Ава Райд
Леди Макбет

Саре, Трише и Сэму

Уже едва ли думая о нём,
Она глядится в зеркало немного,
И мысль к ней приходит об одном:
«Всё кончилось. И ладно. Слава Богу».

Томас Стернз Элиот «Бесплодная земля»[1]

Она как фэйри хороша
И лорд, поймав её за плащ,
Не слушая надрывный плач,
Ведёт в свой замок, как в тюрьму,
Да только радостно ему.

Я расскажу вам, визави:
Лорд, обезумев от любви,
Решился леди запереть
В холодной башне, словно смерть.
В ней чтоб согреться нет огня
И ночь мучительнее дня.

И смельчаки с огнём в груди
Не смеют к башне подойти.
Лишь клирик, чья глава седа,
Дверь держит запертой всегда.

Но леди – хитрость и обман! —
Не знает жалости к мольбам.
От глаз чужих таит внутри
Искусство лести и интриг.

Мария Французская «Гижмар»[2]

Ava Reid

LADY MACBETH

Copyright © 2024 by Ava Reid

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc.

and The Van Lear Agency LLC

Illustration by Elizabeth Wakou

Иллюстрация на форзаце Карма Виртанен

Перевод с английского Александры Гавронской

© А. Гавронская, перевод на русский язык, 2024

© Дж. Морган, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Действующие лица

Россиль, Розель, Розали, Росцилла, леди Хавис, её служанка

Алан Варвек, Кривобород, герцог Бретони

Жоффруа I, Серый Плащ, граф Анжу

Теобальд I, Обманщик, граф Блуа, Шартра и Шастодена

Хастейн, норманнский вождь

Макбет, Макбетад, Макбеата, лорд, тан Гламиса

Банко, тан Локкухабера

Флинс, сын Банко

Дункан, король шотландский

Прачки, ведьмы

Канцлер, верховный жрец Шотландии, друид

Лисандр, Ландеваль, Лаунфаль, Ланваль, старший сын короля Дункана, принц Камберлендский

Эвандер, Йомхар, Айвор, младший сын короля Дункана

Этельстан, rex Anglorum, король Англии

Сенга, служанка

Слуги, посыльные, солдаты

Глоссарий

АЛЬБА, Шотландия

АНЖУ, графство во Франции (прил. – Анжуйский)

БЛУА, графство во Франции

БРЕТОНЬ, Бретань (прил. – Бретонский)

БРИТАНИЯ, Великобритания

КАВДОР, земля в Шотландии

ШАРТР, графство во Франции, управляемое домом Блуа

ШАСТОДЕН, графство во Франции, управляемое домом Блуа

ГЛАМИС, земля в Шотландии

ЛУАРА, река в Бретани

МОРЕЙ, резиденция короля Дункана

НАОНЕТ, Нант, столица Бретани

Примечание об именах

В Шотландии тёмной эпохи XI века язык был сложной, многочастной структурой, гибкой и развивающейся. Современные веяния нередко приписывают миру средневековой Британии формальную жёсткость, которой он не обладал. Один взмах шляпы или удар кинжала мог изменить в моменте практически что угодно. Законы были преходящи, за титулы и привилегии велась ожесточённая борьба. Множество имён у персонажей отражает языковую картину того времени, хотя сейчас отдельные языки, на которых говорили тогда, уже мертвы или относятся к исчезающим. Насколько это возможно для жанровой литературы, я решила отказаться от идеи, будто тем миром всецело правила одна культура или один язык.

Акт I
Тан Гламиса

– I —

– Леди?..

Она глядит наружу сквозь окно кареты: там кромешная темень, ночь обрушилась на землю мгновенно. Ей хочется услышать, каким же именем к ней обратятся.

В первые дни путешествия сквозь сырые, ветвистые, тёмно-зелёные леса Бретони она ещё была леди Россиль, носила имя, закрепившееся за ней на родине, в течение всего пути до неприветливого серого моря. Переправа прошла благополучно: отец Россиль, герцог Кривобород, положил конец набегам норманнов, прежде угрожавшим каналу. В борта корабля легонько бились невысокие круглые барашки волн, похожие на завернувшийся край пергамента.

Так они оказались на берегах Британии – в диких краях, на скалистом острове, который на картах напоминает кусок гнилого мяса, объеденный со всех сторон. Новая, местная, возница их кареты говорит на диковинном саксонском. Значит, и у неё самой имя должно быть теперь похоже на саксонское? Быть может, леди Розель?..

Британия. Сначала вокруг тоже были деревья, но позже поредели, а затем исчезли совсем. Остались лишь низкие, ощетинившиеся колючками кустарники, а над ними – неуютно бескрайнее небо, серое, как море, испятнанное хмурыми тучами, похожими на дым далёких костров. Теперь лошадям на крутом спуске приходится нелегко. Россиль их не видно, но хорошо слышно, как каменная осыпь на дороге расползается у лошадей под копытами. Слышен протяжный, равномерный шум ветра – значит, вокруг лишь трава, трава и камень. Ни одного препятствия, ни одного дерева не встречается на пути ветра, ни единая ветка, ни единый лист не нарушает его монотонный гул.

Так она понимает, что они прибыли в Гламис.

– Леди Росцилла? – Её вновь мягко подталкивает служанка.

Вот оно. Язык скоттов. Нет, шотландцев. Ей придётся говорить на языке народа её будущего мужа. Теперь это и её народ.

– Да?

Даже сквозь вуаль Хавис Россиль различает её дрогнувшее лицо и хмурый взгляд.

– Уже который час вы не молвите ни слова.

– Мне нечего сказать.

Но это не совсем так: в молчании Россиль есть свой умысел. Ночью невозможно разглядеть, что за окном, – но она может слушать, хоть и слышит по большей части отсутствие звуков. Нет ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни возни животных в подлеске или под корнями, ни стука топора лесоруба, ни перезвона ручья по камням. Ни единая капля ночного дождя не падает с листа.

Здесь нет никаких звуков жизни, и тем более – Бретони, а ничего другого Россиль прежде не видела. Всё, что есть здесь знакомого, – пасмурный вид Хавис.

– По приезде герцог будет ожидать от вас письма. Когда завершатся все… церемонии, – обтекаемо говорит Хавис. Она может назвать свою госпожу полудюжиной имён на разных языках – но почему‑то сейчас не находит подходящего слова для свадьбы.

Забавно, что Хавис не может произнести это слово, хотя и притворяется невестой. Впервые узнав об этом плане: чтобы она переоделась служанкой, а Хавис – невестой, – Россиль сразу решила, что он нелеп, а на деле он оказался ещё нелепее. Но именно поэтому сейчас на ней тусклого цвета платье из жёсткой, грубой шерсти, а волосы убраны под чепец. На противоположном сиденье кареты – Хавис, чьи запястья и шея увиты блестящими жемчугами. Рукава её платья широкими раструбами ниспадают до земли. Плотный белый шлейф вьётся по полу, будто позёмка. Молочно-матовая вуаль на голове скрывает волосы, у Хавис они тоже светлые, но другого оттенка.

Они со служанкой ровесницы, но у Хавис крепкое телосложение норманки и широкие плечи. Их маскарад никого не обманет, достаточно взглянуть даже на их тени, чтобы распознать подмену. Это нарочитое самодурство, так её будущий супруг проверяет границы своей власти – подчинится ли герцог его прихоти. Однако в то же время Россиль допускает, что его могли побудить к таким мерам и более мрачные причины: возможно, тан Гламиса опасается измены в собственных землях.

Россиль – подарок тану за союз, точно так же и Хавис была некогда подарком для её отца: за то, что герцог не послал свои корабли в пролив, когда имел такую возможность. Норманны смогли отплыть без боя, и за это Хастейн, их вождь, предложил герцогу одну из своих многочисленных бесполезных дочерей.

Отец Россиль куда более дальновиден, нежели неотёсанные разбойники из народа Хавис. При дворе Кривоборода даже внебрачные дочери наподобие Россиль воспитываются как благородные дамы, если герцог предполагает в будущем найти им должное применение.

Но, как выяснила Россиль недавно, её делает полезной отцу не знание нескольких языков: она знает свой родной бретонский язык, свободно говорит на анжуйском, хорошо владеет норманнским благодаря Хавис, а теперь по необходимости освоила и язык скоттов, хотя его резкие звуки как будто царапают ей гортань. Её польза – не в её удивительной памяти: она способна запомнить лицо каждого проезжего дворянина, когда‑либо побывавшего при дворе Кривоборода, и выучить в замке по имени каждую повитуху, каждого слугу и просителя, внебрачного ребёнка, солдата – а также удерживать в голове все их мелочные связи и особо острые желания, крохотные осколки чувств, поблёскивающие, будто вкрапления кварца в стенах пещеры. И если герцог скажет: «До меня дошли слухи, что в Наонете есть шпионы, как мне изобличить их?» – Россиль может ответить ему: «Есть один конюх, который подозрительно чисто говорит по-анжуйски, и во всякий праздник он старается ускользнуть на задворки с некой кухаркой». И тогда герцог отправит людей ждать в засаде на задворках, и те поймают кухарку и будут пороть её до крови, пока анжуйский шпион, лжеконюх, не сознается.

Но нет. Теперь Россиль ясно это понимает. Она полезна по той же причине, по которой обречена на провал затея с переодеванием: она прекрасна. Не заурядно красива – красивы иногда бывают и шлюхи, и служанки, но никто не спешит записывать их в благородные дамы и обряжать в кружевной подвенечный наряд. Это иномирная, жуткая красота, иные при дворе Кривоборода зовут её смертоносной. Её глаза – яд. На ней метка ведьмы. Вы уверены, лорд Варвек, благородный герцог Кривая Борода, что она не анжуйка? Говорят, что правящий дом Анжу по крови ведёт свой род от женщины-змеи Мелюзины.

У Жоффруа Серого Плаща, правителя Анжу, было не менее десятка детей и вдвое больше бастардов, и все они настойчиво стремились ко двору Кривоборода: светловолосые, прилизанные и вкрадчивые, будто лисы. Отец не постеснялся бы открыто признать, что у него была любовница из Анжу – хотя, возможно, Серый Плащ оскорбился бы предположению, что от его крови могло явиться на свет столь противное природе создание, как Россиль. Но герцог промолчал, не подтвердив подозрения, и молва пошла дальше.

Эта небывалая белизна её волос – словно они источают лунный свет… И её кожа – вы видели? – в ней ни кровинки. Она бледна и холодна, как форель. А её глаза? Один взгляд в них может ввергнуть смертного мужа в безумие.

Один приезжий дворянин под влиянием этих слухов отказался смотреть Россиль в глаза. Её присутствие за пиршественным столом так напугало гостей, что погубило торговый союз, а после тот же дворянин (он носил прозвище Ле Трише, Обманщик) увёз эту историю с собой в Шастоден, и Блуа и Шартр в ужасе отшатнулись от Кривоборода, не желая иметь дел с его двором, полным коварных волшебниц. Поэтому Россиль заставили носить тонкую кружевную вуаль – чтобы уберечь всех мужчин мира от её глаз, насылающих безумие.

Тогда её отец и осознал, что лучше бы придумать какую‑то свою легенду, способную развеять страхи, без надзора заполонившие все окрестные земли. «Тебя, должно быть, прокляла ведьма». Он произнёс это тем же тоном, каким объявлял о распределении военной добычи.

Так это назвал герцог, и его слова сделались единственной правдой – и концы в воду. Бедная, ни в чём не повинная роженица, любовница герцога, истекающая кровью на постели, странно молчаливое дитя у неё на руках, и ведьма, мечущаяся за окнами, тени, дым, треск молний. Эхо злобного хохота гремело во всех коридорах замка – и долгое время после той ночи от стен разило серой!

Герцог поведал эту историю собранию французских дворян – тех, кто был так напуган слухами, что отказался от договоров и торговых сделок с ним. И в тот же миг придворные Наонета начали сумрачно кивать: о да, да, я тоже припоминаю.

И лишь когда все гости и придворные ушли и Россиль осталась наедине с отцом, она – ей не исполнилось тогда и тринадцати лет – рискнула задать вопрос:

– А почему меня прокляла ведьма?

Перед Кривобородом лежала его излюбленная шашечная доска – чёрно-белые её клетки истёрлись, поблекли за годы службы. Не отрываясь от неё во время разговора, он расставлял фигурки. Дамки, так назывались шашки последнего ряда, – почти как женщины.

– Ведьма не нуждается в приглашении, – сказал он дочери, – ей довольно и лазейки, куда возможно было бы проскользнуть. Не так важна причина – лишь возможность.

Никто не знал точно, как выглядят ведьмы (а значит, до какой‑то степени всякий мог представить по-своему, как должна выглядеть ведьма), но всё же все были согласны: случай Россиль весьма походил на распространённое ведьминское проклятие. Наливное яблочко с гнилой сердцевиной. Твоя дочь будет прекраснее всех девушек, лорд Варвек, но один лишь взгляд в её глаза будет сводить смертных мужей с ума. Россиль и сама понимала, что это объяснение сулит ей лучшее будущее. Лучше быть девушкой, которую прокляла ведьма, чем ведьмой. Не колдуньей, а лишь отмеченной печатью колдовства.

– Но…

– Теперь тебя стоит звать Россиль-Тысяча-Вопросов? – раздражённо отмахнулся Кривобород. – Ступай прочь и считай, что тебе повезло, что при виде тебя удрал, поджав хвост, всего лишь Обманщик, а не тот парижский слабоумный, который не может удержать в узде своих вояк-вассалов.

«Парижский слабоумный» постоянно затевал войны с половиной других герцогств и был отлучён от церкви дважды. Так Россиль узнала, что мужчина может называть себя Великим, даже если единственное великое, что он сделал в жизни, – колоссальное, чудовищное кровопролитие.

Отец учил её избегать прямых вопросов – на вопрос могут ответить нечестно. Последний остолоп-конюх и то может убедительно солгать под угрозой кнута. Правда скрывается в шепотках, во взглядах украдкой, в подрагивании челюсти и сжатых кулаках. Зачем лгать, когда никто не слышит? Но ни одна живая душа при дворе Кривоборода не подозревала, что Россиль прекрасно умеет слушать и замечать, тем более что её лицо скрывала вуаль.

Россиль-Под-Вуалью. Так её прозвали в Бретони и ближайших окрестностях. Достаточно доброе прозвище, она могла бы ожидать много худшего, будучи девушкой, отмеченной печатью колдовства. Но сейчас на ней нет вуали – она наедине с Хавис. Общеизвестно, что женщины не страдают от безумия, которое её взгляд пробуждает в мужчинах.

О браке договорились при том условии, что Россиль прибудет в карете, одна, без иного сопровождения, кроме своей служанки. Возница кареты, также женщина, крайне неловко обращалась с поводьями, так как её обучили править лошадьми лишь для этой единственной поездки. Даже лошадей нарочно подобрали – кобыл серебристо-белой масти.

Россиль вдруг осознаёт, что вопрос Хавис прозвучал уже довольно давно и та до сих пор ждёт ответа. Она произносит:

– Ты можешь написать герцогу и рассказать то, что ему будет наиболее угодно услышать.

Раньше она бы взялась писать письмо собственноручно и долго ходила бы по комнате, обдумывая, в каких выражениях подробнейше изложить все помыслы тана, все его сокровища, какие он не сумел укрыть от обострённых пяти чувств Россиль. Как он говорит, когда думает, будто никто его не слышит. На чём останавливается его взгляд, когда ему кажется, будто никто не смотрит.

Но это письмо предназначалось бы для несуществующего мужчины. Кривоборода, отославшего её, Россиль не знает. Впрочем, она прекрасно понимает, что будет угодно услышать этому незнакомому мужчине – то же самое, что и любому другому. Герцог будет рад удостовериться в том, что из его странной, проклятой незаконнорождённой дочери получилась безропотная рабыня для удовольствий и послушная племенная кобыла. В этом, насколько она понимает, заключаются основные ожидания от её брака: она должна раздвинуть ноги перед своим супругом и господином и родить ему ребёнка, в котором кровь Альбы смешается с кровью Бретони. Брачный союз – всего лишь временная связь, тонкая нить, но если Россиль справится со своей задачей, эта нить останется целой до момента, пока она произведёт на свет сына и таким образом прочно привяжет единорога к горностаю.

Гордый единорог украшает герб Шотландии: все её кланы с другими животными на эмблемах наконец, пусть и неохотно, объединились под одним знаменем. А о лорде Варвеке давно говорили, что он хитёр, будто горностай, и потому, чтобы закрепить за собой это лестное сравнение, он избрал зубастого зверька своим фамильным гербом.

Прежде Россиль отнесла бы это сравнение и к себе, посчитала, что эти черты перешли к ней по наследству, по крови (разве дочь горностая – не горностай тоже?). Теперь она задумывается: взаправду ли этот зверёк обладает изворотливым умом – или только острыми зубами?

Карета с грохотом тащится по узкой извилистой дороге вдоль горного склона, лошади тяжело дышат. Сильный порывистый ветер по-прежнему не находит преград на своём пути, словно его выдувают потоками из гигантских мехов. И вдруг потрясённая Россиль различает за ним неторопливый мерный гул – шум моря.

Наонет, город, где она родилась, находится на большой земле, на берегу Луары, и до путешествия в Британию она ни разу не видела океана. Но то, что она видит и слышит сейчас, непохоже на клокочущие серые воды канала. Чёрная рельефная вода в тех местах, где лунный свет блестит на гребнях невысоких волн, образует узор, напоминающий чешую на брюхе змеи. В отличие от ветра, волны движутся степенно и ровно: прибой вновь и вновь обрушивается на скалу в ритме биения сердца.

Свет и благодать цивилизации исходят от Папского Престола в Риме: он словно сияющий самоцвет в центре мира. Но на расстоянии свет Святейшего Престола тускнеет: здесь, вдали от Рима, мир погружён в первозданную тьму. Замок Гламис высится на скале, грубый и мрачный. Длинная внешняя стена с парапетом пролегает параллельно краю утёса, образуя отвесный обрыв над морем. То, что Россиль на расстоянии приняла за кресты, – это бойницы. На барбакане не видно никаких резных или лепных украшений, никаких защитных знаков от Анку, вестника Смерти, что правит скрипучей повозкой с мертвецами, – эти знаки, отгоняющие бледного духа, можно найти в любом бретонском приходе или доме. Но, возможно, нечто иное удерживает Смерть вдали от Гламиса.

Стойте, думает Россиль. Это слово падает, словно брошенный камень. Не нужно ехать дальше. Развернитесь, дайте мне уйти отсюда.

Карета, грохоча, продолжает путь.

Решётка барбакана поднимается с лязгом, и они въезжают во двор. Внутри их ожидает одинокая фигура. На незнакомце простой серый плащ, короткая туника, высокие кожаные башмаки и килт. Россиль никогда раньше не видела мужчину в юбке. Высокие шерстяные чулки защищают его колени от холода.

Сперва она предполагает, что сам лорд-супруг вышел поприветствовать её, но едва карета, подъехав ближе, останавливается, становится очевидно, что это не он. О тане Гламиса Россиль знает одно: он великански огромен – настолько, насколько может быть смертный мужчина. Незнакомец во дворе, конечно, не карлик, но и не гороподобен, как его тан: он обычного роста. Волосы у него цвета соломы, выгоревшей на солнце.

Первой из кареты выходит Хавис, затем – Россиль. Мужчина не подаёт ей руку, чтобы помочь выбраться: крайне неучтиво по меркам двора Кривоборода или Серого Плаща, да и в любом другом герцогстве или графстве, где правит Дом Капетов. Россиль неловко запинается, а ведь она пока даже не надела свадебное платье.

– Леди Росцилла, – говорит мужчина. – Рады видеть вас.

Стены двора словно бумажные и нисколько не защищают от ветра. Россиль никогда в жизни так не мёрзла. Даже Хавис, куда более выносливая благодаря своей норманнской крови, дрожит под вуалью.

– Благодарю, – отвечает Россиль по-шотландски. – Это моя служанка Хавис.

Мужчина хмурится. По крайней мере, ей так кажется. Его лицо изборождено глубокими морщинами; сложно сказать, какие из них отметины битв, а какие – отпечаток возраста, но выражение его лица Россиль различает с трудом. Его взгляд на мгновение падает на Хавис, а затем вновь возвращается к Россиль, хотя в глаза ей он не смотрит. Наверняка ему тоже известны слухи.

– Я лорд Банко, тан Локкухабера и правая рука вашего мужа, – представляется он. – Пойдёмте. Я покажу вам ваши покои.

Он указывает вознице на конюшню и ведёт в замок Россиль и Хавис. Они поднимаются всё выше по извилистым полуосвещённым коридорам. Во многих местах не хватает факелов, и только чёрные следы копоти выдают, где они были раньше. Перед неосвещёнными участками их тени на стенах искажаются и дрожат. Завывания ветра стали тише, но с пола доносится странный мерный скрип, словно корпус корабля скрежещет о гальку.

– Что это шумит, вода? – спрашивает Россиль. – Море?

– Его слышно в любом уголке замка, – отвечает лорд Банко, не оборачиваясь. – Но со временем вы вовсе перестанете его различать.

Россиль кажется, что она сойдёт с ума, прежде чем её мозг отучится воспринимать этот звук. Это пугает её больше, чем любая позорная участь, которой может подвергнуться – и подвергнется – её тело: что пострадает её разум, что он будет истолчён в кашу, как виноград, который давят, чтобы сделать вино.

Даже то, как холодно отец отказался от неё, не избавляет Россиль от старых привычек. Чтобы успокоиться, она возвращается к ним. Она начинает внимательно наблюдать.

Лорд Банко – воин, в этом нет сомнений. Даже просто идя вперёд, он машинально держит руку согнутой и время от времени касается большим пальцем рукояти меча в ножнах. Он наверняка способен достать клинок за миг короче удара сердца. Это не ново для неё: Россиль жила среди солдат, хотя люди герцога вежливо оставляли оружие у входа, прежде чем появиться в обществе женщин.

Маленькая круглая застёжка плаща Банко сделана из недрагоценного металла, не из серебра. Наверняка она быстро ржавеет, особенно в таком солёном воздухе.

Банко останавливается перед деревянной дверью, обшитой железом. Он объявляет:

– Ваша спальня, леди Росцилла, – с трудом выговаривая сочетание звуков «сц»: у него получается нечто похожее на резкие шотландские согласные.

Она кивает, но ещё раньше Банко снимает с пояса железный ключ и отпирает дверь. Пустой желудок Россиль съёживается. Плохой знак, что замок в её комнате можно открыть только снаружи. Она даже не тешит себя надеждой, что ей дадут собственный ключ.

Обстановка представляет собой шкаф, канделябр с тройным разветвлением и кровать. По полу раскинулась большая звериная шкура тёмного густого меха с целой головой. Это медведь. Его мёртвые, пустые глаза – словно два озерца, отражающие свет факелов. Вздёрнутая чёрная губа навеки застыла в оскале боли. Россиль никогда раньше не видела медведя, ни живого, ни мёртвого, ей встречались только изображения этого зверя на печатях или боевых знамёнах. В Бретони медведей уже истребили, но в этих диких краях, разумеется, они ещё водятся. Она наклоняется рассмотреть поближе изогнутые жёлтые зубы медведя, каждый – длиной с её палец.

Банко зажигает свечи, и холодные каменные стены блестят в разлившемся сиянии, как навощённые.

– Пир уже начался. Лорд ждёт вас.

Россиль выпрямляется, ощущая предательскую слабость в коленях, словно её кости обратились в студень.

– Да. Мои извинения. Я сейчас оденусь.

Одно мгновение, не дольше выдоха, она ждёт, уйдёт ли Банко. У шотландцев странные обычаи в отношении женщин. Ходят слухи, что здесь до сих пор соблюдают закон первой ночи, the droit du seigneur: право лорда делить жену со своими людьми, подобно тому, как он распределяет между ними добычу из военных походов. Эти слухи так терзали Россиль, что, даже смирившись с неотвратимостью своей помолвки, после этой новости она не спала и не ела несколько дней – и даже не пила. Её губы побелели и растрескались, и Хавис пришлось силой вливать ей в рот разбавленное вино.

Россиль доводилось слышать о шотландском короле Дурстусе, который отрёкся от своей законной жены Агасии. Из-за этого его люди принудили её к близости и унизили самым злодейским и подлым образом. Россиль было двенадцать, когда она узнала эту историю, но уже тогда она понимала, что это означает.

Но Банко безмолвно разворачивается и выскальзывает за дверь. Они с Хавис вновь остаются вдвоём, и Россиль едва не оседает без сил на медвежью шкуру.

Единственный слабый проблеск облегчения – словно косой луч света проступает сквозь расселину в камне – приносит ей то, что кровать в комнате достаточно велика, чтобы они с Хавис могли спать вместе, но явно не сможет вместить ещё и лорда.

Они обе раздеваются молча. Нагота, даже среди женщин с глазу на глаз, – это не принято, неприлично. Тело следует охранять пуще золота. Сверкнуть обнажённой лодыжкой – всё равно что обронить драгоценный кулон, чтобы все заметили, как он со стуком падает наземь, и поняли, что это богатство (а возможно, и ещё большее) принадлежит вам. Что ещё скрывается в вашей сокровищнице, у вас за пазухой? Получится ли это украсть? Нельзя винить мужчину за то, что он возжаждал приманку, которой его подразнили, словно пса – куском мяса.

Служанка, военный трофей, девушка незнатного, по местным меркам, происхождения – Хавис легко могла бы утратить содержимое своей сокровищницы. Но всё же место при Россиль спасло её – спасло от посягательств пьяных придворных, от их жадных рук. Она девственна, как монашка. Вскоре из них двух она останется единственной девственницей.

У Хавис телосложение норманки: широкие плечи, маленькая грудь, узкие бёдра – значит, ей будет трудно родить детей. Они вместе – воплощение противоположностей. Для платьев с квадратным вырезом пышную грудь Россиль приходится перевязывать – зачем искушать мужчин даже намёком на сокровища? Однако в остальном её тело до сих пор девическое, тонкое, что создаёт неестественный контраст. Отчётливо женские формы выше талии, но ниже пояса – нечто гибкое, обтекаемое и упругое, словно змеиный хвост. Интересно, как отнесётся к этому лорд.

В комнате нет зеркала, только ведро с водой, в котором Россиль видит своё тусклое, рябящее отражение. Вуаль выглядит нелепо, как она и предполагала. Руки и ноги теряются под слоями белого полотна и кружева. Рукава плотно усыпаны жемчугом. Шлейф платья волочится за ней по полу тяжело, словно мокрый. В этом наряде трудно ходить.

– Леди Розали, – обращается к ней Хавис по-анжуйски: вряд ли шотландцы знают этот язык. Во внезапном порыве она тянется к Россиль и сжимает её руку. – Вы самая умная женщина из всех, кого я знаю, самая храбрая…

– Ты словно надгробную речь произносишь, – откликается Россиль, но при этом сама вцепляется в чужую руку.

– Я лишь хотела сказать… Вы переживёте и это.

«И это». Хавис не упоминает вслух тот, первый случай. Но ей и не нужно, они обе знают, о чём речь.

Сквозь толстую дверную створку доносится голос Банко:

– Пора, леди Росцилла.

Первое, что бросается ей в глаза в пиршественном зале, – насколько здесь немноголюдно. Из шести длинных столов ни один не занят полностью, два самых дальних от помоста и вовсе пустуют. Слуги с блюдами беззвучно крадутся вдоль стен, точно бурые мыши. Эта тишина тоже удивляет Россиль. В Наонете в дни пиров поднимался страшный гвалт: барды пели песни, придворные сплетничали, мужчины хвалились своими подвигами, женщины млели от мужского внимания. Стучали шашки по доскам, звякали кружки с элем. Гости поднимали тосты за обильные урожаи и победоносные войны. Женщины надевали самые яркие наряды, мужчины причёсывали бороды.

Сейчас Россиль слышен только тихий ропот голосов: не громче отступившего шороха морских волн. Мужчины сидят за столом, сдвинув головы, так что их слова слышны лишь в этом узком кругу. В зале пахнет элем, но никто не вскидывает кружки в торжественном тосте. Мужчины одеты в простые плащи и килты, как и Банко, и все вооружены. Каждый здесь воин, для которого выхватить меч столь же естественно, как дышать. Здесь нет ни бардов, ни шашек, и – с потрясённым вздохом осознаёт Россиль – нет ни одной женщины.

Пожалуй, это наибольшая странность. При дворе герцога женщины были необходимы. Жёны должны сплетничать и рожать детей, служанки – подавать на стол, кухарки – готовить пищу; нужны даже шлюхи, чтобы обслуживать потребности мужчин, хотя о таких вещах следует говорить с осторожностью. В пути было так темно, что Россиль толком не рассмотрела и не запомнила ближайшее поселение, через которое проезжала их карета. Ей неизвестно, насколько далеко от замка живут крестьяне, которые держат коз и овец (для земледелия эта каменистая земля непригодна, для другого скота здесь недостаточно зелени). Где же мужчины Гламиса удовлетворяют свою жажду удовольствий?

От потрясения она не сразу замечает, что от неё уводят Хавис.

– Постойте! – выкрикивает она задыхающимся голосом, так громко, что все мужчины оборачиваются взглянуть на неё. – Подождите, пожалуйста, Хавис – моя…

Но Банко не оборачивается и не сбивается с шага. Россиль бессильно следит за тем, как он под локоть ведёт Хавис мимо столов, но не успевает различить, куда они направляются, потому что рядом с ней возникает её лорд-супруг.

Она сразу узнаёт его: по исполинским размерам. Его силуэт закрывает ей половину обзора. Ал, прозвали его шотландцы, от «алый», «красный»: за ярко-рыжие волосы и выдающееся мастерство в кровопролитии. Волосы у него собраны сзади ремешком. Шотландцам, вспоминает она, свойственно отпускать длинные волосы. Он моложе, чем думала Россиль, в его бороде пока не видно серебра.

Он по-своему привлекателен, хотя и не в духе бретонских мужчин. Такого она и не ждала, но от этого не легче – у него резкие, грубые черты лица. Мозолистые руки с тыльной стороны покрыты всклокоченной порослью волос, похожей на пучки травы на склонах. Плечи у него массивные, как скалы. Он выглядит порождением этого горного края, плотью от его плоти, словно явился на свет из здешней земли и его мать – почва, а отец – дождь, напоивший её.

– Моя леди-супруга, – выговаривает он с характерной шотландской резкостью.

– Мой лорд-супруг, – отвечает Россиль. Её голос, словно шум ветра в тростнике, почти неслышен.

На ней вуаль, поэтому он может без опаски смотреть ей в глаза. Один его пристальный взгляд уже давит на неё ощутимой тяжестью. Россиль решает, что на данный момент разумнее всего изобразить уступчивость и покорность. В присутствии своих людей он будет ожидать от неё абсолютного повиновения. Она складывает руки перед собой и опускает взгляд в пол.

– Слухи не преувеличили твою красоту, – заключает он негромко. – Идём. Пора начинать.

События следующих нескольких мгновений разворачиваются практически в полной тишине. Жених и невеста подходят к помосту, но, прежде чем Россиль ступает на него, к ней приближаются двое мужчин. Цвета их тартанов те же, что и у лорда, поэтому она предполагает, что это его родичи. Они хватают её под мышки, и Россиль задыхается от страха, вспоминая историю Дурстуса и Агасии, нелюбимой жены, подвергшейся грубому насилию. Но в момент, пока эти двое держат её на весу, ещё один мужчина, молодой, безбородый, с лохматыми льняными волосами, становится перед ней на колени и срывает с неё туфли и чулки. Россиль не успевает вымолвить ни слова, как на её босые ноги выливают ведро холодной воды.

В Бретони тоже есть такой обряд – омовение ног невесты. Но там это делают старшие женщины, обычно вдовы, мягко и бережно, с тёплой водой и ароматным мылом, а служанки, порхающие вокруг, как птицы, дают новобрачной напутствия насчёт супружеского долга. Россиль хватает ртом воздух, холод ползёт вверх по телу. Но ей не оставляют ни минуты пережить потрясение и расстройство. Её, босую, водружают на помост.

Появляется священник – здесь их называют друидами. У священнослужителей Бретони и Франции бритые гладкие головы, напоминающие полированные бусины чёток, – в отличие от них у этого друида длинная седая борода до пола. Во многих местах она перехвачена кожаными ремешками: так девушки иногда перевязывают волосы лентами. У него нет при себе Библии, он знает слова наизусть. Он начинает говорить на латыни (у Россиль так сильно стучат зубы, что она почти его не слышит), затем осеняет крестом сначала её, следом Макбета.

Зубы Россиль выбивают дробь ещё долго, но в итоге она умудряется расслышать, что друид перешёл на шотландский:

– Ныне вступают в брак лорд Макбет, сын Финдли, Макбет МакФинли, Макбетад мак Финдлайх, муж праведный и благородный, тан Гламиса, и леди Росцилла из Бретони, – серьёзно провозглашает он, и его слова гремят в просторном тихом зале.

Куском красной верёвки Россиль связывают с новообретённым мужем: его левую руку с её правой. Шотландец должен держать правую руку свободной на случай, если ему понадобится достать оружие. Из-под плаща лорда виднеется рукоять меча.

– Лорд и леди Макбет, – объявляет друид.

Молодожёнов разворачивают лицом к гостям – исключительно мужчинам. Раздаются разрозненные одобрительные возгласы, хлопки ладоней по столешницам. У Россиль немеют ноги. Ей никак не удаётся взглядом найти в толпе Хавис; куда Банко увёл её?

Макбет садится, утягивая за собой Россиль, словно детскую лошадку на верёвочке. По сравнению с её рукой его кисть кажется ещё более огромной: разбитые костяшки пальцев, пожелтевшие плотные мозоли. Ногти у него обкусаны до мяса. Россиль не могла бы даже предположить в лорде дурную привычку грызть ногти: признак тревожности и неуравновешенности ума. Ничто другое не выдаёт в нём этот порок.

Мужчины поднимают кубки, и Россиль следует их примеру, хоть и несколько неуклюже. Она правша, а сейчас ей приходится удерживать тяжёлый кубок левой рукой. Невнятно произносят тост на старошотландском языке – по ритму он напоминает песню, а слов Россиль не понимает. Затем подают горячую, дымящуюся еду: кусочки мяса в тёмной подливе. Это баранина, а не говядина, как было бы в Наонете. Похоже, догадка насчёт коз и овец оказалась верной.

Но до того, как ей позволят поесть, надлежит испить из куэйча. Двуручная серебряная чаша наполнена янтарной жидкостью – это какой‑то местный крепкий напиток, говорят, он обжигает горло, как огонь. Макбет берётся за одну ручку, Россиль – за другую, и вместе они подносят куэйч к губам. Борода мужа коротко касается уголка её губ, всего лишь лёгкое покалывание на щеке – словно на бегу напороться на колючую плеть ежевики. Россиль едва чувствует вкус спиртного – лишь долгую жгучую боль вместо послевкусия.

Затем куэйч передают по очереди всем в пиршественном зале: от старших и наиболее прославленных воинов – к молодым, ещё не заслужившим свою славу. Некоторые ещё совсем мальчишки, даже моложе Россиль – они отпивают из сосуда неуверенно, как лакающие щенки. Последним чаша достаётся юноше со светлыми, льняными волосами; он поднимает куэйч к губам, сердито краснея. Дурная примета – сделать последний глоток, осушить чашу до дна.

Россиль ест медленно, небольшими кусочками, беря еду левой рукой. Во время трапезы она продолжает наблюдать за окружающими. Все мужчины носят плащи и килты из шерсти серого или серо-зелёного цвета, порой с красными полосками на клетчатой ткани. У кого‑то на плащах меховые воротники: вот лисица с пушистым хвостом и чёрными глазами-бусинками, вот белая зимняя шубка ласки. Ещё Россиль обращает внимание на пряжки на груди у каждого мужчины. Все они, как и у Банко, из простого металла: из железа или чего‑то в том же роде. Никакого золота и серебра, никаких вставок из драгоценных камней. Самые дорогие украшения на собравшихся, какие примечает Россиль, – чей‑то янтарный браслет и её собственные жемчуга. Даже рукоять меча Макбета сделана из тёмной калёной бронзы.

Сотню лет назад король Реута послал гонцов на континент за мастерами и ремесленниками, чтобы те приехали в Шотландию и научили шотландцев строительству, кузнечному делу, ткачеству и выделке ткани. Макбет – лорд, ему не следует жить так скудно. Он ведь тоже воин, где же его трофеи?

Постепенно за бесстрастными глазами Россиль начинает неистово работать оживившийся разум.

Внезапно из тёмного прохода возникает фигура слуги, и Россиль поднимает взгляд. Она надеется, что ей вернут Хавис. Но этот человек вносит в зал большую железную клетку с белой птицей внутри. Россиль никогда не видела таких птиц в Бретони. Ни длинного клюва водоплавающей птицы, ни переливчатой шейки голубя: оперение у неё чисто-белое, как первый снег, и гладкие перья так плотно прилегают друг к другу, что кажутся влажными.

– О! – выдыхает Россиль с искренним удивлением. Многие знатные дамы при дворе Кривоборода держат в клетках красивых декоративных птиц, чтобы слушать их нежные песенки. Быть может, её лорд-супруг задумал привнести в Гламис часть культурных обычаев Наонета? Быть может, он хочет порадовать свою молодую жену, напомнив ей о доме, и это жест доброй воли? – Это щедрый подарок, мой лорд…

Но слуга не торопится передавать ей клетку, вместо этого он распахивает дверцу, и птица с пронзительным воплем вылетает наружу. Мужчины наблюдают, как она хлопает крыльями под потолком, мечется вокруг железной люстры, слепо бьётся меж каменных стен, словно пчела, опьянённая пыльцой. От потрясения Россиль не может вымолвить ни слова.

Муж с силой вырывает руку из ритуальных пут, которыми они связаны. Он не тратит время на то, чтобы развязать узел, – лишь дёргает верёвку на себя с такой силой, что она рвётся. Россиль коротко ахает от боли, на её запястье и ладони остаётся красная ссадина. Потом в руках Макбета вдруг оказывается лук, вынутый откуда‑то из-под стола, он кладёт стрелу на тетиву, и вот крылья птицы ещё хлопают – но в следующее мгновение её полёт обрывается.

Её суетливые движения заканчиваются внезапной судорогой смерти. Рухнув с высоты камнем, она с размаху падает на каменный пол, от такого удара в её теле должны сломаться все хрупкие косточки, но Россиль не слышит их хруста – гости радостно вопят, хлопают и топают ногами. Один мужчина подхватывает мёртвую птицу и выдёргивает из её грудки стрелу. Выстрел был столь точен, что на белых перьях осталось лишь крошечное пятнышко крови, как на пальце от укола об острый шип.

Принесение в жертву животных – это варварский обычай, строго запрещённый папой. Но Россиль припоминает, что ещё римлянам, желающим окультурить Британию, было трудно искоренить здесь традицию человеческих жертвоприношений. В дохристианские времена местные друиды проводили дикие обряды: где‑то подношения богам помещали в большую плетёную фигуру и поджигали; где‑то жертв топили в торфяных болотах, где их тела иссыхали, вместо того чтобы сгнить. Иногда эти тела всплывают из своих вековых могил, сморщенные и крошечные, как недоношенные младенцы, преждевременно вырванные из чрева, но с кожей угольно-чёрного цвета.

Когда птицу подносят к помосту, Россиль осознаёт, что это и вправду подарок, хоть и не такой, как она предполагала изначально. Это наглядная демонстрация силы, доблести и сноровки её мужа, обещание, что она будет жить здесь под его защитой, в уважении и сытости. А не как Агасия.

Россиль наклоняется и касается грудки птицы – та ещё не остыла. Перья ровно такие гладкие, как она и предполагала. Она задумываться, не выдернуть ли одно, чтобы оставить себе на память, но по какой‑то причине эта мысль её угнетает. На лице Макбета сияет ослепительная улыбка. Сквозь вуаль Россиль пытается улыбнуться ему в ответ.

Но вот все осушают чаши в последний раз, и Россиль босиком идёт обратно к себе в спальню. Подол платья до сих пор сырой: плотная ткань её одеяния будет сохнуть долгие часы. Лорд-супруг шагает рядом. Он обут в кожаные сапоги, и его шаги тяжелы, как грохот камнепада.

У двери Макбет снимает с пояса железный ключ. Россиль изнывает от желания спросить, сколько всего существует ключей от этой двери, кто владеет ими и получит ли она хоть один (впрочем, и так ясно, что не получит), и, пожалуйста, пусть ей наконец расскажут, где Хавис; в голове у неё бьётся добрая сотня вопросов – но ей стоит приберечь слова на будущее и расходовать их крайне бережливо: неизвестно, сколько ей будет позволено сказать.

Макбет заходит в спальню первым, Россиль следует за ним. Слабо мерцают свечи, многие прогорели до основания – остались лишь короткие белые огарки, похожие на тупые зубы какого‑то зверя. Макбет осматривается, словно впервые видит эту комнату, следом его пристальный взгляд падает на Россиль, и она замирает, судорожно выпрямив руки и сжав кулаки.

– Лорд Варвек – честный человек, – произносит Макбет. – Пока он ни в чём не дал мне повода думать иначе. Ты прекрасна, да. Другой такой, как ты, нет на свете.

Нарочито медленно он подходит к ней вплотную, ловит край белой вуали большим и указательным пальцами и потирает ткань, словно талисман, который вертят в руках до блеска.

– Но правда ли всё остальное? – спрашивает он. – Неужели твои глаза, не скрытые завесой, ввергают мужчин в безумие?

– Герцог не стал бы лгать такому важному и ценному союзнику.

Россиль полагает, что это самая правильная реплика. Макбет уважает Кривоборода за победу над норманнами, за то, что герцог изгнал их из Бретони. Для жителей Альбы норманны – наиболее ненавистные враги; да Боже, шотландцы заключили мир даже с Этельстаном, а кто бы прежде поверил в малейшую приязнь между Шотландией и Англией, а тем более – в союз льва и единорога.

Нет, лишь вражда с норманнами непримирима. Россиль вновь беспокоится о судьбе Хавис.

– Да, это было бы крайне неразумно, – соглашается Макбет. – А твой отец слывёт исключительно умным человеком.

Настолько умным, чтобы использовать незаконнорождённую красавицу-дочь для закрепления ценного союза. Годами отец учил её быть горностаем – а после одним ловким жестом фокусника обратил красивой певчей птицей. Однако долгие месяцы с момента, как герцог объявил о её помолвке, в голове Россиль неотступно крутился один вопрос: может ли изворотливый ум горностая существовать в хрупком пернатом теле птицы?

Просунув руку под вуаль, Макбет проводит пальцем по лифу платья Россиль. И вдруг из её рта исторгаются слова – из-за тошнотворного прилива страха, а не в согласии с её предварительном замыслом.

– Я знаю, что в ваших землях есть один обычай, связанный с брачной ночью.

Удивлённо выгнув брови, Макбет убирает руку.

– Что же это за обычай?

Воздух с трудом проходит сквозь сузившееся горло Россиль.

– Говорят, что невеста имеет право трижды попросить что‑то у своего супруга, прежде чем они возлягут вместе.

Таков её план, каверзная затея острозубого зверька – под прикрытием девичьей боязливой робости. Она беспокоилась, что ей придётся разыгрывать трепет и робость, но сейчас её страх едва ли не более реален, чем сокрытый под ним замысел.

В библиотеке герцога было не так много книг об Альбе, зато в аббатстве неподалёку один из монахов, уроженец Шотландии, хорошо знал её историю и обряды. В день, когда отец объявил о её будущем замужестве, Россиль со всех ног помчалась в аббатство. Вооружившись знаниями монаха, она придумала для себя план действий – обзавелась собственным амулетом на счастье.

За эту надежду она цеплялась в самые тёмные часы, когда её посещали мысли о брачной ночи, словно маленькая девочка – за соломенную куколку. Отчасти ей не верилось, что она сумеет сказать это вслух, что она правда попытается – ведь даже за эту попытку она может понести жестокое наказание. Но всё же нужно было попытаться, чтобы не утратить собственный разум, разум, который она годами оттачивала, словно клинок. Что‑то должно остаться при ней – пусть даже это вера в то, что она каким‑то образом может помешать грядущему изнасилованию.

Но Макбет лишь спрашивает ровным тоном:

– И что бы ты попросила у меня, моя леди-жена?

Его спокойствие ошеломляет Россиль. На мгновение она цепенеет, ожидая, что её слова встретят выраженный отпор, суровый и неотвратимый, словно удар кинжалом. Но блеск клинка как будто бы не виден. Она сглатывает.

– Ожерелье, – произносит она после паузы. – Золотое, украшенное рубином.

В первоначальном плане этого не значилось. Эта мысль посетила её несколько часов назад за ужином, во время наблюдения за мужем и его людьми. Ни на ком из них она не заметила ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней и, припоминая слухи, ходившие при дворе Кривоборода, поняла, почему.

В Гламисе не добывали благородные металлы. Немногочисленные преимущества этой земли, самого отдалённого и бесплодного графства Шотландии, – выгодное расположение у воды и неприступные склоны вокруг замка. Всё золото и самоцветы Альбы добывались в Кавдоре, и Россиль, внимательная и терпеливая слушательница, запомнила: у тана Гламиса много врагов, и тан Кавдора – один из них.

Макбет не заподозрит, что ей это известно. Совершенно естественно для жены попросить у мужа в подарок дорогое украшение, особенно если этой жене всего семнадцать лет и она выросла при дворе, известном своей изнеженной, прихотливой пышностью. Да, она будет выглядеть легкомысленной, тщеславной и наивной. Но не коварной злоумышленницей.

Конечно, муж имеет полное право просто посмеяться над ней или даже ударить, наказывая за легкомыслие, тщеславие и наивность. Но, вспоминая о белой птице, Россиль только уверяется в мысли, что сейчас ничего такого он не сделает. Он будет блюсти её честь хотя бы из уважения к союзу с герцогом. Она не пленница, не добыча с войны, как бедная Хавис.

К тому же ценность Россиль – в её лице. Синяк на скуле уменьшит её красоту, а значит, Макбет уронит себя в глазах своих людей, грубо испортив собственную вещь, лишь красотой и ценную. Это всё равно что подрезать скакуну сухожилия и после удивляться: «Ну, отчего же он не бежит?» В таком случае её муж будет выглядеть дикарём. Хуже того, глупцом.

На мгновение Макбет становится отстранённым, устремив взгляд вдаль, мимо Россиль. Он больше не думает о ней. Перед его глазами – война, грядущая схватка с Кавдором за золото и рубины. Слава, которую он завоюет, новые земли, груды сокровищ, хвалебные песни в его честь. А в конце, когда он наденет на шею Россиль драгоценное ожерелье, возможно, она станет для него ещё дороже, превратившись в сияющий символ, воплощение его могущества. Ведь душой он воин.

– Золотое ожерелье, – повторяет он после долгой паузы. – Украшенное рубином.

Она кивает.

С минуту он не говорит больше ни слова. Россиль вслушивается в рёв моря под полом. И наконец Макбет, глядя ей в глаза сквозь пелену вуали, заключает:

– Оно во много раз приумножит твою красоту, леди Росцилла.

И с этими словами разворачивается и уходит. Всё происходит так быстро, что у Россиль перехватывает дыхание, и она всё‑таки оседает на пол, на медвежью шкуру, сминая фату и кружева. Она подбирает под себя замёрзшие ноги и зажимает ладонью рот, чтобы никто не услышал её рыдания.

Она тоже больше не думает об ожерелье. Она воображает, как меч тана Кавдора пронзает горло её лорда-супруга, и тот не успевает выдавить ни звука – из раны мгновенно начинает хлестать рубиново-алая кровь.

– II —

Россиль просыпается. Пелена сна застилает ей глаза, точно паутина. Второй, верхний слой паутины – не снятая накануне фата. Россиль заснула на медвежьей шкуре, и там, где она прижималась лицом, густая бурая шерсть отмокла. Но стоит ей потереть влажное пятно, и оно немедленно исчезает, впитываясь в шкуру. Медвежий мех быстро сохнет.

Она встаёт, спотыкаясь. В спальне нет окон, но Россиль догадывается, что наступило утро: сквозь трещины в каменной стене пробиваются тонкие лучики света. Она осторожно трогает осыпающийся камень – но её интересует не прочность нового дома и не крепость стен новой тюрьмы: лишь древность новых владений. Новых для неё – и очень, очень старых для мира. Этот замок повидал сотню мужчин-правителей, лордов, танов, мормэров и даже королей. Сколь много их супруг, предшественниц Россиль, жили здесь до неё?

Именно об этом она размышляет, когда дверь за её спиной неожиданно открывается, и Россиль подпрыгивает на месте. В приоткрытый проём протискивается светловолосый юноша, немногим старше её самой. Спустя мгновение она узнает его. Это он вчера вечером выплеснул ей на ноги ведро воды, это он хмурился, испивая последний глоток из куэйча.

Приглядевшись к незнакомцу внимательнее, она понимает, что это, скорее всего, сын Банко. У него такое же широкоскулое лицо, хотя пока ещё юное, безбородое, и он носит тот же узор на тартане.

– Леди Макбет, – говорит он.

По коже у неё бегут мурашки. Новое имя – словно призрак, внезапно вселившийся в её тело.

– Да, доброе утро… наследник Локкухабера?

– Флинс. – Он хмурится. – Неужели моё сходство с отцом столь велико?

– У герцога много бастардов, – отвечает Россиль. – Жизнь среди них развивает талант сопоставлять черты и лица.

Её резкие слова – она ничего не может с этим поделать – полны яда по отношению к отцу. Она упивается этим ядом, словно ест перезрелый подгнивающий фрукт: сладость на языке превращается в горькую желчь в желудке. Но это мелочная острота без глубокого умысла – и вряд ли Флинс оскорбится, услышав её. Он явно не питает никаких тёплых чувств к герцогу Бретони.

Однако Флинс лишь хмурится сильнее. Возможно, ей не следовало использовать слово «талант». Нельзя, чтобы думали, будто она похваляется собственными талантами. Ей не следует хвалиться ничем, что не возвеличивает славу её мужа.

– Уже давно рассвело, – говорит сын Банко. – Тан желает, чтобы его жена вставала одновременно с ним. Даже если вы не делите спальню. – При этих словах у него розовеют уши. Но Россиль догадывается, что двор, в котором так мало женщин, сделал бы ханжой даже юношу её возраста. – Вас ждут в зале.

– Я приду к нему, – кивает Россиль. – Не могли бы вы привести ко мне Хавис? Это моя служанка.

– Я не могу. Её отослали.

Мир перед глазами Россиль рябит, картинка резко сужается и снова расширяется – и у неё начинает остро кружиться голова.

– Почему?

– В Альбе не принято держать служанок, – объясняет он. – Женщины должны заботиться о себе сами, обеспечивать собственные нужды. Таков обычай. Мы также не приглашаем кормилиц, как делают в Бретони. Позволить своему ребёнку сосать из чужой груди – это дурной поступок. Когда появится на свет ваш ребёнок…

– Я понимаю, – прерывает его Россиль. – Я оденусь и присоединюсь к нему.

Флинс кивает. Понемногу он становится менее насупленным. На его теле только один видимый боевой шрам: его левая ушная раковина, сейчас – отчаянно пламенеющая, на дюйм короче правой. Его ухо изувечено, словно что‑то – кто‑то – откусило от него кусок. Среди шотландцев Россиль не удивило бы и такое.

Но с этим шрамом он не выглядит суровее. Наоборот, в этой отметине есть нечто мальчишеское: очевидно, что эта рана не говорит о дыхании близкой смерти. Это не меч, скользнувший по горлу, не топор, приземлившийся в дюйме от головы. Она слишком нелепа – как будто в бою Флинса постигло некое досадное случайное столкновение, а не смертельный удар, от которого ему удалось ловко уклониться. Теперь Россиль лучше понимает, отчего у него такой строптивый и мрачный вид. Он ещё не проявил себя и не может себе позволить хоть на мгновение выглядеть неуверенным, даже когда его собеседник – всего лишь женщина.

– Хорошо, – соглашается он. В его светло-серых глазах проглядывает облегчение. – Выходите, когда будете готовы.

Россиль пытается действовать расчётливо. Можно одеваться и оплакивать Хавис одновременно. Вместо того чтобы заплакать, она сдирает с головы свадебную фату и скатывает ткань в комок, чтобы затолкать его в самый дальний угол сундука. Она пытается высвободиться из платья, но одна рука застревает в корсаже за спиной, а другая остаётся прижатой к груди. Сквозь стиснутые зубы Россиль пробивается наружу короткий рыдающий всхлип, больше похожий на хныканье. Она даже не помнит, когда в последний раз одевалась или раздевалась самостоятельно.

Она прикусывает язык, чтобы эти жалобные, сбивчивые звуки, что вырываются из её рта помимо воли, не услышал Флинс. Он сказал, что Хавис отослали, но куда? Явно не к Хастейну и его норманнам – тот не принял бы дочь назад. По его меркам, она теперь слишком избалована роскошью двора Кривоборода и опозорена служением хрупкой юной бретонке (к тому же девице, отмеченной печатью колдовства). Или её отправили обратно в Наонет? Там она не выживет. Только положение при Россиль спасало её от тех надругательств, которым постоянно подвергались другие служанки и горничные: грубый и мерзостный акт, влекущий за собой беременность, а затем достаточно сильный удар в живот, чтобы младенец не доставил никому неудобств. Россиль видела это раньше, очень много раз одна и та же история разыгрывалась у неё перед глазами снова и снова, словно игла сновала сквозь полотно.

Но ведь норманнов так ненавидят в Альбе – наверняка было бы проще, быстрее и дешевле обойтись без кареты, возницы и пары лошадей, не говоря уже о корабле, который должен отвезти служанку обратно через пролив. Перед глазами Россиль встаёт образ птицы, ошеломлённо бьющейся в окно. Один быстрый и неожиданный толчок, чёрный провал распахнувшегося рта – и тело Хавис беспомощно катится вниз по отвесному склону скалы. Оно разрезает воду, как лезвие, мгновение ещё видна одна узкая полоска пены – и вот она уже затерялась в волнах.

Россиль давится спазмом, сплёвывает рвоту в ладонь и вытирает её о медвежью шкуру. Нет, довольно. Довольно. Она выбирается из свадебного платья и судорожно выдыхает.

Она притворяется, будто делает это уже в сотый раз – и достаёт из сундука своё самое простое серое платье. Оно завязывается на спине, а не застёгивается на пуговицы, поэтому ей легче надеть его самой. У этого платья короткие узкие рукава, а строчки на лифе так сильно давят на рёбра, что кажется, будто узелки ниток трутся сразу о кость, не о кожу. А поверх надо надеть вуаль. Извечную вуаль.

В Бретони замужней женщине полагается покрывать волосы, но Россиль не намерена даже пытаться надеть на себя мудрёное покрывало и чепец, тем более в одиночку и без зеркала. Да и обычаи Альбы по этому поводу ей неизвестны. Если женщины здесь должны заботиться о себе сами, то вряд ли они будут изысканно и тщательно одеваться. Нет ни служанок, ни кормилиц. Насколько понимает Россиль, тут даже шлюх нет. Она оставляет белое покрывало, символ женского целомудрия, в сундуке и открывает дверь.

Она предполагает, что Флинс укажет ей на ошибку, если она оделась неправильно. Но он не говорит ни слова: вновь приветствует её кивком и ведёт по узким коридорам обратно к залу, где накануне вечером был пир. Небольшие окна высоко под потолком неровно вырублены в камне, и солнечный свет пробивается сквозь них неравномерно, пятнами. Россиль снова слышит шорох морских волн под ногами.

От убранства свадебного пира не осталось и следа, украшений изначально было не так много, но без них зал выглядит ещё более унылым и серым. На помосте вокруг стола сгрудились пятеро мужчин, Россиль видела их вчера, но пока не знает имён, кроме Банко. Макбет сидит во главе стола. Накануне она этого не заметила, но ему как будто тесно его кресло: плащ закрывает подлокотники, а громадные плечи полностью заслоняют деревянную спинку.

– Леди Макбет, – объявляет Флинс. Он не кланяется, как было принято у герцога. Светские обычаи здесь не действуют.

– Хорошо, – кивает Макбет. – Иди сюда, жена.

Она слушается. На негнущихся ногах проходя мимо мужчин, она старается мысленно запечатлеть в памяти каждого из них. Вот у этого плащ подбит белым мехом ласки, у этого – лисицы, у этого – лохматой шкурой горного козла. Мех разных оттенков белого, местами пожелтевший от времени, где‑то виднеются ржавые брызги запёкшейся крови. Ласка, Белый Лис, Горный Козёл – обозначает их Россиль про себя.

Россиль садится рядом с мужем, складывает руки на коленях. Флинс маячит на пороге, но сесть ему негде. Ему нет места даже рядом с отцом. Банко почти не смотрит на собственного сына. От этого у Россиль необъяснимо сводит желудок.

– Мы продумываем нападение на Кавдор, – поясняет Макбет. Его мозолистые пальцы прижимают к столу карту. Большой палец касается красного флага, обозначающего крепость тана Кавдора. – Это будет несложно, у меня больше войск.

Он действительно собирается это сделать, он вторгнется в Кавдор. Многие люди погибнут – в первую очередь солдаты, но умрут также и крестьяне из разграбленных сожжённых деревень, погибнут их козы и овцы, так что выжившим останется только пепел и забитый скот, – и всё это потому, что она не желает возлечь со своим лордом-супругом. Всё это лишь из-за того, что она не исполняет долг, который до неё исполняли многие тысячи женщин.

В Риме жил некогда знатный вельможа, который скармливал нерасторопных или провинившихся рабов угрям: приказывал скинуть их в бассейн с миногами. Они умирали там долго и мучительно, терзаемые острыми, как иглы, зубами тварей. Но однажды этот вельможа подвергся осуждению, отдав такой приказ, когда у него гостил император. Приговорённый раб бросился к ногам императора, умоляя предать его другой смерти. Истинное обличение изуверства! С глубоким отвращением император приказал истребить всех миног и засыпать бассейн. Россиль чувствует себя и тем вельможей, и рабом, и миногами одновременно. Единственное, что ей известно наверняка, – императором ей не быть.

Макбета зовут женихом Беллоны, Беллона – римская богиня войны. С клинком наготове он подойдёт к супружеской постели, подобно тому как выходит на поле битвы. Он зальёт простыни её кровью так же, как утопит в крови земли Кавдора.

Россиль утешает себя тем, что погибнут в основном мужчины, а у скольких из них есть дома нежеланные и нелюбимые жёны? Сколькие склоняли к близости служанок или даже собственных дочерей? Но один военный поход не положит конец их порокам, в мире будут рождаться новые мужчины и новые женщины, с которыми они будут обращаться как с вещами. Чтобы изменить естественный порядок вещей, должна появиться некая сила, которой сможет владеть всякий человек.

– Его замок окружён деревнями рудокопов, – тем временем говорит Банко, указывая пальцем на карту. – Я слышал, что тан требует с них непомерную десятину. Лорд более милосердный легко побудит их сдаться.

Это зависит от того, сумеет ли муж Россиль предстать перед ними милосердным. Макбет сжимает и разжимает кулак.

– Нам всё равно нужно будет соблюсти обряд первой крови, – заявляет он. – Иначе они не будут уважать мою власть.

В книгах монаха Россиль читала об этом. В кланах есть обычай во время войны убивать первого человека на своём пути, окунать мечи в его кровь и пробовать её на вкус. Сама Россиль предполагает, что для того, чтобы выглядеть милосердным, нужно сначала доказать своё могущество. Какое милосердие овца может оказать волку?..

– Стоит подумать ещё кое о чём, – вклинивается Ласка. Дотянувшись через весь стол, он тыкает во флажок, обозначающий замок короля. – Дункан.

После его слов зал погружается в молчание. Слышно только неутихающее море – там, внизу, под серыми камнями.

– Да, – спустя мгновение признаёт Макбет. – Если я захвачу Кавдор, он задумается о том, что ещё может стать моей следующей целью.

Конечно. Кровь не утоляет, а лишь разжигает жажду. Ещё не додумав мысль до конца, Россиль начинает говорить:

– Тогда обвини врага в том, в чем могут заподозрить тебя, – предлагает она. – Напиши подмётное письмо, в котором будет сказано, что тан Кавдора вынашивает планы восстания.

Взгляды пятерых мужчин устремляются к ней – как и взгляд Флинса, мнущегося на пороге. Видно, как у них тревожно, изумлённо бегают глаза. Женщинам не положено выступать на военных советах. Но, возможно, ей это простят – ведь Россиль ещё очень молода, она невеста-чужестранка, не привыкшая к обычаям шотландцев.

– Учти, – продолжает она торопливо, – что ты не только освободишься от подозрений, но и будешь выглядеть ещё более преданным Дункану, так как подавишь восстание Кавдора до того, как оно начнётся.

Горный Козёл глумливо фыркает, но Макбет поднимает руку, заставляя его умолкнуть.

– Моя жена внесла разумное предложение, – говорит он. – Так мы и поступим – и пусть сделает это сама. Мою руку Дункан узнает, её – нет. Леди напишет это письмо.

Горный Козёл ёрзает на месте. Белый Лис поджимает губы. Ласка не сводит с Россиль смертоносно-острый пристальный взгляд. Но лицо Банко выражает открытый интерес. Он может себе это позволить – он ближе всех к Макбету. Ему не приходится опасаться, что его и лорда разделит тень новой жены. Он – правая рука своего лорда.

– Я соберу свой отряд, – объявляет Банко. – И остальным следует поступить так же.

– Хорошо, – соглашается Макбет. – Ступай. Я хочу поговорить с женой наедине.

Но, вместо того чтобы говорить с ней, он молча встаёт и жестом приказывает следовать за ним. Россиль старается смотреть только в пол, но порой всё же поднимает глаза и украдкой поглядывает на него – на своего мужа. Горло Макбета пересекает шрам, белый и плотный, словно червоточина в мякоти яблока. Это не грубый след от бокового удара. Очевидно, что за этим шрамом стоит побеждённая смерть.

Он ведёт её по другому узкому коридору, в противоположном направлении от её спальни, затем вниз по разрушающейся лестнице в ещё более узкий коридор. Шум моря усиливается, как и звук их шагов, словно пол становится тоньше. В конце коридора находится дверь. Железная решётка на ней изъедена ржавчиной.

– У мужа и жены не должно быть друг от друга секретов, – говорит Макбет. – А секреты друг друга они должны хранить от всего мира.

Не дожидаясь, пока Россиль придумает ответ, он достаёт ключ, висящий у него на шее на кожаном ремешке. Он вставляет ключ в замок. Рёв моря сменяется удивительной тишиной. Дерево скрежещет о камень – Макбет сильным толчком распахивает дверь.

Там, за дверью, простирается чернота. Не та кромешная темень диких мест, которую Россиль впервые увидела по прибытии в Гламис, в это мрачное место на краю обитаемого мира. Эта нынешняя тьма так противоестественна и богопротивна, что смутила бы и самого папу. Из дверного проёма в их сторону дует влажный холодный ветер, а свет из коридора не просачивается за порог, словно тьма внутри – непреодолимая стена.

Макбет шагает вперёд, раздаётся плеск. Вода, он ступил в воду. Россиль яростно моргает, но от попыток вглядываться во тьму у неё всё мутнеет перед глазами, словно после сна. Она должна идти за ним? Воздух ужасно тяжёлый, давящий, словно вода на дне морской пучины.

А затем возникает свет. Впереди смутно и нечётко вспыхивает одинокий факел. Отражение пламени проносится по тёмным волнам: проворные лучи, беглые вспышки. Вода блестит, подобно переливчатой змеиной чешуе.

Муж Россиль стоит в центре залы – на самом деле это пещера, из каменных стен здесь и там торчат скальные выступы. Макбет так же молчалив и неподвижен, как сама скала.

Вода вокруг него беспокойно колеблется. Три разных течения, сходящиеся воедино, втягивают в себя край его килта. Поодаль в воде стоят три женщины, сгорбленные от старости, с серебристыми всклокоченными волосами, и у всех в руках – мокрые тряпки. Каждая с размаху шлёпает свой комок тряпья в воду, отжимает его и снова замачивает. Погружает, вынимает, погружает заново – так и образуется бурный, клокочущий поток.

Отшатнувшись, Россиль врезается в скользкую от плесени стену. Тихонько, неверяще скулит от страха – муж, кажется, её не слышит. Потом поднимается на ноги и осеняет себя крестом.

Но этот жест ощущается издевательством: пока она взывает к Святой Троице: Отцу, Сыну, Святому Духу – к ней приближаются эти три женщины; лица у них белые, как вспышка молнии. Тела под мокрой одеждой настолько худые, что виден каждый выступающий позвонок. Крысиные хвосты мокрых волос касаются поверхности воды.

– Вештица [3], – выдыхает Макбет. Слово холодным паром курится в воздухе. Ведьма.

Только после этого Россиль различает на их костлявых запястьях кандалы – и длинную ржавую цепь, которая связывает всех трёх вместе. Когда они двигаются, цепь волочится по полу пещеры. Если они подойдут хоть немного ближе, то оковы натянутся и металл вопьётся в склизкую плоть – она и без того выглядит так, будто в любой момент может сползти с костей, словно трухлявая кора с бревна.

– Макбет, – говорит одна из них. Шипит.

Две других вторят ей:

– Макбет.

– Макбет.

Среди фолиантов монаха Россиль видела и тот трактат, что Дункан написал о колдовстве в Шотландии. Ведьмы существуют, он это доказал. Они убивают свиней и вершат колдовство с помощью свиных внутренностей. Они насылают бури, чтобы вода обернулась для моряков могилой. Они превращают мужчин в мышей, а женщин в змей, чтобы те их проглотили. Они способны скрываться в обличье любой женщины, но их можно узнать по острым зубам. Или по серебряным волосам.

В Бретони никто не составлял подобный перечень. Герцогу незачем тратить силы на исчадия ада, точно так же он далёк и от дел небесных: лишь в редких случаях его удаётся уговорить присутствовать на мессе. В Альбе наказание за колдовство – смерть. А как должны наказать того, кто держит ведьм в плену?

Макбет опускает факел ближе к воде.

– Я пришёл услышать ваше пророчество. Откройте мне мою судьбу.

Глаза у них молочно-белые, поражающие своей мертвенной слепотой. Носы торчат зубцами среди истощённых лиц. Когда на них падает свет, кажется, что их белёсая кожа шипит, как масло на огне.

– Слава Макбету, – хрипит первая, – тану Гламиса!

Две другие в подтверждение хлопают в ладони. Слышно позвякивание цепей и хлюпающие шлепки сырой, мягкой плоти.

– Слава Макбету, – выкрикивает вторая, – тану Кавдора!

И затем вместе:

– Слава Макбету! Слава Макбету! Слава Макбету!

Они вопят, не переставая, их голоса наслаиваются один на другой, как круги по воде от сильного дождя – поток с неба, льющийся вниз, в чёрную воду. В этом вопле слова размываются, сливаются друг с другом, тонкогубые рты ведьм распахиваются в языческом ликовании, словно они ждут, что из воздуха в их глотки хлынет вино.

Возможно, Россиль тоже стоило бы испить вина из воздуха. Её план, вначале просто безжалостный, после благословения этими нечестивыми созданиями стал кощунственным, отвратительным, поистине злодейским.

Макбет поворачивается к ней, его лицо сияет в свете факела.

– Вот видишь, – говорит он. – Моей жажде крови суждено найти удовлетворение. Мы выступаем в Кавдор на рассвете.

– III —

В Гламисе рассвет: серое небо, тонкая полоска жидкого света на горизонте. Осёдланные лошади. Собранные, опоясанные мечами мужчины, облачённые в боевые тартаны. Мечи держат в ножнах, копья с грохотом сбрасывают в повозку, запряжённую мулами. Луки с собой не берут: это оружие трусов. Только птицу или оленя возможно подвергнуть позорной смерти от стрелы.

Муж Россиль поправляет седло, затягивает подпругу. Кривобород никогда не стал бы сам седлать коня, это дело оруженосцев. Россиль предположила бы, что эту роль отведут Флинсу, но его лица в толпе не видно.

Задержав дыхание, она окидывает взглядом двор: поочерёдно останавливается на каждом мужчине в отряде и гадает, кто из них убил Хавис. Она уже не узнает. Неважно. Любой из них сделал бы это, не колеблясь. Даже если она отыщет тело – что с того? Мёртвые не говорят.

Она узнаёт Горного Козла, Белого Лиса и Ласку: каждый из них стоит в окружении шести лучших воинов из их отряда. Они негромко переговариваются о чём‑то, потом замолкают, покосившись на Россиль, и снова принимаются бормотать. Даже если Макбет не сказал им, что эту войну породило её желание получить дорогую безделушку, она, сидя за столом совета, говорила слишком уверенно. Одного этого достаточно, чтобы омрачить славу предстоящего похода.

Отвернувшись от них, Россиль наконец находит глазами Флинса. Он не седлает коня и не грузит в телегу копьё – он одиноко стоит на краю двора. С такого расстояния она не может считать выражение его лица, но видит, как Банко приближается к сыну и что‑то яростно шепчет ему на ухо. Флинс болезненно горбится, стискивает навершие меча в ножнах.

Банко уходит прочь, забирается верхом на лошадь. На сына он подчёркнуто не смотрит. Эта маленькая неприглядная стычка может означать только одно: Флинс остаётся в замке. Россиль невольно задумывается, почему было вынесено такое решение и не Макбет ли приказал так поступить. Ей нетрудно представить этот разговор: пониженные голоса, стиснутые зубы. Пелена горького бесчестья затягивает Флинса, словно ряска – поверхность водоёма. Россиль смотрит на юношу ещё несколько секунд – и удивляется охватившему её неясному чувству, будто это её саму чего‑то несправедливо лишили.

После того как все воины садятся на коней, к Россиль подходит муж. Он обхватывает ладонью её лицо, теребит в пальцах край вуали. На ощупь его рука на её щеке напоминает грубую холстину, которую долго скоблили камнями в речной воде. Мысли о стирке вызывают в памяти Россиль подземелье и ведьм. Она вздрагивает.

– Ты получишь свои рубины, – обещает Макбет. – А я получу то, что принадлежит мне.

В недрах её разума эхом отдаются крики ведьм.

Макбет, тан Гламиса.

Макбет, тан Кавдора.

И вслед за ними вступает голос друида:

Лорд Макбет, сын Финдли, Макбет МакФинли, Макбетад мак Финдлайх, муж праведный и благородный.

Макбет не целует её, но их губы опасно близки. Россиль не закрывает глаза, но всё равно не смотрит на мужа, она словно выскальзывает из собственного тела: она птица, бьющаяся в глухую стену, раненый кабан с копьём в боку, олень, которого гонят по лесу охотники. Она вся обращается в заходящееся от страха сердце.

Но муж отпускает её и возвращается к лошади, одним плавным движением взлетает в седло. В сравнении с громадным телом всадника конь кажется крошечным. Макбет всё‑таки неприлично велик. Даже обычная верховая езда в его случае выглядит страшной жестокостью. Какой груз придётся нести бедному животному?

Ветер шумно врывается во двор и оседает, словно вода в корыте. Юбки Россиль сносит назад порывом ветра. С лязгом открывается барбакан, и отряд мчится прочь из замка. Кавалькада столь длинна, что лишь спустя долгое время в тумане исчезает последний всадник. Решётка снова закрывается.

Россиль представляет, сколько женщин стояли на том же месте, где она сейчас, и смотрели, как скрываются вдали их мужья. Сколь многие из них воображали себе взмах меча, который сделает их вдовами? Многие ли улыбнулись при этой мысли?

За время этих размышлений к ней незаметно подходит Флинс.

– Вернитесь в замок, – требует он резко. – Сейчас же.

В замке не осталось никого, кроме слуг: Россиль не попадается на глаза ни одного меча в ножнах, ни одного копья. Флинс идёт впереди резким торопливым шагом.

Гнев Флинса её не пугает; Россиль осознаёт, что не испытывает страха впервые с прибытия в Гламис. На самом деле в какой‑то степени она как будто питается его гневом. Вновь этот сладкий яд, последний перезрелый плод опустевшей лозы, что разом сулит насыщение и медленную смерть. Она замедляет шаг.

Флинс тут же оборачивается:

– Что такое, леди?

– Когда был построен этот замок?

Вряд ли его встревожит такой невинный вопрос. Для него останется невидимой длинная цепочка, что связывает её слова с подземной пещерой, с трактатом Дункана, с признаками ведьмовства: острыми зубами и серебряными волосами. Она молодая девушка, чужестранка, для неё естественно интересоваться чем‑то новым (или, напротив, старым). Брови Флинса над бледными глазами сходятся к переносице.

– Ещё до первых набегов норманнов. И до прихода римлян с их дорогами. Разве в Бретони не говорят, будто всё, что есть на островах, построил Кетиль Плосконос?

Плосконос – это норманнский король, живший за много веков до них. Его знамя некогда развевалось над скалистыми, пустынными горами Шотландии, он захватил в том числе мрачный и дикий Гламис. А в Бретони говорят, что в те времена шотландцы умели делать своими руками разве что дубовые бочки для спиртного. Говорят, что они пили воду прямо из рек, как собаки. Но Россиль качает головой.

– Ваши друиды… – обтекаемо начинает она, пробуя почву. – Они ведь тоже были здесь ещё до норманнов и римлян?

– Конечно.

– Значит, им знакомо исконное зло этой земли.

Взгляд Флинса обретает сосредоточенность. Сам он не причинит ей вреда, иначе Макбет убьёт его – но может рассказать отцу, что леди задаёт странные вопросы, а тот, будучи правой рукой лорда, передаст это своему господину.

Но станет ли он рассказывать отцу? Россиль вспоминает холодное безразличие, написанное на лице Банко там, во дворе. Она повидала достаточно недовольных отцов и неугодных наследников, чтобы чувствовать, когда по тонкому льду разбегаются трещины и между ними проглядывает чёрная вода.

– Да, – задумчиво признаёт Флинс. – В любом древнем краю есть своё исконное зло. Но здесь, в Гламисе, его нет. Клан Макбета достаточно силен и благочестив, чтобы противостоять ему.

Он ничего не знает. Да и откуда он может знать? Подземелье – это тайна Макбета, охраняемая, как сокровищница с золотом. Значит, Россиль может сделать следующий шаг. Земля ещё тверда и не просядет под ногами.

– Но ваш король Дункан, – продолжает она мягко, нарочито бесхитростно, – написал целый трактат о колдовстве в Альбе.

При этих словах Флинс мрачнеет. Да, он не причинит ей вреда, но, возможно, Россиль опять неверно оценила своё положение. Она чужестранка, её образ окутан дымом колдовства, овеян страшными россказнями о её необычных глазах и несчастливом рождении. Дурные предзнаменования, словно руны, начертаны на её коже.

– Лорд не верит слухам из Франции, – заверяет её Флинс. – Хотя он вассал короля, их взгляды не всегда совпадают.

Россиль едва сдерживает смешок облегчения. Похоже, он решил, будто её волнуют только собственное положение и репутация.

– Это хорошо, – признаёт она. – Но другие… они могут поверить этим слухам.

– Возможно. Но никто не выскажет лорду свои подозрения вслух.

– Верно. Искреннее всего люди распускают сплетни за спиной.

Губы Флинса странно кривятся, словно её острота забавляет его, но в то же время собственное желание рассмеяться сбивает с толку.

– Здесь вы в безопасности, – говорит он наконец. – В Гламисе.

– Я знаю, что с тобой я в безопасности.

Это грубая лесть, но она действует. Лицо Флинса светлеет.

– Тем не менее король Дункан пишет, что колдовство в Альбе процветает и поныне, – осторожно продолжает Россиль. – Тебе что‑нибудь известно о таких случаях? Ты их видел?

В Бретони этих существ называют les Lavandi´eres – Прачки. Они стирают одежду покойников, стоя на мелководье. У них перепонки между пальцами на руках и на ногах. Видеть их – дурной знак. Тот, кто встанет между ними и водой, умрёт. Кого они попросят помочь со стиркой, а он откажется, – утонет.

– Есть много легенд, – говорит Флинс. – Ведьмы – женщины, но очень уродливые. Вроде бы у них есть какие‑то черты животных – голый крысиный хвост или чешуйки на животе. Говорят ещё, что они не обладают человеческой речью, а только воют, как гончие собаки, или каркают, как вороны. У них могут быть глаза, как у рыб, по обе стороны головы, или сложенные крылья на спине. Острые зубы, как у кошек. Тот, кто встанет ведьме поперёк дороги, погибнет – или его род будет проклят. Внуки его внуков ещё попомнят ведьмин гнев.

Серебряные волосы он не упоминает. Возможно, он куда менее опасен для неё, чем показалось Россиль в начале.

– Проклятие, – повторяет она. – Что за проклятие может заставить содрогнуться даже короля на троне?

Свет факела падает на стену. Они стоят в коридоре без окон. Глаза Флинса сужаются в щёлки.

– В Альбе ходит такая легенда, – говорит он. – Однажды некий дворянин чем‑то обидел одну из этих чертовок. Ведьма прокляла не его самого, а его маленького сына. Каждую ночь, когда мальчик засыпал, у него вырастали густая шерсть и длинные клыки и он становился злобным чудищем, несущим смерть. В свете луны в его крови пробуждался дикий голод. Ночами он рыскал в поисках добычи. Только восход солнца возвращал ему человеческий облик.

Россиль хочется спросить, почему же ведьма сделала это, но она и так знает. Причина ведьме не требуется, только возможность.

Вместо этого она спрашивает:

– Как же тот дворянин поступил с несчастным проклятым мальчиком?

Она предполагает, что ответ на этот вопрос ей также известен.

– Он пронзил клинком обросшую чёрным мехом грудь, – отвечает Флинс. – Но меч покрылся ржавчиной и рассыпался, а рана зажила сама собой. Ни один смертный не смог бы убить этого мальчика. Поэтому каждую ночь дворянин привязывал своего сына к кровати и закрывал уши, чтобы не слышать, как зверь брызжет слюной, воет и бьётся в путах.

Мир за завесой вуали подёргивается влажной пеленой. Смертоносные глаза Россиль непроизвольно моргают.

– Что же, в этой истории хотя бы нет свадебных кружев и брака с лордом, – горько заключает она.

– Нет, – соглашается Флинс.

– Король Дункан, должно быть, недоволен этим союзом.

Власть Макбета способна заткнуть людям рты, но он не властен над их мыслями – никто не властен. Слухи о её серебряных волосах и внушающем безумие взгляде поползут по этим залам, словно холодный туман. Можно не произносить слова вслух. Разум сам по себе способен сделать море пустыней, а замёрзшую пустошь – пышным зелёным лугом.

– Макбет – дальний родич короля, – говорит Флинс. – Дункан доверяет ему и полагает, что ему по силам держать свою жену в узде, даже если слухи будут множиться.

Ах да, конечно. Россиль также прикована к кровати – к брачному ложу.

И тут её охватывает лихорадочный жар: внезапно она понимает, что совершила ошибку. Теперь она жена Макбета, его собственность, и, если он погибнет в битве, она сделается частью добычи, которую будут делить между собой его враги. Макбет ценит союз с герцогом, но для тана Кавдора не имеют веса чужие клятвы. Да, Макбет держит ведьм в цепях, но если тан Кавдора хоть в чём‑то похож на короля Дункана, то он зарубит их на месте. Она не спасла себя. Лишь обрекла на иную погибель.

В горячке её разум возвращается в Наонет. Она стоит на коленях перед отцом, как просительница. Поднимая глаза, она видит только буйные чёрные завитки его бороды.

– Я же больше, чем шашка с твоей доски, – говорит она дрожащим голосом. – Я кровь от крови горностая, я…

– Ты будешь тем, чем я тебя сделаю, – веско отрезает Кривобород. – Всё в Наонете служит лишь мне.

– Но… – Слова возражения замирают в горле. Она горестно смотрит в пол. – Разве ты не любишь меня?

Глупый вопрос. Герцог не соизволил тогда на него ответить. С тем же успехом она могла бы спросить, любит ли он собственную руку или рот.

Наонет исчезает, она вновь обнаруживает себя в лабиринте коридоров Гламиса. Она‑то считала себя хитрым зверьком, верила, будто сможет ловко избежать жребия, на который её хладнокровно обрёк отец, а что она сделала на самом деле? Способствовала грандиозному кровопролитию. Кровь зальёт её ляжки, реки крови хлынут из перерезанных глоток безымянных, безликих жертв войны. Россиль-Под-Вуалью, Россиль С Тысячей Тщетных Замыслов, Россиль-Королева-Глупцов.

Она безумно рада, что Флинс слишком боится встретиться с ней взглядом, чтобы заметить её мокрые ресницы.

Сделанного не воротишь, её муж с отрядом уже удалились от замка на несколько миль. Тем не менее ещё не всё потеряно. Даже если Макбет падёт под клинком Кавдора, если воины Кавдора будут ломиться в ворота замка Гламис, возможно, она сумеет выжить, имея хотя бы одного друга внутри этих стен, один меч, готовый подняться на её защиту.

Россиль глотает спёртый воздух замка. Два быстрых вдоха – и лихорадочно частое сердцебиение начинает успокаиваться. Она ещё может спастись. Может связать себя с Флинсом тайной и долгом. Она же видит, как мерцают в нём скрытые желания, острые лезвия злобы, отточенные горечью обид, отполированные холодными отповедями отца.

Нарочито медленно она поднимает взгляд на юношу.

– Я должна написать письмо, – говорит она. – Ты поможешь мне?

В самой большой зале замка, где проводят и пиршества, и военные советы, Флинс приносит Россиль пергамент и перо. Называет полное имя тана Кавдора и показывает, как выглядит его роспись. Кончик пера Россиль нерешительно зависает над чистым листом. Она ещё никогда не подделывала чужие письма и не пробовала писать чужим почерком.

– Распознает ли Дункан почерк женщины?.. – вслух задумывается Россиль.

– Он не заподозрит этого, – качает головой Флинс. – Большинство женщин в Альбе не умеют писать.

Ей стоило бы догадаться. Женщины в Наонете читают только Библию. Хавис не умела читать и писать, позже сама Россиль начала её учить. При мысли о Хавис у неё перехватывает горло. Россиль с трудом задаёт следующий вопрос:

– Кто союзники Кавдора?

Флинс перечисляет нескольких лордов. Россиль выбирает того, чьё имя проще всего для написания. Поскольку она не умеет писать по-шотландски, Флинс, нагнувшись над её плечом, опускает руку на её кисть, водя пером. Впервые дотронувшись до её кожи, он ощутимо вздрагивает. Синий мраморный узор её вен проступает более резко рядом с его здоровой и румяной плотью, Россиль холодна, а он источает тепло, её тело кажется безжизненным, а он полон жизни. Едва они вместе дописывают слово, Флинс быстро отходит в сторону, его щёки заливает густой румянец.

Даже если ему по какой‑либо случайности доводилось прежде касаться женщины, он никогда не прикасался к такому существу, как Россиль – о которой говорят, что она бледна и холодна, как форель, – и уж тем более – к жене лорда. Интересно, осознаёт ли он, насколько это опасно? Он только что видел, как легко сотворяют ложь пальцы Россиль; нетрудно предположить, что каждое слово из её губ также ложно.

Чтобы скопировать подпись, ей приходится аккуратно наложить пергаменты друг на друга и обвести имя тана Кавдора. Флинс наблюдает за ней на некотором расстоянии, сжав губы в тонкую линию. Россиль снова попадается на глаза его изуродованное ухо, случайный и бесславный шрам.

– Лорд доверил тебе оберегать меня, – говорит она.

Серые глаза Флинса вспыхивают. Он отвечает, не в силах скрыть раздражение:

– И мой отец его поддержал. Он сказал, что будут и другие войны. Другие случаи обагрить кровью меч.

– Обагрить меч кровью можно не только на поле битвы.

– Леди… – Он хмурит брови.

– Росцилла, – перебивает она. – Пожалуйста, зови меня Росцилла.

– Леди Росцилла, – произносит он с запинкой. За очевидной тревогой на его лице проступает тень любопытства. – Что вы предлагаете?

– Мой муж оказал тебе неважную услугу, я это признаю, – говорит она. – Он великий воин, но в данном случае, боюсь, вынес поспешное суждение.

Ей нужно ступать легко, как оленёнок по тонкой корочке льда над водой. Должно казаться, будто она колеблется, даже если это не так. И, разумеется, недопустимо ни словом, ни взглядом проявить неуважение к супругу.

Флинс по-прежнему полон сомнений, в где‑то в глубине его глаз светится тайное, подспудное желание. Россиль почти выманила на свет таящуюся внутри его миногу, существо, которое всегда готово присосаться к чужой плоти.

– И твой отец, – продолжает она, понизив голос, – тоже обошёлся с тобой довольно некрасиво. Не дать сыну доказать свою доблесть, завоевать славу на поле битвы, заслуженно гордиться собственными подвигами… такое пренебрежение оскорбительно.

Желание в его глазах разгорается ярче. Минога тянется вперёд.

– Но ты можешь исправить их ошибки, – настаивает Россиль. – Ты можешь пролить свет на их заблуждения и достойно проявить себя.

После её слов на время устанавливается тишина, прохладная и ясная, как ночной воздух.

– Каким же образом, – медленно выговаривает Флинс, – вы предполагаете это устроить?

Впервые она оказывается за пределами замка Гламис в светлое время суток. Рассвет давно миновал, солнце стоит в зените, скрытое пеленой перистых облаков. Ветер в неумолимом ритме океанского прибоя пригибает к земле зелень и золото трав, и вуаль на голове Россиль плотно, словно мембрана, облепляет лицо.

В ней просыпается полузабытый страх. Тот же страх она ощутила, когда Хавис впервые опустила ей на глаза вуаль. Полупрозрачная завеса отделила её от мира, притупила её самое важное чувство – зрение. Она ощутила себя брыкающимся конём в наглазнике: у травоядных животных глаза расположены по бокам головы, а посередине – слепое пятно. Россиль долго привыкала к полутёмному мутному миру, к тому, что неизвестные пространства могут быть опасны. Гламис обостряет в ней этот старый страх до предела.

Но она лишь подгоняет лошадь, чтобы та шла след в след за конём Флинса. Эти лошади приучены к горной местности. Они уверенно ступают по склону, не цепляются подковами за камешки и не спотыкаются о нагретые солнцем камни, опасно торчащие из-под разросшихся пучков травы.

С этого расстояния, когда замок остаётся у них за спиной, Россиль наконец видит, в чём военное преимущество Макбета, почему Кривобород счёл целесообразным заключить с ним союз и отправить к нему дочь. Каждая купа деревьев, каждая хижина с соломенной крышей, каждый виток дыма из трубы – всё видно как на ладони, словно блюда на пиршественном столе. На мили и мили вокруг. Стоит врагу в отдалении сверкнуть мечом – и у Макбета будет минимум час форы. Замок держит Россиль в тисках страха, словно жёсткая рука – пойманного крошечного тритона, но при этом со стороны он выглядит как самая защищённая крепость, где ей доводилось бывать.

– Эти деревни, – она указывает рукой на пятнышки домов внизу, – все они платят дань Макбету?

Ей приходится повышать голос, перекрикивая ветер. Флинс кивает.

– Да, они все Финдлайхи, родичи или подданные. Клан, – добавляет он, будто Россиль не помнит, кто её муж и кем он правит. Сейчас и она сама стала частью клана Финдлайх.

– Наверняка, – вслух предполагает Россиль, – среди них есть недовольные.

У каждого сильного мужчины есть враги. Кухонный мальчишка, которого высекли за пролитый суп. Селянин, вынужденный кормить солдат, которые и так смели все его припасы, а потом затащили в кровать его жену. Племянник или двоюродный брат, с которым недостаточно почтительно обошлись. Союзник, оставшийся без положенной части военных трофеев. Нищий мельник, раздражённый непомерной десятиной лорда. Кто‑то. Кто угодно.

Флинс задумчиво прищуривается.

– Есть там один…

– Хорошо, – обрывает она. – Этого достаточно.

Большинству мужчин не требуется никакой веской причины. Лишь возможность.

Флинс направляет коня к рощице кривых чахлых деревьев с поредевшими от ветра кронами. Неожиданно среди них обнаруживается укромная поляна с такой мягкой травой, словно эти закалённые непогодой деревья нарочно её защищают. И озерцо – на удивление яркое и чистое, хотя Россиль не может определить, что за источник его питает.

Она улавливает в воде собственное отражение: ртутную вспышку. Длинные распущенные светлые волосы, скорее белые, нежели золотистые. Круглое лицо кажется более узким из-за острого подбородка. Глаза у неё широко расставленные и чёрные, как у лебедя, зрачок почти не отличается от радужной оболочки. Пугающие глаза, с этим не поспорить. Для суеверного страха этого достаточно. Она отводит взгляд.

– Скажи лорду, что я упросила тебя показать мне мой новый дом, – деловито говорит Россиль, спешиваясь. – Но замок ещё не успел скрыться из виду, как появились мужчины в масках.

– Сколько их было? – Флинс тяжело спрыгивает со своего коня.

Россиль задумывается.

– Трое, – говорит она наконец.

Трое – это не так уж много, чтобы усомниться в достоверности событий, но вполне хватит, чтобы подтвердить мужество Флинса и умение владеть мечом. Три – благоприятное число, христианский символ, даже если здесь, в Гламисе, это недорогого стоит.

Россиль спонтанно захлёстывает воспоминание о Прачках: белое пугающее видение истощённых женских тел во тьме. У неё сводит живот.

– Разве лорд не потребует предъявить трупы? – недоумевает Флинс. – Доказательства битвы?

– Тебе совершенно не обязательно было их убивать, – с расстановкой объясняет Россиль. Это самая сложная часть её плана. – Мы скажем, что ты обратил их в бегство – а наши раны докажут, что бой и вправду состоялся. Тяжёлый бой, почти насмерть.

Флинс, постепенно начиная понимать суть, хмурится.

– Мне придётся нанести самому себе практически смертельный удар.

Россиль вспоминает шрам Макбета, длинный жилистый рубец поперёк горла. Она не понимает, как он пережил такое ранение. Для другого человека оно означало бы верную смерть.

Она вновь думает о Прачках. Моя жажда крови будет удовлетворена. Они благословили набег на Кавдор, облекли Макбета мощью благоприятного пророчества. Возможно, они уже делали так раньше? Может ли их магия помимо самого предсказания служить защитой в бою? Может быть, это и есть невидимый щит, что укрывает эти земли, словно свежевыпавший снег? И эти нечестивые создания удерживают Смерть вдали от Гламиса?

– Да, – наконец соглашается Россиль. – Или… или я тебе помогу.

Флинс отвечает не сразу, и сердце Россиль сжимается в груди от страха, что он откажется. Но он не отказывается. Лишь спрашивает:

– Почему? Почему вы решили помочь мне?

– Я леди Гламиса, – уверенно заявляет Россиль. – Мне лишь во благо, когда силу его людей признают, применяют должным образом и вознаграждают по заслугам.

Лицо у неё горит от стыда, но на бескровных щеках не виден румянец. Флинс долго немигающе смотрит на неё. Затем молча – лишь металл тихо шуршит о кожу – вынимает меч из ножен.

Ему нужен шрам, который можно носить с гордостью. Но не настолько страшный, как у её мужа – он, конечно, не может превосходить своего лорда, – и на самом деле не грозящий ему смертью. И чтобы рана зажила легко и не помешала в будущем на поле боя. Россиль как раз размышляет, в какое место и каким образом нанести удар, когда Флинс вкладывает ей в руки рукоять меча.

После этого он сам отводит в сторону воротник, натягивая ткань колета, чтобы обнажить ключицу. Россиль видит небольшую впадинку ниже горла, видимо, туда ей и придётся метить. Под натянутой кожей напрягаются мышцы, жира мало, лезвие войдёт глубоко. И будет больно. Очень.

– Сюда, – говорит Флинс.

У Россиль кровь стынет в жилах.

– И вам придётся приложить силу, – предупреждает он.

Изнутри поднимается волна отвращения. Россиль совершенно не хочет этого делать. Она всегда видела себя стратегом, хладнокровно расставляющим шашки на клеточках доски, а не мясником. Но эта тайна необходима ей, чтобы заключить союз. Миноги корчатся от голода. Она не откажет им в пиршестве.

– Подожди, – спохватывается она внезапно. – Мне… я ведь тоже должна предъявить доказательства того, что пострадала в этой стычке.

Флинс хмурится.

– Что вы имеете в виду?

Поверх одной из его седельных сумок закреплено копьё. Россиль берёт его в руку. Светлое гладкое дерево похоже на бусины чёток. Наконечник в неярком свете сверкает серебром. Но Россиль протягивает его Флинсу не остриём, а древком вперёд.

Она указывает на свой висок, у брови. Один удар древком копья – и там отпечатается ровный круг, отметина, которая докажет храбрость Флинса и ценность Россиль (ибо что ещё люди ценят, как не то, что другие хотят у них отнять?). И так будет заключён их молчаливый союз, который послужит ей слабой, но всё‑таки защитой. Возможно, Флинс вовсе не минога. Возможно, он тот дворянин, гордо упивающийся своей крошечной властью, а впоследствии уничтоженный презрением императора.

– Давай вместе, – предлагает Россиль.

Флинс медлит – а она нет. Брызги чужой крови пятнают алым её платье. Крови много, она выплёскивается толчками, заливая даже траву у них под ногами. Но долго наблюдать эту отвратительную сцену Россиль не приходится, потому что Флинс с яростным рыком, выражающим низменное возмущение её внезапным и безжалостным ударом, замахивается копьём – и древко с силой бьёт её в висок.

В глазах у неё белеет. Череп взрывается ослепительным жаром, острая боль стрелой несётся от одного виска к другому, пронзая кости и мозг. А после этого остаётся лишь размытая тьма с точками звёзд.

Сумерки в Гламисе: багряный закатный свет льётся на землю сквозь неровный узор облаков. Облака сероватые, гематомно-сизые, похожие на дым над котлом. Россиль стоит против ветра, чтобы вуаль не душила и не ослепляла её.

Флинс рядом с ней держит руку на рукояти меча. Поднимается решётка барбакана, и во двор вливается военный отряд: толпа всклокоченных, грязных дикарей-победителей в порванных тартанах, с окровавленными бородами. Это кровь множества людей: солдат противника и всех остальных, кому не повезло оказаться на пути армии Макбета. Кровь, пролившаяся по замыслу Россиль. Она смотрит на свои руки, словно ожидает обнаружить бурые пятна. Но видеть белые, незапятнанные, вечно холодные кисти почему‑то ещё более отвратительно. Она снова поднимает глаза, отыскивая взглядом мужа среди вернувшихся мужчин.

Он прокладывает себе путь сквозь толпу, вдвое выше и больше любого верзилы в ней. Волосы у него спутались от засохшей крови, но в первую очередь Россиль видит, что на нём нет ни единой новой раны. Это ясно возвещает, что тан Кавдора мёртв и что он дёшево продал свою жизнь. Макбету даже не пришлось сталкиваться лицом к лицу с угрозой гибели, воображать себе мир, в котором его больше нет. Словно мужчина способен вообразить такое.

Он спешивается с таким грохотом, словно под его весом раскалывается земля. Россиль замечает его голые ноги между отворотами сапог и подолом клетчатого килта: колени у него тоже покрыты кровью. Такой густой и тёмной бывает только кровь из самых глубоких ран. Россиль отлично представляет себе разницу между жидкой ярко-красной кровью, что течёт под самой кожей и проступает от любого случайного пореза, и тягучей чёрной кровью в сосудах у сердца.

Макбет сверкает зубами в улыбке. Он направляется к Россиль, в его огромных ручищах что‑то блестит.

А потом улыбка исчезает. Ликующий свет в глазах гаснет. Неспешная, торжествующая поступь победителя тяжелеет, все его мышцы каменеют от напряжения. Он грубо хватает жену за подбородок, поворачивает её лицо в сторону, чтобы рассмотреть синяк на виске. Даже под вуалью он выделяется свежим, ярким фиолетовым пятном.

– Кто сделал это? – Конечно, он сразу понимает, что удар был нанесён древком копья. Точно таким же образом он сам повергал на землю бесчисленных безымянных женщин, которые плевали в его сторону, когда он сжигал их лачуги и отдавал на разграбление припасы. Не отпуская Россиль, он оборачивается к Флинсу.

– Мой лорд… – начинает Флинс.

Но Макбет видит и его рану. Россиль нанесла продуманный и верный удар: его след невозможно полностью скрыть под воротником колета. Свежий шрам змеится сбоку на шее, он выглядит ещё более страшным от запёкшейся крови и неровных тёмных швов – Россиль зашивала рану Флинса сама, вздрагивая каждый раз, когда игла протыкала хрящи и жир.

– В Гламисе царит измена, – рычит Макбет. – Я знал это, а теперь явственно вижу её признаки. Отвечай живо. Кто тот негодяй, что посмел напасть на мою жену?

Флинс пускается в объяснения, и Макбет слушает его, но одновременно разжимает второй кулак, и в ладони показывается толстая, тяжёлая золотая цепь. Он медленно, раздумчиво разворачивает ожерелье во всю длину. Россиль молчит, от нажима его большого пальца у неё горит скула.

В центре ожерелья сияет рубин. Когда Макбет надевает украшение ей на шею, металл, который долго держали в руке, ощущается горячим. Наконец муж выпускает её лицо и отступает на шаг, окидывая её оценивающим взглядом. Но его гордость от того, что он дарит красавице-жене красивые вещи, омрачает уродливый синяк на её лице. Он кривится и коротко презрительно фыркает.

– Отвечай, – повторяет он. – Кто это сделал? Я убью его. Я убью его сыновей. Мой меч прервёт его род навеки.

– Те люди были в масках, – говорит Флинс. – Я не разглядел…

Макбет выпрямляется во весь свой непристойный, ужасающий рост.

– При этом кто‑то из них нанёс тебе почти смертельный удар?

– …Это так, – нерешительно признаёт Флинс.

Россиль подмечает, что Банко смотрит на них из-за плеча своего лорда. Его взгляд скользит по сыну, его глаза задерживаются на ране, которую Флинс практически выставляет напоказ, и в них мельком, но явственно вспыхивает гордость.

– Даже если предатели не заговорят сами, – тяжко, угрожающе произносит Макбет, – это неважно. Будет проведён обряд. Твоя кровь скажет всё за них.

Акт II
Тан Кавдора

– IV —

Канцлер – наиболее высокопоставленный и близкий к святому престолу из всех друидов, он прибывает в Гламис из Морея, где находится королевский двор. Обличение тяжких преступлений и проведение устрашающих ритуалов нельзя доверить обычному священнику.

Россиль незнакома с ним, не представлена, впервые она видит его с парапета замка, когда он въезжает во двор. Канцлер едет верхом в сопровождении трёх солдат в цветах Дункана. Его одежды более изысканны, чем её свадебные кружева, седая борода перевита золотыми лентами. В этот момент Россиль впервые мерещится, будто пол ускользает у неё из-под ног. Ей чудится, что она падает с отвесной скалы туда, где, скорее всего, нашло последний приют тело Хавис, где угри поедают мёртвую плоть с её костей.

Канцлер выступает воплощением королевской власти Дункана, священной власти папы и небесной власти самого Бога, и было бы достаточно даже одной, чтобы разгадать тайный предательский умысел Россиль. А все вместе они способны не только раскрыть её секрет, но и покарать её так, что даже зыбкий союз с Флинсом её не спасёт. Флинс также предстанет перед правосудием.

Банко и Макбет приветствуют канцлера, но с такого расстояния слов не слышно. Россиль всё равно напряжённо прислушивается, поэтому подскакивает от удивления, внезапно обнаружив рядом Флинса.

– Пока здесь канцлер, вам нельзя даже приближаться к залу, – хрипло бормочет он ей на ухо. – Сделайте всё возможное, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Я понимаю, – шёпотом отвечает Россиль. У неё дрожат пальцы.

– Он здесь, чтобы провести воззвание к крови.

– Я понимаю.

Чтобы провести воззвание к крови, священник-жрец должен, стоя над трупом, произнести некие тайные обрядовые формулы. Тогда в присутствии убийцы из смертельной раны на теле снова польётся кровь, хлынет наружу горячими тёмными сгустками. При дворе Кривоборода это сочли бы примитивным суеверием, он бы такого не потерпел. Две недели назад Россиль бы не испугалась. Но она уже достаточно долго пробыла в Гламисе, чтобы понимать, что здесь действуют иные законы природы. Где‑то под её ногами в темнице гремят цепями ведьмы. Мир куда безумнее, чем ей представлялось. Рана Флинса, выступающая под кожей, черна, как головешка.

Россиль кажется, что её душит собственная вуаль. Хочется сорвать её, беспрепятственно глотнуть холодный воздух. Но в присутствии Флинса это невозможно. Вместо этого она дышит короткими болезненными глотками.

– Я не знала, что воззвание к крови проводят и на живых, – наконец произносит Россиль только для того, чтобы сказать хоть что‑то, потому что Флинс не сводит с неё глаз и меж его бровей залегла складка беспокойства.

– Да, – отвечает он сдавленно. – И если канцлер произнесёт священные слова в вашем присутствии, моя рана выдаст нас обоих. Поэтому вам нужно держаться подальше. Любой ценой.

Россиль кивает. Её сердце дико, яростно колотится, словно отдельное живое существо. Она вновь прослеживает взглядом неровный шрам на горле Флинса.

– А твой отец, – спрашивает она сквозь комок в горле, – был ли он доволен?

– Был, – охотно признаёт Флинс. – Он не стал просить прощения за то, что оставил меня в замке, но в следующий раз – он дал мне слово – я отправлюсь на поле битвы вместе с ним.

Уголок его рта вздрагивает в намёке на улыбку. Он снова кажется ей совсем мальчишкой, из-за шрама – даже больше: ужасная рана резко контрастирует с пухлощёким лицом без единой морщинки. Россиль вдруг мысленно спрашивает себя, таким ли взглядом она сама смотрела на отца, стоя перед ним на коленях, умоляя определить для неё иную участь. Склизкое отвращение вьётся у неё внутри, точно минога в бассейне.

«Держаться подальше» оказывается легче, чем она ожидала. Когда Банко приходит за ней и объясняет, что произойдёт – религиозный обряд, тайные слова, жуткое кровопролитие, – Россиль изображает гримасу ужаса и притворяется, что вот-вот упадёт в обморок. О, прошу вас, лепечет она, я не смогу на это смотреть.

У Банко, которому приходится её ловить, недовольный вид, её тело ещё больше обмякает в хватке его твёрдых рук. Заметно, как он размышляет: семнадцатилетняя девчонка, в этих землях недавно, выросла в роскоши, отец её обожал, не видела в жизни ничего страшнее укола иглы. Всё это неправда, не считая возраста и недавнего срока пребывания в Гламисе, но Россиль – хорошая лгунья, а Банко легко поддаётся на эту ложь. Ему и самому не хочется видеть её на ритуале: хрупкую чужеземную жену его лорда, источающую колдовство.

Но, даже избежав встречи с канцлером, Россиль всё равно видит цепочку крестьян из окрестных деревень, которых ведут в зал. Земледельцы с обломками гнилых зубов и почерневшими дёснами, сутулые пастухи, тяжело опирающиеся на посохи, мельники, почти облысевшие от старости. Всех их сопровождают сыновья и внуки – уменьшенные юные копии их лиц. Их загорелые обветренные лица – словно кожа древних свитков. Прищуренные влажные глаза полны страха.

Россиль сидит спиной к стене снаружи залы, камень немного остужает её разгорячённое тело. Так ей слышны приглушённые, невнятные реплики с той стороны. Гневные слова, исходящие из уст её мужа. А потом – пронзительные испуганные мольбы крестьян. Внезапно у Россиль подгибаются ноги. Она сползает вниз, сжимается на полу в комок, подтянув колени к груди.

Страшные картины будущего копошатся в её разуме, будто личинки в гнилом мясе. Возможно, когда канцлер произнесёт слова обряда перед кем‑то из крестьян – скажем, перед этим сгорбленным дряхлым пастухом, – у Флинса действительно пойдёт кровь. Никакого божественного вмешательства: просто швы Россиль оказались недостаточно крепкими или Флинс слишком много двигался и перетрудил мышцы, прежде чем рана успела затянуться. Подойдёт любая причина, причины может не быть вовсе. Макбет пообещал предать смерти человека, на которого укажет воззвание, его сыновей и внуков. Он пресечёт их род, разорвёт нить – грубо и резко, точно лиф сопротивляющейся женщины.

Вот ещё одна история из древних времён: некогда греки вели войну с чужеземными восточными врагами. Чужеземный принц убил любовницу одного греческого воина. Греческий воин отомстил принцу. За это другой человек с Востока убил греческого воина. Тогда сын греческого воина убил человека с Востока. Но не только его, а также шестерых его сыновей. Самого младшего, младенца, он ударил головой о стену замка, раздробив ему череп, размозжив ещё не окрепший мозг. Таким образом он хотел убедиться, что сыновья человека с Востока не вырастут и не сумеют ему отомстить.

Месть – не деревянная чашка, которую можно осушить за один глоток. Это драгоценный сосуд, и питьё в него можно добавлять бесконечно. Россиль зажимает голову между колен. Она боится, что её вытошнит на пол. Пытаясь избежать насилия со стороны мужа, она лишь перенаправила его, и насилие устремилось прочь, чтобы наполнить другой сосуд.

Как ни странно, именно здесь, в пустом коридоре, её заново настигают слова отца. Ты будешь тем, что я из тебя сделаю. Он отправил в Гламис невесту, безвольное тело в белом платье, но, возможно, за пеленой вуали он всё‑таки сумел укрыть горностая. А горностай, по слухам, умный зверёк. Ну или, по крайней мере, с безжалостно острыми зубками.

Помедлив, Россиль поднимает вуаль, и вместе с завесой отступает реальный мир. Серый камень безоконного коридора подёргивается рябью. Она легко скользит в потоке собственной памяти, как рыба в воде.

История такова: Россиль тринадцать. Слухи о ней пока не громче шёпотков, бледный дымок, едва уловимый боковым зрением. Что до остального, она красива, герцог возлагает большие надежды на то, что она составит достойную партию какому‑нибудь ценному союзнику. Иногда она воображает себя замужем за хорошеньким анжуйским принцем, но это лишь туманные мечты. А на самом деле в последнее время из головы у неё не выходит один юный конюх: у него глаза словно голубой хрусталь, и он так робко ей улыбается. Она начинает отираться на конюшне, чтобы снова увидеть проблеск этой улыбки. Но видит в основном сильную, мускулистую спину – там, где влажная от пота туника прилипает к коже, обозначаются рельефные, как у взрослого мужчины, мышцы.

Разумеется, мальчишки с конюшни не женятся на знатных дамах, а благородные дамы, в отличие от благородных мужей, не имеют привилегии быстрых совокуплений с прислугой на сеновалах. К этому времени Россиль уже научили не смотреть мужчинам в глаза и на всякий случай ходить, опустив голову. Но слухи пока не стали правдой. Нет жёстких правил, и нет белой вуали, вынуждающей подчиняться им.

Иными словами, однажды, придя в конюшню, Россиль берёт мальчишку-конюха за руку. Она поднимает голову и встречается с ним взглядом.

Говорят, что некоторые воспоминания могут повергнуть разум человека в такой кромешный ужас, что в памяти их замещают чёрные провалы, и таким образом наиболее мучительные отрывки, будто горстка битой глиняной посуды, тронь – порежешься об острый черепок, больше не причиняют боли. Россиль желала бы помнить только отдельные вспышки, то, что ей по силам вынести. Но она помнит всё. Глаза конюха темнеют. Он крепче перехватывает её руки, притягивая её к себе. Их губы сближаются, до соединения остаётся один выдох.

А затем вторгается чей‑то чужой, посторонний голос – возмущённый выкрик. Мальчишку-конюха с силой отрывают от неё. Старший конюшенный оттаскивает его назад и бьёт по лицу, она слышит треск, с которым ломается, смещается в сторону его тонкий нос.

Брызжет кровь. Россиль пронзительно кричит.

Его приводят к Кривобороду в цепях. Герцог слушает чужой рассказ, перебирая длинную вьющуюся бороду пальцами в дорогих кольцах. Россиль сидит, сжавшись, в углу зала, глядя в пол. Её смертоносные глаза полны слёз.

Отец отдаёт приказ так тихо, что Россиль не разбирает слов. Она слышит лишь сдавленный всхлип и звук, с которым что‑то влажное выплёскивается на камень. К тому моменту как она решается поднять глаза, всё уже убрано: тело мальчика унесли, старший конюшенный отправился обратно на конюшню, кинжал отца вернулся в ножны.

Герцог подходит к Россиль. Служанки уже отмывают с пола красные пятна.

– Мне очень жаль, – шепчет она, не глядя. Ей слишком страшно встретиться с ним взглядом.

Отец подаёт ей руку, испачканную в чужой крови. На своей памяти она видит такое первый и единственный раз: он никогда не пачкает руки по пустякам. Рутину физической расправы всегда можно перепоручить кому‑то более слабому и низкому по статусу. Отец научил Россиль тому, что открытое насилие подобно деньгам. Если сорить ими направо и налево, прослывёшь неосмотрительным и безрассудным. Но если копить монеты и тратить их только по необходимости, другие начнут считать тебя хитрым, словно горностай. Поэтому Россиль её отец кажется самым умным человеком на свете.

– Извинения ни к чему, – снисходительно бросает герцог. – Мальчик мёртв. И ты сама преподала себе лучший урок, чем мог бы я. Порой нет ничего красноречивее пролитой крови.

Россиль, взявшись за руку отца, поднимается на ноги. У неё дрожат колени. Её взгляд не отрывается от земли.

Вскоре после этого случится роковой приезд Обманщика, и Россиль принудят носить вуаль. Затем приставят к ней Хавис в качестве служанки: защиты, пусть и слабой, от жадного мужского влечения. Но сама по себе эта история – не тайна. Отец Россиль знает её, знает старший конюшенный, Хавис и большинство придворных Кривоборода – из вторых рук. Эта история выглядит как хороший урок, хорошее предупреждение.

А тайна вот в чём: это сама Россиль захотела, чтобы руки мальчишки-конюха коснулись её рук, а его губы – её губ. Его охватило вожделение, а не безумие. Это её желание отозвалось в нём, разлилось в его крови, словно от укола ядовитого жала. Россиль захотела его – и заставила хотеть её в ответ. В этом опасность её глаз. Они могут заставить мужчину поступить так, как она желает.

Если бы правда выплыла наружу, дело не обошлось бы вуалью, подвенечным платьем и помолвкой с чужеземным дворянином. Её ждала бы петля, клинок или костёр. Вызывать безумную дикую похоть – одно дело, такой силой (если это можно назвать силой) наделена любая красивая женщина, особенно если стремится развить в себе это искусство, а порой и помимо собственного желания. Но подчинить мужчину своей воле – это совсем другое. Кривобород не смог бы спасти дочь, стань известна правда. Ничто бы её не спасло. И поэтому её сослали сюда, в эти мрачные унылые земли на краю ойкумены – чтобы уберечь мир от неё.

Россиль снова надевает вуаль – тонкая ткань вздрагивает от долгого выдоха. И встаёт с пола, чтобы уйти прочь от залы и не слышать больше ни гнева мужа, ни жалобных слов крестьян, умоляющих сохранить им жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Перевод Сергея Степанова.

Вернуться

2

 Перевод Джезебел Морган.

Вернуться

3

 В оригинале Макбет называет Прачек «Buidseach» – искажённым «witch», «ведьма» по-шотландски. (Здесь и далее – прим. пер.)

Вернуться