Павел Кухмиров
Республика надежды

© Кухмиров П., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

«Солнце моё, взгляни на меня.

Моя ладонь превратилась в кулак.

И если есть порох – дай и огня.

Вот так…».

Виктор Цой

От автора

Эта книга начиналась как цикл статей. Которые со временем очень быстро превратились в рассказы. По этой причине она постепенно очень сильно меняется по стилю. Но я сознательно не стал этого изменять и переписывать первые заметки под общий формат. Почти всё писалось, что называется, по горячим следам. По сути, это дневник. Вот пусть им книга и остаётся.

В ней вообще очень многое изменилось с того момента, как я начал её писать. И даже с того момента, как я её закончил. Прошло время. Жизнь вокруг стала совсем другой. Изменилась сама Республика. На момент начала книги ей было всего несколько месяцев от роду. На момент окончания – уже почти два года. А сейчас, когда я вношу последние правки в этот текст, она уже стала частью Большой России. Сбылась мечта тех, про кого эта книга написана. Вот только война не закончилась и кровь продолжает литься. Что ж, будем молиться Богу, чтобы и она поскорее закончилась нашей победой и эта многострадальная земля наконец зажила спокойно, так, как она того хочет.

Но, несмотря на прошедшее время, многие вещи остались неизменными. Например, то, что важнее этой Республики для Большой России ничего нет. Она – её замковый камень, который вынимать нельзя. Кто-то несколько столетий назад сказал про далёкий северный город, основанный императором Петром, что он, этот город – сердце России, находящееся в её мизинце. На тот момент это действительно было так. А сейчас слова, произнесённые тогда, можно с абсолютным правом сказать о Донбассе. Он – молодое сердце России. И на этот раз оно бьётся даже не в её мизинце. Очень долго оно билось вообще за её пределами. Но защитить его – значит защитить будущее России. Целиком. Всей. И если сейчас это действительно осознали – хорошо.

Можно сказать, что это книга о том, с чего всё начиналось. И в ней ставилась цель не просто рассказать о том, что происходило на Донбассе от первого лица (я принципиально писал только о том, что видел сам и в чём участвовал сам), а рассказать о войне, как таковой. Описать её как явление. Сложное, многогранное, неоднозначное. Показать разные её стороны так, как я их увидел. Ту войну, которая началась задолго до 2022 года и шла, во многом, незаметно для большей части России.

Эта книга посвящается тем, кто воевал вместе со мной в подразделении «Варяг», и другим отважным людям, взявшим в руки оружие и вставшим насмерть за свой народ, свою землю и будущее своих детей.

Эта книга посвящается тем, кто не сбежал от войны и мужественно остался здесь в самые тяжёлые и самые кровавые дни того, что происходило. И не важно, держали эти люди в руках оружие или нет.

А ещё она посвящается тем, кто был рядом.

Храни вас Бог.

(с) Кухмиров (позывной «Шекспир»)

Республика надежды

1. Спартак

(октябрь 2014)

Осенний полдень. Я не очень люблю это время года, признаюсь честно. Главным образом потому, что совершенно не ясно, как одеваться. Утром и поздним вечером от холода стучат зубы, а днём жара вытапливает из тебя дух. Особенно это заметно здесь, на войне. Когда ты уже в утеплённой горке и свитере и всё это желательно не снимать. Мало ли, что произойдёт через минуту. Донецк накануне встретил ощущением какой-то странной, параллельной реальности: город сияет ночными огнями, по улицам ходят девчонки с длинными ногами, на каблуках высотой с Эйфелеву башню и юбках размером с пояс, работают кафе, матери с колясками гуляют по тротуарам… А на заднем фоне бьют «Грады» и рвутся мины. «Бум-бум-бум» – этот глухой и гулкий одновременно звук миномётных разрывов очень быстро учишься отличать от резкого и хлёсткого звука «Градов». Сидишь в кафе, чашки тихо позвякивают, а никто не обращает на это внимания. На это здесь очень быстро перестают обращать внимание. Я перестал уже на второй день.

Хотя, сейчас и идёт всего второй день, как я здесь. Переходили «ленточку» мы бодро и весело. Впятером. Нет, каждый из нас шёл самостоятельно, и ехали мы в разные отряды ополчения. Янычар даже направлялся во вновь создаваемые подразделения полиции, дабы укрепить их кадрами. Старое МВД разбежалось в полном составе почти сразу же после революции 1 марта, но это не значило, что полиция больше не нужна. Несмотря на это, мы как-то очень удачно столкнулись друг с другом на центральном автовокзале Ростова-на-Дону, с первых дней ставшем главным транспортным и перевалочным пунктом на пути русских добровольцев. Столкнулись и решили до границы держать путь вместе. Понять, что движемся мы в одном направлении, было отнюдь не сложно – мы все заранее нарядились в очень похожую военную форму. Экипировались все сугубо за собственные деньги, не рассчитывая на выдачу обмундирования по месту. Я сам незадолго до отъезда посоветовался со знакомым офицером, прошедшим две локальные войны, от которого услышал, что уж чего-чего, а формы там должно быть ну просто завались. И слава Богу, что потом мне хватило ума позвонить в Донецк и проверить эту информацию. Ведь война там шла не то чтоб уж совсем обычная, и надеяться на стандартное армейское снабжение не приходилось. Так что теперь на мне красовалась новенькая демисезонная горка, подбитая зелёным флисом, из недр ростовского военторга. Именно её мне посоветовали взять, так как она уже успела там себя показать как самое удобное и практичное обмундирование ополченца.

На переходе нас встретил бодрый и где-то даже расслабленный пограничник. Окинув нас взглядом, он весело интересуется:

– Детские психологи?

– Грибники, – отвечаю за всех.

Он криво улыбается и отдаёт нам документы. Таможенники тоже не горят желанием особо к нам приставать. Наскоро досматривают на предмет оружия и быстро пропускают за шлагбаум. На «нейтралке» нас встречает здание с нарядной вывеской «Duty Free». Ну, блин! Он что, работает? Впрочем, кто во все века и на всех войнах не унывал – это купцы и маркитантки. Так стоит ли удивляться тому, что в нейтральной зоне Успенки стоит такой магазин? Он и должен здесь стоять по всем законам исторической диалектики. Интересно, что продаёт. Гранаты на развес? Да без разницы. Может, сам когда-нибудь проверю.

Быстро пересекаем нейтральную полосу и подходим к ещё одному шлагбауму. Возле него уже стоят люди в точно таких же горках, как у нас. Только с оружием.

* * *

Приказ на выдвижение поступил приблизительно в час дня. Отряд к этому выезду готовился. Я знал, что операция боевая, и сам попросил, чтоб мне позволили принять в ней участие, несмотря на то, что мне ещё не выдали оружие. Командира отряда с ещё довоенным позывным «Варяг» я знаю уже давно. Он встречал меня в Донецке этой зимой, когда город в первый раз попытались захватить бандеровцы. Ещё без миномётов и установок залпового огня. Тогда он был простым русским активистом. Теперь – командир отряда и фактически военный комендант нескольких районов столицы ДНР. На мою просьбу он отреагировал как-то странно. Сказал, что в этом рейде военный корреспондент будет очень нужен. Почему, я понял уже в машине, когда узнал цель операции: доставка продовольствия нескольким нуждающимся гражданам. Микроавтобус, полный вооружённых до зубов людей, вёз мешок картошки и мешок круп и макарон. Почему, чтобы накормить нескольких женщин и старика, потребовалась настоящая боевая операция, мне объяснили уже после того, как мы выдвинулись. Да я и сам всё понял, выглянув в окно. Тогда я впервые и услышал название этого маленького города. Или большого села, это уже не важно. Потому что его больше нет.

Спартак – город в Донецкой Народной Республике (бывшей Донецкой области бывшей «Украины»). Население около 2000 человек. На данный момент в живых из них осталось всего 8. Остальные или погибли, или бежали. В городе остались несколько женщин, которым некуда идти, и одинокий старик без ног, не пожелавший эвакуироваться. Весь боевой рейд отряда был организован для того, чтобы накормить их.

Граница между жизнью и смертью была пересечена незаметно. Никаких внешних проявлений у неё не было. Кроме тишины. Просто в один момент двери и окна микроавтобуса вдруг распахнулись и бойцы выставили в них автоматы и ручные пулемёты, а водитель вдавил в пол педаль газа. Если скорость более 120 километров – снайпер не может эффективно прицелиться. Это я тоже узнал в самый первый день здесь.

Очень скоро изменилось всё. Изменилась дорога, которая покрылась оспинами свежих артиллерийских попаданий. Изменились звуки: не стало птиц. Изменился воздух. Мы въезжали в Спартак. Мёртвый город на ничьей земле. Город на линии фронта. Город, оставшийся за чертой, отделяющей жизнь от смерти.

Вы когда-нибудь видели фильмы про апокалипсис? Тогда вы отдалённо можете представить себе эту картину: город наполовину разрушен и абсолютно, звеняще пуст. Нет даже собак и кошек. Нет даже птиц. Стоят магазины, в которых даже стёкла целы. А в иных и товары лежат. И никого. Только дома, половина из которых разрушена, а другая половина разграблена шайками мародёров и укровскими ДРГ. Которые ещё хуже: ведь мародёры просто грабят, а эти недоноски ещё и убивают. Очень жестоко убивают. Или сначала не менее жестоко пытают, а уже затем убивают. Вырваться от них – всё равно что вырваться от маньяка – очень большая редкость и гарантированная инвалидность. Они очень любят встречать безоружных гражданских. Изначально в Спартаке оставалось больше людей. Гораздо больше. Царство Небесное вам, братья и сёстры. Жаль, что вы не поняли вовремя простой вещи: те, кто сюда пришёл под украинским флагом, – это больше не люди. Они просто выбросили на свалку всё человеческое.

Мы долго ездили по пустым улицам. Кружили. Обследовали окрестности. В один момент нам навстречу выехал ещё один микроавтобус. Мы остановились в 50 метрах друг от друга. Не зная, кто перед нами: свой или враг. Здесь бывает очень тяжело это понять. Оказалось, что это свои. Ещё одна группа, патрулировавшая район. Поражает спокойствие бойцов. Как будто нет разницы между тем, поедем ли мы дальше, или примем бой прямо сейчас. Это тоже приходит здесь очень быстро.

Место назначения. Простая улица. Простой двор. Таких много в России. Разница лишь в одном: всё мертво. Этот город, давно брошенный почти всеми, украинская артиллерия каждый день продолжает терзать и терзать обстрелами, маниакально пытаясь добить тех, кто там ещё остался. За ними буквально охотятся, как за животными. В итоге в городе осталось всего 8 человек. Из 2000. И к ним мы приехали.

Эти женщины жили в подвале. Потому что там нельзя находиться нигде, кроме подвала. Потому что их улицу несколько раз уже накрывало «Градами». В центре их огорода воронка от мины. У их дома (теперь уже бывшего дома) отсутствуют крыша и все окна, а стены изрублены осколками. А рядом с летней кухней и вовсе разорвалась ракета. Осколок «Града» размером с мою голову до сих пор торчит из стены. Курятника же и вовсе нет. Просто груда перьев. И более ничего.

Знаете, что меня особенно поразило? Эти плачущие женщины практически целовали нам руки: они умоляли нас не сдаваться. Да, они благодарили нас. Да, они были рады нам. Но рыдали они тогда, когда просили нас не отступать. Не переставать бить эту нелюдь. Они молили нас зарыть их в землю. Уничтожить ту мразь, что сожгла их город, убила их соседей, друзей и близких. И никого не оставить под светом Божьим. Простые женщины… Русские женщины.

Когда я вышел от них, я долго не мог отдышаться. Я курил. Одну за одной. И не мог остановиться. Мне буквально свело скулы. От горя и ненависти. Немыслимой ненависти. Такой, которую можно чувствовать, только видя всё это. Той самой ненависти, которую чувствовали наши предки, когда 70 лет назад шли по этой же земле, осквернённой и разорённой фашистами. Той ненависти, которую они утолили только тогда, когда сожгли гитлеровский Берлин. От неё задыхаешься. От неё солнце темнеет и воздух начинает пахнуть серой. Она превращает кровь в твоих жилах в горящий напалм, который невыносимо жжёт, и унять это можно, только отомстив тварям, сделавшим всё это.

И ведь Спартак – это не самое жуткое место на Донбассе. Есть ещё Иловайск. Есть ещё Горловка. Есть ещё несчитанное количество русских городов и сёл, растерзанных бешеной собакой по имени «Украина». Кровожадной тварью, которую нельзя простить.

Потом, когда мы ехали назад, пулемётчик и бывший артиллерист с позывным «Иртыш», недавно выписавшийся из военного госпиталя, рассказал мне о том, что т. н. «воины Украины» делают с пленными. Как его бывший командир батареи и бойцы его расчёта были взяты в плен. Их связали по рукам и ногам, так, что не шелохнуться, и бросили в могильник, где они четыре дня пролежали без движения под палящим солнцем среди разлагающихся трупов их боевых товарищей. Потом тех, кто выжил, отвезли в Славянск и Краматорск, где свiдомые освободители организовали натуральную фабрику смерти, где их люто пытали, резали и жгли, где им ломали кости. Когда во время перемирия их обменяли, это были уже глубокие старики. Седые и изувеченные.

В этот день я вдруг понял, что мне не страшно. Здесь за себя бояться почему-то стало стыдно. Но страх тоже очень быстро проходит. Страшно здесь другое. Страшно здесь то, что мы увидели. И это надо остановить. Любой ценой. Любыми средствами. Остановить физически. Остановить тотально. Остановить под корень.

…Через полчаса после нашего отъезда то место накрыло «Градами». Что стало с этими несчастными женщинами? Я не знаю.

2. Донецк

(октябрь 2014)

Солнечно. Небо ясное, ни одного облака. Осень всё же взяла своё: в Донецке резко похолодало. Половина казармы кашляет. Большая пачка «Тера-Флю», купленная и поставленная для общего пользования, всего за три дня опустела и показала дно. При этом все здоровы. Никто не признаётся в том, что заболел. И все пьют «Тера-Флю». И все делают вид, что этого не замечают. Я пью вместе со всеми. И не замечаю тоже.

Яркое солнце и холодный степной ветер – вот нынешняя примета времени. Люди надевают тёмные солнцезащитные очки и кутаются в тёплую одежду. Сочетание, которое может показаться диким для гламурных поборников «высокого стиля» из Москвы или Киева, но совершенно органичное, если ты южанин. Это практично. В моём родном Ростове так же. Эти города вообще очень похожи друг на друга и по облику, и по менталитету. Три-четыре часа езды на машине – это не расстояние. Если, конечно, на дороге не стоят таможня и блокпосты. А та культурная пропасть, из-за которой разразилась эта война, лежит не здесь. Она гораздо западнее.

Утро понедельника. Народ ещё не сосредоточился после выходных, которые здесь – святое. Здесь даже не особо воюют в выходные. Это одинаково верно для обеих сторон. Выходные прошли, а все ещё расслаблены. По инерции. Тем более что первый день недели начался спокойно. Утром по городу не стреляли. Утром…

Это произошло в 12.15 по местному времени. Мы сидели в недавно организованной столовой казармы на позднем завтраке. Это всего второй день после того, как мы наладили питание непосредственно на базе отряда «Варяг» и приготовление пищи затягивалось. Раньше мы питались в заводской столовой местного предприятия «Гормаш», на территории которого, как в крепости, находилась наша располага, но в итоге решили, что самим будет проще. Светская беседа в казарме – это совершенно особое культурное явление, в котором рассуждения о мировой философии тесно и вполне органично переплетаются с кирзовым солдатским фольклором. Примерно такой диалог и происходил в тот момент, когда всё случилось. О чём мы говорили? Не помню. Да это и не важно.

Грохот. Громкий, резкий, короткий. Окна распахнулись, надсадно хрустнув петлями. Двери вывернулись наизнанку, ударив в стены. Посуда, книги, канцелярские принадлежности – всё, что могло упасть, полетело с полок. Чашки на столе подскочили и со стуком упали обратно, залив клеёнку брызгами горячего чая. Мы замерли, глядя друг на друга. В ушах звенело. В глазах у всех один и тот же вопрос: будет ли продолжение? Вопрос, который очень быстро сменился осознанием: продолжения не будет. Потому что это была она. А она всегда приходит в гордом одиночестве.

Она…

«Точка-У».

Вот мы и познакомились лично.

Баллистическая ракета, созданная для разрушения полевых укрепрайонов. Военные инженеры, создавшие это чудо советского ВПК, даже представить себе не могли, что сконструированный ими летающий кошмар можно использовать против городов-миллионников. И её никогда так не использовали. До сих пор. Она ударила по нашему сектору. По городу. По человеческим жизням. Это чувствуется мгновенно и пронзительно.

На лестничной клетке стоит Лена, секретарь-делопроизводитель отряда. Бледная. Руки трясутся. В глазах слёзы. Она пытается дозвониться матери и сестре. Я предлагаю ей сигарету. Отказывается. Пытается дозвониться снова. Сети нет. Она исчезла. Нет, сотовые подстанции целы. Просто сеть легла. По естественным причинам: сейчас весь миллионный город одновременно пытается дозвониться родным и близким. У всех один и тот же взгляд: сочетание ярости и страха. Но это не страх труса. Это страх человека, у которого все, кого он любит, находятся там, куда с неба упала смерть. Он не боится за себя. Он боится за них. Боится, сжав кулаки в безграничной, немыслимой ярости.

Это невозможно описать, когда целый город сжимает кулаки. Когда у целого города к горлу подкатывает ком горя и ненависти. Этим искрит пространство. Чёрная туча, нависшая в небе и бьющая молниями. Воплощённый бог разрушения и истребления. Стихия клокочущей тьмы.

За окном начинает нарастать грохот. По городу ударили из всех стволов: «Грады», миномёты, гаубицы. Сотовая сеть, наконец, появляется. Мы узнаём приблизительный район падения ракеты.

Я обращаюсь к Варягу. Прошу дать мне машину с водителем из местных. Хочу сфотографировать происходящее в городе. Все должны знать о том, что сейчас здесь происходит. Тот смотрит на меня вопросительно:

– Ты в курсе, что это Октябрьский?

– Да.

Я уже в курсе, что это значит. Октябрьский микрорайон Донецка. Аэропорт. Этим всё сказано. Мёртвая территория, населённая призраками. Самый истерзанный район города, где запросто можно напороться на вражеские ДРГ или попасть под обстрел любой степени интенсивности. Там нет никакой власти: ни новороссийской, ни бандеровской. Потому что это – уже другой мир. Мир теней.

– Ну, о'кей, Шекспир, как скажешь.

Свой позывной я взял недавно. Всего пару дней назад. Ещё даже сам к нему не до конца привык.

Варяг вызывает кого-то по мобильному телефону. Через минуту в комнату заходит коренастый мужчина, похожий на рабочего или автослесаря. Только в форме. Здесь большинство такие. Люди, взявшие оружие впервые в жизни. И отшвырнувшие прочь кадровую армию карателей. У этого человека позывной «Зубр». Мы жмём друг другу руки.

Городские улицы пусты. Город вымер. Его жители уже всё знают. Их уже не нужно учить тому, что следует делать при обстреле. Редкие прохожие перемещаются быстро и целеустремлённо. Машин нет. Пробок тоже. До передовых блокпостов мы доезжаем за 20 минут. Они в частном секторе. И по ним сегодня уже ударили. Дома вокруг избиты ракетными залпами. В тех, что целы, жителей нет – они брошены. Их жители точно знали, что если они останутся – они умрут.

Зубр останавливает машину и коротко общается с ополченцами. Представляет меня как корреспондента. Я уже привычно огрызаюсь:

– Я не корреспондент. Я – боец отряда «Варяг», у которого есть дополнительные задачи.

Парни понимают. Место падения «Точки-У» где-то там, за терриконами. На одном из изгибов петляющей дороги этого шахтёрского района. Где точно – никто ещё не знает. В городе неразбериха, и у ополчения много куда более актуальных задач, нежели обследование места падения летающей смерти.

– Шекспир… – Зубр задумчиво смотрит вперёд. – Там может прилететь. Тебя это не останавливает?

– Нет.

Мне и правда безразлично. Странное ощущение. Помедлив, спрашиваю:

– А тебя?

Зубр качает головой. Мы едем. Зубр ведёт молча. Этого человека не напугать. Уже не напугать: он родом из посёлка Коммунар. Того самого, где отличился батальон «Айдар». И где сейчас следователи ДНР вскрывают массовые захоронения замученных мирных жителей. Лежит ли там кто-то из его близких? Здесь не задают таких вопросов.

И снова она. Граница между жизнью и смертью. Я уже привык к её присутствию. Здесь она невероятно близко. Я пересекал её на Спартаке. Но я не знал, что она есть и в самом Донецке. Мир вокруг снова меняется. Резко. Переход, словно пограничным столбом, отмечен щитом с флагом ДНР и лозунгом: «Достаток. Народовластие. Равенство».

После него мир смолкает. Снова исчезают птицы. Тени становятся темнее и резче. Даже листья на деревьях словно припорошены какой-то серой пылью. За окнами не происходит ничего. Нет ни выстрелов, ни взрывов. Только звенящая тишина. И смерть, разлитая в воздухе. Это – её территория.

То, что я вижу за окнами машины, похоже на Чернобыль. Или «Зону» из фильма «Сталкер». Оно такое же пустое, угрюмое и смертоносное. Пустые автобусные остановки. Пустые ларьки. Пустые дома. Многие даже не повреждены. Но в них никого нет.

Зубр показывает на неприметный поворот направо. Это дорога на Донецкий аэропорт. Примерно через 500 метров начинается зона, в которой укры уже бьют прямой наводкой. Потрясает безмятежность этого места. Тихо. Спокойно. Неподвижно. Всего в полукилометре от настоящего Ада. «Ад расплавленного свинца». Кажется, у буддистов есть такой. Что ж, буддисты правы – он действительно есть. Только он не где-то за горизонтом реальности. Он здесь. В полукилометре от нас.

Октябрьский похож на Спартак. Только гораздо страшнее. Спартак состоит из частной застройки. А Октябрьский – это полноценный спальный микрорайон, застроенный стандартными хрущёвскими пятиэтажками. Он напоминает Западный микрорайон Ростова-на-Дону. Тот, в котором я родился. Они похожи друг на друга, как два брата-близнеца. Один из которых мёртв. Всё то же самое. Только фасады домов побиты осколками. Только асфальт на дорогах изувечен воронками от мин. Только оконные рамы выбиты взрывной волной. И редкие прохожие. Как призраки. А может, и не «как»… Кто знает?

А ещё сожжённые школы и детские сады. По ним бьют в первую очередь. Это их визитная карточка. Их главная мишень – русские дети. Выбить следующее поколение – это цель № 1 любого геноцида.

Выходим из машины. Осматриваемся. Нам надо попасть за высокий террикон, находящийся за полем, по краям которого стоят бывшие дома.

– Не сходи с дороги. Здесь могут быть растяжки.

Я и не схожу. Я это уже знаю.

Впереди тупик: поперёк дороги лежит бетонный столб, перерубленный у основания прямым попаданием снаряда. Начинаем выезжать обратно…

Бум… Мина разрывается неожиданно и довольно близко.

Бум… Снова. Ещё ближе.

Бум… И ещё ближе.

Они не просто стреляют. Они стреляют по нам.

Нас заметили. А может, навёл кто-то из местных корректировщиков огня. Что скорее всего. Они действительно местные. Они – жители этого района. Убившие своих соседей и знакомых. Я не представляю, что должно произойти с человеческой душой для того, чтобы такое стало возможным.

Те, кто по нам стреляет, не знают, зачем я здесь. Но я для них смертельный враг. Как и все, кто пользуется фотоаппаратом или видеокамерой. Больше всего они боятся тех, кто сохраняет следы их преступлений. Вытаскивает их на свет Божий. Для них это хуже всего. Что, в общем-то, понятно.

Зубр вопросительно смотрит на меня. Я коротко киваю. Мы уезжаем. Бог с ней, с «Точкой-У». Я отчего-то знаю, что могу оставаться здесь и под обстрелом. И Зубр тоже может. Он храбрый человек. Но я знаю и другое: у него семья. И кто я такой, чтобы принимать подобные решения?

Мы покидаем район быстро.

– Если мы выскочим на укров, я, в принципе, знаю, что делать. – Зубр задорно крутит руль и внимательно смотрит по сторонам. – Убегать в нашу сторону не надо. Тогда они откроют огонь из всего, что у них есть, и мы хрен выскочим. Рваться надо к ним в тыл и оттуда уже выворачивать по безопасной дороге. Только сейчас это сделать не получится. Мы с тобой оба одеты по форме, а у тебя ещё и говор не местный.

– Но если мы всё равно демаскированы, то почему мы тогда не взяли стволы?

Зубр на секунду задумывается и цедит сквозь зубы многоэтажное ругательство. Мы начинаем ехать ещё быстрее. Через пару минут мир за окнами снова меняется. Мы снова вернулись в царство живых.

Обстрел в Донецке чуть утих. Ненадолго, как потом выяснилось. Но впереди была пара относительно спокойных часов. К нам в машину сел ещё один боец. Сфинкс. Пятидесятилетний солдат, который не так давно учил меня обращаться с оружием. Ему надо было сделать какое-то дело в городе, пока не особо стреляют.

– Шекспир, а ты не хочешь проехаться по Донецку? Посмотришь, что эти (далее он произносит самое оскорбительное слово в русском языке) сделали с городом?

Конечно, я хочу на это посмотреть. Тем более что особых возможностей для этого у меня ещё не было. Донецк сейчас – не лучшее место для вдумчивых и неторопливых прогулок.

– Подстроишь под меня свой маршрут?

Сфинкс криво улыбается.

– Здесь без разницы, по какому маршруту ехать, Паша.

Въезжаем в центр города. Сегодня «Градами» накрыло «Донбасс Арену» – один из крупнейших футбольных стадионов в Европе. Колосс из стали и бронестекла, способный выдержать серьёзное землетрясение. Ракета вывернула из его стены кусок размером с дом.

Сфинкс местный. Он – коренной дончанин. Он знает здесь каждый квадратный метр. И знает всё, что произошло в каждом доме. Проплывающие картины он комментирует с бесстрастностью футбольного обозревателя.

Вот здесь снаряд попал в машину. В ней сгорела семья.

Здесь ракета пробила крышу пятиэтажки и выжгла всё внутри. Дом стоит целый, даже фасад не оплавленный, а внутри ничего – только пепел.

А здесь на город впервые упали авиабомбы.

Сфинкс спокоен. Он – кадровый офицер советской армии. Майор, в своё время ходивший «за речку». В жизни до ополчения у него было всё, о чём многие могут только мечтать: «Мерседес-Гелендваген», кабриолет БМВ (он как-то даже приезжал на нём в казарму), хороший дом, семья и общественный статус. Поговаривают, что с ним за руку здоровался Ринат Ахметов, фактически царивший в Донецке до войны на правах феодального сеньора. Сфинкс пришёл в отряд «Варяг» рядовым. Почему? Потому что.

– Понимаешь, Шекспир – говорит мне он. – То, что они нагнали техники под город – это фигня, по большому счёту. Чтобы штурмовать Донецк, нужно двадцатикратное превосходство в живой силе. Именно в ней. Потому что техника без прикрытия горит красиво, как та ёлочка. А у них одни шныри позорные остались. У которых духа нет. Тех, которые с духом были, мы выбили ещё до перемирия. Сунуться, может, и попытаются, но хрен у них что здесь получится. Сколько они при этом гражданского народу положат – вот вопрос.

Картины за окнами сменяют одна другую.

Сгоревший Дом культуры. Внутри были люди.

Разбомбленный Дворец молодёжи. Внутри были люди.

Обращённый в развалины музей. Внутри были люди.

Руины. Пепел.

И местные жители. Которые не сломались. И не сломаются уже никогда. Я вспомнил пожилую женщину из социальной службы, с которой разговорился недавно. Она сказала, что если эти гады войдут в Донецк, то она откроет газ и взорвёт их вместе со своим домом. Сказала спокойно. Почти безэмоционально. Здесь все спокойны. Выдаёт только взгляд. Он здесь такой у всех.

Обстрел усилился резко. Вокруг загрохотало.

– Хохлы пообедали, – невесело хохотнул Зубр.

Мы возвращались в казарму.

Город расстреливали 18 часов подряд. Без перерыва. По нему выпустили несколько артиллерийских складов. Количество жертв мы не знаем до сих пор. Но город словно этого не заметил. Уже следующим утром по улицам снова пошли машины. На тротуарах снова появились прохожие. Донецк не собирается умирать. Как бы его к этому ни склоняли.

На следующий день мы ждали наступления. Но они не решились. Для того чтобы ничего не предпринять после такой артподготовки, надо быть настоящим укропом. Хотя, и у них есть своя логика. Уродливая, извращённая, но есть. Во-первых, их принцип «Що нэ зъiм, так понадкусоваю» никто не отменял. Они понимают, что город им не сломить. Они понимают, что рано или поздно мы их погоним отсюда очень далеко. И перед этим хотят разрушить как можно больше и убить как можно больше. Напоследок. Они уничтожают всё, что могут уничтожить. И убивают всех, кого могут убить. Во-вторых, их ворьё в погонах таким образом элементарно списывает боеприпасы. Почти невозможно проверить, сколько зарядов они отстреляли, 10 или 15. Куда они потом их перепродают? О, это страшная тайна, безусловно, покрытая мраком. И всё это было бы прелестно, если бы не гибли люди.

Хотя мы ведь не люди для них. И мы это знаем.

В течение следующих нескольких дней они ещё несколько раз выдвигались на позиции и уходили обратно. То ли не решались, то ли специально пугали. А мне наконец выдали оружие на постоянной основе. Ну, вот и славно. Значит, жизнь налаживается.

3. ДК «Родина»

(октябрь-ноябрь 2014)

Тёплое утро. Холода временно отступили, готовясь к генеральному наступлению. Говорят, что «бабье лето» наступает в результате того, что миллиарды тонн опавшей листвы, распадаясь, высвобождают в атмосферу тепло. Что ж, поверю на слово, хоть это и ни разу не романтично. Как бывший учёный, я уважаю науку. И пусть это потепление не более чем результат распада углеродных соединений, но как же хорошо на улице. Солнце слепит глаза. Кажется, даже поют птицы. Хотя, достоверно это очень тяжело расслышать. Даже голос самой горластой птицы мгновенно утонул бы в многотональном белом шуме человеческих голосов. Людей много. Очень много.

Мы пробиваемся через толпу. Я и Балу – военный комендант одного из районов Донецка.

– Шекспир, ты сегодня снова за корреспондента.

Балу растерян. Огромный мужчина, похожий на матёрого медведя, за эти несколько месяцев уже успевший пройти через настоящую преисподнюю, не знает, что делать. Он тщательно это скрывает, и со стороны это практически незаметно. Автомат висит за спиной. Походка какая-то неуверенная. Его можно понять. Перед ним не враг. И задача не боевая.

Балу когда-то был майором таможенной службы, из которой был уволен за то, что набил морду кому-то зарвавшемуся, но имеющему погоны. Революцию он встретил простым донецким водителем и вступил в ополчение одним из первых. Был под Карловкой. Был под Песками. Все, кто пробыл здесь хоть день, знают, что это означает. Теперь, в «Варяге», он дорос до коменданта Пролетарского района города. И ему, как и другим комендантам, поручили это.

Я оглядываюсь. Передо мной гудит толпа. Скорбная толпа. Старики, ветераны, инвалиды, одинокие матери. Их много. Очень много. С тех пор, как несколько месяцев назад киевская хунта перекрыла выплату всех социальных пособий, эти люди оказались даже не за чертой. Они оказались на дне. Народной Республике понадобилось несколько месяцев для того, чтобы хоть как-то наладить сбор денег. И первое, что она сделала, – начала выплаты этим людям. А дожили не все. Далеко не все.

– Так что мы будем делать, Балу? Почему нас сняли с боевого дежурства? – Я всё ещё пытаюсь осознать.

– А как иначе, Шекспир? В городе полно мародёров и просто бандитов. Для того чтобы выплатить это пособие людям, надо, чтобы эту выдачу охраняла армия.

Я понимаю. Это действительно важнее боевых. Гораздо важнее. Республика – это молодое непризнанное государство. А если государство не может защитить самых обездоленных своих граждан, то чего оно стоит? Люди должны увидеть, что жизнь начала налаживаться. Что чёрный мрак безысходности рассеивается. А ещё… Люди просто должны перестать умирать от голода. Старики больше не должны падать на улицах из-за того, что им не на что купить лекарства. Это задача номер один. Нет ничего важнее.

– Нас всех собирают. Пунктов выдачи много, весь «Варяг» задействован на охране. – Балу, наконец, добрался до стальной двери и теперь оглядывается. – Завтра ты тоже заступаешь на пост в соседнем районе.

Я киваю и машинально поправляю видавший виды АК–74, рождённый в 1982 году и теперь висящий у меня за плечом. Он не в боевом положении. Здесь не с кем воевать.

* * *

– Гоги, сзади. – Кто назначил меня старшим тактической двойки? Никто. Но я отдаю команды. И меня слушают. Почему? Не знаю. Здесь очень многое происходит именно так – просто происходит и всё.

Одна моя рука на рукоятке, другая на затворной раме. Автомат прижат к груди и переброшен через левый локтевой сгиб стволом вниз. Боевое положение. Мы движемся в боевом порядке. Я впереди, мой друг с позывным «Гоги» замыкает. Вокруг гаражи и хрущёвские пятиэтажки Калининского района Донецка. И между нами две пожилые женщины. Почтальоны… Мы охраняем почтальонов. В боевом порядке. Патроны в стволах. Пальцы возле курков. Одна секунда, чтобы отщёлкнуть предохранительную скобу и прицелиться. Социальные пособия в Донецке разносятся нынче именно так. И никак иначе.

Я трясу головой. Свежий воздух – это хорошо. Пятый день мы охраняем временный пункт выдачи пособий в ДК «Родина», Доме культуры инвалидов. В основном слепых и слабовидящих. Единовременная выплата Народной Республики касается далеко не всех. Только самых обездоленных: инвалидов войны, тех, кто утратил кормильца, и тех, у кого в семье есть больные дети. Каждого получающего фотографируют на цифровую камеру. Военные власти ДНР установили такой порядок для того, чтобы точно знать: деньги выданы людям, и их никто не украл. Вот только прийти могут не все. Много лежачих. Тех, кто не ходит сам. К таким мы приходим на дом.

– Это последний в списке на сегодня?

Мне кивают.

– Последняя. Это бабушка лежачая. Ей лет 80 уже. – Ирина Евгеньевна, старшая группы гражданских волонтёров, смотрит в ведомость. Она работает бесплатно. Она ничего не требует взамен. Пожилая женщина с добрыми глазами. Та самая, которая на днях сказала мне, что если укропские гады войдут в Донецк, то она взорвёт их вместе со своим домом. Миниатюрная дама, которая очень любит внуков. Но почему-то я ей верю сразу. Она совершенно точно это сделает.

– Паша, мы пришли.

Стоим перед подъездом четырёхэтажного дома 60-х годов. Старого, но опрятного. Заходим внутрь. Мы остаёмся внизу на лестничной площадке первого этажа, а гражданские уходят вверх. Закуриваем.

– Шекспир! – Гоги перекидывает автомат за спину. – Как думаешь, когда они полезут?

Пожимаю плечами. Курим молча. Мы уже 10 дней ждём наступления укров. Спим с оружием, не снимая формы. Некоторые даже не разуваются. А они всё не идут и не идут. Боятся, что ли? Их больше, чем нас. У них больше техники. У них за спиной всё «цивилизованное сообщество». Но всё равно они нас боятся. И не решаются дёрнуться. Хотя ещё пара недель, и это может стать бессмысленным. The Winter is coming.

Гоги трясёт головой. Глаза у него слипаются. У меня тоже. То, что мы теперь несём охрану социальных выплат, не сняло с отряда «Варяг» других обязанностей. До обеда мы охраняем пункты выдачи денег. После обеда дежурим по городу, охраняя его от расплодившегося вооружённого сброда – мародёров и бандитов, прикидывающихся ополчением. А ночью боевое дежурство. И постоянная боевая готовность. Парни уже несколько дней спят по два часа в сутки. Не успевают мыться и есть. У всех на лице многодневная щетина и чёрные круги под глазами. Но никто ничего не говорит. Никто не спорит.

Слышим шум на лестнице. Спускаются волонтёры.

– Ну что, выдали? – Я снова перекладываю автомат на левую руку. Ирина Евгеньевна качает головой. Она смотрит сквозь меня.

– Нет. Она умерла. Соседи говорят, что ей не на что было купить лекарства.

– Когда?

– Позавчера.

Мы молчим. Почему мы не пришли к ней в первый же день? Мы же могли успеть…

Но мы не пришли.

И мы не успели.

Мы молчим. Нам нечего сказать друг другу.

* * *

– Паша, на сегодня мы заканчиваем?

Я вскидываю голову. И понимаю, что на секунду отключился. А может, не на секунду. Нельзя. Сегодня я дежурю один. Десятый день дежурства. Ирина Евгеньевна вопросительно на меня смотрит. На часах почти два. Это ограничение по времени было наложено военными для того, чтобы все льготники могли вернуться домой засветло. К каждому ведь не приставишь вооружённую охрану.

Я подхожу к окну и пытаюсь разогнать тяжёлый липкий туман в голове. За окном недостроенная «Кальмиус Арена» – огромный спорткомплекс, возводившийся для чемпионата мира по баскетболу, который Донецк должен был принимать через несколько лет. Теперь уже это вряд ли произойдёт, и недостроенный колосс навсегда останется всего лишь видом из окон… Окон Донецка. Заклеенных крест-накрест, как в блокадном Ленинграде.

– Да. Давайте закрываться. Скоро приедет Сфинкс и снимет кассу.

Несколько дней назад Сфинкса назначили военным комендантом Калининского района. Республика не разбрасывается кадровыми офицерами. Он болен. Как и половина отряда. Только его простуда перешла в ангину и Сфинкс потерял голос. Кое-как общаться вживую он ещё может, а вот по мобильному телефону уже нет. Его просто не слышно. Но на больничный он не ушёл. Никто не уходит. Когда три недели назад у Балу открылся тяжелейший бронхит, почти перешедший в пневмонию, в больницу его клали практически с боем.

– Вы бы вышли подышать, Павел.

Я киваю. Выхожу на крыльцо покурить. Заодно и взбодрюсь. Потом вернусь и, наконец, пообедаю. Банка консервов «Килька в томате» ждёт со вчерашнего дня. Война – это место, где есть хочется всё время. Первое, что ты понимаешь, попав в этот слой Сумрака: есть, спать и мыться здесь надо при первой возможности и столько раз, сколько такая возможность предоставляется. Не имеет значения, хочешь ты или нет. Есть такое слово «надо». Потому что ты абсолютно не ведаешь, когда такая возможность представится снова и что будет происходить вокруг через пять минут. Война – это пространство глобальной неопределённости. Фундамент военной кухни: тушёнка, сгущёнка и чёрный чай. Они не надоедают. Потому что они – жизнь. Но если тебе попадается такое роскошное яство, как «Килька в томате»… Ни в одном ресторане высокой кухни в мирной реальности ты не испытываешь такого восторга от вкусовых ощущений. Рыбные консервы – пища богов. Настоящий деликатес в нашей ситуации. Подгон от местного населения. К вопросу о том, поддерживает ли оно нас: с первого дня нам несут еду. Каждый день мы приносим в казарму парням мёд, сахар, соления, нехитрые фрукты, сало, яйца. Сумки еды от людей, которым самим нечего есть. Принимаем это, отводя глаза. Потому что понимаем: нельзя отказываться. Люди приносят это от всей души, от чистого сердца, и это заметно. Это очевидно. И если мы откажемся брать – мы их обидим. Незаслуженно. Жестоко. Мне врезалась в память немая женщина, буквально засунувшая мне в руки пакет яблок из своего сада и жестами просившая их взять. Я сам онемел, встав столбом. А она быстро ушла. А те, кто может говорить… Они приносят еду и просят, умоляют: «Ребята, не сдавайтесь! Не отдавайте нас им! Не пустите этих тварей в наш город!» Гражданские тоже ждут наступления укров. Ждут не меньше нас.

– Сынок!

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит бабушка. Маленького роста. Практически слепая. Без зубов. Седая, как лунь. С палочкой.

– Сынок, подскажи… Мне ваша выплата не полагается. А когда дадут пенсию?

Я не знаю. На пенсии деньги ещё не собраны. Мы каждый день говорим об этом людям. Говорим, опустив глаза. Мы знаем, что пенсии выдавать начнут. Что мы всё сделаем, чтобы это произошло. Но дело не только в отсутствии денег. Деньги найти можно. Но есть ещё одно «но». Страшное «но». Уходя, укропская власть уничтожила все списки пенсионного фонда. Стёрла все компьютерные программы, где они содержались. Уничтожила и стёрла, сознательно обрекая старых и больных людей на голод. Просто для того, чтобы напакостить. И посеять недовольство. ДНР день и ночь пытается восстановить эти списки, но процесс это медленный. Слишком медленный. И не все дождутся его окончания. Мы знаем. И мы ничего не можем с этим поделать

– Сынок, я же всё понимаю… Не полагается, значит не полагается. Порядок такой… Но мне нечего кушать… Что мне делать, сынок? – Она плачет. – Сынок, мне нечего кушать…

Я вдруг чувствую боль в пальцах. Смотрю вниз и понимаю, что вцепился в автомат до такой степени, что они почти посинели. Пытаюсь разжать их. И вижу, что руки трясутся. Нервы сдали. Я молча поворачиваюсь и ухожу в комнату, откуда только что вышел. Беру банку консервов «Килька в томате», выношу и отдаю ей. Возьмите, бабушка… Мне больше не надо… И ухожу. Почти убегаю. Я не могу смотреть ей в глаза. Пусть даже она почти слепая. Я знаю, что она скажет, когда поймёт, что произошло. Она попытается целовать руки. Она будет благодарить… Я не хочу этого слышать. Я не хочу этого видеть. Не хочу и не могу. Господи, когда ж эти укропы нападут уже?! Трусливые свиньи. Лучше на фронт. Лучше куда угодно, только не сюда. Лучше всё, что угодно, только не это.

Остановился. Пробую отдышаться. Получается с трудом. Сердце гремит в ушах как разрыв «Града». Эти пособия – хотя бы что-то. Чтобы люди просто не умирали от голода. В начале XXI века. В самом центре Европы.

А ведь всего пару недель назад было ещё хуже…

* * *

Пару недель назад… 20 октября. День последней большой бомбардировки Донецка. День, когда на город упала ракета «Точка-У». Вечер. Солнце уже садится. То там, то здесь раздаётся грохот разрывов. «Грады». Миномёты. Гаубицы.

Старый, раздолбанный до крайней степени микроавтобус «Фольксваген» (в отряде ласково именуемый «Фокером») несётся по дороге между Донецком и Макеевкой. Внутри тактическая группа нашего отряда. Я сижу у окна. Темнеет очень быстро.

– Где находится эта Ясиновка?

Старший группы Шах отвечает, не отводя взгляда от дороги:

– Это ничья земля. Её считаем своей и мы, и укропы. Но реально там нет ничьих солдат. Напороться на укров там можно влёгкую. Но и они там влёгкую могут напороться на нас.

– Что это за женщина, которой мы везём еду?

– Не знаю. Она голодает. Старая, из дома выходить не может, а помочь некому. Сын вроде есть, но Ленка говорит, что он чмошный. Не помогает ей. Ну, в деревне никакой власти нет, она никому не нужна.

Ещё одна старая женщина, которая просто умрёт от голода, если мы ей не поможем. И мы едем к ней. Боевой группой. Под обстрелом. На ничью землю. Проезжаем последний блокпост. Шах командует снять оружие с предохранителя и дослать патрон в патронник. Салон «Фокера» оглашается клацанием затворов. Лена, наш секретарь, едет с нами. Она знает эту женщину и может точно показать, как к ней проехать. Она сидит посередине салона, между мной и Кузей, бородатым стрелком, начавшим воевать ещё в Приштине. Фактически мы прикрываем её собой с двух сторон.

Машина подпрыгивает на ухабе. Или это воронка.

– Ты не убей нас раньше укропов, Гагик-джан!

Я нервно пошутил, все нервно хохотнули.

– Так мне ехать быстро или по правилам?

За рулём Гоги. По паспорту Гагик Мкртичевич. Армянин из Подмосковья, приехавший воевать за Русский Мир. «Армянин – сын Империи. Без Империи армянина нет». Кажется, это сказал Грант Матевосян. Классик армянской литературы XX века.

Въезжаем в Ясиновку.

Ясиновка – это не Спартак. Её не бомбили. Население в основном на месте. Но ощущение потусторонности здесь не менее отчётливо, чем на Спартаке. Потому что в Ясиновке нет никакого государства. Ни нашего. Ни бандеровского. И это ощущение отчего-то до такой степени давит, что находиться здесь страшно даже нам, пятерым вооружённым мужчинам.

Внезапно машина останавливается. Гоги многоэтажно высказывается на русско-армянском суржике. Я, как коренной ростовчанин, понимаю все части его фразы. Остальные переглядываются, но общий смысл доходит до каждого: машина сломалась.

Выходим наружу. Рассредоточиваемся. Хуже места для поломки представить себе невозможно. Всех, кто рассказывает про то, что ополчение отжимает у людей машины, я бы с огромным удовольствием заставил изучить наш автопарк: свалку металлолома на колёсах. Командир – и тот ездит на китайском дришпаке, причём не на своём. Это машина его водителя Влада (позывной «Чел») – парня без ноги, который пришёл воевать на протезе. Таких историй здесь много – против бандеровцев здесь воюет весь народ.

Гоги заводит машину. Мы едем. Проезжаем метров 50, и она снова останавливается. Она вставала раз пятнадцать, пока мы не вернулись на базу. Я отчётливо пожалел, что у меня нет гранаты. Среди нас это одно из самых желанных приобретений, нужное с одной целью: чтобы применить её, если будет угроза попасть в плен. Не против врага. Есть случаи, когда смерть – не самый худший вариант. И уж точно она лучше, чем попадание в руки бандеровским садистам из концлагеря в бывшем аэропорту одного из городов на оккупированной территории, где ямы и пыточные бараки оборудованы прямо на взлётной полосе.

Я до сих пор не знаю, как мы тогда на них не нарвались. Что тут скажешь? С нами Бог. За время, пока мы ломались, все укропские стукачи успели отзвониться им по десять раз каждый. Но, видимо, у великих укров в тот день были дела поважнее нас. Подъехали к дому. Бабушка-кореянка с измождённым лицом встретила нас у дверей. Когда мы вошли в дом, она разрыдалась. Морально она уже приготовилась к смерти от голода. Мы привезли ей большой пакет чая, упаковку тушёнки, крупы, макароны. Всё, чем «богаты» сами. Дом бедный, но чистый. На стене старая икона.

А она всё плакала. Плакала не останавливаясь…

Нам надо было уезжать. Нам надо было торопиться. Все уже вышли из дома. И тут у меня снова сдали нервы. Так же, как пару недель спустя они сдали в ДК «Родина». Я обнял её, прижал к себе и держал, пока она не начала успокаиваться. Сколько прошло времени – не знаю. Может, несколько секунд. А может, вечность.

В машину сели молча. У всех стиснуты зубы.

– Так где её сын?

Смотрим на Лену.

– Да здесь он. Спрятался.

– Почему?

– Нас боится. Он её бьёт.

Шах бледнеет. Потом чернеет.

– Сука, попадётся, завалю его на хрен!

Мы молчим. Мы все этого хотим.

* * *

ДК «Родина». Середина дня. Она сидит и смотрит на меня честными глазами. Очень честными. И полными праведного возмущения.

– Как вы смеете меня обвинять!

– Вас пока никто ни в чём не обвиняет. Эта справка подложна. Откуда она у вас?

– Выдали в пенсионном фонде!

– Кто выдал?

Мнётся. На лице наглость, а на дне глаз плещется страх. Она не невинная жертва и эту справку ей выдали не по ошибке. Это видно невооружённым глазом. Она с кем-то договорилась и теперь не хочет его выдавать. Не из верности принципам. Просто она боится, что тот, кого она выдаст, мгновенно сдаст её саму.

– Как вы смеете не выдать мне деньги, которые мне полагаются?

– Вам полагается вдвое меньше. Эта справка – мошенничество.

– Как вы смеете?!! – Кажется, других фраз «праведного возмущения оскорблённой невинности» она заготовить не успела. – Как вы смеете?!! Я голодаю, а вы хотите сами украсть мои деньги…

– Голодаете? ВЫ ГОЛОДАЕТЕ???

Она осеклась. И мгновенно съёжилась под моим взглядом. Не только она. Волонтёры, перехватив его, тоже как-то дёрнулись. И отшатнулись. Как от удара током.

ОНА ГОЛОДАЕТ?!!

Я смотрю на её круглое, розовое лицо. На маленькие, кругленькие свинячьи глазки. Которые честно хлопают. Вернее, хлопали. Теперь они нервно моргают. Она хочет получить лишние 900 гривен. Фактически украсть их. 900 гривен… Две с половиной тысячи рублей. Смешные деньги, не правда ли?

Деньги, на которые прямо сегодня может не умереть от голода пять человек.

ПЯТЬ ЧЕЛОВЕК!

Прямо сегодня…

Внезапно звуки становятся глухими и гулкими, а мир вокруг вдруг начинает быстро затягивать какая-то странная багровая пелена. Реальность покрывается рябью и дрожит. Я вдруг чувствую, что нестерпимо хочу ударить её прикладом. В лицо. С медленного, широкого замаха. Холодно. Молча. Ломая кости и вышибая наружу алый фонтан. Правый локоть сам собой уходит в сторону, скидывая с плеча автоматный ремень…

Делаю судорожный вдох. Сознание резко проясняется. Я этого никогда не сделаю. Потому что она гражданская. А я не укроп.

Живи, сука.

Если сможешь.

Потому что Бог справедлив.

И Он всё видит.

4. Дурная балка

(декабрь 2014)

– А мы думали ты не вернёшься.

Крот, новый старший моей группы, сменивший раненого Шаха, жмёт мне руку.

– Рады тебя снова видеть, Шекспир.

– Я ж сказал, что еду домой максимум на пару недель.

– Многие так говорят. Но не все потом возвращаются.

Я об этом хорошо знаю. Хотя слово «многие» – это всё же преувеличение. Большинство возвращается, и это подавляющее большинство. Другое дело, что многие изначально едут сюда на какой-то определённый срок. Некоторые даже в отпуск. Нет, они здесь не отдыхают. Они хотят помочь всем, чем могут. Они воюют наравне со всеми. Они понимают, что эта война за будущее их детей. И хотят отдать ей свой долг. Но этих детей надо кормить. И взрослые мужчины, прошедшие войны, не могут уйти с работы, чтобы воевать здесь всё время. Они могут делать это только тридцать дней в году. Обманув семьи и вместо моря и рыбалки приехав сюда. Мы это прекрасно понимаем. Потому что кроме священного долга перед своим народом есть ещё священный долг мужа и отца. И люди, не желающие им пренебречь, заслуживают не меньшего уважения, чем те, кто приезжает сюда надолго.

Есть и другие. Те, кто приезжает на Донбасс ради галочки в биографии. Для того чтобы было чем похвастаться потом в компании друзей и услышать в свой адрес: «Вай, красаучик!» Они отираются здесь какое-то время, получают армейскую ксиву Народной Республики, делают «героическую фотосессию» с автоматом и убегают за «ленточку». Больше им здесь ничего не нужно. У нас в отряде такие были, причём совсем недавно: поклялись мамой, что вернутся, взяли документы на получение гуманитарки для отряда (во многом снабжаемого русскими благотворительными организациями) и были таковы. Документы не передали, телефоны отключили. В их адрес здесь не звучат ругательства или проклятия. Нет. Только тихое, молчаливое презрение. Большего они, наверное, и не заслуживают.

А случаются и вовсе банальные вещи. Люди, побывав в Аду, вдруг снова окунаются в мирную жизнь и уже не могут вернуться. Просто не находят в себе сил для этого. Что ж… Кто мы такие, чтобы их упрекать? Это странная война. И у неё очень странные отношения с окружающим миром.

– Готов вернуться в строй?

– А как же.

Я и правда соскучился по автомату. Этот параллельный мир затягивает и очаровывает, как мрак безлунной ночи, и многие действительно начинают скучать по нему на гражданке. Тем более, если на этой самой гражданке всё сгнило насквозь и ты, оказавшись там, вдруг пронзительно это понимаешь.

– Ну, тогда добро пожаловать, брат.

Крот улыбается. В отличие от совсем молодого Шаха, впервые взявшего автомат несколько месяцев назад (как и большинство здесь), Крот – опытный сорокалетний боец со взглядом волка. Спокойный, невозмутимый, уравновешенный. Крот хороший человек. Но не хотел бы я повстречать его на поле боя. Невдалеке загрохотало. Мы на секунду замерли. Входящие. «Град».

– Близко кладут. Километр, не больше.

Крот задумчиво смотрит в окно. За время, пока я был в большой России и лечил застуженные лёгкие (стандартный военный диагноз – болезнь сырых окопов и холодных казарм), у отряда «Варяг» появилась новая база. Мы переехали с машзавода на окраине в центр Донецка. В бывшее административное здание: двухэтажный особняк на одной из центральных улиц. Новая казарма была удобней, благоустроенней, гораздо теплее предыдущей, но при этом находилась в зоне работы артиллерии противника. Входящие здесь ложились близко. Очень близко.

Сейчас это было очень актуальным вопросом. Два дня назад бои за аэропорт вспыхнули с новой силой. И в этот раз оборона укров, наконец, хрустнула и начала заваливаться. Поняв это, враг словно обезумел. По городу начали бить с какой-то отчаянной, истерической злобой. Но и наши не оставались в долгу. Каждый день они давали достойный ответ. Залпы «Градов» сливались в долгий, протяжный гул. Пальба из тяжёлых миномётов напоминала пулемётные очереди. Гаубицы вливались в общий хор своим громким глубоким контральто. Эти звуки ласкали слух. Каждый из них красноречиво свидетельствовал: мразь, расстреливающая город, получает по заслугам.

– Парни, срочно нужно двое бойцов. – Голос Балу выводит из задумчивости.

– Какая задача? – Крот насторожился.

– Да ничего особенного. – Балу красный с мороза и как всегда пышет оптимизмом. – Хохлы где-то попали по высоковольтной линии. Два района без света остались. Сейчас поедет бригада ремонтников. Ну, чтоб хотя бы найти, где именно порвало. Им бы сопровождение дать.

– Зачем? Они ж не на передовую едут.

– Ну, мало ли. Всё ж таки не курорт. – Балу хохотнул. Если это можно так назвать.

Хохочет он не тише гаубицы.

Крот кивает.

– Тогда пойдут Шекспир и Чудный. Ребята нормальные, но боевого опыта у них мало – пришли недавно. Для твоих ремонтников самое то. Ты как, Шекспир? Или ты только статьи писать будешь?

– Ни фига. Я ополченец.

– То-то я смотрю, ты ополчился.

Смеёмся. Подходит Чудный. Мой напарник – примечательный персонаж. В Интернете и не только он известен как «Стример Влад». Тот самый 17-летний паренёк из Мариуполя, который заснял и выложил в Сети кадры кровавой расправы, устроенной правосеками в его родном городе в день праздника 9 мая. Когда бандеровские ублюдки из окон расстреливали людей, посмевших отмечать День Победы. Это в бандеровской бывшей «Украине» вдруг стало преступлением, за которое можно безнаказанно убивать прямо на улице. Это был один из тех самых эпизодов, которые в итоге вылились в войну. За эту съёмку Чудный успел побывать в застенках СБУ. Откуда чудом же и спасся: его обменяли. Несмотря на все эти бурные события, свалившиеся на него, как снег на голову, Влад совсем ещё пацан. Его миновало то резкое взросление, что постигло всех детей Донецка. Детей войны. Детей ужаса. После освобождения он уехал в Россию, откуда вернулся лишь недавно, чтобы вступить в ополчение. Необстрелянный молодой паренёк, который даже бриться ещё не особо умеет. Но жгуче желающий отплатить тем, кто залил кровью его город.

Нам выдают оружие. АКМ и АКС со складным прикладом работы местных ремесленных дарований. 7,62 и 5,45. Бесцеремонно беру себе «семёрку». Молодому всё равно, а мне нравится. Вообще личные предпочтения в оружии здесь появляются очень быстро. Я сделал выбор в пользу «неувядающей классики»: 7,62, «весло», 1972 год выпуска. Несмотря на это, машинка сияет, как новая. Она со складов длительного хранения. Не автомат, а мечта поэта.

– А это зачем? – Влад указывает на срез дульного компенсатора. Что ж, для не знающего человека он и правда выглядит странновато.

– Я тебе потом объясню. Пошли.

Втискиваемся на заднее сидение машины. За рулём Егор, комендант Куйбышевского района. Они с Балу чем-то напоминают друг друга, несмотря на то, что совершенно разные и внешне, и по характеру. Однако широкие кряжистые фигуры, огромные кулаки и сходство с хозяином русского леса придаёт им похожести.

– Шекспир, – Егор не торопясь выезжает из двора казармы, – они нас ждут возле райисполкома. Зелёная «таблетка». Просто проедетесь с ними. И, если надо, пройдётесь. Задача – фигня. Максимум на пару часов. Обычные коммунальные работы, по сути.

– Проза жизни. – Балу снова хохотнул. – Только ты осторожней. Там может быть весело.

Егор задумчив. Он – кадровый военный. Сержант ВДВ, на этой войне за несколько месяцев доросший до майора. Заслуженно. По делам своим. Серьёзный, степенный, не особо склонный шутить.

– Чего именно ожидать?

– Может прилететь. Могут укропы появиться. И то и другое маловероятно, иначе б вас было не двое. Укропов в том секторе давно нет, а стрелять там некуда. Разве что в местный дурдом.

– Там дурдом?

– Ага. Психлечебница. Поэтому местность называется Дурная балка. Это, типа, юмор.

– Понятно.

Название мне нравится. Настроение поднимается.

Ремонтники подъехали с небольшим опозданием. В том, что мы их сопровождаем, нет ничего нового: отряд «Варяг» давно взял под охрану коммуникации осаждённого города. А иначе здесь просто нельзя. Пересаживаемся в УАЗик коммунальщиков. Их бригада – трое усталых мужиков среднего возраста. Один (тот, что помоложе) за рулём. Он задаёт нам привычный вопрос:

– Когда это кончится, ребята?

Привычно отвечаю:

– Когда Львов возьмём.

– Шутите? – Водитель улыбается.

– Нет. – Я и правда не шучу. – Пока мы не разберёмся с этим гнездом заразы – они ведь не уймутся.

– Скажете тоже. – Мужики поёжились. – Их бы от Донецка отогнать. Чтоб хоть не обстреливали.

– Ну, парни, наши сейчас именно этим и занимаются. – Указываю рукой в сторону канонады.

– А чё так громко? – Влад прислушивается. – Исходящие совсем рядом.

Я тоже прислушиваюсь. Да, действительно.

– Так тут наши батареи рядом. Приехали и с утра по укропам бьют.

– Вон оно что. Обратка уже была?

– Пока не прилетала. Ну, так день только начинается.

Смотрю на часы. Половина одиннадцатого. Да, день ещё впереди. Укры пока отстреливаются по другим районам. Но всё может измениться в любой момент.

– Как-то мне не по себе. – Чудный на заднем сидении забеспокоился.

– Да успокойся. Здесь всё время так.

Это правда. Здесь фраза «Все под Богом ходим» приобретает на редкость экстремальное звучание.

Подъезжаем к первой остановке. Той самой местной психлечебнице. Я выхожу из машины и закуриваю. Как же сегодня красиво. Выпавший ночью снег залил всё вокруг слепящим глаза кристальным сиянием. Деревья величественны, как пушистые холмы. Под берцами музыкальный снежный хруст. И воздух словно ожил: он сам сверкает и искрится, как этот снег. И над всем этим бездонное степное небо. Чистое. Без единого облачка.

«Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит.
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит».

Да, Пушкин – действительно наше всё. Лучше него никто не описал эту, холодную и жаркую одновременно, роскошную красоту русской зимы. И вряд ли у кого-то это получится лучше.

Смотрю на здание лечебницы. Особняк из красного кирпича, обнесённый высокой оградой и окружённый красивым парком. Да, местные психи живут кучеряво. Прямо, пасторальное место, от которого веет покоем и умиротворением. Хотя, может, так оно и нужно. Может быть, душевнобольным легче выздоравливать в таком месте?

Ремонтники возвращаются.

– Здесь всё цело, – говорит старший. – Теперь поедем к самой балке. Наше начальство говорит, чтоб мы не съезжали с трассы. Подъезжаем туда, где линия её пересекает, и смотрим по сторонам. Всё.

– А шо такое? – Водитель явно недоволен. – Мы ж так ничего не увидим! Линия по самой балке идёт. Давайте быстренько вдоль неё проедем.

– Там неспокойно. – Старший явно демонстрирует скепсис. – На трассе нас только ленивый не срисует. Если что, как мы выберемся?

– Да не парься. Нормально всё. – Молодой шофёр настроен решительно.

Мы с Чудным смотрим друг на друга. Наша задача их сопровождать, а не определять маршрут. Но разговор этот нам нравится всё меньше. Тем более что мы оба не местные и эту часть города совершенно не знаем. Что там такое? Почему неспокойно?

Доезжаем быстро. Трасса пролегает по невысокому валу, с двух сторон обсаженному деревьями. Видно нас на ней действительно хорошо. Мы стоим чуть в стороне. Курим. Ремонтники продолжают оживлённо спорить. Шофёр что-то яростно доказывает. В итоге старший машет рукой и подаёт нам знак. Мы садимся в машину. Водитель долго разбирается с рычагами, переключая мосты.

– Мы куда это направляемся? – Моё беспокойство растёт.

– Да всё нормально! – неопределённо отвечает шофёр и вдруг резко трогается с места. Мы сворачиваем с трассы и быстро едем по просёлку, занесённому снегом. Машина скачет на кочках. Амортизаторы у неё явно не мерседесовские. Я ошалело оглядываюсь. Окружающий пейзаж с каждой секундой нравится всё меньше: он пуст. Словно вымер.

– Куда мы едем?

Я поворачиваюсь к водителю с явным желанием вернуть его на трассу… И вдруг вижу впереди чьи-то брошенные позиции. Ящики из-под снарядов, разбитые брустверы, оставленные окопы, засыпанные снегом. И на белом снегу грязные чёрные пятна миномётных разрывов.

Стоп! Снег выпал сегодня ночью. Это свежие попадания.

– Поворачивай назад!

Поздно.

Омерзительный вой резанул по ушам и мгновенно сменился громкими хлопками.

– Это по нам! – буквально взвыл старший коммунальщик.

Машину ведёт юзом. Мы останавливаемся. Сидящие в ней замерли. Их словно парализовало. Я будто в замедленной съёмке наблюдаю, как белые кроны деревьев метрах в пятидесяти перед нами вдруг расцветают десятками маленьких, ярких огненных бутонов. И долей секунды спустя снова приходит хлопок.

– Наружу! Из машины, быстро!

Это мой голос? Это я кричу?

Да. Я. Мой приказ словно заново включает людей. Они сбрасывают оцепенение и с неимоверной прытью сыплются на снег. Я выпрыгиваю следом. Мы ныряем в белое покрывало. Снова вой. Чудный машинально тянет шею вверх, чтобы посмотреть на источник звука.

– Пригнись!!!

Он утыкается лицом в снег. И в этот момент я вижу вспышку. И слышу грохот. Резкий. Хлёсткий. Как удар кнута. И всё это в семи метрах от меня.

Мина… Восьмидесятка… Господи…

Земля вздрогнула, выбив из себя искрящиеся вихри колючей снежной пыли.

Свет погас.

Звуки стихли.

…Господь – пастырь мой, и я не буду ни в чём нуждаться… Он упокоит меня на хлебородных пажитях Своих и проведёт чистыми водами Своими… Он направляет меня на стези праведные во имя Своё… И если я пойду долиною смертной тени, то не убоюсь я зла… Потому что Господь со мной…

Как там дальше?.. Я же помнил это полностью… Ладно, не важно, Господи… Ты и так всё знаешь… Просто не оставляй тех, кого я люблю. Если я сам их оставлю…

– Шекспиииир… Шекспиииир… Шекспиииир…

Чудный… Кричит… Мне… Трясу головой. Звуки возвращаются.

Не понял, я что, жив? Но как?!!

КАК, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?!!

– Шекспир, ты в порядке? – Чудный тоже трясёт головой и почему-то неистово трёт шею.

Сколько прошло времени? Часы? Минуты? Доли секунды?

– Вроде бы. А ты?

– Я вроде тоже.

Осматриваю себя. Потом остальных. Целы все. Ни царапины. Осторожно выглядываю из-за сугроба. Она упала в ложбину. В маленькое естественное углубление, заросшее низкорослыми деревьями, почему-то скрюченными и вывернутыми.

Наша смерть досталась им.

Достаю телефон и набираю Егора.

– Егор, б…!

– Ну, во-первых, не б…. – Егор не любит этот раздел русского языка.

– Извини. По нам прилетело. Причём хорошо. И могут попытаться сделать второй заход.

Коротко излагаю ему суть ситуации.

Молчание в трубке. Затем напряжённый голос Егора.

– Шекспир. На войне так бывает. Мы с тобой оба всё понимаем. Ты старший. Принимай решение по обстановке.

– Принято.

Даю отбой. И понимаю, что на меня не мигая смотрят четыре пары глаз. Трое гражданских и молодой боец. Три парализованных страхом мужика и зелёный пацан с автоматом. А рядом машина. И она – мишень. Эти люди должны жить. Любой ценой. И отвечаю за это я. Лично. Персонально. Они сейчас ждут моего решения, от которого зависит их жизнь. И которое надо принимать быстро. Делаю глубокий вдох. Стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо. Вроде бы это у меня получается. Произношу громко, чётко, не запинаясь:

– Слушай мою команду. Машину бросить. Выводим гражданских из-под обстрела.

Они зашевелились. И даже сами начали двигаться в нужном направлении. Отползаем от машины. Движемся к шоссе. Ближайшее укрытие, за которым можно было бы хоть как-то подняться, метрах в ста. Ползём быстро. Гражданские начинают отставать.

– Вперёд! Не останавливаться! Головы не поднимать! Быстро!

Они ускоряются. Вовремя. В воздухе снова саднит мерзкий вой. Тихий. Но однозначный. Мы успели отползти метров на 50. Падает ещё одна мина. Далеко от нас.

Плохо же они пристреливаются.

Я делаю рывок, и время словно замирает. Мир вокруг смазывается и растягивается, словно по холсту с непросохшими красками кто-то провёл рукой. Всё справа, слева, сзади сверху и снизу как будто исчезло. От всего мироздания осталось только то, что впереди. Маленькое окно жизни, до которого надо добраться любой ценой. Быстрее, Паша, быстрее! Не останавливаться!

– Быстрее! Быстрее! Не останавливаться!

Снова мой голос. Снова звучит как из другого мира.

Вижу выпученные глаза Чудного. Парень гребёт по снегу, как безумный тюлень. Правильно делает: падает ещё одна. На этот раз ближе. Твою дивизию… Откуда они знают, что мы вообще здесь? Ведь и речи быть не может ни о каком визуальном контакте. Может, это просто обратка? Ведь где-то рядом наша батарея. Или… Что там Егор говорил про возможное появление укропов?

– Парни. – Я говорю тихо, дыхание давно сбилось, но они слышат. Они ловят каждое моё слово. – Парни, если появятся укры, я приму бой. Без обид, ребята. В этом случае просто бегите.

Они понимают. В плен мы не сдадимся. Лучше лечь прямо здесь. И забрать с собой хоть одного гада, если повезёт.

Доползаем до укрытия: гряды зарослей вдоль нашей колеи. Поднимаемся, и, пригнувшись, почти на корточках, в невероятной позе начинаем бежать к трассе.

– Эй! – слышу голос водителя. – Слушай, как же так, нас же отымеют во все щели за то, что мы машину бросили. А вдруг она на ходу. Давай заберём! Я её разверну за две секунды…

– Ты что, дурак? – Я не злюсь. Эмоции словно выключились. – У тебя семья есть?

– Ага. – Он шумно гремит носом и вытирает его рукавом.

– Так чего ж тебе так жить не хочется?

Он замолкает. Словно в подкрепление моих слов там, откуда мы только что выползли, гремит ещё один «удар кнута». Поворачиваю голову и вижу прямо на нашей колее чёрный оттиск взрыва. Попадание из первого залпа. Шло чётко в нас. Мы разминулись со смертью не больше чем на минуту. А может на полминуты. Я больше не чувствую ни время, ни расстояние.

Так значит это всё-таки не обратка. Бьют по нам. Именно по нам, а не по кому-то другому. И прорыва врага, похоже, нет. Тогда как? Каким образом они смогли по нам прицелиться?

Вот она, трасса. Дорога жизни. По ней идут наши самоходки. Идут в сторону фронта. Парни на броне машут нам рукой. Мы выходим из зарослей и останавливаемся отдышаться. Пытаюсь восстановить дыхание. Не получается.

– Командир! Что нам дальше делать?

Поднимаю глаза. Рядом, привалившись к дереву, стоит старший ремонтников. Он бледный, как снег, по которому только что ползал.

– В город…

Отдаю Чудному приказ ловить машину. Он делает это очень быстро. Молодая супружеская пара на не новом «Опеле» берёт на борт троих ремонтников. Всё. Гражданских мы вытащили. Вырвали из пасти этой войны три человеческие жизни. Теперь надо выбираться самим.

– Шекспир… Я руки отморозил.

Удивлённо смотрю на Чудного. Он отдаёт мне свой АКС.

– Я рук не чувствую. Не могу его держать.

– А ты почему без перчаток?

– Я их в казарме оставил. Ну, это… Я без них, типа, выгляжу круче.

Громко и многоэтажно матерюсь, коротко, но подробно перечисляя все естественные и противоестественные способы комсумации, известные человечеству. Отвожу душу. Смотрю на руки Чудного. Да уж… Отдаю ему свои перчатки. Потом, подумав, снимаю шарф.

– Замотай сверху.

Рядом останавливается большая снегоуборочная машина.

– Ребята, вам помощь нужна?

Разумеется. Спасибо тебе, добрый человек. Уже в кабине набираю Егора:

– Егор, докладываю: мы вывели гражданских из-под обстрела. Двухсотых и трёхсотых нет. Сейчас возвращаемся в город на попутке.

– Шекспир! – обычно неэмоциональный Егор буквально кричит в трубку. – Спасибо тебе! Ты молодец. Всё правильно сделал.

– Мы машину бросили.

– Да и хрен с ней! Пусть они сами теперь своим имуществом занимаются. Вы людей спасли, это главное.

– Я Чудного в медпункт везу. Он, по ходу, руки отморозил.

– Твою мать!..

Заезжаем в автопарк снегоуборочной техники. Там должен быть медпункт. Чудный в шоке. Его трясёт. У парня нервный срыв. Это ничего. Главное, что там, на поле, он продержался столько, сколько нужно. Молодец, паренёк. Потом, после всего, можешь хоть на луну выть. Но когда надо – сделай всё, как надо. Под руку волоку его в диспетчерскую. Где-то там находится медпункт. Сидящая за пультом немолодая женщина видит нас и сразу же вскакивает. Начинает помогать. Судя по всему, вид у нас тот ещё.

– Вы что делали, ребята?

– Провода чинили. Задача – фигня. Проза жизни.

Пытаюсь криво улыбнуться. Не уверен, что у меня получается.

– Я в первый раз под обстрелом! – Чудный сидит и медленно раскачивается из стороны в сторону.

– Успокойся, братишка. Я тоже.

Женщина-диспетчер смотрит с недоверием:

– Вы так спокойно себя ведёте…

Пожимаю плечами. А что я могу ей сказать? Что так просто было надо? Что если бы я вёл себя иначе, то сейчас на заснеженном поле Дурной балки остывало бы пять трупов? Это ведь не так уж и тяжело: просто взять себя в руки. И сделать всё правильно. Я сегодня очень хорошо понял, что это на самом деле такое: быть командиром. Пусть даже такой маленькой и совершенно небоеспособной группы. В этом нет ничего заманчивого. Это всего лишь дикая, безумная ответственность. За жизни тех, кто на тебя смотрит немигающим взглядом. Ответственность перед Богом, перед их семьями, перед собственной совестью. Сегодня я вкусил этого в полной мере.

– Чудный. – Я вдруг резко расслабляюсь. – Так ты ещё хочешь знать, зачем нужен дульный компенсатор?

* * *

Казарма. Я стою, уставившись в экран телевизора. Молча курю.

– …Сегодня в 11.30 установками залпового огня «Град» украинских силовиков была обстреляна Донецкая психоневрологическая лечебница. Огонь вёлся по детскому отделению. По удивительному стечению обстоятельств, убитых и раненых нет. Очевидцы свидетельствуют, что в том районе действовал наводчик: некая девушка, дававшая целеуказания артиллерии врага. В данный момент её разыскивают… Смотрю на экран… Лес изуродован чёрными кляксами. Деревья парка срезаны, словно косой. В стене из красного кирпича зияют дымящиеся дыры… Звук в телевизоре почему-то вдруг пропал, и я смотрю на безмолвную движущуюся картинку.

Девушка, значит… А не она ли сегодня по нам отработала? Сто пудов… По-другому они бы просто не могли узнать, что мы вообще там есть. В этой безлюдной Дурной балке, похожей на белую, холодную пустыню. Н-да. Поймать бы эту суку и пообщаться с ней хоть пару минут. Скажете, она же девушка? Да нет, ребята. Она не девушка. Она вообще не человек. Как и все они. Вся эта шушера, стреляющая «Градами» по детям.

– …Повреждения, нанесённые энергосистеме города при сегодняшнем утреннем обстреле, были обнаружены и устранены. В настоящий момент электроснабжение двух районов Донецка полностью восстановлено…

Вот так. Выкусите, гады. Донецк жив. И Донецк будет жив.

Не дождётесь, сволочи.

5. Крещение
(январь 2015)

«…ибо ночь темна и полна ужасов».

/Джордж Мартин, «Песни льда и пламени»/

Часть 1. Донецк

«Привет, мама. У меня всё в порядке».

Нажимаю на виртуальную кнопку с надписью «Ok», и короткое sms-сообщение стрелой улетает в эфир. Это уже стало ритуалом: я отправляю их каждый день. Не знаю, верит ли моя мать на самом деле, что я уехал на заработки? Всё может быть. Человеку вообще свойственно не думать о плохом. Просто выталкивать из сознания дурные и страшные мысли, даже если вся логика событий этому противится. Таково строение человеческой психики, и с этим ничего не поделаешь. Но может быть и так, что моя мать в глубине души уже давно всё поняла и просто смирилась. Она ведь знает меня лучше, чем кто-либо на этом свете. Знает, что меня не переубедить ни криками, ни угрозами, ни слезами. И просто делает вид, что верит в моё враньё. Молчит и молится. Как многие русские матери сейчас.

Прячу телефон в наплечный карман горки, и в этот момент здание казармы снова надсадно вибрирует. Прилетело не по нам, но близко, и я инстинктивно пригибаю голову. Утро пятницы встречает просто невообразимым богатством звуков за окном.

Всего день, как я вернулся из Ростова, где провёл новогодние праздники. Донецк поприветствовал разразившейся наконец войной.

– Ну, как тебе наши серые будни?

В курилку заходит Кипиш, интендант отряда.

– Офигеть, как классно, Коля. Бодрит.

Я глубоко затягиваюсь вонючей сигаретой «Хортица» – дешёвой отравой, которую нам выдают в качестве табачного довольствия. Претензий к качеству ни у кого нет: это лучше, чем ничего.

– Не то слово. – Кипиш нехорошо усмехается. – Слышишь, как громко падает? Это танки.

– Да ладно? Это откуда ж они лупят?

– С Карловки и с Песок. Заезжают на высотки и бьют по навесной. Укроп набрался опыта.

Резким щелчком выбрасываю окурок в окно. Скрывать раздражение очень трудно, но надо. Впрочем, такие здесь все: внешне бравые и подчёркнуто лихо равнодушные к происходящему. Все улыбаются. Все травят анекдоты. Все делают вид, что их запредельной крутизне подобный цирк даже не интересен… А зубы скрипят. И глаза становятся мёртвыми. Там, за окнами, горит и осыпается бетонной крошкой их город. Место, где живут те, кто им дорог. Его разносят в прах твари, пришедшие Бог его знает откуда и Бог его знает зачем. Те, до чьего горла мечтает дотянуться каждый из нас. День за днём. Неделю за неделей. Месяц за месяцем. Каждый из нас слышал, как, прикрываясь перемирием, гады стреляли и стреляли исподтишка. Каждый из нас знал, что под прикрытием договора они стягивали на позиции всё новую и новую технику, подвозили боеприпасы, сгоняли эшелонами свежее пушечное мясо с промытыми мозгами. Мы видели, как те, кто приезжает сюда из Винницы, Львова и Киева, нашивали себе на форму шевроны с надписью «Рабовладелец», и знали, по чью душу они это шьют. И ничего не могли сделать. Потому что пока они сами не рванулись вперёд, нам надо было стоять на месте. ИМ нарушение перемирия простят. НАМ – никогда. И похоже на то, что они наконец решились.

Новые обстрелы Донецка начались ещё неделю назад, вскоре после Рождества. Но то, что мы видели сейчас, было чем-то запредельным: второй день город просто стирали с лица земли. Вторые сутки его мешали с грунтом из всего, что было в арсенале бандеровцев: весь букет известных нам РСЗО, миномёты, гаубицы, танки. Расстреливали, не прерываясь ни на минуту, ни на секунду. И каждый из этих звуков означал, что кто-то погиб. Что кто-то остался без дома. Что кто-то потерял близких. И каждого из нас накрывало чёрной волной самого сильного страха из всех, существующих в природе: страха не за себя – страха за тех, кто нам дорог и к кому сейчас с отвратительным аэродинамическим воем летит смерть. С этим страхом ничего нельзя сделать – он бьёт на уровне инстинкта, древнего, как сам мир. Я не был исключением. Мне тоже было за кого бояться. До молчаливых судорог. До безмолвной истерики. Этот дикий, первобытный ужас выматывал. Он не давал спать и есть. И он был внутри. Он был надёжно спрятан под маской весёлого безразличия. Не только у меня. У каждого из нас.

– Какие новости, Кип? – Я вдруг обнаруживаю, что у меня в зубах дымится новая, но уже наполовину искуренная сигарета. И когда я успел?

– Да никаких. Всё та же хрень. – Кипиш тихо матерится. Хотя кого здесь стесняться, спрашивается?

– Ага. – К нашему светскому рауту присоединился Балу. Сделал это он тихо, что было очень странно, учитывая его характер. Балу задумчив и погружён в себя. – Гарнизон Донецка никаких приказов не получал. Стоим, где стояли, делаем, что делали. Кстати, ты в прорубь окунаться будешь? На выходных Крещение.

– Делать мне больше нечего. Да и где тут окунаться?

– А на Карловке! Самое козырное место. Я в прошлом году именно там и окунался.

Балу громко ржёт. Мы его в этом поддерживаем. Весь «тонкий» сарказм его слов предельно ясен каждому из нас: Карловка уже несколько месяцев – вражеский тыл. Который находится всего-то в двадцати пяти километрах от того места, где мы курим.

– Кстати, Шекспир… – Кипиш задумался. – Твой друг Таксист сейчас охраняет министерство транспорта. Ну, вот и встанешь вместе с ним, раз других приказов нет. Тем более, что, по нашим данным, оно у укропских ДРГ-шников в первоочередном списке.

– Это ещё почему?

– Да кто их знает, древних укров.

Ловлю себя на том, что тяну из пачки третью сигарету. Коротко выругавшись, прячу обратно и, выйдя из курилки, спускаюсь в холл казармы.

– Привет, Воробей! – здороваюсь с дневальным. – Как твоё ничего?

– Как видишь. Домой не отпускают. – Воробей красноречиво поглаживает бороду. Когда он идёт домой к жене, он её сбривает. Супруга Воробья в этом вопросе непреклонна, как Великая китайская стена.

Дверь хлопает, и в казарму шатающейся походкой заходит Саня. Боец родом из Снежного, осевший в Донецке не так давно, но успевший повоевать и здесь, и в родном Снежном. Он возвращается из увольнения. И он пьян. Мертвецки.

– Здорово, пацаны! – Он улыбается во все зубы, оставшиеся у него после сорока с лишним лет жизни.

– Не понял, Саня! Ты чё? – После минутного ступора я прихожу наконец в себя.

– Через плечо, Паша. – Саня продолжает широко улыбаться. – Кухня и сортир.

– Чего? – не понимаю я.

– Кухня и сортир. – повторяет он. – От моего дома остались кухня и сортир. Я бомж, пацаны…

Он поворачивается и бредёт в свой кубрик, тяжело опираясь на перила.

Мы молча смотрим ему вслед.

* * *

Вечер субботы. Казарма живёт своей жизнью, несмотря ни на что. Как, в общем-то, и весь город. Тем более что бомбардировка, длившаяся без малейшей передышки почти четыре дня, даже как-то поутихла. Мы с Таксистом полтора часа как приехали из министерства транспорта, где наши обязанности по большей части свелись к непонятному сидению перед мониторами камер наблюдения и открыванию ворот. Впрочем, пара вооружённых людей в холле практически гарантированно отвращала большинство злоумышленников от мысли «желать странного». Ну, а штурма здания многочисленной группой спецназа и не ожидалось. Так что, возможно, наше присутствие там и имело некий смысл. Впрочем, осознание этого не поднимало нам настроения: быть охранниками нам не то чтоб очень нравилось.

Есть не хотелось, и я решаю чуть отложить ужин. Захожу в курилку. Там курят Крот и Боня – совсем молодой парень, боевое крещение получивший под Славянском. Здесь много таких, как он, – пацанов, ставших солдатами. Это не хорошо и не плохо. Это реальность того слоя Сумрака, в котором мы находимся. Спорить с ней бесполезно. Да и смысла нет.

Здороваемся, я чиркаю зажигалкой и делаю первую затяжку. Краем глаза вижу в дверной проём Кипиша, шедшего по расположению с телефоном в руке и вдруг застывшего столбом. Он молча и сосредоточенно слушал то, что говорили ему из телефонной трубки. И не двигался. Вообще. Это длилось всего несколько секунд, после чего он резко убрал трубку в карман, выпрямился и очень громко произнёс (именно произнёс, но так, что, казалось, его было слышно в каждом уголке здания):

– Боевая тревога! Построение через 5 минут!

Едва закуренная сигарета летит на пол. Мы резко рванулись по комнатам, быстро натягивая разгрузки, бронежилеты, хватая оружие, к которому на ходу примыкали обоймы и магазины. Оцениваю боекомплект: один рожок, ни одной гранаты, одна пачка бинтов. Хреново. Очень хреново.

– Шекспир! – В комнату влетает Кипиш. – Обзвони тех, кого нет на располаге. Быстро! Времени нет!

– Что случилось, Кип?

– Караим звонил. Массированные прорывы по всей линии фронта. Началось.

Хватаю телефон. Секунду медлю и быстро набираю номер, который знаю наизусть. Не относящийся ни к отряду, ни к армии ДНР. В трубке весёлый голос.

– Привет!

– Слушай внимательно, у меня мало времени. – Зажимаю трубку плечом, одновременно судорожно натягивая берцы. – Хохлы пошли на прорыв. Нас подняли по боевой. Бери своих, и идите в убежище. Я не знаю, чем всё это кончится в ближайшие часы.

В трубке молчание.

– Ясно.

За окнами вдруг раздаётся гул. Где-то поблизости дала залп батарея «Градов». Я быстро даю отбой и начинаю с невероятной скоростью звонить нашим парням. Дозваниваюсь не до всех – связь начинает ложиться. Понятно.

Бегу на построение и смотрю на часы. Четыре с половиной минуты. Это как я всё успел-то? Да уж, в такие моменты время ведёт себя по-особенному. И пространство тоже.

Караим уже приехал. Он – военный комендант Донецка и наш командир. Бритый наголо бородатый мужик в папахе с погонами подполковника. За пару лет до войны он ушёл в запас из системы МВД и взялся за оружие в первый же месяц в родном Енакиево. Мы выстроились.

– Бойцы! Существует угроза прорыва врага в Донецк. Наша задача патрулировать опасные места, в которых это может произойти. Кроме того, в город уже просочились ДРГ противника. Это мобильные миномётные группы, цель которых – парализовать наши военные коммуникации. Нам ставится задача прочёсывать город с целью их выявления и в случае обнаружения принимать бой. Но первоочередная задача – возможные места прорыва. Всем всё понятно?

Нам понятно. Вторая линия обороны города, к которой относился гарнизон Донецка, знала свои задачи давно. Мы знали, и мы ждали. Разбиваемся на группы. Мы с Таксистом попадаем в группу, которой командует Сфинкс. Сразу выезжаем в свой сектор. Смотрю в окно машины: город продолжает жить своей жизнью. По улицам гуляют люди, никто никуда не спешит, не бежит, не прячется. Только немногие пока что знают, что в нескольких километрах от них двадцать минут назад разверзлась преисподняя и твари, которых она исторгла из своей утробы, как раз сейчас рвутся вперёд. К ним. К их домам. К их жизням. К этим самым людям, гуляющим по ночным улицам города. К их детям, жёнам и матерям. И, возможно, мы – единственные, кто окажется между тварями и людьми. Н-да. Что тут скажешь?

– Смотрите, парни. – Сфинкс спокоен. Он такое уже видел. – Попытаться прорваться в город «по-тихому» они ещё как могут. Возможные направления мы сейчас и будем окучивать. В случае если они полезут здесь, наша задача: доложить о месте прорыва, обозначиться стрельбой и продержаться, сколько хватит…

– Чего хватит?

Сфинкс секунду молчит.

– Нас.

Он не продолжает. Мы всё поняли. В нависшей тишине сухо клацнуло пять затворов и пять предохранителей.

Выезжаем на окраину. Более или менее нормальная (даже по современным донецким нормам) дорога закончилась уже десять минут назад, и белое «Рено» скачет по колдобинам размером с айсберг. Прихваченные крещенским морозом грязевые торосы скользят, и передвижение по ним превращается в экстремальные гонки. Нам нельзя ехать медленно. Возможно, времени у нас даже меньше, чем мы думаем. Едем в тишине, внимательно вглядываясь в тёмные сгустки ночи за окном. Только Таксист и Сфинкс впереди периодически о чём-то коротко спорят. Два офицера советской армии, они не очень ладят, но сейчас это не имеет значения. Периодически то там, то тут вспыхивают фары гражданских машин. Они передвигаются как-то крадучись, испуганно. Непонятное, безотчётное напряжение уже начало заползать в город и впиваться в его жителей своими невидимыми ледяными когтями. Этого невозможно объяснить словами. Это можно только почувствовать.

Машина выкатывает на возвышенность. Здесь дорога идёт по длинному извилистому холму с прекрасным обзором в одну из сторон. Или это насыпь? Не знаю. Высоковато для насыпи, наверное. Моё окно и мой угол обзора направлены в противоположную сторону. Туда, где ночные деревья заслоняют и без того непроглядное небо своими голыми, лишёнными листьев густыми ветвями.

– Твою мать! Вы туда посмотрите.

Мы все оборачиваемся в направлении, указанном Сфинксом. Там, в низине под нами, раскинулась Макеевка. И оттуда, с её тёмных улиц ввысь взлетали, уносясь вдаль, огненные стрелы ракет. Устремляясь туда, откуда надвигалась тьма. Мы не могли её видеть. Все законы природы противились этому. Но я готов поклясться, что чувствовал её. Чувствовал почти физически этот тёмный вал, пришедший в движение и пытавшийся затопить нас и этих людей внизу. Небо светилось и сверкало. Оно было иссечено пылающими бороздами и пульсировало, словно поверхность озера лавы. Жуткое и одновременно величественное зрелище, от которого невозможно отвести глаз. Битва Света и Тьмы. Вот, значит, как она выглядит.

Мы снова въезжаем в Донецк. На въезде Сфинкс притормаживает возле алкогольного магазина, где собралась уж совсем неприличная толпа празднующих субботу граждан. Взрослые мужики и подростки. Интеллигентно тусуются по всем правилам полукриминального рабочего пригорода.

– Народ. Идите домой. Не надо вам сейчас на улице толпиться. Это не приказ, это предупреждение и доброе пожелание.

В любом другом месте планеты это пожелание не нашло бы понимания, но здесь даже пьяные осознают, что происходит вокруг. Народ мгновенно настораживается. Подростки уходят сразу, без лишних вопросов. Взрослые мужики интересуются причиной. Когда они её слышат, улица пустеет в течение минуты. Все мгновенно трезвеют и становятся собранными и сосредоточенными. Война очень быстро отучает от нерационального, глупого поведения. А кого не отучает – тот обычно очень быстро перестаёт вообще как-либо себя вести. Потому что сам перестаёт быть.

Въезжаем на тёмные улицы. Город замер. Город словно вымер. Редкие машины – это в основном такси. Они проносятся быстро и стремительно. Но движутся скачками: на каждом перекрёстке их ждут посты. Все силовики, находящиеся в городе, сейчас на этих улицах.

Через три часа получаем приказ вернуться в казарму. За это время я уже сто раз пожалел, что не поел. Но, может, оно и к лучшему: в случае «не дай Бог» гораздо более желательно, чтобы у тебя были чистые кишки.

В казарме нам дают меньше часа на то, чтоб поесть и перевести дух. У меня уже два запасных рожка на 5,45: парни поделились. Интересуюсь у Белоруса, есть ли у него лишняя граната. Каждый из нас хочет иметь хотя бы одну. И каждый знает, зачем. Белорус качает головой:

– Шекс, у меня всего одна.

– Ну, ничего, брат. Если что – обнимемся.

Оба нехорошо улыбаемся. Мы поняли друг друга. Здесь вообще все и всё быстро понимают.

Получаем новый приказ. Нас выдвигают на охрану маршрутов подвоза боеприпасов к нашим батареям. ДРГ врага ведь не просто так просочились в город.

Таксист протягивает мне бронежилет.

– Шекспир, дарю. Это «четвёрка», броня что надо.

Примеряю обновку. Бронник самодельный и тяжёлый. Но другого нет.

– Спасибо, Серёга.

Тот кивает. Таксист – человек серьёзный. Воевавший в Афганистане и в Чечне, куда он, уже будучи гражданином другой страны, поехал по контракту. Возможно, здесь он был самым опытным бойцом. В отряде Серёгу уважают все. Не за послужной список. За честность. И тягу к справедливости. Он всегда вёл себя безукоризненно. Просто по-человечески. Недавно он вышел из госпиталя: контузия, пережитая им в самом начале Русской Весны, дала осложнения – в мозгу возник сгусток крови, что едва не привело к инсульту. Но, только встав на ноги, он сразу же вернулся в отряд и выполнял все обязанности наравне с остальными, периодически глотая горсти таблеток. Воевать против бандеровской мрази он пришёл в первые же дни революции. Кто-то говорит, что война на Донбассе – религиозный конфликт? Так вот Таксист – католик. Но его отношение к т. н. «единоверцам» из Галиции ничем не отличается от нашего. Потому что эта война – не война религий или обрядов. Это война Добра со Злом. И каждый сделал в ней свой выбор вне зависимости от того, как он молится Господу и молится ли вообще.

– А я думал, нас на Авдеевку отправят, пацанам помочь. – Таксист заметно погрустнел.

– Не ты один так думал. Я тебе даже больше того скажу: поговаривают, что первоначально приказ был именно такой. Но потом в Донецке укропские диверы повылезали, и встал вопрос ребром: или мы отгоняем их от коммуникаций, или пацаны на Авдеевке остаются без огневой поддержки.

– Да понятно. Но от этого ж не легче.

Я с ним согласен. Но кто-то должен заниматься и этим.

Снова выезжаем в город и становимся на большом т-образном перекрёстке где-то в районе бульвара Шахтостроителей, напротив вымершей несколько месяцев назад автозаправки. Вообще такие вещи, как АЗС, аптеки и магазины в Донецке, – понятия крайне бренные. Половина из них теперь существует только в виде учреждений-призраков, радуя глаз весёлыми довоенными вывесками о скидках и тяжёлыми замками на дверях. Многие из них периодически то открываются, то закрываются снова. Насколько хватит нервов у хозяев и насколько им позволяет работать суровая экономика города в осаде.

– Останавливаем и досматриваем все проезжающие машины. Проверяем документы. – Сфинкс расставляет нас по секторам.

Перекрываем дорогу. Машин мало. Их единицы. Народ попрятался, да и время позднее. Ещё более редких пешеходов досматриваем также: корректировщики вражеского огня по-прежнему шныряют по городу, да и комендантский час никто не отменял.

Через полчаса пошла первая колонна. «Уралы», загруженные длинными ящиками с «огурцами», один за одним начали с глухим рычанием выныривать из-за поворота, тускло светя фарами. Они ехали не торопясь. Груз, который они перевозили, не любит суеты. Они ехали и ехали длинной чёрно-серой колонной, десяток за десятком скрываясь в тёмной трубе улицы справа от меня.

– Ух, как их много. – Иртыш, ещё один боец нашей группы, меланхолично закурил. – И это всё подарки укропам. У них сегодня просто праздник какой-то.

Мы посмеялись. Лихо, но не весело. Потому что «праздник» был и у нас тоже: грохот «входящих» доносился то с одной стороны, то с другой. Земля ощутимо подрагивала. Воздух то оглашался завыванием, то бил по мозгу разрывами, то разражался злым стрёкотом тяжёлых пулемётов, долетавшим из аэропорта. Там сейчас жарко. Там сейчас танки. ИХ танки. Которые не могут продвинуться ни на сантиметр – не в состоянии сдвинуть с места вставших насмерть парней из «Востока», «Спарты» и «Сомали». Мимо нас в ту сторону периодически проносятся микроавтобусы с подкреплением и кареты «скорой помощи». Мы молча провожаем их взглядом.

– Хрень какая, – общую мысль выражает Таксист. – Лучше бы нас туда послали.

Ему никто не ответил. А что тут вообще можно сказать?

– Погодите, ещё успеем. – Сфинкс поправляет автомат и указывает нам на фары очередной приближающейся машины. – Этого дерьма на всех хватит.

Да уж. На всех… И надолго.

Внезапно где-то за дальними домами глухо, но громко заревело. А через несколько секунд небо у нас над головой расцвело яркими, быстро угасающими росчерками взлетающих «Градов». Они летели и летели, как яростные метеоры, и ничто не могло противостоять этой грозной, неумолимой силе. Батареи, боеприпасы для которых недавно провезли через наш пост, начали работать, сплошным частоколом выпуская в ночное небо неистово пылающее возмездие. Огненный меч Немезиды, летящий в тех, кто сейчас «доблестно» расстреливает гражданские кварталы Донецка.

Мы невольно застываем с открытыми ртами. Вот это да.

– Привет укропам, – говорит Иртыш и удаляется в направлении ночного ларька за горячим чаем. Стоять нам здесь ещё долго. А холод уже вполне отчётливо начинает заползать под разгрузки и бронежилеты.

Поправляю амуницию. Сколько ж килограммов на мне надето? Броник-четвёрка, разгрузка с боекомплектом, автомат… Слегка подпрыгиваю. Да уж. Начинаю понимать средневековых рыцарей с их латами. А ведь, по большому счёту, с тех пор мало что изменилось. Только детали. А суть одна и та же.

– Посмотрите туда. – Вернувшийся Иртыш вдруг резко ставит пластиковые стаканы с чаем на бордюр и вскидывает автомат.

Мы смотрим. На расстоянии ста метров от нас останавливается машина. Джип, марку которого мы различить не можем. Постояв минуту, она резко разворачивается и уезжает. Мы переглядываемся. Диверы? Может да, а может нет. Преследовать их мы не станем в любом случае. Во-первых, уже не догоним, а во-вторых, скоро должна пойти новая колонна с ракетами для наших батарей. Что будет, если в наше отсутствие с ней что-то случится? Кто даст гарантию, что коллеги этих «ночных джиперов» как раз сейчас не ждут именно таких наших действий в переулке поблизости? Это укропские генералы умом не блещут, а вот с их ДРГ всё иначе. Сильно иначе.

Ближе к пяти утра артиллерийская перестрелка внезапно начинает стихать. Нас отзывают в казарму. Сфинкс, коротко переговорив по телефону с Караимом, сообщает нам:

– Их прорывы отбиты. На всех участках фронта.

Уже в казарме смотрю на себя в зеркало. «Ну и рожа у тебя, Шарапов». Как будто вагон угля перекидал.

И правда, усталость накатывается просто дикая. Сколько ж я не спал? Почти сутки. Жаль, что Бог не наградил меня лишним весом. Не думаю, что для борьбы с ним есть тренажёр лучше, чем бронежилет. Как говорится: броник – он ведь только в первую неделю полнит, а потом очень даже стройнит.

* * *

Оставшиеся выходные прошли на удивление спокойно. Некоторые из наших даже ухитрились съездить окунуться в прорубь. Укры зализывали раны. Мы так и не поняли, что это было. Может, разведка боем по всему фронту. Если так, то полученное знание их вряд ли обрадовало. Может, военная авантюра, приуроченная к очередному празднику, как они любят. А может, просто наш дух в очередной раз оказался сильнее того, что на месте духа выросло у них.

В понедельник утром нас снова отправили охранять министерство транспорта. И, примерно через час после того, как мы заступили на пост, за стенами снова загрохотало.

– Отдохнули укропы.

Таксист отложил ножницы. Заняться нам там было особо нечем, и Серёга решил озаботиться эстетическим вопросом. Старые вывески, висевшие на здании министерства (бывшего донецкого «Облавтодора»), радовали глаз государственной символикой бывшей «украины». Для того чтобы объяснить ту степень ненависти, которую они здесь вызывают, у меня банально может не хватить словарного запаса. Нечто запредельное. Невообразимое. Особенно у таких людей, как Таксист, – коренных дончан. Вот уже полчаса он вырезал символику ДНР из предвыборных плакатов и аккуратно клеил её суперклеем поверх «тризубов» и «жовто-блакiтных прапоров». Только человеку, никогда не бывавшему здесь, это занятие может показаться странным. Таксист – человек выдержанный. Другой на его месте взял бы лом и вырвал эти таблички из стены с мясом. Как и происходило минувшими весной и летом по всему Донецку.

Я поднимаюсь и иду на крыльцо покурить, по пути оценивая работу Таксиста. Отработано от души.

Закуриваю, делаю первую затяжку, и в этот момент где-то очень близко раздаётся глухой грохот. Холодный зимний воздух неожиданно сгущается и бьёт меня в бок. Я хватаюсь за дверную ручку. Не слышу, а ладонью чувствую, как звенят и вибрируют стёкла в рамах прозрачных стен вестибюля. Сигарета вылетает у меня изо рта. Вернее, её оттуда просто выбивает и зашвыривает куда-то далеко в сторону. Не слабо. Пригнувшись, запрыгиваю обратно в здание. Ну его на фиг, ребята: курить – здоровью вредить. Уже из здания слышу, как в парке поблизости загудели наши установки залпового огня. Ответ не заставил себя долго ждать.

– Ребята! – Перепуганная дама-завхоз выглядывает из-за двери. – Если что, заходите за эту дверь. Здесь коридор глухой, практически бомбоубежище. По нескольку стен вокруг.

Мы благодарно киваем.

Но обстрел стихает довольно быстро. Нас отвозят на обед в какую-то ведомственную столовую министерства. Стены почти не дрожат. Хотя где-то там, в соседнем секторе, обстрел продолжился. Конечно, для тех, кто не жил здесь минувшие две недели, и этого бы хватило, чтобы начать искать пятый угол, но мы реагируем спокойно: слышим, что бьют не сюда.

Едва мы возвращаемся на пост, как у Таксиста звонит телефон. Он внимательно слушает, потом молча даёт отбой и оборачивается ко мне.

– Шекспир, две новости. Мы больше не комендатура. Нас перевели в Республиканскую гвардию.

– О как! – Я заинтересованно отрываю взгляд от книги.

Республиканская гвардия… Она создана неделю назад, и в неё один за одним начали включать старые отряды и батальоны, самосоздавшиеся в начале войны. «Восток», «Оплот» и некоторые подразделения РПА уже туда влились. Теперь настала наша очередь: отряд «Варяг» снова стал боевым подразделением во всех смыслах этого слова. Мы больше не гарнизон Донецка. Теперь мы из другой оперы.

– А ещё прямо сейчас нас отправляют на Пески. Не всех. Часть. Там, по ходу, совсем тяжко.

– Прямо сейчас?

– Ага. Кипиш говорит, что он сейчас за нами приедет.

Я встаю и начинаю собираться. Пески – это город-спутник Донецка. А может, его ближний пригород? До войны, ещё при Союзе, там были серьёзные оборонные производства со всеми вытекающими подробностями в виде мощных подземных строений и коммуникаций, превратившихся сейчас в крепости. Там были дачи. Там был лес. Там была очень красивая природа. По крайней мере, если судить об этом по фотографиям близких мне людей из Донецка. Всё это было… Теперь там Ад. И словом «Пески» именуется не город, а боевой сектор. Именно из Песок артиллерия гадов долгие месяцы обстреливала город. Из них и ещё из нескольких мест: из Авдеевки, из аэропорта. Впрочем, из аэропорта больше не стреляют. По крайней мере, в нашу сторону. В начале января его, наконец, взяли. Что именно сейчас происходит на Песках, мы не знаем. Из скупых данных, доходящих с передовой, мы составили мнение о том, что часть Песок теперь за нами, часть за ними и огромная мёртвая зона посередине. Место, где, наверное, уже нет ничего живого. Взять их с наскока не удалось: бандеровцы хорошо там укрепились. И теперь обе стороны вели изнурительную и кровопролитную позиционную войну. На полное уничтожение. Без компромиссов. Нам удалось их отбросить и вгрызться в территорию зубами. Но пока о взятии города речь не шла. Сейчас бои там вспыхнули с новой силой и новое подразделение Республиканской гвардии собиралось вступить в бой «с места в карьер».

Кипиш приезжает через 20 минут. Он как-то оценивающе на нас смотрит.

– Пацаны. Дело в следующем. Этот объект без охраны бросать нельзя. Так что на Пески сейчас поедет один из вас. Второй продолжит нести охрану сегодня и дальше. Ну, а там видно будет.

Он смотрит то на меня, то на Таксиста. Длится это где-то с минуту.

– Шекспир, ты остаёшься. У Серёги опыт войны большой, он там больше сгодится.

Странное ощущение. Нормальный человек на войну не рвётся. А мне вдруг стало как-то паршиво. Парни там, а я здесь. Нет, я понимаю, может это и большая удача, да и министерство – безусловно, важный стратегический объект. Но… Что ж мне так паскудно-то?

Таксист ставит сумку на стол.

– Паша. Я так понимаю, мы сразу туда. Завези мою сумку в казарму, ладно?

– Без вопросов, Серёга.

– Ладно, увидимся. Не прощаюсь.

Именно так у нас и говорят. Почему – не знаю. Возможно, это одно из многочисленных военных суеверий, которыми во все времена было пропитано любое воюющее сообщество. А может, просто какой-то местный прикол. Жмём друг другу руки. Таксист быстро садится в машину Кипиша – синий потрёпанный «Ланос». Поворачивается и машет рукой.

Я молча смотрю ему вслед. Говорить почему-то не получается.

* * *

Утро среды. Половина восьмого. Едва мой затуманенный мозг отзывается-таки на зов будильника и я, сев на кровати, трясу головой, отгоняя последние остатки ночи, звонит Сфинкс. Из Песок. Сразу же спрашиваю, как там наши.

– Да всё в порядке с ними. Сидят в бункере, ждут приказа.

Отлегло. Не торопясь, умываюсь и завтракаю. Сегодня на объект я еду на троллейбусе. Как и вчера. Все машины отряда на боевых вместе с водителями. Благо для бойцов народной армии проезд в Донецке бесплатный. Правда, ездить в общественном транспорте с автоматом нам строго-настрого не разрешают, ну а что делать? Такие уж у нас нынче обстоятельства. Так что придётся мне и Чудному (поставленному моим напарником) сделать вид, что «нас здесь не стояло». Кстати, а где он?

Смотрю на часы. Половина девятого. Через полчаса надо быть на объекте. Неужели дрыхнет? Чудный был абсолютным чемпионом ВСН по раздолбайству, и, хоть я и включил по отношению к нему режим максимальной дедовщины, ничего не помогало. Как говорит Кузя: «Ему надо поменять позывной на „Колобок“. Такой вот человек-колобок – что ни поворот, то бок». Подумав об этом, я непроизвольно хохотнул. «Боками» в армии Новороссии называли то, для чего раньше использовались термины «косяк» и «залёт». Так что запросто может быть, что он и в самом деле до сих пор обнимается с любимой подушкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.