё воспринимается через сознание, будто в голове проносится некое кино в объёмном формате, и умерший просто знает, что сейчас кто-то кричит. Процесс слишком тонкий и сложный, видимо, из-за этого голоса живых с трудом преодолевают проблемы мертвенной связи.

Я верил в это пространство изо всех сил. Лежал на кровати и верил до семнадцатого пота. Казалось, мир мёртвых существует, пока я держу мысли о нём в крепких тисках намерения быть с ним на связи. Стоит мне отпустить это ощущение, и произойдёт катастрофа – потустороннее пространство исчезнет в один миг. Главное – держаться и посылать сигналы. Он там и в конце концов должен меня услышать.

Где-то спустя месяц.

Кружащиеся вихри носились по моим глазам и ударялись о дно сетчатки. Откуда они? Из ряби от остатков соли. Я не умывался несколько дней, а слёзы текли непроизвольно. Внутренние краны сорвало, и потоки стали неконтролируемы. Вызывать сантехника бесполезно. Вода периодически заканчивалась, и глаза высыхали. Дневной свет отражался от солёной крошки и создавал несуществующие очертания.

В дверь постучали. Ответа не последовало. Женский голос проговорил глухо что-то про еду. Грудная клетка сократилась, и меня вырвало прозрачной жидкостью прямо на кровать.

Я перевернулся на грудь и попытался стереть солёный слой с лица. Некоторые кристаллики падали на ковёр, а самые вредные попадали в глаза. Режущая боль! Ноющий стон непроизвольно вырвался из горла и ударился о нёбо, пока слёзы пытались смыть солёные раздражители.

За окном всё время утро. Хотя это может быть моим заблуждением, ведь закат мало чем отличается от рассвета, когда отключено ощущение времени.

Почему в моём случае минуты продолжают растягиваться, как резина?

Через 89 суток.

Вопросы атаковали. Именно они заставили меня подниматься с кровати и пытаться есть. Я уже превратился в сухой разум – нужны были ответы.

С кем бы я ни заговорил, все смотрели с диким сожалением. Доказать, что моё состояние в норме, не получалось. В зеркале отражался странный дистрофик, чьи глаза были навыкате, как у пекинеса, и от лёгкого подзатыльника они вылезут из орбит. Синие круги обрамляли веки и делали взгляд ещё более сумасшедшим. Никто не обращал внимания, что я транслирую трезвость. Горе прожито. Мне нужны ответы!

Круг вопрошаемых был очень маленьким. Пара коллег и случайные люди, свидетели происшествия. Про его жену я вовсе забыл. Ей не до меня, вероятнее всего.

Дома я сел у входной двери и припал щекой к холодному полу. Голову нужно было остужать, чтобы опять попытаться выйти на связь с призрачным пространством. Мизинцем правой руки я стал отбивать чёткий метр. Потом пошёл счёт вслух: «Один, два, три, четыре…»

Зрение расфокусировалось, изображение поплыло.

«Тринадцать, четырнадцать…» Вибрация пошла от пяток поверхности ног, добралась до поясницы и опоясала меня. От этого живот втянулся, дыхание застыло на несколько секунд.

Позвоночник заходил ходуном, и я провалился на дно огромной чёрной тарелки. Мой голос продолжал считать, но звучал далеко: «Сорок семь, сорок восемь, пятьдесят три, пятьдесят два…» Осознанный контроль счёта ушёл, и началась путаница.

В этой медитации я хотел отправиться во временной мёртвый поток. У меня получалось заниматься тета-хилингом в разных вариациях, но с энергией ушедших я ещё не вступал в контакт.

«Сто пять, сто десять…» Ноги легко оттолкнулись от дна тарелки, всё тело быстро поднялось над розовой полосой, тянувшейся из ниоткуда. «Я найду тебя, друг…»

Меня понесло вверх и впихнуло в желеподобный слой энергии. Раздирая руками мутный концентрированный воздушный слой, я продолжал двигаться. Медленные и тяжёлые движения вывели меня в новое пространство перламутрового цвета. Здесь никого не было. Вдалеке я заметил бутылку шампанского. Она зависла в воздухе без движения. Подойдя, смог прочитать надпись на этикетке: «Выпей за моё здоровье и не вздумай сюда больше приходить!»

Пробка резко вылетела и ударила меня по лбу. Мизинец остановился, и счёт стих. Я снова различил очертания комнаты и часто заморгал. Он не пускает меня к себе…

После 10 месяцев.

Религия обязана была дать мне ответы. Я читал о мире умерших в христианстве, буддизме, синтоизме, вишнуизме и много где ещё. Меня ничего не устраивало. Множество поколений копило сакральные знания о душе, и всё без толку. В контакт войти невозможно. Заглушённая боль стала пробираться по сосудам вместе с лимфоцитами. Они атаковали агрессивные сезонные вирусы, а боль меня.

Начало осени и ослепительно-красные листья. Деревья горели отмирающими конечностями. Частые дожди развозили грязь. Кладбище стало похоже на помойку.

Я пробрался к его могиле. Венки ещё стояли. «Лучшему другу от Лиама» – гласила надпись на одном из них. Да уж. Лучшему… А был ли я таким же?

Больше не удастся спросить об этом. Всё ушло вместе с ним. Кровь в очередной раз потекла из носа. Слёз не осталось, поэтому теперь я плакал красными каплями.

Вокруг люди вычищали могилы своих близких. Я всмотрелся в них. В каждом мои глаза увидели умершего друга. Мозг продуцировал то, что я хотел, и перестал защищать от сумасшествия. Это грань. Мне нужна помощь. Пора.

Визитка давно лежала в моём кармане и приглашала вступить на путь исцеления. Пальцы медленно нащупали маленький кусочек картонной бумаги.

– «Элла Фокс. Психолог, психотерапевт, автор курса «Отпускание мотыльков». Вам здесь помогут».

– С вами всё в порядке? – спросила женщина, убиравшая соседнюю могилу.

Её обеспокоило то, что я ни с того ни с сего прочитал содержание визитки вслух. Мой ответ был простым:

– Нет…

Я молча зашагал по грязной тропинке, вслушиваясь в хруст гниющих листьев под подошвами моих коричневых ботинок. Внутри меня тоже жила простуженная осень, которая мелкими судорогами рвалась пролиться ринитной жидкостью из ноздрей. Вот только ничего не получалось.

Тропинка вывела меня с кладбища к автобусной остановке, где стояли две грустные женщины, испуганный школьник и старик с загипнотизированными глазами, который видел что-то особенное, чего не замечал больше никто. Я не стал подходить к этим людям. В последнее время мне невыносим близкий контакт даже без разговоров. Кожа содрогалась от мелких ударов током при приближении других людей, любое присутствие раздражало. Всё успокаивалось, когда кто-то мог вовлечься в мои вопросы о прошлом друга, только желающих было слишком мало.

Подъехал новенький белый автобус с надписью «Только экологичное топливо!». Что ж, с новым и здоровым к новому себе и здоровью. Я поднялся по трём ступенькам, оплатил проезд и сел на заднее сиденье у окна. Автобус был пуст, все остались на остановке.

Пока гудел мотор, а колёса подпрыгивали на разбитой дороге, шарф начал меня душить. Тёплые шерстяные косички стали слишком тугими и зажали горло. Где-то в глубине груди образовался булыжник, стягивающий к себе рёбра. Дыхание участилось, кислород стал поступать маленькими порциями. Я схватился за шарф и потянул его вниз, но шерсть будто приклеилась к горлу. Вскочил с сиденья, и мои ноги понесли тело в сторону водителя, но тут же подкосились, и губы поцеловали грязный пол салона.

От резкого торможения меня качнуло вперёд и плечо ударилось о сиденье. Водитель остановил автобус и кинулся мне помогать. Он развязал узел шарфа и встряхнул меня за плечи. Дышать стало легче, но кислорода всё равно было мало. Сквозь вдохи я пропищал: «Не могу! Я всё ещё не готов».

Визит к психотерапевту я отложил до зимы. Не было никакого установленного срока, просто с приходом снега панические атаки прекратились. Что-то внутри меня заморозилось. Вот теперь я решился. Если бы знал, что произойдёт позже, всё равно повторил бы этот путь. Мне слишком нужны были ответы.

Глава 1
Почти двадцать семь…

«Темнота бывает разных цветов, хотя сто́ит перейти в её пространство, наступает временная бесцветность. Глаза в этот момент не просто видят чёрное ничто, они отключаются. Сознание будто переживает мимолётную смерть, так как мозг перестаёт воспринимать зримые объекты. Пройдя эту молниеносную точку отключения от мира, мы автоматически начинаем воспроизводить последнее, что видели перед тем, как оказаться в темноте. И вот тут начинают проступать её разные краски.

Двадцать первого декабря я, как обычно, рассматривал многочисленные оттенки темноты своей спальни, позволив бессоннице обнять меня так мягко, по-родному…

Я видел картину жизни в темноте, где оттенки иссиня-чёрных, графитовых и эбонитовых силуэтов застыли, прислушиваясь к биению моего сердца. Не остановилось ли оно? Никакой паники или тревоги. Просто проверка связи – работает мой кровеносный насос?

Оттенки темноты всё чётче прояснялись и давали новые полутона бессонной ночи. Помню, как мы с тобой раньше специально выключали свет и разглядывали на моём настенном ковре многочисленные пейзажи. Я видел огромные гибридные цветы, которые гигантами заполоняли неизвестную планету. Ты же умудрялся разглядеть расписанный под хохлому унитаз с очень сложной системой отведения канализации. Хотя мне всегда казалось, ты сочинял это от балды, потому что не любил мою привычку романтизировать даже несчастный узор на ковре.

Но я точно уверен, всё-таки ты тоже видел ночные цвета так же, как я. Сам того не подозревая, ты прокололся однажды. Мы были подростками. В этом возрасте наши ровесники занимались чем угодно, но явно не обсуждением несостоятельности теории Дарвина. Да, именно эту чушь мы с тобой начали оспаривать, прогуливаясь как-то по тихой загородной дороге в половине одиннадцатого ночи. Философия, религия и биология завязались в узел, пока мы опровергали естественный отбор эволюции. Между делом ты обращал внимание на то, какого цвета сейчас перед нами ночное небо и как странно выглядит местное кладбище в свете угасающей луны. Цвета естественной тьмы тебя завораживали.

Темнота стала третьей персоной в нашей компании и осталась немым свидетелем, который разрешал выговаривать друг другу всё, даже самые страшные переживания, что концовка очередного сезона любимого сериала может быть провальной.

Ты всегда соглашался со всеми решениями. Я готов был принять любые твои приколы. Ты всегда был на моей стороне. Я же в ответ показывал тебе, насколько ты умён. Выгодный договор или симбиоз двух потерявшихся душ? Скорее это было похоже на близнецовую дружбу, если есть такое понятие. Иногда становилось неясно, где заканчивается твоя мысль и начинается моя. Я забывал, кто из нас загадывал побывать в Италии, а кто планировал перестать есть после шести. Или оба хотели этого одновременно…

Очень чётко помню, как мы остались ночевать в спальных мешках на берегу маленького озера просто для того, чтобы в качестве эксперимента прожить сутки на свежем воздухе без современных гаджетов и средств связи. Хоть было начало лета, ночной сон не шёл ко мне из-за крадущейся прохлады, и я наблюдал за июньской темнотой. Посреди ночи ты резко заворочался и выскочил из своего спального мешка. Стал рассказывать, что тебе приснился странный сон, в котором мы стояли около деревянного ящика. Наши грудные клетки были вскрыты, и из них торчало по одному толстому кровеносному сосуду типа аорты, уходившему под крышку ящика. Во сне ты поднял её и увидел сердце, которое пульсировало вне тел. К нему были присоединены наши аорты. Я воспринял твой сон достаточно спокойно и сказал: это в целом символично, ведь ритмы наших жизней уже настолько синхронизированы, что все биологические процессы тоже стали протекать одинаково. Мы же постоянно были в контакте. Делали вместе множество вещей, любили одни книги и верили в одного бога.

Десять лет такой крепкой дружбы. Потом ты женился и купил двухкомнатную квартиру, а я всё бродил в поисках себя. Кипение жизни, смена событий, а ты вдруг исчез…

В то отвратительное утро я проснулся с ощущением, будто у меня в области солнечного сплетения оставили огромное сверло. Еле встав с кровати, я тут же полез в телефон проверять сообщения и пропущенные звонки – вдруг что-то случилось. Ничего не было. Только сверло никуда не делось. Целый день оно прорывало тоннель внутри меня, наматывая тревогу на свои лезвия. Вечером, решив, что во мне поселилась беспочвенная паранойя, я попытался выкинуть эту тяжесть из груди с помощью замедления дыхания, сидя за кухонным столом. Минута чередования вдохов и выдохов под контролем, и постепенно исчезли все мысли. Дойдя до темпа спокойного движения воздуха в лёгкие и обратно, я досчитал до трёх, и меня проглотила темнота…

В ней я увидел тебя. Мы стояли у того самого ящика, где лежало подсоединённое к нам сердце. Ты держал ножницы. Быстрое движение пальцами правой руки – и лезвия разомкнулись. Мимолётный взмах, и твоя аорта была отрезана. Ты смотрел в пол и истекал кровью. Ужас сковал всё тело так, что я даже не смог никак отреагировать. Мои глаза закатились и будто сделали сальто, я вновь очнулся с воображаемым сверлом за кухонным столом, весь мокрый и дышащий, словно поросёнок с рассечённым горлом на бойне. Через пятнадцать минут раздался звонок твоей жены: «Он… он прыгнул…»

Старый ржавый мост позволял людям перебираться к загородным дачам, словно добродушный паромщик. Его скрип создавал разные мотивы, сопровождая идущего песней. Я прихожу на твою могилу, а затем на середину этого моста каждую среду и пытаюсь понять, зачем ты это сделал. Зачем пришёл сюда под вой ноябрьского ветра в одном чёрно-зелёном свитере, синих спортивных брюках и босиком? Зачем закинул правую ногу на парапет моста и, забравшись на него, развёл руки в стороны, словно раненный в спину ворон над ледяными волнами Стикса? Свидетели твоего прыжка твердили, что ты блаженно улыбался, отдавая своё тело гравитации. Наверное, то мгновение падения длилось для тебя, как нескончаемые титры после артхаусного фильма. Холодный воздух пробирался под твою одежду, кусая кожу невидимыми клыками. Сердце замирало и приводило в уши глухоту. Ты планировал умереть от удара об воду, но этот сценарий разорвался вместе с твоей грудной клеткой и лёгкими о выброшенную в реку металлическую трубу. Она застряла одним концом в иле, другим – навела в темноте тайный прицел на желающего упасть в реку. Им стал ты.

Когда я стоял на кладбище в день похорон, меня снова проглотила темнота. Очередной обморок, в котором ты раскрыл мне всю картину твоей смерти, разложив последнюю серию жизни на кадры. В это время все ушли заполнять себя траурным алкоголем, а я так и стоял, как ледяная скульптура, с двумя сиреневыми ирисами в правой руке. Позже эти цветы покоились на груди свежей могилы, навсегда заслонившей тебя от мира.

Ирисы вяли в пространстве ноября. Вместе с ними усыхал и я, заколачивая во сне коробку с сердцем и кромсая пальцами идущую к нему аорту. Но она была слишком крепкой. Прочность ей придавали злость и непонимание твоего поступка.

Чуть больше года прошло с тех пор, как ты ушёл. Двадцать первое декабря. Вторник. Завтра я снова приду в твою мёртвую спальню с чёрно-золотой оградой вместо капронового балдахина. Принесу два сиреневых ириса и заменю завядшую пару. Я буду ждать, что ты заберёшь меня в свою темноту и расскажешь, почему решился на свободное падение вместо того, чтобы прийти ко мне и вывернуть своих демонов наизнанку. Пара часов на кладбище, тысяча девятьсот тридцать дыхательных движений и ничего… Это ничего проводит меня и, обняв за сгорбленные плечи, прошепчет на ухо: «Я с тобой…»

Прочитав несколько раз эту запись на вырванном из блокнота листе, я понял, что никакого результата не получил. Задание написать это письмо я получил на сеансе групповой психотерапии. Строчки не сразу вырвались из меня, сначала им пришлось пробиваться сквозь толстенную преграду из плотного воздуха внутри моих мыслей, где молекулы были склеены тоской.

На нашей встрече у психотерапевта все писали своим близким письма. Близким, которых потеряли. Нас было четырнадцать человек, и все, кроме меня, справились, даже зачитали свои тексты вслух. Эмоции били ключом, и кабинет психолога погрузился в звуки захлопывающихся гештальтов. Каждый смог договорить своим дорогим людям то, что не успел. Свербящие чувства наконец-то нашли выход, и над нашими головами полетели освободившиеся от груза скорби души. Я буквально видел, как очертания прозрачных фигур выходили из-за спин участников и растворялись под потолком. У меня же гештальт остался открытым, из него сквозило могильным холодом. Моя душа не собиралась ничего писать, а намеревалась уйти в тонкий мир, чтобы сказать всё Геро=ру лично.

Психотерапевт Элла ведёт программу для людей, потерявших близких, уже не первый раз. Её визитка попалась мне в частном медицинском центре, когда я проходил обследовании щитовидной железы. Не думал тогда, что мне может пригодиться помощь такого специалиста, но визитку всё же взял. Тёмно-бордовые волосы Эллы аккуратно спускались до плеч, соответствуя безмятежному движению её рук во время всяческих разъяснений. Внешние уголки зелёных глаз были чуть приподняты, создавалось ощущение, что они всегда в фазе улыбки. Сорокапятилетний опыт её жизни был преобразован в копилку выученных уроков и позволил вывести множество мудрых мыслей, которыми она потоком делилась с застрявшими в горе людьми.

После ухода группы Элла задержала меня:

– Ты был таким задумчивым сегодня. Мне показалось, что больше наблюдал. Заметил эффект у других?

– Да, – ответил я. – Людям стало значительно легче. Ты молодец!

– Я не напрашивалась на комплимент. Речь о тебе. Ты посмотрел со стороны, как у других получается отпустить своё горе. А такой процесс не всегда удаётся быстро запустить. В твоём случае это происходит сложнее, но постепенно нить между тобой и Герором становится тоньше. Пусть она потихоньку исчезает. Не останавливайся, у тебя свой темп проживания боли.

Мысль о потери связи меня злила. Я не готов.

Рыжий мейн-кун Эллы потёрся о мою ногу, с одной стороны, проявив ласку, с другой – напомнив, что не стоит задерживаться у специалиста, поток клиентов которого ожидает свою порцию катарсиса за дверью.

– Может быть… – всё, что я смог ответить.

– Попробуй выполнить сегодняшнее задание дома. В тишине. Наедине с собой или с ним. Ты можешь начать первые строчки спонтанно, без банального «Здравствуй, дорогой друг!» и прочего. Просто дай волю руке и пиши. Пиши, не думая о правилах, о красоте письма. Просто пиши ему.

– Хорошо, я попробую.

– Обещаешь?!

Она, как всегда, поймала меня за мою настырную привычку выполнять малейшее обязательство. Идти на попятную было бесполезно, и я ответил:

– Конечно, обещаю…

Придя домой, я всё же написал это самое письмо-рассказ. Сначала долго смотрелся в свой зеркальный потолок в спальне, от которого меня упорно отговаривали все участники моего ремонта. То видели в этом глупое дизайнерское решение, то называли небезопасным, то настаивали на мистических предопределениях, сулящих мне провал в зазеркальное пространство, что на обыденном языке означало сумасшествие. Но мне хотелось перед сном видеть отражение своего маленького мира, как бы наблюдая за собой со стороны. Возможно, это детская причуда. А может, это моя форма медитации, которая помогла мне сегодня взяться за письмо, заданное Эллой.

Я лежал на кровати и всматривался в отражение своих серых глаз. На моём лице ещё оставались признаки молодости, хотя их уже начали кромсать небольшие мимические морщины на лбу. Густые светло-русые волосы, как всегда, коротко стрижены и обречены на скорое исчезновение. Мой отец рано облысел, теперь жду этого и я. А там кто знает… По крайней мере, не должны исчезнуть длинные ресницы, которые периодически переплетались и создавали плотную завесу над глазами.

Я был очень худым. Особенно в последнее время. Маленький тонкий человек с большой раной. Можно было подрабатывать моделью для рекламы препаратов от анорексии. Смотрите на Лиама и жуйте побольше белка! А ещё всяких овощей и фруктов, но не содержащих нитраты, иначе всех охватит массовая диарея.

Пока я погружался в отражение, моя душа обрела голос и нашептала свой монолог руке. Я превратился в проводника истории боли. Герор не был мне братом, но наши души, похоже, породнились ещё до рождения, подписав некий договор. Думаю, в нём значился пункт о «непрекращении» соглашения при внезапной смерти одной из сторон. Я всё ещё чувствовал эту близнецовую связь, только теперь она причиняла жуткую боль…

Перечитал письмо несколько раз вслух. Мне казалось, Герор стоит около окна моей спальни и слушает, как я в пустоту произношу записанные мысли, завернувшись в плюшевый серый плед. Я закончил читать и посмотрел в сторону окна. Герор полупрозрачный, с серебряным отливом. На нём бежевый свитер под горло, светлые брюки и, как всегда зимой, короткие серые шерстяные носки. Каштановые волосы растрёпаны, а глаза цвета горячего шоколада смотрят на меня в упор с полным умиротворением. Не знаю, как мне удалось сотворить этот образ, но я был благодарен его присутствию. Время остановилось, и мы очень долго вели зрительную беседу. Как в жизни: половину информации можно было не озвучивать, мы многое понимали без слов. Но вот призрачный силуэт Герора стал водить указательным пальцем по стеклу, оставляя широкие завитки. Происходящее выглядело для меня странным, мой друг не был любителем рисовать на морозных окнах узорчатые фигуры. Наблюдая за медленными движениями Герора, я постепенно провалился в сон.

Утром я подошёл к окну в полупроснувшемся состоянии, чтобы скрыть свою комнату от зимнего утреннего солнца коричневыми шторами, и обратил внимание, что стекло не очень чистое. На нём были широкие разводы, будто оставленные чьим-то пальцем. Но не бессмысленные волны или спирали – в этих очертаниях читалось число двадцать семь. Герор оборвал свою жизнь за пару дней до двадцатисемилетия…

Глава 2
Пирог и последний трек

В этом году снег выпал в середине ноября. Удивительно, но в день смерти Герора погода, будто предчувствуя его намерение, выражала протест бурным ветром. А сегодня она заметает прошлое снегом… Метель символично пришла в наш маленький город Даутфолс именно в день траура – двадцать второго ноября – и не унималась вот уже целый месяц, будто некто свыше решил спрятать под белым одеялом мою ноющую боль. Однако зимняя затея, естественно, провалилась вместе с козырьком над порогом моего дома. Я совсем перестал ухаживать за ним, и вся тяжесть навалившегося снега просто сломила обессиленный шифер. Сегодня я снова был на кладбище, а вернувшись домой, встретил картину разрушения. Пробираться в тёплые комнаты пришлось с лопатой.

Килограммы снега – частое явление в нашем городке, который вот уже тридцать лет существует, как узел иммигрантов. Жаркое лето, холодные зимы, грязная весна и роскошная осень – цикл разнообразия мы переживаем стабильно. Город крохотный, как старая деревня. Его создали после открытия особых программ для представителей разных стран, чтобы упростить процесс адаптации. Грубо говоря, всех чужаков решили отделить, но не запереть. Каждый иммигрант мог поселиться где угодно, Даутфолс просто казался удобным. Все чужаки.

На карте этот город никогда не обозначали, чтобы не привлекать лишнее внимание. Он строился по чётко продуманному проекту без возможности расширения на отдалённой территории Европы рядом с Балтийским морем. Название придумано на американский манер, так как основная часть иммигрантов была именно из США. Особо свободолюбивые жители потом уезжали. Я же, как и Герор, решил быть открытым миру, но оставаться в месте рождения.

Наши мамы и папы прилетели сюда, когда город ещё состоял из двух улиц, до завершения строительства. Они надеялись на лучший уклад жизни. Герору было шесть, мне пять.

Я не помню, как познакомились наши семьи. Ощущение, что мы были вместе с сотворения мира. Хотя в таком маленьком местечке невозможно остаться неизвестным. Это сейчас здесь много улиц, большая площадь, парки, магазины. Даутфолс рос вместе со мной, только сейчас он кипит активной жизнью, а во мне всё существование еле искрится. Сам не понимаю, как это худое тело до сих пор двигается.

Наше с Герором детство проходило в поисках приключений. Мы любили пробираться на окраины города и исследовать дикие места. В зарослях деревьев всегда было спокойно и страшно, но разве это могло остановить двух мальчишек, ищущих захватывающие сюжеты для альбома памяти своего детства? Пару раз за зелёными решётками из ветвей и листьев мы слышали странный урчащий звук. Какое-то движение мягко и плавно перекрывало редкие клетки света настойчивого солнца. Малейший хруст за кустами мог бы заставить нас с криком бежать прочь, но хватало нужной дозы страха, чтобы сделать это заранее и по-тихому. Неизвестное существо чётко давало нам понять, что нужно уходить. И мы уходили. Тихо и аккуратно.

Герор убеждал меня: оба раза за нами следила пума, и никакие доводы, что эти кошки в наших краях не водятся, его не разуверяли. Он утверждал, что видел большую серую морду с клыками, которая даже что-то мяукала.

Родители Герора выдержали Даутфолс двенадцать лет и улетели в родную Испанию, мои же обогрелись найденным здесь уединением и переплывали океан, только чтобы навестить родственников в Америке. Герора по договорённости удалось оставить в нашей семье, потому что ему, как и нам, слишком полюбился Даутфолс. Это место было особенным, но его мог оценить не каждый.

Я вспоминал всё это, пока убирал снег перед своей дверью, за которой меня ждала домашняя теплота женского уюта. Лень и заработок позволили нанять Агату, убиравшую мой дом практически каждый день. Эта прекрасная женщина смущённо улыбалась, когда Герор выдавал ей свои бархатные комплименты, и она же горько плакала, узнав о случившемся.

Сейчас в доме стоял запах яблочного пирога с корицей. Рядом с пирогом лежала записка:

«Я знаю, что ты не любишь излишнюю заботу, но в твоём холодильнике вот уже три недели лежит только сыр с плесенью. Уж не знаю, это особенная съедобная плесень или налипшая дрянь, но я его выбросила. Судя по чрезмерному блеску керамики, к тарелкам в шкафу притрагиваюсь только я во время уборки. Значит, ты ничего не ешь! В общем, я испекла пирог. Хоть в мои обязанности не входит готовка, я не выдержала. Если ты к нему даже не притронешься, я обижусь! Это не шутка! Уверена, Он бы не хотел, чтобы ты усох в одиночестве. Береги себя…

Агата».

Я улыбнулся, прочитав записку. Казалось, я слышу её немного колючий, но всё равно обволакивающий добротой, словно мохеровый свитер, голос.

Она была права, я питался только сыром с плесенью последнее время. Вначале это был настоящий камамбер с белой изящной коркой, потом он стал покрываться отвратительным зелёно-серым пухом. Просыпаясь утром, я мог затолкать в себя только его, будто некий вселенский баланс активно требовал уравновесить заплесневелые уголки дряхлеющих ощущений жизни и поглощаемую увядающую пищу. Плесень снаружи и внутри.

Агата умудрялась достучаться до моего разума и встряхнуть апатию. Так получилось и в этот раз. Её послание и пирог вернули меня в реальность и позволили на несколько минут забыть о темноте цвета запёкшейся крови, поселившейся в груди. Я даже не заметил, как съел весь пирог. Похоже, моя непреднамеренная сырная диета сильно истощила меня. Постепенно вкус печёных яблок перенёс на несколько лет назад.

Мы тогда встречали Новый год с Герором вдвоём, как одинокие холостяки. Хотя я себя таковым не считал, ведь с пятнадцати лет был женат на своей работе – музыке. В тот год я сочинил несколько новых песен, которые наконец-то пришлись по вкусу и были проданы малоизвестным артистам. У Герора тоже был продуктивный период – он получил должность заместителя управляющего в «Центре бизнес-консалтинга QUALITY+ ». Завершение года мы отмечали глинтвейном и печёными яблоками.

– Я почти счастлив, – заметил тогда Герор, улыбаясь и забрасывая бадьян в готовящуюся алкогольную смесь.

Я вытаскивал из духовки яблоки с мёдом:

– Почему «почти»?

Герор засмотрелся в окно и явно унёсся в неизвестное мне желаемое будущее, но одной ногой он стоял в реальности, и на стыке двух времён повеяло запахом лёгкой грусти.

– Иногда я прохожу по улицам Даутфолса и вижу в глазах людей водоворот искренней радости. Их лица спокойны, но со дна радужек струится безграничное счастье. Прозрачным фонтаном оно брызгает на всех вокруг, ведь рядом с ними сама жизнь улыбается. А я не понимаю этой безмятежности. Невидимой рукой ощупываю свою душу в поисках кнопки её запуска, но никак не нахожу. Душа будто застыла или заболела столбняком. Сам не понимаю, как это произошло. Внутри меня просто всё стихло.

Мне было неловко слушать Герора, потому что я не знал, как себя вести. Уехавшие родители, можно сказать, оставили его одного, но он никогда не говорил, что переживает по этому поводу. Могло ли это спровоцировать ощущение внутренней тишины?

Я решил сменить тему:

– Не торопи события, всё может измениться. Лучше обрати внимание на своё снадобье, потому что оно уже давно кипит!

Шипящий глинтвейн вернул нас из философских размышлений в реальность. Герор бросился к плите и стал убавлять газ, но напиток уже начал наглый побег из ковша.

– Как хорошо, что я тебе подсунул бутылку красного из дешёвого магазина. Ведь чувствовал, что твои кулинарные способности хромают! – сказал я, закатываясь хохотом и не заметив, как в меня полетела подушка с кухонного кресла. Я получил мягкий удар в лицо и от неожиданности поскользнулся на отшлифованном Агатой полу. Лёжа на ламинате, я никак не мог остановить свой смех.

В тот вечер мы смеялись до самого утра, испортив ещё пару порций глинтвейна и превратив плиту в подобие сцены из кровавого хоррора.

Вспоминая это, я почему-то не могу улыбаться. Нет того ощущения задумчивой меланхолии с приятным привкусом ванильной сладости. Картина вечера намекала на непрожитые Герором счастливые часы. Он искал способ оживить свою душу, которая почему-то молчала. Я спрашиваю себя – почему тогда превратил разговор в шутку? Мой друг открыл мне дверь в свои самые тяжёлые мысли, а я повёл себя по-идиотски. Он явно нуждался во мне. До какого предела дошли его думы, пока весь мир жил своей жизнью, и никто, ни жена, ни лучший друг ничего не заметили. Как такое возможно?

Доев пирог Агаты, я ощутил, как его сладость стала расстилать во мне простыни сытой неги. Их периодически прокалывали шипы моей боли, и именно это дикое сочетание постепенно восстановило в разуме баланс. Я вспомнил вчерашнее письмо Герору, написанное по заданию Эллы. Перечитал его и понял, что некоторые изменения всё-таки произошли – вместе с этими строками из меня вылилась обида. Я был заглушён ею, поэтому мысленно задавал вопросы умершему, но, как мы знаем, мёртвые не отвечают. Герор разрубил аорту нашего общего сердца, и каждый из нас оказался на разных полюсах этого мира. Между ними не действует никакая мобильная связь.

Я достал из кухонного шкафа бутылку водки, смешал всё её содержимое с литром колы из холодильника в стеклянном графине и сел в гостиной на диван, обшитый плюшевыми кусками ткани. Дань старинному дизайну. Она вводила в умиротворение, но не сегодня.

Не помню ни одного случая, чтобы я напивался. Даже всё время моего траура проходило в трезвой обиде. Ни капли алкоголя. Только море тоски. Сейчас мне захотелось ещё большего расслабления, чем то, что подарили потоки глюкозы, заполонившие мой мозг после пирога Агаты.

Тиканье настенных часов, шум метели за окном и шипение тёмного, как опустившийся вечер, коктейля. Я прислушался к своему телу – ушедшая обида оставила пустоту. Она заполняла образовавшуюся внутри дыру, не давая мне превратиться в вялого анаморфа. Оказалось, сегодня я не был готов принять эту пустоту, и её срочно нужно было чем-то заполнить. Мне стало невыносимо холодно, сердце застучало в бешеном темпе, в ушах появился гул. В центре груди образовалась зияющая иссиня-чёрная дыра. Всё тело стало засасывать в неё, выворачивая меня наизнанку. Я знал, что нужно сесть и начать успокаиваться, постепенно замедляя дыхание и привыкая к открывшейся пустоте, но, как правильный наркоман, желал быстрого и мгновенного эффекта. Мне нужно было заполнить эту дыру сейчас же! И я прильнул к своему коктейлю.

Кола и водка в соотношении два к одному образовали сладкое пойло с фонящей далеко на втором плане растянутой нотой противности. Я пил большими глотками, буквально втягивая жидкость, как насос, чтобы разлить её по просторам пустоты. Меня затошнило, пришлось остановиться. На дне графина оставалась пара-тройка глотков. Ровно на две секунды время вокруг остановилось, и я перестал дышать. Повсюду был вакуум. Этот момент, с одной стороны, пролетел с бешеной скоростью, с другой – длился пару лет. «Что я здесь делаю?» – прозвучал вопрос внутри.

Как это глупо – сидеть посреди гостиной, словно отключённый от сети робот. Как это больно – чувствовать на себе прорастание мелких шипов. Куда-то ушёл разум, забрав инструкцию по эксплуатации организма. Теперь я и тело бродим по одним и тем же маршрутам, словно на автопилоте.

Мы существуем, не замечая, как демоны кишат вокруг, ожидая, когда же один из нас сдастся и пожелает опуститься в ад. Тогда они тут же предложат все свои варианты переправы: молниеносная транспортация, заплыв по вулканической лаве, поездка в кипящем котле и прочее. На что стоит согласиться? Хотя кто сказал, что обязательно пользоваться услугами этих мерзких тварей из преисподней? Можно самому прыгнуть в разверзшую пасть Кракена…

Постепенно отключались связи управления моим телом. Я стал мыслями, ноги ватой, а кровь ядом. Очертания кухни превратились в сюрреалистические фрагменты Сальвадора Дали, и я выронил графин. Звук разбивающегося стекла показался мне таким глупым и неуместным. Сейчас, когда я вот-вот решусь поддаться демоническим мыслям.

Приглушённо зазвучала мелодия. Словно маятник, чёткий мотив толкал меня в спину, отражая звук в опьянённое сознание. Я понимал, что это в коридоре звонит смартфон и кто-то отчаянно пытается врезать свой голос в мои уши.

Чтобы прыгнуть в пасть Кракена, нужно сначала до него дойти, а для этого придётся выйти из дома. Кому-то на самом деле повезло – смартфон окажется на моём пути, и я всё-таки отвечу на звонок. Ватные ноги полностью потеряли свою плотность, моё тело рухнуло, ударившись в полёте щекой о деревянный подлокотник дивана, и боль вернула меня в реальность. Я попытался встать, но голова не могла переносить вертикальное положение и отчаянно запутывалась в карусельных играх. К телефону пришлось ползти на четвереньках. Одной рукой я стащил с полки звонящий смартфон, а другой дотянулся до дверного замка и открыл себя навстречу зимнему воздуху. Холод ворвался с улицы в моё осязание, а женский голос из трубки в уши:

– Лиам, здравствуй! Это Элла!

В ответ я смог только промычать утвердительное «Угу…».

– Мы планировали с тобой индивидуальную консультацию и назначили её на среду. Но у меня тут всплыла срочная клиентка…

Первые звуки её голоса были яркими, но очень быстро они стали угасать, словно с помощью эффекта затухания сводили музыкальный трек на компьютерной программе.

– …я бы с удовольствием, например, в пятницу. Там как раз…

Потом началось баловство с динамикой звука – слова Эллы то уносились в небытие, то набегали, как цунами. При этом явно добавился хорус, и трек под названием «Элла говорит со мной, а я пьян и мыслями не здесь» наполнился множеством голосовых сигналов с небольшими задержками.

– …ещё раз извини, я бы не стала… у неё тоже срочные проблемы… очень просила… если ты не против, то давай поступим так… но обязательно согласуем… – обрывки речи Эллы пытались встроить в меня некую информацию.

Я уловил, что она говорит о переносе запланированной с ней психотерапевтической встречи. Но думал только о том, что в этом звучании голоса не хватает ненавязчивого бита и побочной темы скрипки, чтобы всё слуховое явление превратилось в произведение с отдельными словесными вставками. Это последняя музыка в моей жизни. Мысленно из всего, что я слышу, сложилась звуковая гармония, в которую алкоголь добавил свои эффекты. Изюминкой я сделал аритмические удары сердца, и вот новый трек был написан в моей голове. Я только что сочинил себе реквием, который никто никогда не услышит.

Треку не хватало названия. Нужно было что-то универсальное и говорящее о закрытии судьбы, но ничего, кроме банального «Прощай» на латинском языке, мне не пришло в голову. «Vale», – подумал я и, выронив смартфон, побежал навстречу зимнему ветру.

На мне были синий свитер, серые штаны на флисе и вязаные коричневые носки с волками. Я бежал, повторяя историю Герора. Ноги периодически проваливались в сугробы, а в лицо бросался снег-самоубийца. Белые хрусталики таяли на щеках и превращались в слёзы. Несмотря на выпитое, внутренняя пустота никуда не делась. Я не заполнил даже её малую часть, и вся эта безжалостная мука продолжилась, будто автоматическая мясорубка проворачивала внутренности в фарш и выкидывала их в глубины пустоты, туда, где нет ничего… где темнота не имеет цвета.

Я бежал, совершенно не осознавая, как двигается моё тело и откуда в нём берётся топливо. Несколько раз водка с колой в согласии с зимним ветром опускали меня на снежные полотна, проворачивая перекатом. Я шатался, падал, вставал и всё равно бежал. На улице было пусто, никто не видел, как сумасшедший парень без куртки и в мокрых носках бежит, совершая всякие кульбиты, в сторону реки.

Двадцать минут снежных препятствий, и я увидел его. Мост. Сегодня не было ни одного желающего перейти реку. Но при этом он противно скрипел, растревоженный холодными выдохами зимы. Я медленно забрался на эту ржавую конструкцию и посмотрел вниз на белую ткань снега, спрятавшую реку. Кое-что торчало из-под её покрова. Щупальце Кракена. Труба, пронзившая Герора в день, когда он стоял здесь так же, как и я сейчас. Я уже спланировал, как это щупальце пронзит и мою грудь тоже, то самое место, где поселилась пустота, заполнив её тяжёлым холодным металлом. Постепенно снег укроет меня, поэтому тело найдут уже весной, и я подснежником выйду на свет обновлённый, синий и мёртвый. На это место Элла или Агата будут приносить два сиреневых ириса, считая меня успокоившейся душой, сбежавшей от бешеной боли и тоски.

Я уже закинул правую ногу на парапет моста но, не успев забраться на него, ощутил судороги в замёрзших ногах. Промокшие носки обледенели и стали стеклянными сапогами, сдавливающими и пожирающими тепло, которое кровь уже не успевала доставлять в ноги. Всё тело сотрясла мощная волна дрожи, голова запрокинулась, и я полетел. Мир исчез.

Глава 3
В ожидании Лайлы

Отсутствие сознания не ощущается нами никак. Его просто нет. Никто не знает точного ответа, где в это время обитает наше Я. Возможно, оно бороздит другие миры или устраивает себе маленькую смерть, уходит к богу и питается его мудростью или обращается к дьяволу за оружием. В любом случае это отсутствие навсегда остаётся тайной, и пришедший в сознание человек, словно перезагрузившаяся биосистема, подключается к внутреннему генератору жизни на полную мощь, оставив заблокированной память о бессознательном существовании во сне, обмороке, коме. Наверное, умерев, мы также куда-то путешествуем, только уже без возможности купить обратный билет. Маршрут оформляется в один конец, и возвращение может быть предоставлено только после полного обнуления прожитой жизни. Есть много теорий дальнейшего возращения на землю, доказательства которых мы не найдём нигде и никогда, потому что наш удивительный мозг блокирует доступ к воспоминаниям из состояния вне сознания. Вероятно, истины обо всём этом нам просто не вынести, поэтому каждый раз, при новом рождении ангел ночи Лайла прикладывает палец к нашему рту, оставляя след в виде надгубной впадины и стирая все воспоминания о прошлых жизнях.

Легенду о Лайле когда-то рассказала мне бабушка. Её, беременную моим отцом, в больницу вёз на санях родной брат. Норвегия, огромные поля снега, чистое ночное время. Папа родился в сложных холодных обстоятельствах, а в двадцать лет умудрился сбежать от них, переплыть океан и влюбиться в американку – мою маму.

Отец всегда искал лучшей жизни, хотя вырос в обычной деревне на отшибе. Тогда зимы были в три раза суровее, чем сейчас. Снег укрывал дома доверху так, что людям приходилось откапываться, как слепым кротам.

Брат моей бабушки повёз её на санях в соседнее село, где было небольшое подобие больницы. В пути роды уже приблизились настолько, что ползти по сугробам в метель оказалось невозможным. Огромный стог сена посреди поля стал ночной гостиницей для двух деревенских путников. Бабушкин брат очистил стог с двух сторон лопатой от снега, расковырял его посередине, образовав два небольших углубления. В одном укрылась лошадь, в другом – он сам и измученная бабушка. Стог сена и снежное одеяло сверху создавали внутри тепло, которое согревало вместе с дыханием и энергией тел.

Маленьким детям говорят, что их нашли в капусте, но про моего отца можно сказать, что его нашли в стоге сена. Именно там бабушка его и родила.

«Я услышала о Лайле от знахарки в нашей деревне, – рассказывала мне бабушка. – Она лечила всех больных, отвлекая их от мучений своими сказками. Я была у неё как-то с непрекращающейся икотой. Зелёные, как лесной мох, глаза этой женщины будто сковали меня, и я даже не заметила, как оказалась у неё за столом с опустошённой кружкой жутко вонючего напитка. Чёрные волосы и ресницы выдавали в знахарке принадлежность к южным народам, а золотая кожа резко контрастировала с нашими снегами. Никто не знает, откуда она прибыла и как оказалась в нашей северной деревне, но все уважали эту женщину и молча побаивались.

Знахарка сказала, что видела одного молодого человека из нашей деревни, за спиной которого стоял некий дух Лайла. Для неё всё было очевидно – Лайла приведёт этого парнишку ко мне вместе с любовью – избежать этой участи не удастся, моя личная книга судьбы, спрятанная в пещере под небесами вместе с книгами всех людей планеты, не может быть переписана даже мной самой. Можно только читать, если у тебя есть дар, или молния пронзит твоё тело, подарив трёхмесячный непрерывный сон. Я рассмеялась и не поверила этому, но она стояла на своём.

Через пару дней я познакомилась с твоим дедом. Мы полюбили друг друга, сыграли свадьбу, и он ушёл воевать… Беременная, я переехала к брату и в день рождения твоего отца оказалась в стоге сена посреди метели. Когда он появился на свет, я готова поклясться, что увидела рядом очертания фигуры человека в белой накидке с капюшоном. Он протянул указательный палец к губам моего малыша и растаял, как горячий пар. После этого метель мгновенно стихла, и к утру мы смогли вернуться в деревню».

Странно, что сейчас, после своего прыжка в смерть оказавшись в новой жизни, я помню всё это. Особенно, как обрывал своё существование на старом мосту. Я умер и сейчас открою глаза в новом теле, в новом месте, в неизвестном времени… Лайла ещё не пришёл? Или мне не светит перерождение?

Словно оживший радиоприёмник, я включился в сознание и медленно стал активировать все свои сенсоры для знакомства с этим миром. Переродившись в новую жизнь, я ждал прикосновения к своим губам, но Лайла, наверно, решил не стирать мои воспоминания – ничего не происходило. Я ждал боли, давления, громких голосов и не решался открыть глаза.

– Похоже, он приходит в себя, – услышал я тихий женский голос.

– Да, но давайте не будем спешить, возможно, ему тяжело даже вспомнить своё имя, – второй женский голос до боли был знаком. С ним бы хорошо сочетались скрипки и аритмичные звуки ударных… И тут мою голову пронзило узнавание голоса Эллы.

Я резко открыл глаза, но их пришлось тут же закрыть из-за яркого белого света. Такой переход из темноты в дневное освещение был достаточно отчаянным поступком, я застонал от рези в глазах.

– Всё хорошо, Лиам! Ты в больнице, цел и невредим, – прозвучали подбадривающие слова Эллы.

Мне было холодно, но, как ни странно, ничего не болело. Немного кружилась голова и першило в горле. Часто моргая, я постепенно привык к дневному свету и увидел стоящих надо мной людей: своего психотерапевта и незнакомую медицинскую сестру, которая записывала что-то в блокноте.

– Он достаточно быстро очнулся, сообщу доктору. Вы ему сейчас нужнее каких-то дополнительных лекарств, но особо не напрягайте его разговорами, – прошептала медсестра, многозначительно посмотрев на Эллу. Она быстро скрылась за дверью зелёно-голубой больничной палаты.

– Ничего не понимаю, – прохрипел я.

– Слава богу, ты не упал с моста, но, как я поняла, планировалось именно это. Что помнишь последним?

Я напрягал мозг, который отчаянно сопротивлялся и не хотел выдавать картинки прошедшего вечера, чтобы не переживать всё заново. Но я всё же вспомнил последние секунды:

– Как забирался на парапет моста и меня затрясло.

– Всего лишь судорога. Твоё тело тебя спасло. Оно не позволило сделать задуманное. Инстинкты могут оказаться сильнее наших планов. Я нашла тебя лежащим на мосту в припадке.

– Как ты вообще там оказалась?

Элла внимательно посмотрела на меня:

– Ты не оставил выхода. Последнее, что я от тебя услышала, было слово «Vale». Всю нашу встречу ты молча слушал, а сказанное тобой на латинском «прощай» прозвучало обречённо и устрашающе. Напомню, что я терапевт – латынь изучала. Не нужно быть психологом, чтобы понять: ты затеял неладное.

– А я думал, это слово было просто последней мыслью в моей голове.

– Да, ты выпил немалую порцию алкоголя, и твоё сознание оказалось где-то между мыслями и поступками. Между двумя реальностями. В трубке после твоих слов я услышала грохот и подумала, что ты упал без сознания и выронил смартфон. Я пулей выехала к тебе домой. Хорошо, что дорога проходит рядом с этим ужасным мостом, на котором ты лежал, корчась в судорогах. Зачем ты туда пошёл?

Было сложно проговорить несбывшееся намерение:

– Пытался всё повторить за ним…

Элла задумалась, не отрывая от меня взгляда. Несколько секунд тишины резали уши.

Она предположила:

– Тебя, наверно, перевесило назад. Снег немного смягчил приземление, плюс судороги и алкоголь не дали телу напрячься в полёте. Всё ясно. В итоге на тебе нет даже синяков. Доктор сказал, что анализы показали воспалительный процесс, который неизбежен при долгом нахождении на холоде без верхней одежды, небольшое отравление алкоголем и скачок уровня сахара.

Я молчал и не мог переварить тот факт, что не умер.

В левой части комнаты было окно, за которым всё так же шёл снег. Только в этот раз он тихо падал обречёнными хлопьями, создавая внешние шторы, прикрывающие вид на сосновый лес. Погода продолжала заботиться обо мне и открывала мир постепенно. Она занавешивала счастливых людей, наслаждающихся зимними прогулками и катаниями на лыжах. Сейчас они абсолютно не подозревали о том, что один съехавший с катушек парень лежит в больнице после попытки оборвать свою жизнь на ржавом мосту.

Выждав, Элла мягко спросила:

– Почему ты решился на такое? После нашей последней встречи что-то произошло?

Я не смог смотреть Элле в глаза и, продолжая наблюдать за падающим снегом, ответил:

– Ничего не было запланировано. Я просто не справился с пустотой, которая резко появилась после письма Герору.

– Мы ведь обсуждали с тобой возможность панических атак ещё до групповой терапии и обговаривали план действий. Я просила тебя сразу звонить мне! – упрекнула Элла.

– Просто чьё-то участие тогда было не нужно. Мне не хотелось утешения или помощи. Хотелось… – Мой голос дрогнул.

– Наказания… – закончила за меня Элла.

Из глаз хлынули слёзы. Грудь сдавило железными клещами боли, и при каждом всхлипе мою голову пронзали невидимые копья. Накопившееся чувство вины брызгало из меня, разбрасывая бриллиантовые осколки истерики. Я копил эти эмоции, как драгоценности, в бессмысленном отчаянии слишком долго. Вместе с ними планировал и умереть.

Элла наклонилась и крепко обняла меня, дав возможность вылить прорвавшийся поток рыданий.

Когда слёзы более-менее стихли, она взяла мою голову в руки, повернула к себе и, глядя в глаза, сказала:

– Послушай меня, пожалуйста, внимательно. Это было его решением! Ты понимаешь? Здесь нет твоей вины! Твой друг закрылся в своих мыслях и не смог с ними справиться. Мы ничего не можем с этим поделать. У каждого свои тайны. Их могут доверять близким, но не всем и не всегда. Что-то навсегда остаётся в запертом на семь замков шкафу. Неизвестно, что за история произошла с Герором, как он мыслил, как вёл личную жизнь. Внутри любого человека или семьи есть скелеты, которые не открываются даже лучшим друзьям.

Как специалист Элла пыталась поставить мою психику на место и избавить меня от вспыхнувшего чувства вины. Не знаю, получилось ли избавление, но моё внимание сфокусировалось на другой мысли – после похорон я ни разу не посетил Амалию, жену Герора. Церемонию погребения она перенесла очень стойко, держалась, как бесстрашная птица в ураганном небе. Она заплакала, только когда стали опускать деревянный саркофаг мужа в вырытую подземную комнату вечного сна. Я бы прыгнул туда, но стоящие рядом люди крепко держали меня. Моё тело пригвоздили руки каких-то родственников Амалии, потому что я уже успел продемонстрировать своё горе-сумасшествие.

Моему другу было важно быть причастным к религиозной конфессии. Родители воспитали его в католических канонах. Без фанатизма, но с уважением. Ещё до погребения мне сообщили, что для Герора как суицидника отказываются проводить необходимые религиозные ритуалы. Я выбежал на площадку перед церковью и начал кричать всем, кто был внутри:

– Да пусть идут на хрен все эти ваши выдуманные лицемерные законы! Кучка идиотов! Изобрели себе правила белых и пушистых верующих ублюдков, которые только и знают, что всем свой ум вставлять! Тоже мне праведники! Катитесь к чёрту со своими отпеваниями и маразматическими молитвами!

Меня быстро подхватили под локти и не выпускали до конца похорон. Я напрочь отказался уходить с кладбища и остался там до темноты.

Амалия ни на что не обращала внимания. Её даже не тронула моя выходка. Она исполняла роль того, кто должен организовывать процесс и контролировать церемонию.

Мы с Амалией очень мало пересекались: впервые – когда нас познакомил Герор, потом на свадьбе и ещё раз, когда мы большой компанией решили встретить Новый год на городской площади около ёлки. За эти редкие встречи я узнал, что она руководит благотворительным центром и пользуется репутацией женщины с твёрдым характером. Кроме того, она умудрялась переключаться на чёткие бесстрастные вычисления, когда планировала или уже делала что-то. Мастерство управления эмоциями налицо. Если бы не она, похороны превратились бы в позорный хаос, переворачивающий память о Героре потоком слёз и истерик.

Мы больше не виделись с Амалией. В своих эгоистических болезненных чувствах я совсем забыл про неё и даже ни разу не позвонил. А ведь её горе не меньше моего.

Элла отпустила меня и села в углу кровати.

– Думаю, мне нужно отдохнуть, – сказал я.

– Хорошо, но пообещай мне позвонить при малейших очертаниях противных мыслей, паники или чего-то похожего!

Небольшой сеанс терапии был завершён, и Элла снова поймала меня на привычке сдерживать обещание. Моё неудавшееся самоубийство – теперь нестираемый кадр в альбоме жизни. Клеймо попытки суицида останется на мне татуажем из красок цвета вечерней зимы. Но при этом на душе стали заживать мелкие раны, которые превращались в мозаику из шрамов, в решетчатую дверь. За ней удерживались прошлое и память боли.

Я твёрдо решил после лечения предложить Амалии вместе пойти на кладбище и окунуться в воспоминания о самом близком человеке, потеря которого нас объединяет. Но, как ни странно, меня ждала неожиданная реакция.

Глава 4
Другая сторона траура

Стресс для человека – это всегда выход из стабильности. Самое обычное утро тому пример. Просто просыпаешься, открываешь глаза, пытаешься осознать, кто ты и где находишься, протягиваешь по привычке руку к краю кровати, чтобы нащупать смартфон, и не находишь его – напрочь забыл, что поставил на зарядку свой мобильный спутник жизни в единственную розетку в самом дальнем углу комнаты. Потом медленно поднимаешься, поочерёдно ставишь ноги на холодный ламинат, почему-то начиная с правой, и идёшь к перегревшемуся от долгого подключения к зарядке смартфону. На автомате заходишь во все приложения в надежде увидеть сообщения от друзей, друзей друзей, ботов, спамеров и прочих пользователей, которые словно совы-наркоманы охотились этой ночью за дозой электронной переписки. Можно совершенно не контролировать свои действия – они перемещают по стабильной ежедневной программе твой сонный организм в душ для дальнейшего пробуждения.

Приблизительно такого утра ты ожидаешь, но вот в одном из приложений находится месседж, высланный вчера поздно вечером коллегой: утреннее собрание всех сотрудников переносится в другой конец города из-за капризного желания начальника встретиться за приёмом его любимого блюда в кафе класса «дороговато для среднестатистического жителя».

Так, в стабильном, отработанном годами утреннем графике появляется необходимое ускорение, и вопрос выбора, какими действиями пренебречь, чтобы успеть неуспеваемое и незапланированное, приоритетно врывается в цепочку твоих мыслей. Рушится всё, мышцы и связки получают дополнительные сигналы действий, которые перебивают другие команды мозга, отправленные им по привычке. Рука со смартфоном дёргается из-за хаоса внутри тебя и роняет его. Другая же действует по отработанной схеме и тянется к крану тёплой воды, но путает направление и оказывается у холодной. Тебе обязательно нужно экономить время, включить режим активной многозадачности, взорвать свою координацию, поэтому ты пробуешь одновременно подвинуть упавший мобильник ногой в безопасную от воды зону, закрыть дверь душевой кабины и повернуть кран… с холодной струёй! От неожиданного ледяного потока все рецепторы прошибает шоковый разряд. Кожа одевается в мурашки, каждая размером с пшённую крупицу. Не понимая происходящего, ты судорожно шаришь руками в надежде остановить весь этот кошмар.

Вот так в твоё утро ворвался стресс от непрочитанного вовремя сообщения, который породил кучу нелепых действий, сбил отработанный алгоритм и запустил неприятную цепочку мини-событий. Мы часто попадаем под юрисдикцию закона подлости и убеждаем себя в том, что народная мудрость, гласящая «Беда не приходит одна», непревзойдённая истина. При этом не пробегает даже маленькой мыслишки о том, что мы сами ответственны за действие на раздражающее событие и дальнейший сбой в нашей ежедневной утренней программе.

Подобные реакции всё-таки можно отрегулировать и научить себя воспринимать неожиданные внеплановые изменения как естественный ход вещей. Но ко всему подготовиться невозможно.

Так, я не был готов к тому, что скрип челюсти и мимолётное видение бордового полотна перед глазами на доли миллисекунд отправят меня в другое измерение. Неожиданный удар в лицо мог выпихнуть меня из реальности, если бы не шустрый, как муха, вопрос в голове: «За что?!» Прищурившись от боли и потирая левую скулу, я разглядел, как Амалия уже намеревается захлопнуть передо мной дверь, и успел выкрикнуть, не разжимая челюстей:

– Стой, что это было?!

Не отпуская дверную ручку, она холодно посмотрела на меня и выдавила со злостью:

– Ты не вовремя!

Я прощупывал руками горевшее от удара лицо и пытался завязать разговор:

– Извини, но неужели сейчас за несвоевременный приход бьют по лицу?

Нокаутирующий взгляд её серых глаз и высокие скулы на мгновение парализовали меня, но я быстро очнулся и решил смягчить ситуацию:

– Может, ты меня впустишь и мы обсудим это?

Ответом было многозначительное молчание и всё тот же немигающий жёсткий взгляд, под напором которого мне захотелось превратиться в червя и уползти как можно глубже под землю.

Я решил обойти эту жёсткость и выстроить маленький мостик между нами. От удара мозг заработал с большей скоростью и пришло решение: просто признать своё дурное поведение после похорон.

– Я знаю, что я эгоист. Ни разу не спросил о твоём самочувствии и состоянии. Сам был погружён в затянувшийся траур.

– Да нужен ты мне был со своим вниманием! – резко выпалила Амалия. – Чего тебе надо?

Смятение от произошедшего стёрло все мои намерения. Резкие выпады Амалии с каждой её короткой фразой будто отрезвляли меня от дружеско-меланхоличного настроя. Только сейчас я осознал, что я вижу перед собой. Дом Герора и Амалии выглядел запущенным, словно здесь давно никто не живёт. Жёлтые стены потускнели, а синяя крыша тяжело давила грузом горя, обид и разочарования. Территория была в снегу, а недоделанные качели рядом с домом обзавелись ледяной коркой. Окна без штор напоминали открытые глаза покойника, смотрящие в бесконечность. Никаких мелких украшений в виде огоньков или ламп, обнажённое опустошение.

При этом сама Амалия выглядела, будто кинозвезда, заехавшая в апартаменты умершей тётушки для получения наследства. Её большие серые глаза были чрезмерно подведены, а длинные прямые чёрные волосы превратились в строгое каре. Судя по её брючному костюму в полоску цвета асфальта после дождя, Амалия либо куда-то собиралась, либо только что пришла. Я действительно оказался не вовремя.

– Хочу поговорить… – тихо сказал я, опустив голову.

– Слушай, на похоронах ты устроил такую заваруху… мне пришлось ещё долго расхлёбывать её последствия. Мне звонили родственники с вопросами, что за сумасшедший припёрся на церемонию, а служители церкви, которых ты послал к чёрту, сразу после погребения обратились в полицию с жалобами на тебя. Я разрешила эту ситуацию, объясняя всем твоё поведение чрезмерным горем. Но должна ли была это делать?

Мои глаза чуть не вылезли из орбит, а дыхание остановилось – я ничего не знал о полиции.

– Из-за тебя я отмывалась от позора, вместо того чтобы предаваться трауру, – продолжила Амалия со стиснутыми зубами.

Я не мог проронить ни слова. Чувство вины, которое до этого снимала с меня Элла, вернулось, только его причина была теперь в том, что я испортил прощание этого мира с Герором.

– А теперь убирайся отсюда со своим нытьём или что ты там принёс с собой! У меня куча дел!

Амалия захлопнула дверь, оставив меня в шоке от происходящего. Я увидел через окно, как она прошла на кухню и села за стол, на котором была разбросана куча бумаг. Она схватилась за смартфон, коснулась экрана указательным пальцем и поднесла его к уху, одновременно начав быстро что-то записывать на разбросанных бумагах. Во всех её действиях читалась решимость.

«Эта женщина перенесла потерю мужа, тяжёлые похороны и совсем одна теперь пытается наладить свою жизнь. Наверное, она оформляет бумаги по продаже этого дома, – фантазировал я, – чтобы начать свой новый life-фильм, выбрав актёров из числа всего населения планеты».

На самом деле очень много желающих попасть в кадры наших витальных фильмов. Стоит просто пригласить или неожиданно включить мотор камеры. Любой человек может оказаться в этом кино совершенно случайно, проходя мимо, или, наоборот, намеренно врываясь с личным сценарием. А мы соглашаемся на это явление в своей жизни или нет.

Теперь я в точке выбора – нового сценария для себя.

С этими мыслями я побрёл по снежной тропе к дороге, чтобы найти удобное место для ожидания такси. Я последний раз обернулся на дом, где ещё жили астральные проекции прошлого Герора, и подумал о том, что теперь там может поселиться другая семья, способная вылечить это место от произошедшей трагедии. Дом выглядел, как уютная бледно-жёлтая коробочка с синей крышкой, приглашающая неизвестных открыть её в предвкушении новой жизни.

Я уже собирался отвернуться и пойти дальше, как вдруг услышал жужжание мотора. Прокапывая колёсами в снегу рифлёные колеи, к дому Амалии подъехал белый «Форд» с помятой задней дверью справа. Меня охватило временное замешательство. Как? Как она могла тут оказаться? Машина, у которой задняя дверь не открывалась с тех пор, как два года назад её хозяйка попала в небольшую аварию. Она до сих пор не отремонтировала дверь. Мой мозг напрочь отказывался выискивать связь во всём этом, и я решил, что сейчас из белого «Форда» выйдет кто-то другой. Быстро соображая, я спрятался за ближайшим клёном, чей ствол мог скрыть небольшой оркестр со всем его музыкальным вооружением так, что вокруг никто бы не понял, откуда льётся симфония. С моего места наблюдения было видно, как открылась дверь и из машины показалась она. Не кто-то другой. Именно она. Элла! Женщина, которая вот уже долгое время лечит мою душу от глубокой психотравмы.

Посмотрев по сторонам и даже не удосужившись включить сигнализацию, Элла наспех захлопнула дверь «Форда» и побежала в дом. В мою голову посыпался поток вопросов.

Глава 5
Обратно в цирк

Каждый из нас живёт в нескольких мирах, словно главный герой, путешествующий из одной книги в другую. Человек приходит на работу и становится уважаемым членом большой команды, выпускающей, например, еженедельный журнал со скандальными новостями мирового масштаба из мира политики или шоу-бизнеса. Он же, оказавшись в толпе во время обеденного перерыва и заняв очередь за толстым господином в потной майке со спортивным лейблом, который уже давно выцвел и растянулся на жировых отложениях хозяина, превращается в одного из покупателей фастфуда, чьё лицо никто не запомнит. Дома вечером он в одиночестве выпивает бокал сухого вина в компании зеркала, отмечая на лице тихий приход старости, и становится объектом обсуждения искусственно приветливых по утрам соседей.

Все роли в течение одного дня проигрываются каждым человеком по-настоящему, хотя в каждой из них он разный. Такое существование обеспечивает сохранение единого разума, не позволяющего расщепиться сознанию, как в случае множественной личности Билли Миллигана[1]. Если бы мы освоили только одну роль, то мозг бы не выдержал контроля за всеми событиями нашей жизни исключительно с одной позиции восприятия, и случился бы крах.

Можно представить мир людей, освоивших единственную программу поведения и живущих со стойким внутренним Я, неспособным к перевоплощению. Тогда в первую очередь из мира исчезнет вся ложь, ведь никто не сможет играть то, чего нет на самом деле, и наступит время правды. Готовит ли это для нас идеальное общество? Ни в коем случае.

Вся правда в таком мире станет активатором целого цикла ответных эмоций и шизофренических реакций, ведь не каждый факт может стать переносимым для человека, живущего в своей так называемой зоне комфорта. Никто не отменит разнообразие и уникальность каждой личности, которая будет формироваться в социуме, пронизанном религией честности. Если мир переключится на единую программу без лжи, начнётся неописуемый хаос, где истина одних столкнётся с чужой, и никакая политкорректность, толерантность или принятие уже не сработают. А самое ужасное, тогда исчезнет искусство… Никто не расскажет нам о любви через выдуманную историю с аллегоричными намёками на человеческие глупости. Красивая сказка станет невозможной.

Но иногда правды хочется настолько сильно, что вздуваются вены на висках.

Выглядывая из-за широкого клёна, я всем своим естеством превратился в камень, где живой осталась только нарастающая волна из ярости, удивления и смятения, жаждущая истины. Моё личное доверительное лицо, мой терапевт, фактически моя подруга и мой ящик тайн существует не просто как наблюдатель и помощник, а, оказывается, живёт в моей истории.

Я вспомнил все наши разговоры с Эллой на консультациях, где наружу были выставлены все мои страхи и ужасы. Она была в курсе не только горя по умершему другу, но и всех мельчайших подробностей моего прошлого и настоящего. Даже о той истории из детства, когда я потерялся в цирке.

Я совершенно забыл о ней, но уже на второй психосессии, медленно выводя меня из траура по другу, Элла неожиданно спросила:

– Тебя ведь самого когда-то потеряли?

Мой затылок похолодел, все мысли о Героре и его похоронах, мрачно описываемых мной ранее, исчезли, и я будто бы вернулся из воспоминаний в момент здесь и сейчас – кабинет Эллы с рисунками бамбука на стенах, на широкий мягкий диван с бежевым вязаным покрывалом.

– С чего такой вопрос? – спросил я.

Элла откинулась на спинку крутящегося стула.

– Вы не были с Герором родными братьями, любовниками или сиамскими близнецами. Но ты ощущаешь его потерю, как часть себя, верно?

– Конечно! Хотя в твоём вопросе я слышу намёк на некую странность. Разве с близкими друзьями ничего подобного не может происходить?

– Может… Но этому должна быть причина, корни которой всегда кроются очень глубоко. Посмотри, как ты сидишь! Плечи опущены, спина сгорблена, ноги скрещены, руки обнимают предплечья – будто маленький испуганный мальчик. Тебе явно знаком опыт потерянности.

На мгновение задумавшись, я искал способы опровергнуть теорию Эллы:

– Но… а как же вся эта связь на расстоянии? Я знал: с Герором что-то случилось ещё до того, как новость дошла до меня. А эти наши сны об энергетическом единстве? Я не мистик, но не могу игнорировать эти факты. На другом пространственном плане у нас есть странная близнецовая связь. Разве она не может быть объяснением того, что вместе с оборвавшейся жизнью Герора ушла и какая-то часть меня?

В моём горле пересохло, во рту явно ощущалась пыль. Я готов был вступить в спор, решив, что все мои предыдущие рассказы, хоть и звучали достаточно эзотерично, воспринимались не всерьёз. Но взгляд Эллы стал очень мягким, и я почувствовал холод в затылке.

– Безусловно, это всё и лежит в основе вашей дружбы. Но это неизвестная нам тонкая глубинная материя, которую я не вправе тревожить. Я психолог и работаю с психическим планом. Да, эти мистические вещи в вашей жизни давали вам особое чувствование друг друга. И если верить во всё это, то сейчас, когда душа Герора в другом измерении, ты тоже можешь её чувствовать. Можешь сохранять вашу дружескую связь и вспоминать его со всей теплотой, но на психическом плане ты как разрушенное здание, у которого поломана часть несущей стены и вся конструкция вот-вот развалится. В тебе застрял корень непринятия горя. Моё профессиональное чутьё подсказывает, что он лежит в твоём личном опыте потерянности.

Я смотрел вроде куда-то вправо, но ничего не видел. Коричневые стены из лакированных деревянных реек выросли из пола, который стал превращаться в престарелый паркет. Потолок стал грязно-белым. Справа появились тяжёлые двери, которые стала открывать женщина в бордовом костюме с чрезмерным начёсом обесцвеченных волос. Люди зашагали вокруг – все спешили к открывшемуся входу. В воздухе появился странный запах. Я не мог дать ему название, он пах давностью и нервозностью. В животе зашевелилась смесь предвкушения и страха. Я просто перенёсся ни с того ни с сего в детское воспоминание.

– Почему-то после твоих слов мне вспомнился цирк, в который меня водили родители в детстве.

Элла спросила, чуть наклонившись ко мне:

– И что там произошло?

Возникшие вокруг образы растворились в одно мгновение и не хотели подчиняться моей воле. Мне было тяжело воспроизводить событие в памяти, и я завис.

Элла внимательно посмотрела на меня и предложила:

– Давай так: представь, что перед тобой большой белый экран и ты единственный зритель перед ним.

Я закрыл глаза.

– Ты находишься в удобном кресле и просто смотришь на огромный белый прямоугольник. Ты – заказчик фильмов. Просто включи мысленно кино, где маленький Лиам ходил когда-то в цирк со своей семьёй, и разреши себе его посмотреть. Проиграй запись того случая.

Белый экран в моём мысленном пространстве вдруг помялся и стал вспыхивать синими полосами. Меня это не напугало, скорее привело в замешательство, потому что метафора Эллы явно пошла не по заданному сценарию. Я медленно выдохнул и положил руки на грудь. Сердечный ритм отвлёк меня, внимание сосредоточилось на ровном дыхании. Постепенно экран выпрямился, и на нём появилось изображение.

– Кино включилось? – спросила Элла, дав мне время войти в свои воспоминания.

– Да, вижу, как сижу на седьмом ряду в полном зале. Мы были там с друзьями родителей, у которых тоже дети моего возраста. Нас всех посадили вместе.

– Сколько тебе там?

– Лет пять, наверно…

– Продолжай. Как ты себя чувствуешь на представлении?

– Немного волнующе, но весело. Неприятно большое скопление людей. Ощущение, будто вокруг всё сдавливает. Но на сцене дурачатся клоуны, и это меня веселит.

– Хорошо. И что потом?

– Всё закончилось, я увидел, что зрители вокруг начали вставать и идти в разные стороны. Тогда я стал смотреть по сторонам в поисках знакомых лиц. Оказалось, что вся моя компания куда-то пропала. Я увидел две большие распахнутые двери с левой стороны и пошёл к одной из них. Толпа продолжала двигаться, а я застыл у выхода. За ним начинался другой коридор, который не отложился в моей памяти. Куда идти дальше?

Ступор из воспоминаний ощутил я в настоящем времени, поэтому мой рассказ прервался.

– И что ты сделал тогда? – вернула меня Элла в сюжет того дня.

– Я начал выискивать взглядом среди выходящих людей маму. У меня скрутило живот, руки вытянулись вдоль тела, а ноги окаменели. Я пытался подать голос, но грудь сдавили невидимые клещи. Всё же мне удалось выкрикнуть, и вместе со словом «Мама!» вырвались слёзы. Солёная жидкость застелила глаза, а я всё продолжал срывающимся голосом звать её. Казалось, прошёл целый час, а на самом деле буквально минута. Чьи-то руки подхватили меня и пронесли сквозь толпу. Я ничего не слышал, кроме собственных рыданий, и было всё равно, куда меня несут, кто и что хочет со мной сделать.

– И кто же это был? – тихо спросила психолог.

– Папа… – ответил я. – Он быстро нашёл меня и унёс из цирка.

– То есть именно твой отец вытащил тебя из той паники?

– Да.

– И что ты подумал после этого, когда истерика стихла? Какой вывод сделал для себя?

Я открыл глаза:

– Вывод? В пять лет? Ты держишь меня за вундеркинда? Идиотский вопрос…

Элла улыбнулась:

– Я не об осознанных выводах. Просто вспомни ещё раз себя тогда. Что после этого засело в твоей голове?

Меня не покидало чувство несправедливости. Я оказался один. Потерянный. Ужасно, если такое происходит. Особенно с детьми.

– Я решил, что близких нельзя терять, за ними нужно присматривать… Дорогие люди нуждаются в нас.

– Почему?

Такой вопрос мне показался странным:

– Как это почему? Иначе им будет больно. Они же останутся в одиночестве, как я тогда.

– Герора тоже нельзя потерять, нужно было за ним присматривать?

Этот вопрос молнией прострелил мне лоб. Ответом стало моё молчание.

Элла продолжила:

– Да… тебя, пятилетнего ребёнка, совсем маленького, потеряли тогда в цирке. Ты оказался один, это было очень страшно… Все эти рыдания и последующие мысли стали нормальной реакцией. Папа спас тебя, и его поступок был принят тобой как идеальный в подобной ситуации. Но это был твой родитель. Он не мог повести себя по-другому по отношению к тебе – ребёнку. Сейчас я вижу перед собой совсем не пятилетнего Лиама. Взрослого парня, но не родителя-спасителя для Герора. Конечно, у тебя есть возможность выручать других людей из беды, но не все могут этого хотеть… Герор ушёл сам… Таково его решение – потеряться в неизвестности за воротами смерти. – Она сделала паузу. – И ты знаешь, что на самом деле не разрушил связь с ним. Теперь можно просто чувствовать её, зная, что потери не произошло. Нет надобности корить себя за то, что не смог вынести Герора из потока суицидальных мыслей, как твой папа когда-то вынес из толпы тебя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Билли Миллиган – американский гражданин, первый человек, получивший оправдание в преступлениях благодаря диагнозу «множественная личность» (24 личности).

Вернуться