Ханна Коуэн
Неожиданный удар

Hannah Cowan

Vital Blindside

© Vital Blindside Copyright

© 2022 by Hannah Cowan

© Максимова М., перевод на русский язык

© Косьянова Е., иллюстрация на обложку

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1. Адам

Тяжелые тучи над Ванкувером глухо рокочут и обрушиваются плотной стеной дождя. Волосы намокают и липнут ко лбу, но я продолжаю утреннюю пробежку.

Я бегу седьмую милю и, хотя погода только что показала средний палец, мне остается всего пара домов. Я не могу остановиться, даже если с порога придется выслушать выговор от своего двенадцатилетнего сына за то, что притащил домой мокрую одежду.

Куперу нравится дразнить медведя, пока этот медведь – я. И это полностью на моей совести. Он с детства знает, что основную часть времени я лаю, но не кусаю, отчего только с большим удовольствием подначивает меня.

Наш двухэтажный дом в ремесленном стиле выглядывает из-за канадской ели, растущей прямо перед домом миссис Йоллард. Дерево занимает почти всю лужайку и выглядит так, будто его ни разу не стригли. Я пытался убедить вдову срубить ель, даже предлагал свою помощь, но она каждый раз отказывалась.

Впрочем, терпения мне не занимать. Однажды я ее уговорю.

Пробегаю мимо соседнего двора к своему дому и вижу, что дверь нашего гаража открыта. Внутри к верстаку прислонен велик Купера, на руле висит шлем с марвеловскими наклейками.

Ни сына, ни собаки не видно, но я догадываюсь, что они где-то поблизости. Мой ребенок не посмел бы оставить свой драгоценный велосипед без присмотра, а Истон без необходимости не отходит от своего лучшего друга ни на секунду.

Перейдя на шаг, я иду по подъездной дорожке мимо своего «Мерседеса», хлопнув его по капоту. В гараже лавирую между хоккейной амуницией и собачьими игрушками, разбросанными по бетонному полу, встряхиваю мокрой головой и открываю дверь в прачечную.

Внутри такой же бардак, как и в гараже. Перед стиральной машиной навалены горы грязных вещей, а обувь находится везде, кроме предназначенной для нее стойки. Я говорил себе, что со временем наведу здесь порядок, но, похоже, слишком долго откладывал.

– Куп? – кричу я, стягивая мокрые кроссовки.

Стоит сделать шаг, как носки издают хлюпающие звуки и на пол сочится вода. Я морщусь, быстро стягиваю носки и добавляю их к куче грязной одежды, после чего сгребаю ее и закидываю в стиральную машину. Закладывая капсулу с гелем для стирки, слышу знакомый цокот когтей по полу.

– Тебе повезло, Ист, что папы не было дома. А то пришлось бы спать на улице…

Войдя в прачечную, Куп замолкает.

Посмеиваясь, я запускаю стиральную машинку и разворачиваюсь. Истон, немецкая овчарка весом в девяносто фунтов[1], которую мы взяли, когда Куперу было пять лет, сразу же плюхается на спину, вывалив язык и сложив лапы под подбородком.

– Ага, совсем не подозрительно, – хмыкаю я и смотрю на Купера, который переминается с пятки на носок. – Что он натворил?

Купер – моя точная копия. Смотреть на него все равно что возвращаться в прошлое и смотреться в зеркало.

В его глазах цвета молочного шоколада такие же зеленые крапинки, как у меня, а пухлая нижняя губа приподнимается справа в той же полуулыбке, из-за которой я пару раз попадал в неприятности. Он высокий для своих лет, почти пять футов четыре дюйма[2], совсем как его отец в том же возрасте.

– Ну…

– Купер, – стону я. – Пожалуйста, давай не будем усложнять друг другу жизнь. Что он натворил?

Взгляд сына мечется по комнате, останавливаясь на чем угодно, кроме меня.

– Кажется, он сожрал один из свитеров из той кучи. – Он показывает на грязные вещи на полу.

– Кажется? Или сожрал?

Купер сглатывает.

– Ладно, сожрал. Но в его защиту, он, наверное, подумал, что свитер все равно на выброс. Он валяется тут уже пару недель.

Сын не так уж неправ. Я больше недели назад принес домой запасные свитера «ЛКУ», чтобы постирать, а они еще не видели ни капли средства для стирки. Уверен, для пса они пахли очень аппетитно.

– Он съел весь свитер? – тяжело вздыхаю я.

– Нет, – качает головой Купер. – Только рукав. И уже выблевал его на заднем дворе.

Опустив взгляд на пса, свернувшегося у ног Купера, я качаю головой. Этот проказник явно улыбается.

– Хорошо. Но проследи, чтобы он больше так не делал, Куп. Эта комната под запретом, ага?

– Понял, папа.

Я киваю и смотрю на часы, не сдержав ругательства. Купер с любопытством поднимает бровь.

– Сегодня без велика, приятель. Я подброшу тебя до школы, пока ты не опоздал. Бери вещи, я переоденусь и буду ждать тебя в машине.

Мой мальчик не спорит, хотя обожает ездить в школу на велосипеде. Вместо этого он отдает честь, снимает с крючка свой рюкзак и, закинув его на плечо, идет в гараж. Я же направляюсь в спальню.

Несмотря на хаос в прачечной, в остальном доме чистота и порядок. Я никогда не был неряхой, но быть отцом-одиночкой нелегко. Четыре раза в неделю я вожу Купера на репетиции группы, еще два – на занятия живописью, при этом владею и руковожу процветающим бизнесом, поэтому я разрешил себе наплевать на одну комнату. Комнату, в которую могу засунуть все, с чем не хочу или не успеваю разбираться.

С глаз долой – из сердца вон, верно?

Прошлепав босиком по холодным деревянным доскам коридора, я ступаю на плюшевый ковер в своей спальне. На мой взгляд, гардеробная здесь слишком вычурная: встроенные кленовые полки, выдвижные ящики и система зеркал, из-за которой невозможно не пялиться на себя, – но она продавалась вместе с домом, а у меня пока не было времени что-либо поменять.

Я быстро переодеваюсь в черные спортивные штаны и худи с логотипом «Ледового комплекса Уайта», а затем натягиваю носки. Встав перед зеркалом возле вешалки с пиджаками, снова встряхиваю головой и провожу пятерней по каштановым кудрям.

Каждый дополнительный день без седого волоса – повод для праздника. Мой отец поседел в тридцать лет, и это знание висит надо мной, словно пианино на тонкой струне, с моего тридцатого дня рождения. С тех пор прошло три года, и каждый день я считаю своим благословением.

Сигнал смарт-часов заставляет меня быстро выключить везде свет и рысцой поспешить через весь дом к гаражу. Истон наблюдает за моей пробежкой со своего места на диване, и перед выходом я показываю ему средний палец.

Купер уже ждет меня в машине и, когда я сажусь на водительское сиденье, окидывает меня неодобрительным взглядом, который добавляет ему возраста.

– Собралась наконец, королева красоты?

Коротко рассмеявшись, я протягиваю руку и ерошу ему волосы.

– Осторожнее, крутой парень. Я могу высадить тебя на обочине и оставить там.

– Попробуй, – фыркает он, шлепая меня по руке.

Я отодвигаюсь обратно и завожу двигатель.

– Еще одно «попробуй», и я подумаю, что ты бросаешь мне вызов, приятель.

* * *

«Ледовый комплекс Уайта» – хоккейная арена, расположенная в нескольких минутах езды от Восточного Ванкувера, с катком, полноразмерным тренажерным залом и помещениями для занятий в зависимости от специфики игроков.

Мы тренируем больше сотни спортсменов разного возраста, начиная с пятилеток, которые только учатся кататься, и заканчивая юниорами, которые готовятся попытать счастья в серьезном спорте.

Помимо Купера, «ЛКУ» – моя гордость и радость. Мои кровь, пот и ведра слез. Я вложил в создание собственной компании всего себя и все, что имел, и каждый раз, когда я стою здесь – в нескольких футах от входа – и с благоговением оглядываю свое детище, меня наполняет ощущение сбывшейся мечты.

Я открываю тяжелую стеклянную дверь и захожу внутрь, радуясь легкой прохладе, которой веет от оживленного катка. Сегодня я сильно опоздал, пришлось звонить Бэнксу, моему заместителю, и выслушивать его ворчание в ответ на просьбу приехать раньше и открыть комплекс, так что день обещает быть отвратительным.

– Доброе утро, Адам, – с улыбкой приветствует меня Бриэль, одна из администраторов.

– Привет, Бри. Как твое утро? – спрашиваю я, подойдя к стойке и положив локти на разделяющую нас перегородку.

Бриэль – молодая мама девочек-тройняшек. Ее бывший парень свалил еще до рождения дочек, и, хотя ее родители много помогают, я предложил свою поддержку в любое время.

Обычно пару раз в неделю я отвожу ее девочек в школу, поскольку и так везу Купера в ту сторону, но в последнее время она решительно настроена справляться сама. Я не настаиваю. Видит Бог, я и сам не любил принимать милостыню, когда Купер был маленьким, хотя предлагаю вовсе не это.

Бриэль тепло улыбается:

– Весьма неплохо. Кажется, мы наконец выработали подходящий для нас четверых утренний график. Мне не приходится выбегать из дома с полотенцем на голове, а трое шестилеток не надевают хэллоуинские костюмы.

Я смеюсь, откинув голову.

– Здорово. Но я уверен, что в этих костюмах они в центре внимания.

– О да. Но мне высказали по поводу того, как сильно учителям не нравится бегать за хот-догами и огурцами ростом с ребенка во время утренних перекличек.

– Помню, когда Купер учился в третьем классе, он в Хэллоуин пошел в школу в маске из «Крика» с искусственной кровью. В итоге идущая от насоса трубочка оторвалась, и вся эта искусственная кровь оказалась на учительнице математики. Мне тогда сильно досталось от директора.

Бриэль хихикает, прикрыв рот ладонью.

– Знаю-знаю, я крутой папа, – подмигиваю я.

Она качает головой, приподняв уголки губ в улыбке:

– Именно так я и подумала.

Я отталкиваюсь от перегородки и кладу руки на пояс.

– Мне лучше идти работать, пока Бэнкс не увидел, что я прохлаждаюсь. Сегодня назначены три собеседования. Вызови меня в кабинет, когда придут кандидаты, ладно?

Мы давно в поиске идеального дополнения к нашей команде, и я уже теряю надежду, что найдем кого-то стоящего.

– Хорошо, босс, – кивает она. – Удачи с Бэнксом. Он уже чуть не сцепился с Бруклином Дэнверсом.

Зашибись. Бруклин – один из наших лучших клиентов и олимпийский золотой медалист. Но Бэнкс и утро – вещи несовместимые, так что, как бы это меня ни раздражало, я не удивлен.

– Спасибо, Бри. Увидимся позже.

Я благодарно улыбаюсь ей и, развернувшись, иду по оживленным коридорам «ЛКУ» к своему кабинету.

Остается только надеяться, что я переживу этот день целым и невредимым.

Глава 2. Скарлетт

– Мам? – кричу я, заходя в дом и прячась от палящего солнца.

Ответом мне становится тишина.

Я запираю дверь и прохожу в дом своего детства, наслаждаясь запахом жженого апельсина и свежих цветов. На кухонном столе лежит толстая пачка конвертов с неоплаченными счетами, и мои мышцы напрягаются, проступая под одеждой для бега.

Взяв пачку, я пролистываю ее в четвертый раз за эту неделю и делаю мысленную заметку оплатить счета, пока мы с мамой не остались без электричества. Я бы уже сделала это, если бы всю неделю не прятала голову в песок.

Тяжело вздохнув, достаю чашку из мятного цвета шкафчика и наливаю в нее воды из-под крана. Зеленовато-голубая краска на шкафчиках облупилась в нескольких местах, но мама не посмела бы их поправить.

– Дорогая, это придает кухне сельскую атмосферу, – говорит она всякий раз, стоит мне заикнуться о том, чтобы немного привести в порядок помещение, как будто в ее понимании «сельский» значит «уникальный», а не «устаревший и разваливающийся».

Я залпом выпиваю воду, ставлю чашку в посудомойку и иду вглубь дома, мимо маленькой гостиной и санузла. Моя комната находится в задней части дома, а окно выходит на внутренний дворик, теперь больше похожий на оранжерею.

С тех пор как я вернулась домой и обнаружила, что большую часть времени мама подрезает изгородь и ухаживает за помидорами, я поняла, до какого состояния она дошла, пока меня не было. Надо признать, что она прирожденный садовод, и это определенно не передалось мне. У меня даже кактусы не выживают.

Садоводство помогает ей оставаться в здравом рассудке. Она как будто возвращается в то время, когда болезнь, поразившая ее мозг, еще не успела ее отравить.

Войдя в свою комнату, я не спускаю глаз с окна. Цветы покачиваются на легком ванкуверском ветерке, словно жених и невеста в свадебном танце, а на маленьком прудике под гигантским дубом играют солнечные блики, согревая обиталище карпов кои.

И когда из-за садового сарая выходит мама, я улыбаюсь – широко и искренне – при виде счастья, написанного у нее на лице.

На маме бесформенная шляпа и свободный комбинезон, а в руке ярко-желтая лейка. На пальцах босых ног видно педикюр, который я сделала ей вчера вечером.

Ядрено-салатовый.

Именно этот цвет она выбрала для ногтей на ногах, и я не собиралась ей отказывать. Даже если сейчас только я помню, что мама терпеть не могла, когда в юности я красила свои ногти в этот цвет, а она всегда говорила, что он напоминает ей сопли.

Я мотаю головой, чтобы прогнать эти мысли, и шагаю к окну. Стучу костяшками по стеклу, надеясь привлечь ее внимание.

Амелия Картер резко разворачивается в мою сторону и, подняв лейку, машет ею.

Я с хриплым смехом машу пальцами в ответ. Мамины щеки и плечи порозовели от солнца, и я задаюсь вопросом, не забыла ли она нанести солнцезащитный крем перед выходом на улицу.

Через несколько секунд мама отворачивается и направляется к зарослям маргариток. Я выдыхаю и позволяю улыбке растаять. Достаю из комода чистое белье и иду в ванную принимать такой необходимый мне душ.

* * *

Я как раз ставлю на поднос стаканы с лимонадом, чтобы вынести их на улицу, как в дом врывается мама.

– Скарлетт, дорогая, – щебечет она. Между бровей и на щеке у нее мазки грязи. – Когда ты вернулась? Я бы зашла в дом, если бы знала.

Руки с подносом дрожат, но я справляюсь с собой и выдавливаю улыбку.

– Я только успела налить лимонад, мам. – Влажные волосы после душа, который я приняла почти сорок минут назад, внезапно начали весить целую тонну. – Как сад?

– О, замечательно. У нас будет так много помидоров, что ума не приложу, куда их все девать!

– Здорово, – искренне говорю я и киваю на дверь в патио, которая распахивается от теплого ветерка. – Посиди со мной на улице и расскажи обо всем.

Она энергично кивает.

– С удовольствием. Однако нам придется сесть в тенек. Я слегка поджарилась на солнце.

– Конечно, мам.

Обойдя ее, я первой выхожу на веранду, ставлю поднос с лимонадом на стеклянный столик и выдвигаю один из четырех стульев вокруг него. Мама благодарно улыбается мне и садится. Когда она устраивается поудобнее, я ставлю перед ней стакан.

Зонтик в центре стола закрыт, поэтому я открываю его. От усилия левое плечо дергает, и я прикусываю язык, чтобы сдержать стон, после чего сажусь на стул рядом с мамой.

Открытый зонтик дает достаточно тени, чтобы защитить ее от солнца, и мама, счастливо вздохнув, делает большой глоток.

– Итак, моя сладенькая девочка. – Она ставит стакан на стол и сверлит меня многозначительным взглядом. – Как твое плечо?

Я замираю, машинально поводя упомянутым плечом.

– Что ты имеешь в виду?

– Не прикидывайся. Я видела, что тебе было больно.

И, словно она ткнула прямо туда, по позвоночнику ползет легкая боль и снова сжимает левое плечо.

– Все в порядке. Я его почти не замечаю.

– Пока не делаешь что-то простое, вроде раскрытия садового зонта?

– Мам, пожалуйста, не начинай.

– Господи, Скарлетт, – хохочет она. – Я не могу не беспокоиться за тебя. Особенно когда именно я виновата в том, что тебе пришлось бросить физиотерапию.

Ее глаза наполняются слезами, и мне хочется провалиться сквозь землю.

Я протягиваю руку и накрываю ее мозолистые пальцы своими.

– Мам, я сама решила приехать домой. Ты меня не заставляла.

Какова была альтернатива? Лететь обратно в Альберту и продолжать реабилитацию с медиками из команды, за которую – мы все это понимали – я больше никогда не буду играть, пока моя больная мама в одиночестве борется с диагностированным у нее Альцгеймером? Как бы не так.

– Они хорошо о тебе заботились.

– Пришло время вернуться домой.

Она яростно качает головой, отчего слезы срываются с ресниц, и достаточно сильно хлопает рукой по столу, так что кувшин с лимонадом подпрыгивает, а я вздрагиваю.

– Ты застряла здесь из-за меня. Никогда себе этого не прощу.

– Мам, посмотри на меня, – умоляю я, крепче сжимая ее ладонь. Она неохотно слушается, ее пронзительные зеленые глаза оттенка только что политой травы встречаются с моими небесно-голубыми. – Нет такого места, где я хотела бы быть сейчас больше, чем здесь. Посмотри вокруг. Это самое прекрасное жилище, что я видела. А я объездила весь мир.

Мама моргает и сжимает мою руку, после чего переводит взгляд на сад. Его вид помогает ей расслабиться.

– Я здесь потому, что хочу. Даже не думай обратное.

– Извини, милая. Ты же знаешь, какой я становлюсь.

Я киваю и глажу большим пальцем выпирающие голубые вены на ее кисти.

– Расскажи, чем ты занималась, пока я бегала.

Ее глаза загораются.

– Ой! Как я могла забыть? У меня замечательная новость.

– Тогда давай послушаем, – подбадриваю я.

Она наклоняется вперед и складывает руки под подбородком. Я готовлюсь слушать сплетни, которые обычно следуют за этим движением.

– Итак, в субботу я ездила в «Цветочный магазин Шарлотты» и столкнулась с одним мужчиной и его сыном. В буквальном смысле. У меня в руках был новый лировидный фикус, знаешь, который стоит в углу гостиной, рядом с моим креслом для чтения. – Я киваю, и она продолжает: – В общем, я ударила этого беднягу фикусом прямо в грудь. Конечно, я начала горячо извиняться, но он рассмеялся и забрал у меня горшок. О, Скарлетт. Они с сыном донесли его до моей машины, как настоящие джентльмены.

– Это мило, мам. Но тебе с самого начала надо было попросить сотрудника.

Звонок из больницы о том, что мама пострадала, пытаясь вынести тяжелое растение из цветочного магазина, стал бы для меня кошмаром.

Она рассекает воздух рукой.

– Поворчишь в другой раз. Я еще не все рассказала.

– Продолжай.

– Как я говорила, он донес мое дерево до машины, и прежде, чем я успела спросить его имя, я узнала фамилию на куртке. Ты же помнишь «Ледовый комплекс Уайта»? О, дорогая, прошло, наверное, сто лет.

Я не удивлена, что среди всего забытого ею за последние полгода, нет «ЛКУ» или чего-либо связанного с моей хоккейной карьерой. И мне страшно, что это когда-то произойдет. Если и есть человек, который любит хоккей так же, как я, то это моя мама.

– Я помню «ЛКУ», да. Лео тренировался там перед драфтом[3].

Уверена, в мире североамериканского хоккея нет ни одного человека, который не знал бы про «Ледовый комплекс Уайта» или самого Адама Уайта. Леонард Орло всего лишь один из многих, кто провел там большую часть своей карьеры, прежде чем добиться успеха. И он один из моих ближайших друзей, так что я наслышана об этом месте.

– Здорово! Потому что я добилась для тебя собеседования с Адамом в среду.

У меня отвисает челюсть. По позвоночнику пробегает раздражение.

– Что ты сделала? Это же завтра, мам!

– Ты права. – Она несколько раз моргает, после чего пожимает плечами. – У него есть вакансия тренера, и стоило ему услышать твое имя, как он настоял на том, чтобы ты пришла. У меня даже не было возможности расхвалить тебя, а ты знаешь, как сильно я это люблю.

У нее хватает наглости выглядеть разочарованной.

– Собеседование не имеет смысла. Я не хочу там работать.

Я отталкиваюсь от стола, чтобы поставить стаканы обратно на поднос. Мой все еще полон, но от мысли пить из него теперь сводит живот.

Мама в удивлении открывает рот.

– Что значит, ты не хочешь там работать? Это идеально тебе подходит.

– Спасибо, но с хоккеем покончено. Мне это не нужно.

– Это самая большая глупость, что я слышала в жизни.

– Тебе надо позвонить ему и отменить собеседование. Я не пойду.

– Скарлетт Джасмина Картер. Ты пойдешь, даже если мне придется тащить тебя волоком. Я не позволю тебе оставаться здесь и изображать мою тень. Пока в этом не будет необходимости, ты будешь жить как обычная двадцатитрехлетняя женщина. Точка.

Мама резко вскакивает и уходит в дом, прежде чем я успеваю сказать ей, что никакая это не точка. Хлопает дверь, и я впиваюсь в столешницу так, что белеют костяшки пальцев.

Один раз хоккей уже сломал меня. Боюсь, второго я не переживу.

Глава 3. Адам

Слова лежащего передо мной резюме расплываются, превращаясь в чернильные завитки. Я вполуха слушаю сидящую напротив женщину, которая в третий раз за последние сорок пять минут рассказывает о своей короткой, продлившейся всего год, карьере в «Калгари Блейз».

Время, выделенное на ее собеседование, давно закончилось, и я невольно поглядываю на дверь. Пришла ли следующая претендентка и подождет ли она еще несколько минут или решит уйти? Я молюсь, чтобы она оказалась терпеливой.

– Меня вот-вот должны были назначить центральной нападающей второго звена, но я сломала запястье и остаток сезона лечилась, – говорит Лилиана.

Я машинально киваю и отодвигаю тонкий листочек. Поднимаю глаза и успеваю заметить, как она грызет ноготь большого пальца, прежде чем опустить руку на колени.

– Чем вы занимались после? Когда вы ушли из команды?

– О, я не уходила, – отвечает она с наигранным смехом.

Я выгибаю бровь.

– Так вы все еще играете за них?

– Нет. Со мной разорвали контракт.

– Почему? – не удержавшись, спрашиваю я.

Обычно контракт с игроком разрывают досрочно только по двум причинам, и обе не внушают доверия.

Лилиана раздувает ноздри и выпрямляется в кресле.

– Я слишком увлекалась силовыми приемами.

– Силовыми? В умеренно контактном спорте?

Ее резким смехом можно резать сталь.

– В этом-то и проблема, вам не кажется? Следовало бы спросить, почему женщины с такими же навыками, как у мужчин, должны играть в облегченную версию того же спорта, в котором тех поощряют драться?

Я подаюсь вперед и упираюсь подбородком в переплетенные пальцы, размышляя над ее словами. Эта тема не нова, и у каждой точки зрения существуют убедительные аргументы. Аргументы, в которые сегодня я не хочу углубляться.

– Это веские доводы, Лилиана. Не стану спорить. Однако…

Меня прерывает стук в дверь. Я резко встаю, скрежеща колесиками кресла по полу, и иду открывать.

Радуясь поводу прерваться, я коротко извиняюсь перед Лилианой и распахиваю дверь кабинета. Мои губы немедленно растягиваются в широкой улыбке.

– Мистер Уайт, мое собеседование должно было начаться двадцать минут назад, – произносит явно разъяренная рыжеволосая женщина.

Она стоит передо мной, скрестив руки на груди, задрав подбородок и сверкая голубыми глазами. От ее резкого тона моя улыбка тает.

Огненно-рыжие волосы свободными локонами лежат на плечах, касаясь накачанных бицепсов. По фарфорово-бледным щекам и носу рассыпаны веснушки – очень много темно-коричневых веснушек, – как будто кто-то брызнул ей в лицо жидким шоколадом и дал высохнуть. Меня накрывает порыв взять фломастер и соединить их все между собой. Я провожу ладонью по подбородку, чтобы собраться с мыслями, и тепло улыбаюсь.

– Вы правы… Эм… Если дадите мне… – Я бросаю взгляд на Лилиану, которая встает и поднимает с пола свою сумку, и снова смотрю на следующую кандидатку. – Пару минут. Я как раз заканчивал с предыдущим кандидатом.

– В этом нет необходимости, Адам. Я уже ухожу, – говорит подкравшаяся сбоку Лилиана. Я делаю шаг в сторону, увеличивая расстояние. – Ой, привет, Скарлетт. Тебя сейчас редко видно. Что ты здесь делаешь?

Скарлетт Картер с еле уловимым раздражением оглядывает своего бывшего товарища по команде и ровно отвечает:

– Пытаюсь поговорить с мистером Уайтом.

– Я имею в виду в Ванкувере, – поясняет Лилиана. – Я слышала, что ты все еще в Альберте, проходишь реабилитацию после травмы плеча.

– Это личное, – ощетинивается Скарлетт.

– Верно. Конечно. Что ж, удачи. Надеюсь, плечо не сильно тебя беспокоит. Вряд ли оно в прекрасном состоянии, раз его не долечили, – самодовольно говорит Лилиана.

Я стискиваю зубы и, сжав ручку, распахиваю дверь как можно шире.

– Приятно было познакомиться, Лилиана. Скоро я приму решение.

– Жду весточки от вас, – говорит она, снисходительно улыбается Скарлетт и уходит.

Скатертью дорожка. Я совершенно точно не буду ей звонить.

Как только Лилиана выходит, я жестом приглашаю в свой кабинет лучшую и самую известную канадскую хоккеистку и, когда она входит, перестаю задерживать дыхание. Скарлетт быстро обходит меня и останавливается позади кресла, на котором только что сидела Лилиана.

– Извините, – говорю я.

Она выгибает бровь.

– За что именно? За то, что заставили меня ждать двадцать минут возле вашего кабинета, или за Лилиану?

– И то и другое?

– Благодарю.

Сглотнув, я киваю на кресло перед ней:

– Прошу, садитесь. Приятно познакомиться с вами официально. Я помню, мы когда-то пересекались.

Скарлетт медлит, но спустя несколько секунд кивает и, обойдя кресло, скованно садится. Я иду на свое место, но без колебаний посылаю ей еще одну теплую улыбку. Ни за что не допущу, чтобы вредность Лилианы Адино испортила это собеседование еще до его начала. Если это вообще можно считать собеседованием. Скорее формальность.

Я прочищаю горло.

– Как давно вы вернулись в Ванкувер? Когда я встретил вашу маму, она сказала, что недавно.

– Чуть больше месяца, – отвечает Скарлетт.

Ее голубые глаза с любопытством скользят по полкам с многочисленными фотографиями и спортивными сувенирами, а я чешу щетину на подбородке, пытаясь прикинуть в уме сроки.

Я много лет следил за карьерой Скарлетт Картер: видел, как в 2018 году она выиграла олимпийское золото с женской хоккейной командой, и тренировал несколько ее друзей до того и после. Однако на этом мои знания о ней заканчиваются, поэтому меня одолевает любопытство.

До этого собеседования мы встречались лишь однажды: год назад на благотворительной игре, которую устраивала национальная лига, и это был скорее обмен приветствиями, чем возможность задать вопросы. Она второй сезон играла за «Калгари Блейз» и была настроена забить рекордное количество шайб. Никто не удивился, когда она их забила, причем с излишком.

– Вы получили травму в начале прошлого сезона, правильно? Разрыв левого акромиально-ключичного сочленения третьей степени? – спрашиваю я, прыгая с места в карьер.

Скарлетт прямо встречает мой взгляд: настороженно, но не испуганно.

– Значит, диплом по кинезиологии на стене настоящий?

Я фыркаю от смеха.

– Да. Эти знания здесь окупаются.

– Вы много работаете в спортивной медицине?

– Не так много, как раньше.

Она хмыкает и внимательно смотрит на меня:

– Да. Это был разрыв акромиально-ключичного сочленения третьей степени. Уже третий.

Я шиплю сквозь зубы и откидываюсь в кресле. Вот засада. Период восстановления после разрыва акромиально-ключичного сочленения не такой уж огромный, но повторный разрыв требует операции и долгой реабилитации. Не говоря о клейме «предрасположенная к травмам» в глазах менеджеров, подписывающих чеки. Ее внезапное исчезновение из «Блейз» и отсутствие на Олимпиаде в этом году начинает обретать смысл.

– Полагаю, вашему плечу требуется еще пару месяцев физиотерапии, если вы собираетесь когда-нибудь снова играть. Вам делали операцию, верно?

Скарлетт едва заметно ведет упомянутым плечом, и мой взгляд цепляется за него, отказываясь смотреть в другую сторону. Я обеспокоенно хмурюсь.

– Мне сделали операцию полгода назад. Сейчас я чувствую себя хорошо, – сдержанно говорит она, и я, наконец оторвавшись от ее плеча, натыкаюсь на ледяной взгляд.

– Хорошо. – Я напряженно выдыхаю. – Значит, если я сейчас попрошу вас встать и отвести руку, вы не почувствуете боли? Даже легкой судороги?

Если бы взглядом можно было убивать, Скарлетт стала бы моим палачом.

– Это собеседование на работу или прием у врача? – огрызается она, впиваясь ногтями в кожаные подлокотники кресла.

Мне следует прекратить давить, но я продолжаю.

– Сейчас и то и другое. – Я стараюсь сохранять ровный мягкий тон. – Если вы хотите снова играть…

– Я больше не могу играть. Я завершила карьеру.

И в этот миг все мое раздражение испаряется, оставляя после себя пустоту с легким привкусом удивления. Мог бы догадаться.

– Слишком высоки шансы повторной травмы. Слишком рискованно, – подтверждаю я.

Она резко кивает.

– Теперь я здесь ради мамы. И мое плечо достаточно выздоровело для повседневной жизни.

– Рискну предположить, что сегодня вы здесь благодаря маме? – спрашиваю я с грустной улыбкой, ощущая резкий укол разочарования, но игнорирую его.

– Она весьма твердо настаивала, чтобы я получила эту работу и не торчала дома.

Я наклоняюсь вперед и ставлю локти на стол.

– Она не единственная. Вы мой лучший вариант. С травмой или без, – говорю я, пристально глядя на ямочку у Скарлетт на подбородке.

Она медленно моргает:

– Не уверена, что я лучший вариант.

– Почему нет? У вас большой опыт, не говоря уже про успех.

– Да, но я не в самой лучшей форме.

Я едва успеваю сдержать смех. Быстрого взгляда хватает, чтобы доказать ошибочность этого утверждения.

Скарлетт в потрясающей форме. Невозможно достичь такого уровня в спорте, не работая над своим телом до изнеможения бесконечными часами, доводя его до совершенства.

Ее бедренные мышцы так выделяются под тонким материалом лосин, когда она кладет ногу на ногу, что я вынужден отвести взгляд, пока меня не поймали за пусканием слюней.

– Ни минуты не сомневаюсь, что если бы не плечо, вы бы завершили очередной победный сезон за «Блейз». Вы все еще на пике, и только вам решать, провести свои лучшие годы, погрязнув в сожалениях или помогая тренировать очень талантливую девочку здесь, в «ЛКУ». Лично я знаю, что выбрал бы.

В глазах Скарлетт мелькает слабый интерес.

– Сколько ей лет? – неохотно спрашивает она. – И что именно вы задумали? Потому что сейчас я крайне занята дома и не хочу травмироваться еще больше.

– Шестнадцать. Уиллоу Бартон. Она хороша. Очень хороша. Возможно, лучшая моя хоккеистка. И во время тренировок ваше плечо будет в безопасности. Я могу поручить кому-нибудь другому заниматься агрессивными аспектами ее тренировок, но мне нужно, чтобы вы научили ее всему, что знаете. Хочу, чтобы вы помогли довести ее до идеала. Справитесь?

– Она настолько хороша?

– Она настолько хороша, – киваю я.

Многие талантливые спортсмены занимались в «ЛКУ» перед тем, как выйти на профессиональный уровень, но Уиллоу особенная. Такую юную девушку ждет будущее ярче, чем у большинства людей вдвое старше ее. Она заслуживает лучшего. За этим она и пришла сюда.

Скарлетт вздыхает, все еще не уверенная в своих действиях. Не удержавшись, я говорю:

– Соглашайтесь, и я помогу вам с плечом. Может, я не настолько хорош, как те, кто работал с вами в Калгари, но я попробую.

Она размыкает губы, наверняка, чтобы отказаться, но мои дальнейшие слова останавливают ее.

– Вы можете пытаться обмануть всех остальных, притворяясь, что в порядке, но я слишком давно работаю со спортсменами – с травмами и без, – чтобы не заметить, как вам больно. Я не стану судить вас. Позвольте мне помочь.

Я шесть лет не работал с реабилитацией клиентов – в самом начале у меня не было специалистов, и пришлось повышать квалификацию, – но я ни за что не скажу ей об этом. Перерыв не уменьшил мои знания или опыт, не говоря уже о способности достигать всего, за что берусь.

Скарлетт проводит пятерней по своим локонам и тяжело выдыхает. Ее розовые губы изгибаются в оскале, и я чуть не смеюсь от того, как идеально это сочетается с ее резкими манерами.

– Хорошо, – говорит она, и я чуть не роняю челюсть. – Я согласна. Но мне нужны выходные и график до пяти вечера. Тут я не уступлю.

– Идет, – легко соглашаюсь я.

Она кивает, после чего встает и упирается руками в свои округлые бедра.

Наши взгляды встречаются, и я протягиваю ей руку. После секундной заминки наши ладони встречаются в быстром рукопожатии.

Я широко улыбаюсь:

– Добро пожаловать в семью «ЛКУ», Скарлетт Картер.

Глава 4. Скарлетт

Выехав с парковки «ЛКУ», я набираю Лео. Этот профессиональный хоккеист – мой самый близкий друг, и он много дней провел рядом с моим новым боссом. Если есть человек, который может сказать, приняла ли я верное решение, согласившись на работу, то это он.

Лео берет трубку после третьего гудка, тяжело дыша в микрофон.

– Летти?

– Расскажи мне про Адама Уайта.

– Вау, девочка. Во-первых, привет. Во-вторых, зачем? Ты задумала что-то, о чем мне следует знать?

Я закатываю глаза и сворачиваю с гравийной дороги на шоссе. Навигатор в маминой машине показывает, что до дома всего шесть минут.

– Привет, Лео, – вздыхаю я. – И нет, не совсем. Он сегодня предложил мне работу, и я согласилась. Я хочу услышать, глупая это была затея или нет.

В телефоне раздается грохот и приглушенное ругательство.

– Повтори?

Я рычу.

– Я знала, что это было глупо.

– Я этого не говорил. Просто удивился, – заявляет Лео, перекрикивая шум голосов. – И как это произошло? Сомневаюсь, что ты притащилась на его каток, умоляя о работе.

– Может, и притащилась, – смеюсь я.

Он фыркает, и я расслабляюсь впервые с тех пор, как покинула кабинет Адама. Мы с Лео знаем друг друга с двенадцати лет, когда оба занимались в хоккейной секции, и все еще поддерживаем связь. Это впечатляюще, учитывая, что уже одиннадцать лет мы созваниваемся и переписываемся каждый день, несмотря на то, что сейчас он играет за команду «Миннесота Вудмен».

После стольких лет я даже представить не могу, как можно не разговаривать с ним так часто. Это стало привычкой, от которой я не собираюсь избавляться в ближайшее время, а то и никогда.

– Попробуй еще раз, Летти. Это первый раз за много лет, когда ты заговорила о нем. Ты ни за что не пошла бы туда по собственной воле.

Я проезжаю указатель «Восточный Ванкувер» и останавливаюсь на светофоре.

– Ладно. Это мама. Она врезалась в него со своим новым растением на парковке «Цветочного магазина Шарлотты» и рассказала, что ее звездная хоккеистка-дочурка вернулась в город и теперь свободна и умирает от скуки.

В динамиках раздается хриплый смех Лео.

– Ага, похоже на нее.

– Это не смешно, – ворчу я. – Она полна решимости не позволить мне сидеть дома, чтобы ухаживать за ней. Именно в этом причина ее внезапной болтливости.

Загорается зеленый свет, и я жму на газ.

– Хочешь сказать, что тебе не было скучно?

– Иногда да. Но мне нравится заботиться о ней. Я и так уже упустила столько лет. Теперь я здесь и больше не хочу терять время. Ты лучше всех знаешь нашу ситуацию.

Мое признание похоже на брошенный в воду камень. Сначала слышен всплеск, когда он ударяется о поверхность, а затем тонет в полной тишине. Легкие сдавливает, и я крепче вцепляюсь в руль, словно стараясь удержаться в этой реальности.

Лео что-то бормочет, но я не могу разобрать слов – как будто он заслонил микрофон, – а потом крики вокруг него прекращаются.

– Знаю. – Теперь его голос звучит четче и ровнее. – И я знаю, что ты хочешь как лучше. Просто попробуй взглянуть на это с ее стороны, детка. Она уже чувствует себя виноватой из-за того, что ты вернулась ради нее, верно? Вдобавок ты даже не выходишь из дома, переживая за ее безопасность, поэтому на месте твоей матери я поступил бы так же. Несмотря на твои благие намерения.

– Ты не должен принимать ее сторону, – бурчу я.

– Я не принимаю. Я всегда буду на твоей стороне. Просто попробуй представить, что она чувствует, прежде чем спускать на нас Алую Ведьму[4].

Смеясь, я поворачиваю в свой район. От детского прозвища меня накрывает волной ностальгии. Лео и его отсылки к комиксам неразделимы.

– Сколько раз я просила не называть меня так? – спрашиваю я.

– Слишком много. Но ты знаешь, что я не перестану. Так что просто смирись.

Я еду вверх по пологому холму, который служит неофициальным въездом в наш жилой комплекс, и замечаю острую крышу своего дома – всех тысячи девятисот квадратных футов[5].

Кирпичи, выкрашенные бледно-желтой краской, выделяются на фоне темного камня и сайдинга недавно отремонтированных соседних домов, как нарыв на большом пальце. Но сейчас я ненавижу их не так сильно, как в детстве, когда меня называли «рыжей из желтого дома с холма».

Высокие кусты, подстриженные слегка неровно, окаймляют маленькую лужайку, а в самом центре установлен скворечник того же желтого цвета, который явно знавал лучшие времена. Добавьте к этому почтовый ящик, который больше не открывается из-за сломанной крышки, и я уверена, что мы являемся темой обсуждений на собраниях собственников в конце месяца.

Каждое утро я пробегаю мимо упомянутого ящика и удивляюсь, не обнаружив в нем письма от миссис Эвансбург, главы комитета, с приказом привести дом в порядок.

– Лео, – говорю я, готовясь перевести тему на кое-что слишком тяжелое для второй половины понедельника. – Ответь честно. Как думаешь, я справлюсь с этой работой? Тренировать людей, чтобы помочь им достичь мечты, которую сама имела и потеряла? Я даже не касалась льда с той игры.

Завернув на короткую подъездную дорожку, я паркую машину и упираюсь лбом в руль.

– Мне очень не нравится, когда ты так говоришь, Скарлетт. Ты ничего не потеряла. Травма – не твоя вина. Ты лишилась карьеры, потому что жизнь может быть высокомерной сволочью по отношению к лучшим людям. Но да, я считаю, что ты справишься. Если кто и сможет, то это ты. Адам действительно хороший человек. Я у него в долгу, он очень помог с коленом.

Я сдавленно выдыхаю и откидываюсь на сиденье. Именно этого я и боялась. Лео никогда не врал мне, и слова поддержки от него только добавляют реальности моему решению. Теперь нет пути назад. Я больше не могу прятаться.

Мой взгляд цепляется за порхающие крылья коричневой пташки, которая пикирует на купальню для птиц рядом с крыльцом. Чертово беззаботное создание поднимает крылышки и в клюве подносит воду к неоперенным участкам кожи. Раньше меня не занимали птицы. Всегда было очень много дел, очень много мест, так что я даже не обращала внимания на пернатых, поющих на моем подоконнике или чирикающих на ветвях дерева на заднем дворе.

Остановиться, чтобы, так сказать, наслаждаться розами, было мне чуждо.

Однако теперь я стала относиться к некоторым вещам иначе, чем до травмы. Более медленный ритм, который приобрела моя повседневная жизнь, – второй плюс моей разрушенной карьеры. Первый – возможность быть здесь и заботиться о больной маме, чтобы ей не пришлось бороться одной.

– Если бы ты был мне симпатичен, Леонард Орло, то я давно бы тебя захомутала. Тебе всегда удается порадовать мое эго, когда оно на нуле.

Он смеется:

– О, детка. Я бы завоевал тебя, когда мы впервые встретились, и ты сказала, что твоя прабабушка Бетси обогнала бы меня на льду с завязанными глазами и вперед спиной.

– Зато можно смело утверждать, что с тех пор ты стал кататься лучше.

Так и есть, и он это знает. Я некоторое время не смотрела его игры, но он быстрее, чем я в свои лучшие дни. Я проиграла слишком много пари за время нашей дружбы, чтобы утверждать иное.

– Чертовски верно. Но, может быть, эта работа – подарок судьбы? Я буду рад, если когда-нибудь ты вновь составишь мне компанию на льду. Желательно до того, как я выйду на пенсию.

– Не драматизируй.

– Эй! Ты не можешь меня винить, Летти. Ты избегаешь льда. Не притворяйся, что это не так. Если так будет продолжаться, я стану морщинистым стариком, прежде чем снова увижу тебя на площадке.

Он прав. После своей последней игры я избегаю даже смотреть на коньки. Они напоминают мне о неудавшейся карьере и очевидном факте: я не знаю, что делать дальше. Я вложила в занятия хоккеем все силы и надежды, а когда это стало невозможным, чертовски быстро поняла, что у меня нет плана Б.

– Я буду работать над этим, – бурчу я.

В окне гостиной появляется мамин силуэт, и она радостно машет мне рукой.

– Спасибо, что поговорил со мной, Лео. Мне лучше идти в дом, пока мама не вышла и не вытащила меня из машины. Уверена, ей не терпится услышать про мое собеседование.

– Всегда пожалуйста. Ты же знаешь, – говорит он, – если «Вудмены» пройдут во второй раунд, то через пару недель мы будем играть с Ванкувером или Вегасом. Если с Ванкувером и я достану тебе билет на игру, ты придешь? Ради меня?

По спине ползет паника, но я прогоняю ее. Шансы на то, что «Миннесота» проиграет «Колорадо Найтс», своим нынешним соперникам по второму раунду плей-офф, крайне малы. Они обыграли их в трех предыдущих играх, а счет в серии два – один. Очень скоро «Миннесота» приедет в Ванкувер, поскольку «Варриорс» тоже, скорее всего, обыграют своих соперников, «Вегас Краунс».

В плей-офф может случиться все что угодно, но я навечно верна команде своего города.

– Да. Если ты не против, что я буду в свитере Хаттона.

– Девушка «Варриорс» до мозга костей, – ворчит Лео, как будто ему больно от того, что я болею за игрока Ванкувера. Вообще-то, если подумать, то, может, и больно. – Хорошо. Но не смей приносить плакат.

– Посмотрим. Мне пора, еще созвонимся.

Он начинает протестовать, но я завершаю звонок.

Едва успеваю выйти из машины, как из дома вылетает мама. Ее улыбка сияет так, что можно осветить самый темный тоннель.

– Ты долго. Меня распирает от любопытства, – говорит она, когда я поднимаюсь на крыльцо и встаю рядом.

Термобигуди на ее тонких волосах подпрыгивают, когда она хватает меня за руку и тянет к двум плетеным креслам в закутке крыльца, который мы называем ее кофейным уголком. Над одним сиденьем покачиваются блестящие металлические китайские колокольчики фиолетового и синего цвета, заливисто звеня на ветру.

Я слегка качаю головой и мягко улыбаюсь.

– Что ж, садись, труженица. Давай поговорим.

Глава 5. Адам

– Пап, мы опаздываем, – заявляет с пассажирского сиденья Купер.

Он не переставая барабанит пальцами по стеклу с тех пор, как мы сели в автомобиль.

От нас до Авы ехать всего пятнадцать минут, но сегодня я дольше обычного задержался на работе, несмотря на то, что пришел слишком рано, поэтому собирались мы на еженедельный семейный ужин у моей лучшей подруги в большой спешке.

Мы устраиваем эти ужины с тех пор, как Купер был малышом. Сначала Ава и ее муж Оукли предложили в качестве помощи раз в неделю готовить и кормить нас, заодно присматривая за Купом, но со временем ужины превратились в глобальные посиделки всех наших друзей с детьми. Теперь мы собираемся у всех по очереди, и не стану лгать и притворяться, будто не испытываю облегчения от того, что сегодня очередь Оукли и Авы.

У Оукли есть берлога, достойная журнальной статьи, а Ава готовит гораздо лучше меня. Не говоря уже о том, что в их доме не становится так тесно, как у нас, когда все приезжают.

– Мы все равно никогда не едим вовремя, – отвечаю я и показываю на металлические ворота впереди. – Смотри, вот уже въезд. Выдыхай, приятель.

Купер многозначительно смотрит на время, которое отображается на навороченном сенсорном экране на приборной панели.

– Уже тринадцать минут седьмого. Мы должны были приехать тринадцать минут назад.

Пока мы подъезжаем к обширному участку и охраняющим его запертым воротам, я бросаю телефон своему второму пилоту.

– Да-да. Позвони Оукли и скажи, чтобы открыл въезд.

Купер звонит, и когда мы подъезжаем к воротам, они уже открыты. Я сворачиваю на мощеную дорожку, ведущую к дому.

Гараж на шесть машин загораживают лифтованный «F-350» Оукли, «Джип Ранглер» Авы и тонированный «Эскалейд», принадлежащий Тайлеру, зятю Оукли.

Я едва успеваю поставить машину на ручник, как Купер выскакивает из нее и бежит к компании детей во дворе. Старший сын Оукли и Авы, Мэддокс, всего на два года младше Купа, поэтому я не удивлен, что первым делом мой сын подходит к нему.

Я смотрю, как эти двое по-взрослому подают друг другу руки, и смеюсь. К тому времени, как я выхожу из машины и иду по мощеному тротуару, Ава уже ждет на огромной веранде, опоясывающей дом. Аромат живых цветов в подвешенных повсюду кашпо должен подавлять, но за прошедшие годы я его полюбил. Никогда не думал, что Ава – девушка, которая в университете сожгла на солнце бесконечное количество цветов в горшках, – вырастет в садовода, но так и есть.

– Вы опоздали, – журит она меня, после чего тепло улыбается.

Ее длинные волосы кофейного цвета собраны в свободный пучок на затылке. На ней фартук с Минни Маус, а под ним майка и обрезанные джинсовые шорты. Она воплощение легкости, как всегда.

– А ты прекрасно выглядишь.

– Льстец.

Я в один миг поднимаюсь по ступенькам и крепко обнимаю ее со словами:

– Не притворяйся, что тебе это не нравится.

Ее ответное объятие такое же крепкое.

– Ты прав.

Заслышав хор голосов внутри дома, я отстраняюсь и, обняв Аву за плечи, веду ее в дом. Она пихает меня бедром:

– Надеюсь, вы голодные. Я сегодня, кажется, немного переборщила в магазине.

Я хмыкаю:

– Что значит «немного переборщила»?

– Это значит, что вы заберете еду с собой, – говорит идущий навстречу Оукли.

От широкой улыбки в уголках его глаз появляются морщинки.

Ава сжимает мой бок и, вывернувшись из-под моей руки, целует Оукли в челюсть. Ее муж хмурится, как будто быстрый поцелуй оскорбляет его, и приобняв за шею, прижимается к ее губам. Я смеюсь и качаю головой, и в следующую секунду Ава бьет его в грудь и отпихивает.

– Мы виделись всего пять минут назад.

– Ну и что? – пожимает плечами Оукли.

– Этот спор не имеет смысла. Пойду проверю ужин, – говорит она, метнув в нас раздраженный взгляд. – Хотя бы уйдите с прохода и сядьте.

– Есть, мэм, – отвечаю я и прохожу в дом, а Ава скрывается в кухне.

За прихожей располагается гостиная с серым диваном, стоящим напротив покрашенного в белый цвет кирпичного камина, на котором находятся две семейные фотографии. Одна сделана прошлым летом в их летнем домике на острове. Впереди фотограф поставил троих детей, а Оукли и Аву за ними. У Адалин, которой тогда был всего год, такой вид, словно она вот-вот сорвется с места.

Вторая фотография – наша общая с прошедшего Рождества. Я стою крайним слева, рядом Ава, Оукли, его сестра Грейс, Тайлер и брат Тайлера Брейден со своей женой Сьеррой. Дети – все шестеро – стоят перед нами. Для постороннего человека мы, должно быть, выглядим чокнутой компашкой, и в какой-то степени так и есть, но мы просто одна большая семья. Может, у нас не общая ДНК, но это лучшая семья, о которой я мог бы мечтать.

Я отвожу взгляд от фотографий и плюхаюсь на диван. Ко мне присоединяется Оукли.

– Как дела? – спрашиваю я, когда он устраивается рядом.

Оукли разминает шею.

– Почти как новенький.

– Я не про травму.

– Верно. – Он прочищает горло. – Мне нравится проводить больше времени дома, ведь больше всего я ненавидел переезды. Но я чертовски скучаю по игре, мужик.

Мне трудно скрывать сочувствие. Оукли не нужна наша жалость, но я не могу удержаться. Я сидел здесь, на этом самом диване, с Авой и детьми и смотрел, как Оукли играет свой последний матч в профессиональном хоккее, но тогда об этом еще никто не знал. Даже он сам.

Один неудачный удар, и он принял решение. Он не собирается возвращаться после выздоровления.

– Я бы волновался, если бы ты не скучал. Ты играл в хоккей почти двадцать лет. Но если ты сомневаешься, верное ли решение принял, я скажу, что да. Детям нравится, когда ты дома, а Аве, я думаю, и подавно.

Он кивает один раз, второй, а потом крепко сжимает мое плечо.

– Ты прав. Спасибо.

Я хлопаю его по руке.

– Не благодари, Ли.

Со стороны кухни раздается громкий кашель, и я вижу ухмыляющегося Тайлера. Он сложил руки на груди, а по его плечу скользит изящная ручка. Его жена Грейси обходит его и прижимается к боку.

– Не обращайте на нас внимания, – говорит Тайлер. – Мы просто устали ждать, пока вы перестанете сплетничать и присоединитесь к остальным.

Грейси бросает на него сердитый взгляд, после чего тепло смотрит на меня.

– Он хотел сказать, что мы рады тебя видеть, Адам. Я, например, не удивлена, что ты задержался.

– Долгий день в офисе, – говорю я.

Грейси оставляет Тайлера и идет ко мне, широко раскинув руки. Подойдя, она легко обнимает меня и понимающе хмыкает.

Она руководит некоммерческой танцевальной студией для детей, чьи родители не могут позволить себе тратить тысячи долларов в год на занятия. Если кто и понимает, каково работать намного дольше графика, то это Грейси.

– Похоже на правду, – сочувственно говорит Тайлер. – Что-то случилось?

– Нет. Просто замотался с подготовкой к следующему сезону. Правда, вчера я нанял нового тренера, так что, надеюсь, дальше пойдет как по маслу.

– О! Мы его знаем? – спрашивает Грейси, возвращаясь к мужу, который обнимает ее со спины и прижимает к своей груди.

– Типа того.

Ее глаза загораются от любопытства.

– А поподробнее?

– Не знаю, как у меня получилось, но я уговорил Скарлетт Картер работать на меня.

Оукли закашливается, а Грейси непонимающе смотрит на меня.

– Я должна ее знать?

Тайлер гладит ее предплечья и тихо говорит:

– Она выиграла олимпийское золото с женской хоккейной командой Канады в 2018 году, принцесса.

Грейси разевает рот.

– Правда потом получила травму, весьма опасную, как я слышал. Это правда? – спрашивает у меня Оукли.

Он отошел от своего приступа кашля и теперь выглядит очень любопытным.

Я морщусь и киваю:

– Разрыв плеча. Недавно она вернулась домой.

– Как ее восстановление, на твой взгляд? – спрашивает Тайлер.

Можно по пальцам пересчитать разы, когда я отказывался делиться чем-то со своими лучшими друзьями, но это один из них. Если я и научился чему-то после вчерашнего разговора со Скарлетт, так это тому, что она не стремится посвящать в свои дела незнакомцев. Я должен это уважать, поэтому выбираю обтекаемую формулировку.

– Она в порядке.

Технически, это не ложь.

– Что ж, я хочу с ней познакомиться. Наверное, она крутая, – вмешивается Грейси. – О! Пригласи ее на мой день рождения!

Я медленно моргаю. Мне автоматически хочется сказать «нет», но я знаю, что с Грей это не прокатит. К счастью, Оукли замечает мою молчаливую панику, поэтому приходит на помощь.

– Кто знает, пробудет ли она здесь так долго. С Адамом тяжело работать.

Нет, не к счастью. Я бросаю на него мрачный взгляд.

– Ну, как бы там ни было, я твой праздник не пропущу. Уже внес его в календарь, – говорю я.

Ее устраивает мой ответ, и она расслабляется в объятиях Тайлера.

– Адам никогда не откажется прокатиться на частной яхте, Грей, – со смешком встревает Оукли.

– Он прав, – хмыкаю я с издевательской улыбочкой. – Меня никогда раньше не приглашали на такое элитное мероприятие. Это большая честь.

– Это идея Тая, – возражает Грейси. – Меня бы устроил скромный ужин у нас дома.

Тайлер фыркает:

– Тебе исполняется тридцать. Мы не станем отмечать его тем, что и так делаем каждые выходные.

– Очень дельное замечание, – говорю я. – Это твой юбилей, Грейси. Позволь своему богатому мужу закатить для тебя вечеринку, которая заставит его бумажник рыдать.

– Не уверена, что даже аренда яхты проделает дыру в бумажнике Тайлера, – поддразнивает Ава, снова присоединяясь к нам.

– Говорит жена самого высокооплачиваемого хоккеиста в мире, – подкалывает Тайлер.

– Ой, помолчи, – отмахивается она. – Ужин готов, и я собиралась позвать детей. Но решила дать вам шанс подготовиться к хаосу.

В комнате раздается коллективный стон, и я невольно улыбаюсь.

Сейчас начнется настоящее веселье.

Глава 6. Скарлетт

Я уверена, что научилась кататься на коньках раньше, чем бегать. Я не помню первого раза, когда мои маленькие ножки коснулись льда, но глубоко в душе знаю, что права.

С самого первого раза, когда ледяной холодок катка вызвал дрожь в моем детском теле, я пропала. Конечно, я мало помню первые походы на каток, но знаю, что с возрастом они стали зависимостью – мне было необходимо это делать, чтобы чувствовать.

Для меня хоккей не просто спорт. Никогда им не был. Это образ жизни. Мое все.

Меня растила мать-одиночка, так что с финансами всегда было туго. Она трудилась на двух работах, но все равно денег едва хватало на оплату счетов. Наш дом был маленьким, но он принадлежал нам. Продуктов в холодильнике едва хватало, чтобы наполнить желудок. Но я не пропустила ни одного хоккейного сезона. С самой первой тренировки. Моя мама позаботилась об этом. И я до сих пор не понимаю, как она сумела.

А теперь? Теперь внутри меня пропасть, которую я не могу заполнить. Ощущение пустоты, которое грозит расползтись, как зараза, с каждым днем съедая меня все больше и больше.

Работать на Адама Уайта, тренировать спортсменов, которые отправятся заниматься тем, чего у меня больше никогда не будет, – только сыпать соль на раны. Но я никогда не была трусихой. Я не откажусь от своего слова.

Поэтому я стою перед «ЛКУ» со свежезаточенными коньками на плече, а сердце уходит в пятки.

Я вытираю ладони о леггинсы и ругаю себя за то, что так нервничаю. Глупо бояться: я участвовала в Олимпийских играх и испытывала больший стресс, чем некоторые люди за всю свою жизнь. И все-таки я не могу успокоить бешеный пульс с того самого момента, как утром надела новую спортивную куртку с эмблемой «Ледового комплекса Уайта».

Видели бы меня коллеги по старой команде, не дали бы мне жизни.

Услышав за спиной шорох кроссовок по тротуару, я напрягаюсь всем телом. Отлично. Меня застукали пялящейся на входные двери, как испуганного ребенка, который ждет, пока мама проверит, есть ли в шкафу чудовища.

Крепко зажмурившись, я набираю воздуха в легкие через нос и выдыхаю его через рот. Расслабившись, насколько возможно, открываю глаза и оглядываюсь через плечо.

Губы Адама растягиваются в широкой улыбке. В отличие от прошлой нашей встречи он побрит, отчего выглядит на несколько лет моложе. Хотя он вообще не выглядит на свой возраст. У него природная моложавость, но я думаю, что все-таки в большей степени это благодаря искреннему счастью, которое кажется его второй натурой.

Возможно, в выражении «если много хмуриться, то появятся морщины», которое я часто слышала подростком, есть доля правды. Адаму точно не придется беспокоиться на этот счет.

– Доброе утро, Скарлетт, – говорит он и протягивает мне держатель со стаканчиками. – Я не знал, какой кофе ты любишь, так что взял несколько на выбор.

Я дважды моргаю, глядя на стаканчики из «Старбакса».

– Если ты не любишь кофе, я попрошу Бриэль принести тебе что-нибудь другое, когда она придет, – предлагает он спустя секунду, слишком искренне, чтобы это считалось нормальным.

Коротко покачав головой, я беру стаканчик с черным кофе и прижимаю к груди:

– Спасибо.

Он провожает взглядом стаканчик в моей руке, после чего протягивает ладонь с ключами и звенит ими.

– Тогда приступим к работе.

Адам отпирает двери, впускает меня и, оставив лишние стаканчики с кофе на стойке администратора, проводит обзорную экскурсию.

Осмотр выходит кратким, но Адам, похоже, ничего не упускает. Мы методично обходим комплекс, и к тому времени, как он оставляет меня разместить свои вещи в раздевалке для персонала, я чувствую себя увереннее.

Я удивительно быстро расслабилась во время осмотра, но, наверное, тут нечему удивляться. Я провела в раздевалках и тренировочных комплексах больше времени, чем в собственном доме, так что подобная обстановка естественным образом вызывает у меня чувство комфорта.

Адам оставил меня одну, велев встретиться с ним на льду, когда я закончу, но не стал объяснять зачем. Могу только предполагать, что это как-то связано с тем, почему он попросил меня приехать сегодня перед открытием.

Я закрываю дверцу шкафчика и сажусь на деревянную скамью возле противоположной стены. Коньки лежат на полу передо мной, но я их не надеваю. Вместо этого тереблю резинку, удерживающую мои неуправляемые кудри, и слишком долго ковыряю края спортивного пластыря, который закрепила на плече утром после душа. Я тяну время, лишь бы избежать того, что должна сделать, и ненавижу себя за это.

Со стоном откидываю голову на стену и борюсь с порывом топнуть ногой, как капризный ребенок.

– Если хочешь, можешь надеть их около катка.

Услышав глубокий голос, я вздрагиваю, прижимая ладони к груди.

– Блин. Ты меня напугал.

Адам посмеивается одновременно мягко и хрипло, отчего волоски у меня на руках встают дыбом. Он привалился боком к дверному косяку, убрав одну руку в карман спортивных штанов, и наблюдает за мной с нескрываемым любопытством.

– Извини. Просто хотел проверить, как ты, и убедиться, что все хорошо. Ты уже давненько здесь сидишь.

Я внутренне морщусь.

– Я не заметила.

– Если тебе некомфортно, можем сегодня пропустить лед, – предлагает он. – Вместо этого можешь поприсутствовать на нескольких занятиях, Уиллоу придет только в среду.

– Нет, – поспешно возражаю я. – Ты пригласил меня сегодня не просто так. Хотел меня испытать, верно? Посмотреть, что я могу, а что нет?

– Да, смысл был такой. Но я не стану заставлять тебя делать то, к чему ты не готова. Может, направить, но не заставлять.

Волосы у меня на загривке встают дыбом, и, хотя я стараюсь отмахнуться от скрытого вызова в его голосе, но огрызаюсь:

– С чего ты взял, что я не готова?

Он поднимает бровь, переводя взгляд с меня на коньки на полу, а потом снова на меня.

– Ты забыла, как надевать коньки?

– Нет, я не забыла, как надевать коньки.

– Значит, отвыкла шнуровать?

Я не идиотка и знаю, когда меня пытаются разозлить, вынуждая сделать что-то, но при этом попадаюсь на удочку. Набычившись, я подтягиваю носки и сую левую ногу в конек. Идеальная посадка, как мне и запомнилось.

Поддавшись порыву доказать Адаму, что он неправ, я слежу за ним из-под ресниц и быстро завязываю шнурки. Срабатывает мышечная память, например, как ездить на велосипеде или водить машину. Внутри прокатывается волна удовлетворения.

Уголки губ Адама приподнимаются в улыбке, но он молчит. Я ценю, что он не прерывает меня, но оставляю благодарность при себе.

Проходит совсем немного времени, а я уже надела и идеально зашнуровала оба конька.

– Доволен?

– Очень, – улыбается он. – А ты?

Встав, я переношу вес с одной ноги на другую, привыкая к изменениям, а затем киваю.

– Тогда вперед. У нас полчаса до прихода остальных, – говорит он, кивая на дверь.

Внезапно меня переполняет решимость, ведь я преодолела первое маленькое препятствие. С которым не смогла бы справиться самостоятельно. Это пустяк, но победа есть победа.

Недолго думая, я следую за Адамом.

* * *

Я стою у кромки льда, сердце колотится в груди. Тыльная сторона шеи покрылась потом. Никогда раньше я не испытывала подобного. Не по отношению к хоккею.

Внутренности скручивает от страха, чистого ужаса при мысли о том, чтобы погрузиться обратно в этот мир. Позволить ему поглотить меня вновь.

Воспоминания обрушиваются, возвращая к той игре. К боли – физической и эмоциональной – и тому, какой сломанной я осталась после.

До конца третьего периода остается три минуты. Я мокрая от пота. Он попадает в глаза, капает с носа, и я мотаю головой, чтобы его стряхнуть.

Я до боли сжимаю клюшку, опускаю ее на лед и сцепляюсь взглядом с центральной нападающей первой пятерки «Миссиссога Бэрз». Она держит клюшку напротив моей и злобно усмехается. Я не реагирую.

Шайба падает между нашими клюшками, и мы обе подаемся вперед, соприкасаясь плечами, но именно я перехватываю шайбу и отдаю пас между ног. Это мое седьмое подряд выигранное вбрасывание в этом периоде.

Кэссиди Лайон шипит мое имя, когда я объезжаю ее и веду свою команду в зону «Миссиссоги». Партнерша по команде передает мне шайбу, и я ловлю ее клюшкой, когда меня догоняют сразу два игрока «Бэрз», толкая к бортам. Я борюсь за шайбу, отталкивая их и пиная ногами в попытках выбить ее.

Сзади подъезжает еще один игрок, и я узнаю красный с золотом свитер своей команды. На облегчение нет времени. Мы все еще в меньшинстве, но каким-то чудом я умудряюсь вытолкнуть шайбу и ударить по ней клюшкой в надежде, что игрок «Блейз» готова ее подобрать.

Давление на мои плечи ослабевает, когда все бросаются вслед за шайбой, и я резко разворачиваюсь, чтобы устремиться в ту же сторону.

Я не вижу ее. Пока не становится слишком поздно. Неожиданный удар.

Боль наступает моментально. К тому времени как я понимаю, что происходит, мой шлем уже врезается в борт, а следом и тело. Я ловлю ртом выбитый из легких воздух.

Рухнув на лед, я сопротивляюсь рвотным позывам из-за боли в верхней части туловища. Я не понимаю, что случилось. Больно везде. У меня кровотечение? Я ударилась головой?

Я пробую поднять руку и снять шлем, но вскрикиваю. Острая боль пронзает плечо. Нет. Черт!

Я закрываю глаза и позволяю пролиться первым слезам.

– Ты в порядке? – мягко спрашивает Адам.

Я морщусь от воспоминаний и игнорирую фантомную боль в плече.

Адам стоит в нескольких шагах от меня с напряженным от беспокойства лицом. Я сглатываю и заставляю себя кивнуть.

Я справлюсь. Я справлюсь! Это не то же, что раньше. Шаг за шагом, Скарлетт. Я медленно выдвигаю конек и плавно скольжу вперед.

Адам следит за тем, как я отталкиваюсь вторым коньком и еду дальше. Это как свежий воздух после многолетней духоты. Каждое движение коньков по льду словно удаляет мусор из моих легких.

От гордости пульс учащается. Это очень маленькая победа, но я осознаю ее важность. Я сделала это!

– Можешь проехать пару кругов? – кричит Адам, когда я отъезжаю на приличное расстояние.

Могу ли я проехать пару кругов? Я хмурюсь.

– Да.

Адам не отвечает, и я перестаю обращать на него внимание, сосредоточившись на том, чтобы коленки не дрожали, как у новорожденного олененка. Я еще даже не разогналась, но уже тяжело дышу.

А дальше становится только хуже. Через полчаса я пыхчу:

– Я увольняюсь.

Смех стоящего у борта Адама эхом разносится по катку, и я на мгновение перестаю хрипеть, чтобы показать ему средний палец. Положив руки на пояс, я отклоняюсь назад и пытаюсь восстановить дыхание.

Пот покрывает шею, лоб и ложбинку между грудями. Меня очень привлекает идея упасть на живот и прижаться щекой ко льду. Я много месяцев не работала так усердно, и это сразу заметно.

Мы не делали ничего особенного, просто проверили мою способность обращаться с клюшкой и сделали несколько тестов езды коньках, и тем не менее у меня такое ощущение, будто я пробежала марафон с привязанными к ногам гирями. Чувство успеха тоже присутствует, но я не очень-то концентрируюсь на нем. Еще многое предстоит сделать.

– Нет, не увольняешься. Лови, – говорит Адам и бросает мне бутылку с водой.

Я ловлю ее и, отвинтив крышку, выпиваю одним глотком.

– Я не думала, что это мне нужны тренировки, – заявляю я.

Не сводя глаз с Адама, я подъезжаю к борту и ставлю пустую бутылку у выхода, при этом мышцы в боку напрягаются и ноют. Карие глаза Адама искрятся смехом, и я прищуриваюсь.

– Не нужны. Но каким бы боссом я был, если бы не узнал твои сильные и слабые стороны, прежде чем ставить тебя кого-либо учить?

– Хреновым.

Адам откидывает голову и открыто смеется. Я заметила, что он часто это делает – беззаботно смеется. Больше, чем кто-либо из моих знакомых.

– Ты честная. Мне нравится.

– Ты что, по утрам пьешь жидкий солнечный свет? – Мои грубые слова вызывают только больше смеха. – Это был серьезный вопрос.

– О, я знаю, – говорит он и, подтянувшись на руках, запрыгивает на борт. Его щеки порозовели от холода, и он хлопает рядом с собой.

– У тебя за спиной прекрасные кресла, – показываю я на трибуны.

Адам разводит руками, и я хмурюсь, отказываясь шевелиться. Пальцы дергаются от желания схватиться за плечо, которое начало ныть. При виде моей паники между бровей Адама появляются морщинки. Неожиданно на его лице отражается понимание.

– Завтра, – начинает он, а я бессмысленно таращусь на него. – Встретимся здесь в это же время. Поработаем над плечом. Мне надо знать, насколько все плохо.

Я собираюсь возразить, но он пригвождает меня таким серьезным взглядом, какого я еще у него не видела. Понимая, что не хочу участвовать в этой битве, я сжимаю губы и киваю.

Мое согласие крайне неохотное, но тем не менее это согласие.

– Хорошо. Значит, завтра.

Глава 7. Адам

У меня никогда не было любимого цвета, но если бы пришлось выбирать, это было бы то сочетание оттенков, которое создает насыщенный рыжий цвет волос Скарлетт.

Множество тонов коричневого, рыжего и даже капелька блонда смешиваются, создавая ржаво-медный цвет, несомненно заставляющий поворачивать головы, когда она входит в помещение. За прошедшие два дня мне не раз хотелось зарыться пальцами в кудрявую гриву и отыскать в ней пряди каждого отдельного цвета.

Конечно, я этого не сделал. Не только потому, что это глупая идея, но и прежде всего это жуткая дичь для мужчины, который старше на десять лет. Увы, подобные факты не мешают моим навязчивым мыслям.

Я дважды моргаю, подношу стаканчик к губам и делаю большой глоток горячего кофе в надежде вернуть себя в реальность. Скарлетт отпивает из своего стаканчика, и я стараюсь не морщиться. Мне никогда не нравился вкус черного кофе. Слишком горький, резкий. Я предпочитаю послаще. Полная противоположность женщине, стоящей передо мной.

Сегодня утром Скарлетт снова приехала к комплексу раньше меня, и по ее напряженной, настороженной позе было понятно, что она предпочла бы находиться в другом месте. Я ее не виню. Я четко обозначил ей, на чем мы сегодня сосредоточимся. Неудивительно, что она не в восторге от того, что ее самую большую слабость будет щупать и тыкать едва знакомый мужик.

Тем не менее она приняла купленный кофе, коротко поблагодарила и последовала за мной внутрь. Мы проходим мимо катка и направляемся прямиком в кабинет терапии.

Здесь Скарлетт усаживается на высокую кушетку. Я отставляю кофе на маленький столик за спиной и с мягкой улыбкой протягиваю ей руку. Она быстро сует мне свой стаканчик, как будто спешит избавиться от него. Я понимаю, что она нервничает. Очень нервничает.

– Я не собираюсь осуждать тебя, Скарлетт. Даю слово. Я только хочу проверить твое состояние, чтобы мы понимали, что делать дальше.

Она напряженно кивает, глядя, как я ставлю ее стаканчик рядом со своим.

– Я знаю.

– Если будет больно – скажи, и мы остановимся, – успокаиваю я. Последнее, чего я хочу, это давить на нее слишком сильно.

Я и сам нервничаю, поскольку уже некоторое время не занимался физиотерапией с клиентами. Я уверен в том, что делаю, – в противном случае я бы не вызвался помогать Скарлетт – но невольно чувствую себя слегка потерявшим хватку. Может быть, следовало привлечь Куинна, нашего нынешнего физиотерапевта?

– Ну, хуже вряд ли будет. Если только ты не совсем криворукий.

Я запинаюсь.

– Это шутка?

– Очевидно, неудачная, – прячет глаза она.

– Нет. – Я улыбаюсь так широко, что горят щеки. – Просто ты меня удивила.

Судя по выражению лица Скарлетт, она мне не верит, но не развивает тему. Вместо этого она осматривает кабинет. Ее взгляд натыкается на мою фотографию с Леонардом Орло, сделанную на следующий день после того, как он закончил физиотерапию и вновь в полную силу вышел на лед. Это был длинный и сложный путь, как обычно и бывает с профессиональными спортсменами. Потребность вернуться в игру чрезвычайно сложно игнорировать.

– Лео рассказывал, что это ты помог ему с коленом.

Стена увешана фотографиями, на которых я и мои сотрудники запечатлены с нашими клиентами, но Скарлетт выделила именно эту. Меня съедает любопытство от возможности узнать больше о ней и ее жизни, поэтому я не успеваю тормознуть себя.

– Вы с Лео близки?

Она отрывает взгляд от фотографии и переводит его на меня.

– Да. Это он убедил меня попробовать.

– Значит, я должен сказать ему спасибо.

У нее на секунду перехватывает дыхание, но это единственная реакция. Она игнорирует мой комментарий, и я сглатываю, чтобы не спросить почему.

– Лео – последний травмированный спортсмен, которому ты помогал? – спрашивает она.

– Нет. Последним был Оукли Хаттон. – Мои мышцы напрягаются. – Когда он восстанавливался после травмы ключицы.

– Той, которая закончила его карьеру?

Я резко втягиваю воздух от ее прямолинейного вопроса.

– Эта травма не грозила концом карьеры, хотя была близка к этому. Он принял решение уйти по другим причинам.

Скарлетт протяжно хмыкает, как будто обдумывает что-то слишком сложное для озвучивания. Кажется, проходит вечность, прежде чем она отвечает. И когда это происходит, мне требуется усилие, чтобы скрыть степень своего удивления.

– Что ж, если Оукли Хаттон тебе доверяет, полагаю, и я могу.

– Так просто? – недоверчиво спрашиваю я, ожидая большего сопротивления.

Она снова смотрит на меня – на этот раз с вызовом – и поднимает темную бровь.

– А ты ждал, что я закачу истерику и буду топать ногами, как ребенок? Я, может, и молодая, но не незрелая.

– Я не это имел в виду. – Верно же? Верно. Но в одном она права. Она молода. – Не пойми меня неправильно, я в восторге от твоего полного согласия – это облегчит мне работу. Но раньше ты выглядела крайне недоверчивой. Поэтому сейчас ты просто удивила меня.

– Похоже, я часто это делаю.

– Есть такое, – соглашаюсь я, тщетно стараясь сдержать улыбку. Что тут скажешь? Это называется «держать в тонусе».

В кармане спортивных штанов пиликает телефон, и я достаю его, хмуро глядя на время. «ЛКУ» открывается через пятнадцать минут, а мы даже не приступили к тому, что я запланировал. Я просматриваю сообщение, чтобы убедиться, что оно не от Купера и не из его школы, и убираю телефон.

– Ладно, хватит отвлекаться. Давай разберемся, в каком состоянии твое плечо.

Скарлетт заметно сглатывает, и я, очень стараясь успокоить ее мягкой улыбкой, делаю шаг вперед. Сегодня на ней майка, и мне прекрасно видны рельефные, несмотря на месяцы без тренировок, бицепсы.

– Расскажи, что вы делали с прошлым терапевтом?

– Мы много занимались растяжкой с эластичными лентами. Амплитуда моих движений становилась лучше.

– Хорошо. Начнем с растяжки, а потом попробуем эластичную ленту. Упрись левым предплечьем в дверную раму и…

– Поворачивать тело от нее? – перебивает она.

– Да, именно.

Похоже, это ее устраивает, поскольку она без колебаний делает, как я сказал. С минуту я смотрю, как она растягивается, после чего останавливаю и прошу сделать еще несколько базовых растяжений.

Когда она заканчивает, я разворачиваюсь и подхожу к корзине с разноцветными эластичными лентами. Вынимаю тонкую ленту с самым сильным сопротивлением и протягиваю ее Скарлетт со словами:

– Наступи на один конец и возьмись за другой.

Она делает, как я говорю, наклоняется и кладет один конец красной резинки под кроссовку, а второй крепко сжимает в кулаке. Не успеваю я сказать, что делать дальше, как она выпрямляется, вытягивает руку вдоль бока и, не сгибая ее, поднимает резинку к потолку.

Скрестив руки на груди, я откидываюсь назад.

– Десять повторов. Постарайся поднимать кулак на уровень плеча.

Сведя брови, она слегка кивает, сосредоточившись на упражнении. Меня сразу впечатляет амплитуда ее движений. Она не полная, но лучше, чем я предполагал.

К пятому повтору Скарлетт фыркает от досады, поскольку не может поднять руку выше, а до прямой линии с плечом не хватает около дюйма.

– Очень хорошо, Скарлетт, – подбадриваю я. – Лучше, чем я ожидал.

– Недостаточно хорошо, – хмурится она. – Несколько месяцев назад я могла лучше.

«До того, как бросила».

– Откаты случаются. Ты сможешь снова.

Меньше чем через минуту она завершает десять повторов и роняет руку, как будто та весит тысячу фунтов.

– Я хочу сделать еще одно упражнение, пока каток не открылся. Остальное оставим на завтрашнее утро, – говорю я.

– Завтрашнее утро?

Моя слабая улыбка медленно расползается в полноценную усмешку.

– Да, завтрашнее утро. И послезавтрашнее. Я хочу, чтобы каждое утро перед работой ты занималась своим плечом. Это проблема?

Скарлетт выглядит обеспокоенной, но с неохотой соглашается.

– Нет, не проблема.

– Также завтра ты познакомишься с Уиллоу. Она придет в десять утра.

– Полагаю, у тебя есть план, которому я должна следовать?

– Есть. Мы разберем его сегодня днем.

Обычно это ответственность тренера – разрабатывать для своего клиента тренировочный план, направленный на нужный или запрошенный результат, но в данном случае обстоятельства несколько другие. Так что пока она воспользуется моим планом. Кроме того, у меня сильное подозрение, что после первого занятия с Уиллоу Скарлетт все равно захочет составить собственный.

Я делаю шаг назад и цокаю языком.

– Давай продолжим, пока снова не отвлеклись. Можешь бросить ленту на кушетку. Сегодня она нам больше не понадобится.

Скарлетт слушается, но бросает на меня любопытный взгляд, который я пытаюсь игнорировать. Я уверен, что она выполнит все растяжки и упражнения, которые я запланировал на сегодня, но это не значит, что они будут легкими. Возвращать силу мышце, которая много месяцев почти не работала, нелегко.

Барабаня пальцами по бедру, я иду в дальний угол комнаты. Вдоль стены разложены три гимнастических коврика, а рядом набор гантелей, гимнастические мячи и балансировочные доски. Я показываю на коврики, одновременно беру балансировочную доску, а ногой легко подталкиваю гимнастический мяч.

– Тебе без разницы, какой коврик использовать?

Скарлетт кивает и идет к ближайшему коврику, крайнему. Я кладу балансировочную доску на край коврика, глядя, как та покачивается на маленьком круглом основании, и пока откладываю мяч в сторону.

– Хорошо, ты опускаешься на пол, ставишь ладони на доску на ширине плеч и стараешься держать ее ровно. Если нужно, пока можешь опираться на колени. Мы не торопимся. Я хочу, чтобы тебе было комфортно, – заверяю я.

Скарлетт медленно выдыхает, и ее плечи слегка расслабляются. Я понимаю, что дискомфорт меня тоже понемногу отпускает. Я напряжен сильнее обычного и не могу отрицать, что очень стараюсь ничего не испортить, когда дело касается этой женщины.

Единственный звук в кабинете – шорох кроссовок по холодному кафельному полу, когда она встает коленями на коврик и наклоняется к доске. Яркие рыжие пряди падают ей на лицо, несмотря на стягивающую их резинку, и у меня чешутся пальцы потянуть за одну и проверить, действительно ли они такие же пружинистые и мягкие, как выглядят. Я встряхиваю головой, прогоняя эту мысль, пока она не укоренилась.

Скарлетт ставит ладони на доску именно так, как я велел, но секунд через тридцать быстро отрывает колени от коврика и встает в планку. Я посмеиваюсь, совершенно не удивляясь тому, как она владеет своим телом.

Меня прошибает зарядом восхищения, когда она поднимает голову и смотрит мне в глаза с молчаливым вызовом. Который я принимаю.

– Двигай доску по кругу, – приказываю я, и, клянусь, ее губы дергаются.

Я вижу, как сокращаются мышцы, когда она переносит вес, заставляя доску двигаться по часовой стрелке. Горловина майки свисает, открывая темно-синий спортивный лифчик, и я резко перевожу взгляд на ее естественные, ненакрашенные ногти.

– Еще что-нибудь, босс? Или я прошла проверку? – спрашивает она с гонором. Гонором, который меня больше веселит, чем раздражает.

– Что-нибудь болит?

Она смотрит на меня, будто я задал самый тупой вопрос.

– Я держу планку на балансировочной доске уже как минимум две минуты.

– Я про плечо, – закатываю я глаза.

– Немножко. Хотя по ощущениям это больше слабость, чем боль.

Я киваю:

– Давай остановимся на сегодня. Можем продолжить завтра утром.

Скарлетт опускается коленями на коврик, а затем откидывается на пятки. Ее лоб слегка влажный, а щеки бледно-розовые, но в остальном она выглядит свежей, спокойной и собранной.

– Это все?

Она выглядит озадаченной, что в свою очередь озадачивает меня.

– Ты надеялась на большее?

– Не совсем. Просто ты более расслаблен, чем я ожидала, – признает она, поднимаясь на ноги.

Уперев руки в бока, она склоняет голову набок и поводит плечом. Я высматриваю первые признаки боли, но вижу только облегчение, когда она потягивается.

– Это комплимент, да?

Она моргает:

– Да. Наверное.

– Приятно знать, что ты способна на них. А то я начал волноваться.

– Не привыкай.

Я хитро улыбаюсь:

– Я постараюсь, Суровая Специя[6].

Стоит мне произнести эти слова, как глаза Скарлетт превращаются в щелочки. Я сдерживаю смех.

– Нет, – только и произносит она.

Я выгибаю бровь:

– Нет? Что «нет»?

Судя по убийственному взгляду, который она посылает мне, можно сказать, что прозвище ей не понравилось.

– Не называй меня так.

– Не любишь «Спайс Герлз»[7]?

Она раздраженно фыркает, чем только раззадоривает меня. Я всегда любил сложные вызовы, и заставить Скарлетт расслабиться может стать моим любимым занятием.

– Тебе не понравилось, потому что ты не знаешь, кто такие «Спайс Герлз»?

Я давлюсь от смеха, когда она сердито зыркает на меня.

– Я не ребенок. Я знаю, кто такие «Спайс Герлз».

– Тогда ты полюбишь прозвище, – дразню я.

– Уверена, что нет.

Я провожу пятерней по отросшим прядям на макушке и ухмыляюсь. Она понятия не имеет, как сильно ошибается.

Глава 8. Адам

Мои отношения с отцом и матерью – если это вообще можно назвать настоящими отношениями – всегда были натянутыми.

Мои родители были очень успешными адвокатами по уголовным делам, и я больше времени проводил в одиночестве, чем с ними. Будь это долгие задержки в офисе или полуночные встречи с любовниками, с которыми они изменяли друг другу, меня всегда отодвигали на задний план, оставляя медленно закипать и ждать крохи внимания.

Они уже давно вышли на пенсию, и тем не менее не могу сказать, что что-то сильно изменилось в плане совместного досуга. Честно говоря, сейчас это беспокоит меня не так сильно, как раньше. К тому времени как работа перестала быть главным приоритетом в их жизни, мы стали чужими людьми. Они уже упустили слишком много лет, чтобы можно было наверстать, и оставили слишком много пустоты между нами. Мне хватает тех встреч, которые мама устраивает раз в год на День благодарения.

Купер едва знает своих дедушку с бабушкой, но я уверен, что это к лучшему. Не хочу давать им возможность причинить ему боль, когда они неизбежно обнаружат в нем или его действиях какой-нибудь изъян.

Они не скрывали своего разочарования, когда я, потеряв голову от страха и дрожа от дождя, привел к их порогу двухлетнего мальчика. Я не пошел бы к ним, не будь в таком ужасе после того, как Бет, мама Купера и моя бывшая подружка, разыскала меня в баре и призналась, что у меня есть ребенок, о существовании которого я не имел ни малейшего понятия. Но мама есть мама, и мне всего лишь хотелось обнять женщину, которая носила меня девять месяцев.

Вместо этого я получил часовую лекцию о том, как негативно мои действия могут отразиться на нашей семье и, что гораздо важнее, на их карьерах. Все это время я качал на руках спящего сына, о котором не знал еще час назад.

Могу с уверенностью сказать, что помощи от них не было никакой. Они ничего не знали о том, как быть родителями, и в последующие дни я ругал себя за то, что подумал, будто эти обстоятельства разбудят материнские инстинкты моей мамы. Сложно найти то, чего не существует.

И глядя сейчас на Купера, который не замечает, как растаявшее мороженое стекает по вафельному рожку и капает на его пляжные шорты, я не могу представить себя в другом месте, лишенным этих мгновений.

Я беру салфетку из лежащей между нами стопки и передаю ему. Он сверкает невинной белозубой улыбкой, вытирает шорты и быстро слизывает все растаявшее мороженое с рожка.

Мы оба пахнем солнцезащитным кремом и носим бейсболки «Варриорс», но его надета козырьком назад, как у крутого парня.

С тех пор, как мы пришли на пляж, я борюсь с желанием развернуть ее.

– Как кепка будет защищать твое лицо от солнца, если она задом наперед?

Купер закатывает глаза, с хрустом доедая остатки рожка. Зонтик, который я воткнул в песок, как только мы выбрали место на пляже, довольно хорошо защищает от солнца, но я предпочитаю перестраховаться. Не говоря уже о том, что Купер становится ужасно капризным, если приходится терпеть боль от солнечных ожогов.

– Не делай вид, что ты не носишь свою кепку задом наперед, папа.

Я постукиваю по козырьку своей бейсболки.

– Нет, на солнце не ношу.

– Я разверну свою, когда мы выйдем на солнце, ладно? – предлагает он, ему явно надоел этот разговор.

– Договорились.

В кармане пиликает телефон, и я вздыхаю от облегчения, когда вижу загоревшееся на экране сообщение.

Бет: «Я на месте».

Я: «Ищи зонт с синей морской звездой».

– Твоя мама приехала, – говорю я Куперу и убираю телефон обратно.

Он кивает, вытирая ладони о шорты с Железным Человеком. В его глазах легкая нерешительность, отчего у меня сосет под ложечкой.

Отношения Купера и Бет… хрупкие. А как иначе, если они не контактировали много лет, а сейчас их свидания ограничиваются разом в неделю?

Во время беременности Бет страдала биполярным расстройством, но надлежащий диагноз ей поставили, когда Куперу исполнилось два года, и она столкнулась с переломным маниакальным эпизодом. После этого девушка привезла его ко мне, попросив помощи, и не проходит и дня, чтобы я не был благодарен за это.

Вскоре после этого она легла в психиатрическую клинику, где два года лечилась, училась принимать свое прошлое и то, чего можно ожидать в будущем.

К моменту ее выписки из клиники Куперу исполнилось четыре года. Понадобился еще год, чтобы она набралась смелости связаться со мной и попросить о встрече с ним. Но прошли уже годы, и Купер вырос в самостоятельную личность, которая чувствовала себя преданной, злилась и отказывалась верить во что-то кроме того, что мама бросила его. Что она его не хотела.

Масла в огонь подливало и то, что первые несколько месяцев после выписки Бет мы провели в зале суда, поскольку она передала мне полную опеку над Купером за исключением еженедельных посещений. Я легко согласился на эти встречи, понимая, что она не только добровольно отдает родительские права, но и таким образом заботится о своем психическом здоровье.

Она была не обязана делать это, но поступила как мать, которая хочет лучшего для своего маленького мальчика.

С тех пор нам всем пришлось нелегко, но постепенно у них все налаживается. У нас налаживается.

– Привет, ребята!

Мы с Купером одновременно оборачиваемся. Бет, пританцовывая, идет к нам. Сегодня ее глаза блестят, она полна энергии, и я рад. Это ее лучшие дни.

Проницательные голубые глаза встречаются с моими и на мгновение замирают, без слов сообщая мне, что она в порядке. Я киваю и успокаивающе сжимаю плечо Купера. Его нервозность легко ощущается в летнем воздухе.

– Вы самые симпатичные парни на пляже в своих одинаковых кепках. Хотя у меня чувство, будто я пропустила уведомление о моде на супергероев. В следующий раз приду в своем лучшем прикиде от «Марвел», чтобы сочетаться с этими потрясными шортами с Железным Человеком, – щебечет Бет, подходя к нам.

Сегодня на ней бледно-желтый сарафан и сандалии на плоской подошве. Даже ее обычно бледная кожа слегка разрумянилась, как будто она провела несколько часов на солнце.

– Ты была бы Вандой или Черной Вдовой? – спрашивает ее Купер.

Бет задумчиво хмыкает, почесывая подбородок.

– Вандой.

Он кивает, соглашаясь с ответом, а потом поворачивается ко мне, пока его мама кладет свою сумку рядом с нашим маленьким кулером и садится с другой стороны от сына.

Ухмыляясь одним уголком рта, Купер спрашивает:

– Зимний Солдат или Сокол?

– Ох, приятель. Это сложный выбор.

– Я знаю, что выбрал бы, – пожимает он плечами.

Я поднимаю подбородок.

– Ну, не держи меня в неведении. Кого бы ты выбрал?

– Не-а. Ты первый, чтобы я знал, что ты не просто повторяешь за мной.

– Хорошо. Зимний Солдат.

Губы Купера удивленно приоткрываются, и он кривит лицо, как будто его действительно шокирует мой ответ.

– Пап, щит Капитана у Сокола.

– Спойлеры! – визжит Бет, закрывая уши. – Я еще не досмотрела «Мстители. Финал».

– Чего? – одновременно восклицаем мы с Купером. Я смотрю на нее поверх головы Купера и говорю: – Похоже, тебе предстоит домашнее задание.

– Похоже, – соглашается она.

Мимо проносится сильный порыв ветра, и Бет быстро убирает свои длинные темные волосы от лица и стягивает резинкой. Я уже собираюсь отвести взгляд и проверить, не сдуло ли что-нибудь из наших вещей, как замечаю у нее на запястье черный завиток, прикрытый чистой повязкой. Меня охватывает любопытство, и я вопросительно киваю на ее руку.

– Купер, не сходишь проверить воду? Ты же знаешь, я такая неженка, – говорит она.

Сын смеется и, встав, отряхивает песок с рук и ног.

– Конечно. Сейчас вернусь!

Он бежит по пляжу и осторожно опускает пальцы ног в легкие волны, а я разворачиваюсь лицом к Бет. Мои пальцы почти касаются ее коленей. Она широко улыбается и протягивает мне руку, давая рассмотреть внутреннюю сторону запястья.

– Когда ты ее сделала? – спрашиваю я, беря ее за руку и изучая поближе.

Красиво изображенный нарцисс покрывает застарелые шрамы. У меня в горле встает ком, когда я вижу на лепестках имя и дату рождения Купера.

– Нарциссы символизируют второе рождение. Новое начало. Ну, и Купер стал моим, – шепчет она.

Глаза печет, но я смаргиваю влагу, не давая ей убежать. Провожу большим пальцем по слегка затемненному цветку.

– Она изумительная, Бет. Правда.

– У меня разрывается сердце оттого, что Купер не знает, как сильно я его люблю, – признается она.

– Он поймет. Ему нужно твое присутствие в жизни, так что пока ты продолжаешь стараться, он будет это чувствовать.

Она смеется, резко, почти мучительно.

– Куперу я нужна не больше, чем тебе.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я, округлив глаза и отпуская ее запястье. – Он точно не выдержит, если ты снова исчезнешь. К тому же я так долго воспитывал его один, Бет. Хорошо, когда можно поговорить с человеком, который заботится о нем так же, как я. Вы уже достигли такого прогресса в своих отношениях. Сейчас может казаться, что это не так, но со стороны виднее.

Она всхлипывает, и мои мышцы каменеют, а мозг теряет связь с телом.

– Я не хотел, чтобы ты плакала. Прости, – извиняюсь я. – Блин, чувствую себя козлом.

Она мотает головой и сердито фыркает.

– Не извиняйся. Это не плохие слезы. Они счастливые. Спасибо, Адам. Просто иногда становится… слишком тяжело. Я знаю, что сама виновата, но от этого не менее больно.

Я сжимаю ее колено, хотя инстинктивно мне хочется ее обнять. Тяжело смотреть, когда кому-то плохо, особенно если знаешь, что никакие твои действия или слова не избавят его от боли.

Будь это любой другой человек, я не стал бы останавливать себя и крепко обнял бы его, но Бет не любая. Никогда не была и никогда не будет. Наши границы четко обозначены, и, хотя я никогда не думал о ней в том же свете, как во время нашей краткой связи в университете, мне не хочется размывать их и разрушать те отношения, которые мы строим все вместе.

Мы с Бет не созданы друг для друга, и я знаю это уже больше десяти лет.

– Бет, ты не просила родиться с психическим заболеванием. Ты приняла верное решение, когда пришла ко мне и решила сначала позаботиться о себе. Он поймет, когда станет постарше.

Я даже думать без тошноты не могу о том, что произошло бы, не найди она меня возле того бара и не принеси мне Купера. Мы оба знаем, что она приняла правильное решение, даже если от этого очень больно.

– Как думаешь, он не возненавидит меня за то, что отдала тебе полную опеку? Не посчитает это предательством? Потому что иногда мне это видится именно так, – признается она. Ее печальный голос бьет меня прямо в грудь. – Я придерживаюсь своего выбора. Я верю, что это было – и есть – правильное решение. Я не смогу обеспечить его так, как ты, да и вообще никак, и всегда будет существовать вероятность, что я потеряю контроль. Но быть рядом с ним и в то же время так далеко еще хуже, чем страдать биполяркой.

Я стараюсь не показать, как меня шокируют ее слова. За последние несколько лет, прошедшие с постановки диагноза, Бет всего несколько раз открыто говорила о своем биполярном расстройстве и никогда в таком людном месте или таким будничным тоном.

Однако она так хорошо себя чувствует, что, возможно, мне не следует сильно удивляться. То, что она приняла свой диагноз, свидетельствует о ее росте.

– Он никогда не сможет ненавидеть тебя. Ты его мама, – говорю я.

Она кивает, слабо улыбаясь. Несколько раз моргает и, глубоко вдохнув, встает. Я вопросительно смотрю на нее.

– Если мы не присоединимся к нему в воде, он может вообще позабыть о нас, – смеется она.

Это правда. Полностью соглашаясь с Бет, я встаю и жду, пока она снимает свой сарафан через голову и остается в очень скромном желтом купальнике. Потом мы вместе идем к воде и мальчику, плавающему на спине в нескольких футах от каменистого берега.

Я зарываюсь пальцами ног в песок и улыбаюсь. Может, наша семья немного нестандартная, но все равно чертовски счастливая.

Глава 9. Скарлетт

Уиллоу Бартон феноменально талантлива – это стало совершенно очевидно, как только я увидела ее на льду сегодня утром.

Она не только каталась с такой ловкостью и чувством баланса, которые вызвали бы зависть у любого нормального конькобежца, но и вела себя с такой светской учтивостью для столь юного возраста, что моментально привлекла мое внимание.

Я ожидала, что наше первое занятие выйдет немного неловким, как большинство первых встреч, но получилось наоборот. Она взрослее, чем большинство ее ровесниц, и это выражается в спокойной реакции на критику и готовности выйти за рамки привычного в попытке попробовать что-то новое. И если знакомство со мной хоть сколько-нибудь нервировало ее, она превосходно это скрывала.

Ее живость и воодушевление сотворили чудо и с моим собственным дискомфортом. Стоять на этом льду и тренироваться – хоть и с другим человеком – выбивает из колеи.

С Адамом было по-другому. Сейчас намного страшнее, как будто я могу в любой момент все испортить. Это не проверка или простая демонстрация моих возможностей. Это вообще меня не касается.

Это касается Уиллоу – ее карьеры и будущего. Здесь нет места ошибкам, и эта ответственность тяжестью давит на плечи.

– Хорошо! – кричу я, нажимая кнопку на секундомере. Уиллоу тут же бросает клюшку на лед и наклоняется, упершись руками в колени. – Уже лучше.

– У меня во рту привкус сварки, – ворчит она, пока я еду к ней.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать смешок, и поднимаю со льда тяжелую черную клюшку. Убрав секундомер в карман кофты, мысленно отмечаю время.

– Так и должно быть. Ты сегодня выложилась по полной.

Она выпрямляется, поставив руки на пояс.

– Да, выложилась.

– Я внесла парочку изменений в первоначальный план тренировок, – начинаю я.

Надеюсь, она не станет возражать против моих задумок. Кожа зудит от нервов, я поднимаю руку и тереблю завязку кофты.

Планы занятий, составленные Адамом, были отличным началом, но изучив Уиллоу на сегодняшней тренировке и разложив в уме по полочкам ее сильные и слабые стороны, я считаю, что они не самые удачные для ее развития.

– Ты быстрая, Уиллоу. Очень быстрая. Я считаю, что мы окажем тебе медвежью услугу, если не сосредоточимся на том, чтобы сделать тебя еще быстрее. Ты достигла выдающихся результатов во всех других аспектах, не проявляя очевидных слабостей. Так что до тех пор, пока я не обнаружу то, что требует улучшения, думаю, нам надо сосредоточиться на скорости и физической подготовке.

Ее глаза распахиваются, но она не выглядит недовольной моим предложением. Это хороший знак.

– Безусловно, решать тебе. Мы работаем на тебя – я работаю на тебя. Но я правда считаю, что это лучшее направление на данный момент, – заканчиваю я на одном дыхании.

Я вздрагиваю, испугавшись звука коньков по льду за спиной. Он правда думал, что я не смогу справиться самостоятельно? Эта мысль заставляет меня заскрипеть зубами.

Развернувшись, я хмуро смотрю на Адама:

– Мистер Уайт.

В его глазах мелькает веселье.

– Здравствуйте, мисс Картер. – Он поворачивается к девушке рядом со мной. – Уиллоу.

Я до боли сжимаю клюшку Уиллоу, изо всех сил делая вид, что мне не хочется отвесить подзатыльник своему боссу. Но, судя по его самодовольной улыбке, он уже знает, о чем я думаю. Может быть, это значит, что я могу…

– Привет, Адам. Не знала, что вы смотрите, – говорит Уиллоу.

«Я тоже».

Адам качает головой, и его смеющиеся глаза встречаются с моими.

– Всего пару минут. Я шел обедать и решил заглянуть и посмотреть, как все идет. Похоже, Скарлетт здорово поработала.

– Так и есть, – с гордостью подтверждает Уиллоу.

В груди теплеет.

– Спасибо, Уиллоу.

– Мы обсуждали изменения в плане моих тренировок, – добавляет она, и тепло падает на несколько градусов, оставляя после себя холодную боль. Маленькая предательница.

Адам поднимает бровь:

– Да? И что мы меняем?

Я прочищаю горло.

– Она слишком быстрая и опытная, чтобы целыми днями тренировать меткость и упражняться с клюшкой. Над этим она может работать в своей команде.

– Ты права, – отвечает Адам без промедления. В его тоне нет ничего, кроме чистого согласия.

Я дважды моргаю.

– Я права?

Его губы слегка поднимаются, после чего растягиваются в широкую улыбку.

– Да. Отличное решение, Скарлетт. Мои планы занятий не подходят для ее особенных навыков.

Уиллоу начинает хихикать, и я в замешательстве смотрю на нее. Такими темпами у меня на лице навсегда застынет хмурое выражение.

– Он вас проверял, Скарлетт. Ну же, – хохочет она.

Я обдумываю это и чувствую себя идиоткой, когда понимаю, что она права. Прищурившись, смотрю на Адама.

– Я так понимаю, что проверку я прошла? – спрашиваю я, сдерживая сарказм, который отчаянно прорывается в голос.

– С блеском, – ухмыляется он.

Уиллоу смотрит на часы, расположенные на табло, округляет глаза и бледнеет.

– Это столько времени? Блин!

Улыбка Адама тает.

– Все в порядке?

– Уиллоу, если тебе надо идти, то мы закончили, – настороженно добавляю я.

– Да, надо. Увидимся в пятницу. Спасибо, Скарлетт.

Она глубоко вдыхает, затягивает резинку на волосах и убегает.

– Это было странно, да? – Я протягиваю клюшку Адаму. Уверена, что выгляжу такой же озадаченной, как он.

– Определенно. – Он забирает у меня клюшку и засовывает ее под мышку. – Сегодня пусть полежит у меня в кабинете. Только скажи ей, чтобы забрала в пятницу утром.

Я согласно киваю и качусь к выходу. Почувствовав, что Адам следует за мной, говорю:

– Она так и не сказала мне, согласна ли с изменениями в плане тренировок.

– Составь его сегодня вечером. Она совсем не возражала, так что я назвал бы это одобрением.

Адам едет рядом, и его рука задевает мою. Кожу покалывает даже через плотную ткань моей кофты и его куртки. Я стискиваю зубы.

– Тебе обязательно быть так близко? – огрызаюсь я, когда его костяшки касаются тыльной стороны моей кисти.

У него вырывается смешок, но он слегка отстает.

– Мои извинения, Скарлетт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Около 40 кг.

Вернуться

2

Около 162 см.

Вернуться

3

Ежегодное мероприятие, проводимое в Национальной хоккейной лиге, заключающееся в передаче прав на молодых хоккеистов, удовлетворяющих определенным критериям отбора, профессиональным клубам Лиги.

Вернуться

4

Алая Ведьма – персонаж комиксов издательства Marvel Comics, способная изменять реальность.

Вернуться

5

Около 176 кв. м.

Вернуться

6

Scary Spice – прозвище британской певицы Мелани Джанин Браун, одной из участниц группы Spice Girls.

Вернуться

7

Spice Girls – британская женская поп-группа, образованная в Лондоне в 1994 году.

Вернуться