Дэнди Смит
Одна маленькая ошибка

Маме и папе, которые никогда во мне не сомневались

© Е. О. Згурская, перевод, 2024

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Раньше

Глава первая

Тридцатью одним днем раньше

Элоди Фрей

Опять он. Уверена, этот мужик меня преследует. В понедельник поздно вечером он торчал возле библиотеки, затем вчерашним утром появился в парке напротив моего дома и вот уже в четвертый раз на неделе заходит в «Кружку».

– Элоди, блин! – одергивает меня Ханна.

Я опускаю взгляд и обнаруживаю, что перелила молока и теперь на деревянной стойке лужа.

– Черт, – отставив пакет в сторону, я хватаю полотенце, чтобы вытереть столешницу. А параллельно рассматриваю незнакомца, которому тут как будто медом намазано. Всякий раз, когда мы пересекаемся на улице, я лишь украдкой кошусь на него, а затем покрепче прижимаю к себе сумку и ускоряю шаг. Но сейчас, когда я надежно защищена стойкой и очередью посетителей, можно не торопиться. Это крепкий, солидный мужчина лет сорока, темноволосый, коротко стриженный, в круглых очках с черной оправой. Такие очки наводят на мысль о серийных убийцах: так и представляется, как их хозяин стоит над женским трупом и спокойно протирает линзы, забрызганные кровью.

Незнакомец таращится на доски над стойкой, изучая меню, – делает вид, что раздумывает над заказом, хотя всякий раз берет одно и то же. На этой неделе Ханна уже четыре раза готовила для него кофе без молока и сахара, а сегодня только среда.

Он определенно какой‐то… не такой. Будто неживой. Не приносит с собой ни газеты, ни книги, не пролистывает сообщения на телефоне, как большинство тех, кто приходит сюда один; чаще всего он садится за столик в углу, откуда отлично просматривается вся кофейня, и пялится. На меня в основном. Обычно чужой взгляд ощущается так, словно о кожу тушат две зажженные сигареты, – но у него взгляд ледяной и колкий, будто мне в спину утыкаются два остро заточенных ножа.

Сейчас, когда я подняла глаза, наши взгляды столкнулись – всего на мгновение, но вдоль хребта все равно ползет холодок. Я отворачиваюсь и продолжаю вытирать стойку, хотя на ней уже не осталось ни капли молока.

– Элоди, – торопливо окликает Ханна, – помоги немножко!

Чтобы поставить очередной заказ возле кассы, требуется всего пара минут, но Ханна вздыхает так, словно я нарочно стараюсь двигаться как можно медленнее.

Я снова поднимаю взгляд: незнакомец по-прежнему таращится на меня, словно хочет сожрать. Может, это просто паранойя… а если нет?

Пока Ханна не успела попросить о чем‐нибудь еще, я тихонько ухожу в подсобку, прихватив пакет полужирного молока на тот случай, если напарница меня хватится. На прошлой неделе, когда я упомянула своего предполагаемого преследователя, она отнеслась к моим словам скептически: ага, мол, посетители только затем сюда и ходят, чтобы хоть издали взглянуть на Элоди Фрей, владычицу сердец, потому что мужики к ее ногам так и валятся, точно поверженные короли.

В кладовке висит резкий, горьковатый запах кофе – мне не нравится его вкус, но я просто обожаю аромат. Он напоминает мне о рождественских каникулах в коттедже «Глициния» и об уюте, что царил там на кухне по утрам: каждый день нас ждал горячий кофейник, помогающий согреться после прогулки вдоль ветреной набережной.

Вытащив из кармана фартука телефон, я набираю сообщение для Джека, моего лучшего друга:

15:26 Элоди: Этот жуткий тип опять тут. Меня точно однажды покажут в жутком новостном сюжете и скажут: пропала, а через несколько месяцев со дна озера труп выловили.

Палец замирает над кнопкой «Отправить». Как только Джек получит сообщение, он тут же бросит все дела – чем бы он там ни занимался сейчас – и примчится сюда. Искушение велико, но… если так вдуматься, от незнакомца толком и нет никакого вреда, не считая моих трясущихся коленок. Закон не запрещает стоять возле библиотеки или сидеть в парке на лавочке и уж точно не запрещает обожать кофе. Кроссхэвен – городок маленький; не настолько, чтобы все друг друга знали, но достаточно, чтобы частенько встречать одних и тех же людей.

Я удаляю сообщение, но еще пару минут провожу в кладовке, чувствуя, как в ложбинку между ключиц стекает капля пота. На дворе середина июля, и в Сомерсете невероятно жарко – впору яичницу на асфальте жарить.

Ненадолго закрыв глаза, я представляю, как медленно захожу в Кельтское море, как холодная вода облизывает кожу, и мне снова отчаянно хочется оказаться в «Глицинии». С прошлого визита миновал уже целый год – Джек все собирается еще раз съездить в этот загородный домик, принадлежащий его семье, но все время находятся какие‐то другие дела и расходы. После того как я отказалась от карьеры маркетолога ради писательства, денег хватает впритык, а вся та сумма, что мне удалось скопить во время работы в «Эй-си-эйч маркетинг», ушла на аренду и счета.

Электронную почту я проверяла всего десять минут назад – и все равно заглядываю еще раз, мечтая увидеть письмо от Лары, моего агента. В душе ворочается робкая надежда, что, может быть, сегодня, вот именно сегодня я получу сообщение о…

Но папка «Входящие» пуста. Удручающе пуста.

Я жду письма, в котором большими огненными буквами будет сиять «да» от издательства. От одного конкретного редактора: Дарси Уилмот из «Харриерс». Она единственная, кто согласился ознакомиться с моей рукописью, а значит, и мой последний шанс на публикацию. Она уже прислала Ларе несколько писем, всякий раз соловьем разливаясь о том, как ей нравится моя книга, но о договоре пока даже не заикнулась.

Покрепче сжав пакет молока, я стараюсь сосредоточиться на рабочей рутине. Но стоит выйти из подсобки, как тревога накатывает снова. А что, если тот мужик по-прежнему здесь и все так же таращится на меня через эти свои круглые очки серийного убийцы?

Ханна раздраженно оглядывается через плечо, совершенно не замечая моей паники. Я поднимаю пакет с молоком повыше, как белый флаг, затем ставлю его на верхнюю полку холодильника.

А потом оборачиваюсь и оглядываюсь. Сердце бешено колотится.

Хоть бы его здесь не оказалось!

Обвожу взглядом зал кофейни.

Прошу, заклинаю, пусть его здесь не будет!

Его и правда нет. Облегчение накатывает горячей и теплой волной.

– Если собираешься исчезнуть, хотя бы предупреждай заранее. – В голосе Ханны слышится плохо скрываемая злость. – А то народу сегодня уйма.

Вообще‐то нет. В промежутке между обеденным перерывом, когда посетителей и впрямь хватает, и временем закрытия в кофейне всегда наступает странное затишье. Занято всего лишь несколько столиков; за одним сидит пожилой джентльмен по имени Джордж, непременно устраивающийся у окна с кроссвордом, за другим – компания мамочек, которые обмениваются свежими сплетнями за стаканчиком обезжиренного латте, параллельно укачивая на коленях младенцев, а за третьим притулилась студентка колледжа: целиком сосредоточившись на экране ноутбука, она что‐то быстро выстукивает на клавиатуре.

– Угу, – откликаюсь я, демонстративно оглядывая практически пустую кофейню, – прямо не протолкнуться.

Колокольчик над дверью звякает. Это Ричард. Вот радость‐то. Я тут же нахожу себе занятие – принимаюсь чистить кофемолку. Ричард обходит вокруг стойки и, как и всегда, встает слишком близко – я чувствую запах дешевого лосьона после бритья. Однако он мой босс, поэтому про личное пространство напоминать как‐то не с руки. Я поднимаю взгляд:

– Что‐то не так, Ричард?

– Вы с Ханной поменяетесь завтра сменами. Выйдешь с утра.

– Но я сегодня до вечера, к тому же я на этой неделе все дни открывала и закрывала кофейню.

– А Ханне надо готовиться к экзамену, – пожимает плечами босс.

Я оглядываюсь на Ханну – та вытряхивает крошки из витрины с маффинами и делает вид, что вообще не слышит нашего разговора.

– Лето на дворе. У нее нет никаких экзаменов.

Ричард лезет в холодильник за лимонадом, и я замечаю мокрые пятна у него под мышками.

– Ну, у нее дела по учебе, поэтому она очень просила.

Не сомневаюсь. По учебе? Во «Флитс» проходит студенческий вечер, и я готова на недельную выручку поспорить, что Ханна попросила поменяться сменами, чтобы отправиться туда и хлестать текилу, пока из ушей не польется. Но если Ричард и в курсе, ему наплевать.

– Ладно, – откликаюсь я, потому что спорить бесполезно – разве что начать флиртовать с ним, но одного взгляда на эти ручьи пота достаточно, чтобы отбить всякое желание кокетничать.

Компания мамашек уходит, и я принимаюсь вытирать их столик. Господи, на этой работе чувствуешь себя персонажем «Дня сурка» – подал кофе, вытер столик, загрузил посудомойку, и так по кругу. Но если Дарси предложит договор на публикацию, все мои страдания окупятся.

Когда я прохожу мимо, Ричард замечает:

– Ты такая красотка, Элоди. Тебе стоит почаще улыбаться.

Мне отчаянно хочется сказать: «Я и улыбаюсь, просто не тебе». Вместо этого я молча расплываюсь в ответной улыбке – потому что именно так должны вести себя хорошие девочки, если не хотят вылететь с работы.

Следующие полчаса Ричард и Ханна напропалую флиртуют, а затем, едва за боссом закрывается дверь, моя напарница заявляет:

– Я на перерыв.

Дождавшись, пока она уйдет, я вытаскиваю из витрины бискотти и как бы невзначай прохожу мимо столика Джорджа. Старик неспешно потягивает кофе, ломая голову над очередным кроссвордом. До выхода на пенсию Джордж трудился уличным сапожником, а теперь коротает дни за одним и тем же столиком возле окна с карандашом в руке. Я ловким движением подсовываю ему стащенное печеньице, и Джордж поднимает влажно блестящие голубые глаза.

– У тебя будут неприятности, – предупреждает он.

– Только если вы кому‐нибудь расскажете, – улыбаюсь я.

Джордж – наш самый милый и преданный посетитель, и он всегда оставляет чаевые, хотя ему почти восемьдесят и он давно на пенсии.

– А не подскажешь ли: «Ощущение, что вот-вот произойдет что‐то плохое», двенадцать букв?

Я медлю пару секунд, перебирая в уме подходящие слова.

– Предчувствие.

Старик медленно кивает, берет вместо карандаша шариковую ручку и осторожно вписывает буквы трясущейся рукой.

– Смелый вы человек, Джордж, – замечаю я лукаво. – Чернила‐то не сотрешь.

Он с улыбкой разворачивает бискотти и разламывает пополам.

– Раз уж мы с тобой сообщники, – говорит он, протягивая мне кусочек, – я тебе полностью доверяю.

Кофейню я закрываю сама. Еще светло, но я все равно стараюсь управиться побыстрее, чтобы успеть на пробежку по парку до того, как стемнеет. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в этот момент снова чувствую на себе чей‐то взгляд. Несмотря на жару, по спине ползет колючий холодок. Я оглядываюсь – и сердце пропускает удар. Это он. В каких‐то пятидесяти метрах от меня, все в той же темной куртке и джинсах. А от стекол очков отражается солнце, так что он сейчас и вовсе похож на какую‐то нечисть.

Наша кофейня закрывается последней, так что улица пуста. Сердце в груди бешено колотится. А он направляется в мою сторону, и я застываю, будто ноги приросли к тротуару. Преследователь шагает решительно и целеустремленно, и мысль о том, что я сейчас на улице совершенно одна с мужиком в два раза крупнее меня, помогает сдвинуться с места. Я резво направляюсь в другую сторону, радуясь про себя, что успела переобуться в кроссовки перед уходом.

От центра до моего дома – минут пятнадцать пешком. Обычно я срезаю путь через Мемориальный сад, но в этот раз вместо привычной короткой дороги я иду длинной, через жилые улицы. Незнакомец по-прежнему идет за мой. Я чувствую его взгляд.

Впереди, на другой стороне дороги, виднеется группка людей – они не спеша направляются в ту же сторону, что и я. Возможно, если держаться поближе к другим пешеходам, преследователь отстанет. Поэтому я перехожу дорогу и стараюсь затесаться в чужую компанию – а затем, улучив момент, коротко оглядываюсь через плечо. Сработало: он слегка замедлил шаг.

Покопавшись в сумке, я вытаскиваю телефон и ключи от дома. Зажав один из ключей между пальцами, я готовлюсь использовать его как оружие, если понадобится. Второй рукой я крепко держу телефон. Может быть, позвонить кому‐нибудь? Например, Джеку. Или в полицию. И что я скажу? Этот человек не причиняет мне вреда. Не накажут ли меня за ложный вызов? Ладно, не буду никуда звонить. Как только доберусь до дома, хотя бы до двери, все закончится. Все закончится.

Я слегка замедляю шаг, раздумывая, стоит ли приводить преследователя прямо к двери моего дома. С другой стороны, он наверняка уже в курсе, где я живу: несколько раз я замечала его в парке напротив моих окон. Можно резко свернуть и пойти куда‐нибудь в людное место, скажем в бар, и попросить Джека встретить меня там. Но как только Джек меня увидит, то сразу поймет, что я не в своей тарелке, и тогда придется либо объясняться, либо лгать. К тому же до дома уже ближе, чем до центра.

Я снова украдкой оглядываюсь – и он по-прежнему идет за мной. Теперь явно быстрее. Не то чтобы бежит, но шагает слишком торопливо для обычной прогулки. Я опрометью бросаюсь через дорогу, не дожидаясь просвета в трафике: стоит мне замешкаться, и преследователь меня догонит. Одна из машин едва успевает повернуть, недовольно сигналя. Сердце колотится, и его стук отдается в ушах. Спотыкаясь о тротуар, я сворачиваю за угол, на свою улицу. Лучше укрыться в доме, чем носиться по улицам. Я взбегаю по каменным ступеням, трясущимися руками открываю дверь и, заскочив внутрь, захлопываю ее и прижимаюсь спиной к створке, чувствуя тепло нагревшейся на солнце древесины.

Всё. Спасена.

Глава вторая

Двадцатью восемью днями раньше

Элоди Фрей

Моя сестра живет в двухэтажном георгианском особняке с каминами, затейливыми карнизами и ставнями, покрытыми полуматовой краской. Красиво, что уж тут говорить. За версту несет деньгами и статусом. Дом Ады расположен в том самом районе, который мы с ней в детстве обожали. После школы мы частенько бродили по Пич-авеню, наблюдая, как наши ровесницы вылезают из дорогущих машин, одетые в форму частных школ, с зализанными в хвост волосами; как они вальяжно идут по извилистым дорожкам к огромным особнякам, покачивая этими своими хвостами, а следом за ними тянутся родители, кто в жемчугах и бриллиантах, кто с массивными золотыми часами. Ада всякий раз тыкала пальцем в белозубо улыбающихся мужчин в накрахмаленных сорочках и начищенных до блеска ботинках и говорила: «Вот за такого я замуж выйду, когда вырасту». И вышла‐таки. С точки зрения моей сестры, внушительный счет в банке – как у Итана, ее мужа-финансиста, – это лубрикант покруче любого «Дюрекса».

Лавируя между множеством машин, припаркованных возле дома, я слышу смех и музыку, а ноздри щекочет запах барбекю, долетающий из-за ограды. На прошлое Адино сборище я ничего не принесла к столу и нарвалась на ехидный комментарий сестры насчет гостевого этикета. Поэтому вчера полночи проторчала на кухне, чтобы приготовить крамбл с сезонными фруктами.

Неловко прижимая к боку стеклянную посудину с десертом, я берусь за латунное кольцо массивного дверного молотка и, постучав, жду, переминаясь с ноги на ногу. Волноваться глупо – я знаю всех, кто сегодня собирается у Ады, – но встречаться с семьей мне тяжко. Родители так и не согласились с моим решением оставить карьеру маркетолога. С их точки зрения, бросать все ради писательской стези безрассудно и безответственно. Они не понимают, что заполучить в свое распоряжение агента, особенно такого мастера своего дела, как Лара, – все равно что приручить единорога.

Парадная дверь распахивается, и меня встречает Итан с бокалом красного в руке.

– Элоди! – радостно восклицает он. – Заходи скорее, заходи и присоединяйся к вечеринке!

Мужа моей сестры обожает вся семья, и, хотя мы с ним ладим, я все равно чувствую себя кошкой, которую всучили заядлому собачнику.

Итан провожает меня к двери, ведущей в сад, и на секунду я останавливаюсь, оглядываясь по сторонам. Моя сестра никогда ничего не делает наполовину. Передо мной возвышаются два шелковых шатра, украшенных флажками и электрогирляндами, на деревьях висят бумажные украшения, легонько покачиваясь на летнем ветру; слева – ряд деревянных столов, где сырные тарелки и разноцветные миски с салатами теснятся рядом с десертами, а справа шипит и щелкает мясо на гриле. Я несу свой крамбл мимо красиво расставленных пирожных «Павлова» и бисквитов королевы Виктории, попутно замечая, что изгородь успели перекрасить в темно-синий, а летний домик – в дымчато-розовый. В общем, вечеринка образцово-показательная: красивые и дорогие люди среди красивых и дорогих вещей.

Едва успев взять бокал, я замечаю родителей: они сидят вместе на качелях. В том, как папа с мамой смотрят друг на друга, чувствуется близость, какая возникает между людьми после тридцати пяти лет брака. Папа легонько обнимает маму за плечи, другой рукой держа бутылку с сидром, а мама расслабленно прижалась к нему, потягивая вино. Он что‐то шепчет ей, слегка прищуриваясь, и она краснеет и с шутливой укоризной легонько шлепает его по коленке. Лет в тринадцать я бы похихикала над ними, но в свои двадцать восемь уже немного завидую. Я тоже хочу таких отношений – спокойных и крепких. Может, у меня такие и были бы, думаю я, впервые за долгое время вспоминая о Ноа. О том, как его руки бережно раздвигали мне ноги, пока он шептал на ухо слова любви в кровати отеля в Копенгагене, куда неожиданно увез меня на выходные. И о том, как он лежал, такой неподвижный, на больничной койке, весь опутанный трубками капельниц и проводами датчиков, едва дыша из-за боли в сломанных ребрах.

Затолкав воспоминания как можно глубже, я снова оглядываюсь на родителей; мама вся сияет, да и папа тоже, но вовсе не из-за моего появления. Это Ада вызывает у них такую гордость. Сестрицу окружает компания женщин, которых словно на одном заводе собирали: одни и те же длинные платья с цветочным узором, высокие каблуки и волосы чуть выше плеч, уложенные теми самыми «небрежными» пляжными локонами, на создание которых обычно уходит не меньше часа. Ада запрокидывает голову и смеется. Неизменная королева бала.

Наше с ней родство очевидно для всех, даже мама путается, глядя на наши детские фотографии. У нас одинаковые резкие скулы, крепкие подбородки и длинные ресницы, но у меня губы более пухлые. Однако у Ады глаза серые, а у меня – зеленые, и цвет волос слегка различается: ее оттенок ближе к карамельному, а мой – к медовому. Ада старше меня на четыре года и повыше на треть головы. Правда, аттестат о полном среднем образовании она в свое время так и не получила, да и в университет не пошла, но это не помешало ей удачно выйти замуж и заиметь роскошный дом, новенькую машину и супруга словно с журнальной обложки. Мне же родители прочили два пути: либо университет, а затем карьера и насыщенная жизнь в центре, либо брак, ипотека и дети. Я пошла по первому пути, но затем отклонилась от него, и теперь родители воспринимали меня как некий сломавшийся механизм, нуждающийся в починке. В то время как способность моей сестры подцепить правильного мужика всячески восхвалялась, все мои достижения ценились не выше поломанных безделушек, найденных на дне мусорного бака. Что ж, если полки магазинов украсит книга с моим именем на обложке, возможно, мама с папой начнут смотреть на меня так же, как сейчас смотрят на Аду.

Я беру еще один бокал. В этот момент подходит мама:

– Милая, а я и не заметила, как ты появилась.

Я вымучиваю широкую улыбку, прежде чем обернуться.

– Да я пришла‐то всего пару минут назад. Отлично выглядишь, – добавляю я, оглядывая темно-синий пляжный костюм, который мама прошлым летом ухватила на распродаже в «Маркс и Спенсер». К тому же она похудела – всего на несколько фунтов, но, честно говоря, на лишний вес она и так никогда не жаловалась.

– Хожу на горячую йогу вместе с Адой, – улыбается мама.

– Это по тем купонам, которые я тебе на день рождения подарила?

– А, так вот откуда они взялись! – Ее улыбка становится шире. – Веришь, нет, совсем из головы вылетело.

– Вы бы хоть предупредили, что пойдете, – отвечаю я, стараясь не выдать обиду. – Я бы тоже подтянулась.

Мама отхлебывает из бокала.

– Чем старше становишься, тем сложнее удерживать прежний вес. Давным-давно у меня тоже была такая фигура, как у тебя. Я тебе так скажу, Элоди: мужики как вино, с возрастом хорошеют, а женщины в этом смысле как мясо – с годами только портятся. Ладно, пойдем, – добавляет она, – поздороваешься с папой.

Мне пересказывают последние новости, и, когда свежие сплетни заканчиваются, мы просто сидим в уютном молчании. Я допиваю второй бокал мерло, и у меня уже кружится голова. Если Ада знает, что я здесь, но до сих пор не подошла поздороваться, это грубейшее нарушение того «свода правил степфордской жены» [1], которого она так старательно придерживается. Краем глаза я замечаю ее бледно-голубое платье – сестренка фланирует по лужайке, одаривая притворно-любезной улыбкой то одних гостей, то других, – и едва ли не в тысячный раз невольно задумываюсь, как мы умудрились вырасти такими разными и откуда между нами появилась такая холодность.

Мама с восторгом оглядывает сад.

– Красота‐то какая, правда, Мартин? Видно, что Ада изо всех сил потрудилась над оформлением. Надо и нам как‐нибудь забор перекрасить.

Папа кивает, а я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, потому что уж Ада‐то точно не трудилась над забором. Подловить ее с малярным валиком и банкой краски оттенка «Сапфировый салют» так же маловероятно, как в шерстяных носках и «кроксах».

– Тебе ту лампу на крыльце уже починили? – поворачивается ко мне папа.

Я отрицательно качаю головой.

– Я отправила домовладельцу письмо, но он на любой вопрос отвечает в лучшем случае через неделю.

– Не трать время, – бурчит папа. – Сказал же, зайду и сам сделаю.

– Спасибо, но я уже говорила: если ты там что‐то не то припаяешь и оно сломается, отвечать буду я. И могу потерять депозит.

– Ну да, а под дверями в темноте болтаться зашибись как весело.

Мне тут же представляется, как тот мужик в «очках маньяка» идет за мной вечером до самого дома, тихонько поднимается следом по ступенькам, пользуясь тем, что уличная лампа не работает, и, пока я судорожно шарю по сумке в поисках ключей, жарко сопит над ухом…

– Ты в порядке, лапушка? – спрашивает мама. – Какая‐то ты дерганая сегодня.

Я киваю. Про парня, который вроде бы преследует меня, я пока не говорила ни ей, ни папе: не хочу, чтобы они разволновались, особенно у Ады на вечеринке.

– Таких хлопот можно было бы избежать, если бы ты купила жилье, а не снимала, – продолжает мама с интонациями школьной учительницы, распекающей непутевую ученицу. – Только деньги зря тратишь.

Я на секунду прикрываю глаза, гася нахлынувшее раздражение. Подобный разговор происходит стабильно раз в месяц. Мама с папой купили свое первое жилье в 1984 году за 34 тысячи фунтов и все никак не могут понять, что из-за взлетевших цен на рынке жилья и снижения зарплат ипотечные взносы сейчас совершенно неподъемные. Все мои знакомые ровесницы смогли обзавестись собственным домом только благодаря каким‐нибудь родственникам, благополучно почившим и оставившим в утешение жирное наследство. Ну или как Ада, за богатенького замуж выскочили.

Поняв, что я не желаю в сотый раз обсуждать жилищный вопрос, мама решает сменить тему:

– Кстати, у тебя кавалер не появился?

Вот так: от Сциллы удирал да к Харибде попал. Похоже, придется взять еще один бокал вина, чтобы вытерпеть этот разговор до конца.

Папа, извинившись, уходит проведать Итана, и постепенно вокруг гриля собирается целая мужская компания. Зять бросает на решетку кусок мяса, языки пламени тут же вздымаются вверх, шипя и плюясь искрами, и мужчины наблюдают за ним с детским восторгом.

– Нет пока… – отмахиваюсь я. Мама огорченно хмурится. С тех пор, как не стало Ноа, у меня так и не появился ухажер. Мои родители обожали Ноа: с ним было легко и весело, и, когда мы приезжали в гости из Лондона, он всегда покупал для мамы букет цветов, а для папы – бутылку сидра. Теперь они почти так же любят Джека, и мне совестно, что я не могу стать прежней, ведь родители отчаянно хотят видеть меня счастливой и благополучно устроившейся. Со смерти Ноа прошел уже почти год, но я все равно пока не готова к новым отношениям.

– В смысле, я сейчас сосредоточилась на своей книге, – добавляю я, чтобы отвлечься. – Сегодня все утро просидела в библиотеке, придумывая новые идеи для своего агента.

Мама хмурится еще пуще, и мне становится обидно. Я только сейчас понимаю, как отчаянно мне хочется, чтобы она тепло улыбалась и сыпала вопросами, как делает всякий раз, когда Ада объявляет об очередном бессмысленном ремонте. Помню, какой гордостью лучились мои родители в тот день, когда я оканчивала школу. Мама тогда надела лучшие туфли – атласные, с маленькими бантиками; обычно она приберегала их для самых-самых торжественных мероприятий. А папа плакал, глядя, как я топчусь возле застиранной синей шторы с пластиковым свитком в руках, служившим реквизитом для фотографий. Я стала первой в нашей семье, кто поступил в университет, но это достижение померкло в сравнении с блистательными подвигами Ады – ее роскошной свадьбой на Амальфитанском побережье, роскошным домом, роскошной машиной и роскошным мужем. С тех самых пор, как я решила написать книгу, между мной и родичами словно выросла стена.

– Все идет просто замечательно, – вру я, хотя мама ни о чем и не спрашивала. От этой лжи в стене между нами прибавляется кирпичей. – Лара говорит, рукопись вызывает большой интерес. Просто огромный. Так что ждем таких же больших контрактов.

– Лара? – хмурит брови мама.

– Мой литературный агент…

– Агент?

– Лара из «Бекворт и Голд».

– Ах да, точно.

На этом разговор снова прерывается. Мама первой нарушает повисшее молчание:

– А от Арабеллы есть какие‐то вести?

Арабелла – основательница и генеральный директор «Эй-си-эйч маркетинг». В последний раз мы с ней виделись, когда я подавала заявление об уходе. Через девять месяцев Арабелла вместе с неким солидным инвестором основала еще одну компанию и спросила, не хочу ли я устроиться туда, но на тот момент у меня уже появился агент, и я не смогла бы одновременно заниматься и карьерой, и книгой. В итоге я отказалась. Родители знали о моей давней любви к писательству, но, судя по всему, им и в голову не могло прийти, что я брошу работу, дабы строчить романы. Сказать по правде, я пошла в престижную маркетинговую компанию только ради того, чтобы угодить папе с мамой, но после смерти Ноа сочла, что мое счастье куда важнее, чем работа, которой мои родители смогут хвастаться перед друзьями.

– Нет, – отвечаю я честно. – Я уже давно не получала от нее вестей.

Мама задумчиво гоняет в бокале остатки мерло, не глядя на меня.

– Знаешь, дорогая, пожалуй, тебе стоит позвонить ей и узнать, требуются ли еще твои услуги.

Эти слова обжигают болью, резкой, колючей, как будто мама случайно опрокинула мне на колени стакан с кипятком. Она и впрямь меня не понимает – вернее, если уж называть вещи своими именами, попросту не желает понимать. Некоторые люди годами пишут и не добиваются даже половины того, чего удалось добиться мне.

Не дождавшись ответа, мама поднимает голову и сурово смотрит мне в глаза.

– Тебе всего двадцать восемь, Элоди, но все же стоит быть поаккуратнее. Иначе, когда перевалит за тридцать, ты однажды проснешься и поймешь, что совершила ошибку, которую уже не исправить. Что тебе уже под сорок, а похвастаться до сих пор нечем. Ни дома, ни мужа, ни карьеры, ни детей. Ради чего надо было влезать в долги, оплачивая учебу в университете, – чтобы ты потом в кофейне работала?

Мама еще никогда не говорила со мной настолько прямо. Мерло основательно развязало ей язык, и теперь она меня просто‐таки без ножа режет.

– Ты у нас всегда была умненькой, – мамины пальцы крепко стискивают мою руку, – и мы не сомневались, что именно тебе должны достаться все блага. Мы волнуемся за тебя, детка. Нам хочется, чтобы ты была так же счастлива, как твоя сестра, а не сидела возле разбитого корыта.

От сравнения с Адой стена между нами становится еще на пару слоев толще. Настойчивое «мы» ясно свидетельствует, что мама с папой уже поговорили – и сошлись на том, что у меня ничего не выйдет. Эти тревожные мысли гложут не только их, они и мне самой покоя не дают, копошатся в черепе по ночам, как жуки, мешая заснуть. Но сейчас, когда мама озвучивает их, меня накрывает паника – настолько сильная, что становится трудно дышать.

– Знаю, ты рассчитываешь на контракт с издательством, но это практически то же самое, что надеяться на выигрыш в лотерею. Никто не даст гарантий, так ведь? – Мама смотрит на меня с такой надеждой, словно я сейчас скажу, что она ошибается и выпустить книгу на самом деле проще простого. Но я не могу такого сказать. – Понимаешь, если бы была хоть какая‐то уверенность, мы бы… ну, не волновались так. Мы вовсе не хотели тебя расстраивать, Элоди. Ты ведь понимаешь, правда?

– Да. – Мой голос звучит как будто издалека. Мама явно мне не верит, и я повторяю: – Да, понимаю, – и, проглотив обиду, добавляю: – Спасибо, мам.

Как же меня бесит, что в двадцать восемь я все еще отчаянно нуждаюсь в похвале родителей.

Отголоски маминых слов до сих пор звучат в ушах, и наслаждаться вечеринкой совершенно невозможно. Я подумываю о том, чтобы уйти, но мама расстроится, а я не хочу портить вечер еще и ей, поэтому слоняюсь по лужайке, вежливо болтаю с троюродными сестрами, которых вижу только на семейных праздниках, с девушками, которых помню еще со школы, – они учились в одной параллели с Адой. Все они либо помолвлены, либо замужем и беременны, либо уже с детьми. Ада с мужем тоже пытаются завести ребенка. Итан обмолвился об этом на Рождество. Мама была на седьмом небе от счастья и на следующее же утро побежала покупать свежий выпуск журнала «Мать и дитя». Возможно, появление племянника или племянницы поможет мне снова сблизиться с Адой. Я оглядываюсь на сестру: та вместе с мужем пьет шампанское, и они дружно смеются над чем‐то – ни дать ни взять парочка из рекламы дорогих яхт.

В патио я встречаю дядю Грегори и от него узнаю, что Руби и Том недавно купили кабриолет в честь грядущего пополнения в семье. Я киваю и улыбаюсь – и тут дядя неожиданно спрашивает, как обстоят дела с моей книгой.

– Прекрасно, – откликаюсь я, обрадованная его интересом. – Рукопись сейчас у редакторов, ее отправили на ознакомление в «Харриерс». У меня как раз в понедельник встреча с агентом по этому поводу.

– В манерном Лондоне?

Я киваю, хотя внутренне меня корежит, когда дядюшка называет Лондон манерным.

– Ну, будем держать кулачки, – дядя салютует бокалом. – Как знать, может, ты у нас станешь новой Джоан Роулинг.

Я вежливо улыбаюсь в ответ – мне это уже миллион раз говорили.

В этот момент к нам подходят Ада и Руби.

– Элоди, – прохладно кивает моя сестра и, подавшись вперед, делает вид, что целует меня в обе щеки, словно шапочную знакомую с работы – как будто мы не плескались с ней в детстве в одной ванной, как будто это не я застукала ее над унитазом с пальцами во рту, когда на пятнадцатом дне рождения Катрина Харрисон обозвала Аду «жирухой», как будто это не Ада рыдала в три ручья в тот вечер, когда ее бросил Адам Личфилд.

Руби следует примеру Ады и тоже изображает пару поцелуев. Руби на год старше Ады, к тому же она единственный ребенок в семье, хотя всегда считала Аду своей сестрой, а меня – лишь досадной помехой.

– Вечеринка отличная, – говорю я сестре.

– Спасибо, пришлось потратить целую кучу сил и нервов, – отвечает она. – Нас чудовищно подвела компания, устанавливающая шатры, но в конечном итоге мы сумели решить проблему. Оно того стоило: хорошо, когда вся семья собирается вместе.

– Элоди мне как раз про свою книгу рассказывала, – вворачивает дядя Грегори.

– И как идут дела, все в порядке? – спрашивает Ада, и я медлю, пытаясь понять, насколько ей на самом деле интересно. Сестра выдерживает мой взгляд, ничуть не меняясь в лице, поэтому я отвечаю настолько честно, насколько это возможно, – опуская тот факт, что мне отказали девять издателей.

– В понедельник поеду в Лондон на встречу с агентом.

– В манерный Лондон, – повторяет дядя Грегори. – Толковая у тебя сестренка, Ада.

Она кивает, отхлебывая шампанского.

– А в кофейне как дела? – спрашивает Руби с гаденькой ехидцей.

– В кофейне? – хмурится дядя.

– Ага, Элоди работает в «Кружке» в центре, – радостно сообщает Руби. – Разве тетушка Мередит не говорила тебе?

– Ты же вроде в какой‐то престижной маркетинговой компании работала, разве нет? – укоризненно интересуется дядюшка, оборачиваясь ко мне, и я краснею.

– Работала, да… а теперь не работаю. Взяла перерыв, чтобы сосредоточиться на книге. Я бы физически не смогла соблюсти сроки сдачи рукописи, если бы продолжала заниматься карьерой, поэтому… – Я умолкаю, и повисает выразительная пауза: от меня явно ждут дальнейших объяснений. Приходится презентовать свою позицию, как раньше приходилось регулярно презентовать идеи маркетинговых стратегий клиентам. – Учеба в университете далась мне нелегко. Годичный перерыв после защиты диплома я, в отличие от многих моих друзей, тоже брать не стала – сразу с головой нырнула в работу и несколько лет оттрубила в Лондоне с его бешеным темпом жизни. – После «задушевных бесед» с мамой я рада возможности высказаться прямо. Дядюшку мои слова явно впечатляют, ухмылочка Руби хоть немного, но тускнеет, однако у Ады лицо остается совершенно непроницаемым. – И сейчас я хочу посвятить хоть немного времени делу, которое мне по-настоящему близко. – Я делаю глоток вина, довольная тем, как получилось сформулировать последнюю фразу, и слегка пожимаю плечами. – А кофейня – явление временное.

– Так ведь ты же там уже целый год работаешь? – Руби с наигранным недоумением приподнимает бровь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но дядя Грегори меня опережает:

– Не переживай, Элоди, ты девица башковитая, так что преодолеешь любые трудности. – Он жмет мне руку, причем без всякой снисходительности.

Краем глаза я замечаю, как Руби ухмыляется. Дядюшка, извинившись, уходит, оставляя нас втроем. Пока мы молча пьем, я гадаю, о чем бы таком поговорить. Было бы куда проще, останься мы с Адой наедине. Пока Руби торчит рядом, я чувствую себя неловко; трое – это, как говорится, уже толпа, к тому же, хоть Ада и моя сестра, именно я чувствую себя третьей лишней.

– Дом выглядит превосходно, – говорю я Аде. У нее всегда был талант создавать шикарную обстановку. – Тебе стоило бы заняться дизайном интерьеров.

Вообще‐то я хотела сделать ей комплимент, но сестра едва заметно поджимает губы – видимо, углядев в моих словах издевку. Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы объясниться, но тут встревает Руби:

– Да, Адалин, надо было пойти и получить диплом – сейчас бы работала вместе с Элоди в «Кружке».

Краем глаза я замечаю, как Ада закусывает губу, чтобы не рассмеяться, и краснею от стыда. Но торчать тут и препираться с ними я не собираюсь.

– Как бы там ни было, отличная вечеринка, Ада, – говорю я, повернувшись сначала к сестре, а затем перевожу взгляд на кузину: – Поздравляю с беременностью и с кабриолетом, Руби. Уж такая радость – и одно и другое.

И ухожу, не дожидаясь ответа.

Спустя бесчисленное количество бокалов вина и явно недостаточную порцию барбекю, не сумевшую впитать весь алкоголь, я стою возле шоколадного фонтана, заметно пошатываясь. Джек так и не приехал и на сообщения мои пока что не ответил.

Я совсем одна.

И выпила куда больше, чем стоило.

И меня мутит. Конкретно мутит.

Зайдя в дом, я отправляюсь прямиком наверх, в ванную комнату: не уверена, что сумею выстоять очередь в общий туалет на первом этаже. Хватаюсь за ободок унитаза и опускаюсь коленями на толстый серый коврик. Господи, мягкий‐то какой! На ощупь нежнее моих пододеяльников из супермаркета. Как же грустно осознавать, что у моей сестры коврик в туалете лучше, чем мое постельное белье…

Спустя пять минут спазмы еще продолжаются, но меня уже хотя бы не тошнит. Надо идти домой; больше всего мне хочется избавиться от каблуков и лифчика и улечься в кровать.

Но, выйдя из туалета, я слышу, как Ада спрашивает кого‐то: «А как насчет этого?»

Голос сестры заставляет меня задержаться возле двери гардеробной – может, удастся перехватить Аду вдали от посторонних глаз, и тогда я смогу объяснить, почему заговорила про дизайн интерьеров. Со стороны она, конечно, выглядит счастливой, но иногда я смотрю на нее и понимаю, что не все так радужно. Самая большая проблема сестренки – ее перфекционизм. Если она не уверена на сто процентов, что сразу достигнет успеха, то отступает, стремясь избежать провала. Но Ада обожает интерьеры и с ее талантом могла бы стать звездой. Может, ей просто нужна поддержка, пара теплых…

– Симпатичное, но фиолетовый мне не к лицу. – Второй голос принадлежит Руби, и все мои надежды побеседовать с сестрой наедине рассеиваются как дым. – Не пойму, как меня угораздило пролить на платье вино. Да еще красное. Спасибо, что согласилась одолжить мне наряд.

Привалившись к стене, я достаю из сумки телефон и начинаю набирать сообщение для Джека – нужно предупредить его, что я ухожу. Он собирался меня домой отвезти, но я и такси обойдусь.

– Все в порядке, мне не сложно.

В этот момент я вспоминаю, во сколько мне обойдется поездка на такси отсюда и до дома, и решаю пойти пешком. Погода хорошая, к тому же по дороге я, наверное, успею протрезветь.

– Ох, ну какая ж я неуклюжая. Честное слово, Адалин, если у меня и есть хоть одна общая черта с твоей самовлюбленной сестричкой, то это точно неуклюжесть.

Я замираю, не успев нажать на кнопку «Отправить». Ада хихикает, и я даже не знаю, что меня сильнее коробит: едкие слова кузины или реакция на них родной сестры. Затем слышится лязг вешалки.

– А это не подойдет?

– Сейчас попробую, но мое здоровенное пузо туда может и не влезть.

Слышится звук застегиваемой молнии, затем шелест ткани. Я надеюсь, что сеанс перемывания костей закончен, но Руби, судя по всему, уже понесло.

– Элоди думает, что она вся из себя особенная: типа, отучилась в университете, так, значит, она теперь круче всех. Круче нас, – Руби фыркает. – Слышала, как она распиналась? «Учеба давалась нелегко», «Мне нужно время на себя», а сама при этом в какой‐то паршивой кофейне работает.

Они обе смеются, а меня охватывает такой стыд, что горит не только лицо, но и шея. Меня саму воротит от собственного пафоса. Я так старательно сдерживалась во время разговора с мамой, что вывалила все накопившееся на дядю Грегори, Руби и Аду.

– Ты, кстати, в курсе, что ваша мама ходит и всем рассказывает, будто Элоди до сих пор маркетологом работает, только уже из дома?

Я мрачнею, не в силах поверить: мама ведь знает, что я уже не маркетолог.

– Я слышала, как она перед этим разговаривала с родителями Итана. Явно стеснялась. Посмотри на себя, Адалин, на то, что у тебя есть. А у Элоди? Еще чуть-чуть, и она пойдет в «Асду» [2] товар по полкам раскладывать.

От этих слов у меня внутри все холодеет. Да, мама разочарована, да, она волнуется, но как же больно слышать, что ей настолько стыдно, что она готова врать другим.

– Когда тетушка Мередит сказала, что у Элоди появился агент, я забила фамилию в поисковик, и результаты, честно говоря, оказались удручающие. – В голосе Руби столько торжества, что хоть ложкой зачерпывай. – Так что не светит ей никакой договор на публикацию.

– В самом деле? – Может быть, мне всего лишь показалось, но Ада, похоже, несколько огорчилась.

– В самом деле. А я только рада. И тебе тоже стоит радоваться. Она такая воображала – неудивительно, что ее последний ухажер аж под машину бросился.

Я судорожно охаю, словно получив удар под дых. А следом за шоком накатывает ярость. Как она смеет приплетать сюда Ноа? Да как она смеет, мать ее?!

– Руби… – Тон Ады становится укоризненным, и, несмотря на обиду, я признательна ей.

– А что? – откликается кузина совершенно невинным голоском. – Он же и правда бросился.

– Это был несчастный случай.

– Но водителя ведь так и не нашли?

– Нет.

Как бы мне хотелось, чтобы сестренка вместо очередного платья выдала Руби хорошую затрещину! Ада ведь поддерживала меня после трагедии – пришла ко мне в тот же день, когда мать Ноа сообщила мне, что он умер. Сестра была рядом и в следующие дни, слившиеся для меня в одно сплошное пятно, состоящее из сочувственных шепотков, слез и бесчисленных литров темного виски, без которого я не могла уснуть по ночам. А в день похорон Ада подняла меня с пола спальни, отволокла в ванную и помогла принять душ и помыть голову. А потом накормила разогретой в микроволновке лазаньей и заставила переодеться в чистое белье, плотные колготки и костюм из черного бархата – недавно купленный ею же самой, судя по всему, потому что Ада вытащила завернутый в упаковочную бумагу комплект из блестящей коробки, обнаружившейся возле кровати. Прикосновения ласковых рук сестры ощущались как целебный бальзам – она словно собирала меня из осколков, чинила и чистила с той особой заботой, с какой возилась в детстве со своими куклами. А после похорон семь ночей спала со мной в одной кровати, пока наконец я не пришла в себя настолько, что уже могла сама одеваться и умываться. И на восьмой день, открыв утром глаза, я обнаружила, что Ады рядом нет, – и холодная отстраненность, возникшая между нами, вернулась. Я так и не поняла, в чем дело, но стена между нами явственно свидетельствовала, что объяснений мне не дождаться.

Глубоко расстроенная маминым враньем, ядовитыми словами Руби и тем, что Ада поддерживает их обеих, я разворачиваюсь и торопливо сбегаю вниз по лестнице. Оказавшись возле двери, я рывком распахиваю ее и сталкиваюсь нос к носу с Джеком, таким здоровенным, широкоплечим, и с поднятой рукой – он как раз собирался постучать. Несколько мгновений мы удивленно таращимся друг на друга, но затем Джек замечает мои слезы, мрачнеет и решительно шагает через порог.

– Что стряслось? – Он отмахивается от шампанского, предложенного официантом, встречающим гостей возле двери, и сгребает меня в объятия.

Я утыкаюсь в Джека носом, глубоко вдыхаю запах сандала и выделанной кожи, и буря у меня в душе слегка утихает. Джек отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо. Встревоженно нахмурившись, он большим пальцем стирает мне слезу со щеки.

– Расскажи, что случилось.

По всему коридору разносится смех, долетающий из сада, где продолжается вечеринка. Джек, коротко оглянувшись на дальнюю дверь, снова хмурится, а затем берет меня за руку и затаскивает в столовую, захлопывая за собой дверь. Мы остаемся вдвоем, и я некоторое время молчу, опасаясь, что снова разревусь, если начну что‐то говорить. Джек садится напротив меня, подавшись вперед. Он явно хочет помочь, но не знает как.

Несколько раз вдохнув и выдохнув, я рассказываю ему про сегодняшний вечер. Лицо Джека все это время остается непроницаемым, но его реакция видна по глазам. Темно-голубые, они напоминают моря Исландии, и сейчас в этих морях бушует шторм. Джек всегда стоял за меня горой.

– Да что эти две курицы могут знать, а? – Он нервно запускает пальцы в собственную шевелюру. – Господи Иисусе, ты, по крайней мере, хоть как‐то барахтаешься! Добиться договора с издательством – это не за богатенького выскочить.

– Не стоило на тебя все это вываливать. – Мне стыдно, что я его так разозлила.

– Они просто завидуют.

– Все так говорят, когда им надо чем‐то утешиться. Чему может завидовать Ада? А Руби?

– Ты талантливая, храбрая и амбициозная. У тебя есть все качества, которых нет у них, и…

– Джек.

– Я серьезно. – Он берет меня за руки. Ладони у него теплые, а длинные пальцы напоминают цепкие древесные корни. Именно эти руки придерживали мне волосы, пока я расставалась с лишними стаканами текилы, именно они сломали нос Крису Флинну, когда тот обозвал меня фригидной из-за того, что я ему не дала, и собирали мне книжный шкаф, когда я переехала обратно в Кроссхэвен, в маленький дом с единственной спальней. – Руби – это такая бюджетная версия Ады, и единственное значимое событие в ее жизни – беременность. Следующие несколько месяцев она будет раздуваться, как воздушный шарик, и ныть из-за отекающих лодыжек, пока наконец Тим…

– Том, – поправляю я.

– …Том не утомится от нее и не начнет трахать секретаршу.

– Джек! – укоризненно хмурюсь я, про себя покатываясь со смеху. Друг улыбается.

– А твоя сестрица завидует, потому что бросила школу в шестнадцать и моталась с одной бессмысленной работы на другую, пока не оказалась в нужное время в нужном месте и не встретила парня с нужным количеством бабок на счету. И чем она занята теперь? Устраивает посиделки с дамочками, ходит на йогу и без конца передвигает мебель.

– Не жизнь, а сказка.

– Не жизнь, а болото.

– Ну, хоть в этом мы с ней похожи.

– Ты‐то как раз не в болоте. – Джек крепче сжимает мне пальцы. – Ты знаешь, чего хочешь, ты идешь к цели, а они могут отправляться к черту, раз не желают уважать твой выбор. А твои родители… Я люблю и Мартина, и Мередит, но вся их жизнь катится по общепринятой траектории: работа, дом, свадьба, дети. Как по мне – скука смертная. А ты по этому пути не пошла, ты выбрала свой, вот они и всполошились. Но все поменяется, когда родители зайдут в книжный магазин и увидят твое имя на обложке.

Талантливая, храбрая и амбициозная – мне нравится, что он видит меня такой. Как будто мне всё по силам. Как будто я всё могу. Иногда я думаю, что Аде тоже не помешал бы такой Джек.

– Спасибо, – шепчу я.

– Так и будет, – говорит он так уверенно, словно явился из будущего и уже знает наверняка. И я улыбаюсь: Джек никогда не сомневается в собственной правоте.

– Этот день какой‐то бесконечный, – вздыхаю я устало. – Если честно, больше всего мне хочется домой, в кровать.

– Без проблем. Сейчас шампанского с твоей сестрой тяпнем и поедем.

– Не надо, оставайся. Я такси возьму, – вру я, не желая уточнять, что собиралась пойти пешком, ведь тогда Джек решит, что просто обязан меня подвезти.

– Нет уж, я все равно не в настроении веселиться. Пойдем, – он встает и подает мне руку. Я принимаю ее.

– А где твоя родительница? Она же вроде собиралась заглянуть?

– Не сегодня.

– Мама расстроится.

Наши матери, Кэтрин и Мередит, с детства были не разлей вода, и сейчас сложно поверить, что Джеффри, муж Кэтрин, сумел убедить ее надолго переехать в Америку, да еще перед самым рождением Джека.

– Ей нездоровится. Мигрени. Я задержался, потому что она никак не могла найти свои таблетки.

Кэтрин мается мигренями уже тринадцать лет, с тех самых пор, как Джеффри умер. Я до сих пор вздрагиваю, стоит вспомнить об отце Джека и о том чудовищном запахе, который ударил нам в ноздри сразу же, когда мы заглянули к ним домой по дороге из «Глицинии», таща с собой пляжные сумки и надувные матрасы, не успев толком отряхнуть со ступней морской песок.

– Ладненько, дай мне пять минуточек, и я отвезу тебя домой, – говорит Джек.

– А можно я тебя в машине подожду?

– Не будь трусихой, – друг укоризненно смотрит на меня, – попрощайся со всеми.

Я собираюсь возразить, но Джек уверенно тащит меня в коридор, на ходу успевая прихватить бутылку шампанского со столика возле двери.

Оказавшись в саду, Джек подходит поболтать то к одному гостю, то к другому, а я просто таскаюсь за ним хвостиком и надеюсь, что никто не заметит моих заплаканных глаз. Мой спутник вызывает восторг у всех, с кем разговаривает. В тусклом свете садовых фонариков он и впрямь прекрасен: точеные скулы, мужественный подбородок и все такое… Я вспоминаю, со сколькими девчонками он переспал, и никак не могу понять, почему ни одна из них не задержалась дольше чем на одну ночь. Джек ведь мог бы сделать свою избранницу совершенно счастливой, если бы захотел. И было бы у него сейчас все, что теперь есть у Ады: и дом, и роскошные вечеринки в саду, да вообще жизнь как с картинки.

Пальцы Джека на мгновение стискивают мою руку чуть крепче – значит, углядел Аду. Лицо у него каменеет, и я начинаю беспокоиться: сейчас точно ляпнет что‐нибудь эдакое.

– Джек, пожалуйста, – предупреждающе начинаю я, – только не надо…

– Ада! – окликает он, не обращая на меня внимания. Сестра оглядывается и, заметив нас, натягивает улыбку гостеприимной хозяйки. Ада с Джеком не ладят; он считает ее лицемерной пустышкой, а она его – самовлюбленным нахалом. Выпустив мои пальцы, Джек направляется к моей сестре, и я торопливо шагаю следом.

– Извини, припоздал, – говорит Джек, расцеловав Аду в обе щеки. – Матушке нездоровится. Просила ее извинить.

– Бедняжка, – воркует сестра. – А Чарли?

– Братишка в Вест-Энде: у Тобина сегодня торжественное открытие. Ладненько, вот, держи, – Джек протягивает Аде бутылку. – Это от нас всех.

– «Дом Периньон»? – округляет глаза сестрица. – Право же, не стоило…

– Так ведь с тех пор, как вы переехали в этот шикарный дом, уже почти год прошел. Вот мы и решили отметить такое событие.

Я в шампанском не разбираюсь, но, судя по лицу Ады, бутылка и впрямь очень дорогая. В отличие от моей сестры, Джек не женился на денежном мешке – он в нем родился.

– Спасибо. Итан будет рад. Мы обожаем «Дом Периньон».

Разговор сворачивает на виноградники во Франции, и мне остается лишь неловко переминаться с ноги на ногу. Впрочем, Джек хотя бы ничего лишнего не ляпнул, и это радует.

– Должен признать, сад потрясающе обставлен, – замечает он, и Ада гордо задирает подбородок.

– Благодарю!

– Ты отлично потрудилась. Слава яйцам, что есть Итан, правда? – Джек улыбается так широко и обезоруживающе, что смысл сказанного доходит до Ады не сразу, зато, дойдя, бьет наотмашь. – Ладненько, наслаждайся шампанским.

Не успеваю я открыть рот, как Джек хватает меня за руку и тащит прочь. Я с трудом поспеваю за ним, но, оглянувшись на Аду, замечаю, в какой она ярости. Сейчас моя прекрасная, безупречная сестрица выглядит истинной уродиной: рот перекошен, лоб сморщен.

Пока Джек деловито роется среди курток и пальто, я злюсь молча, но стоит нам выйти на улицу, как меня прорывает:

– Ну и зачем ты это устроил?

– Ты и впрямь думала, что я закрою глаза на то, как она с тобой сегодня обошлась? – Джека мой гнев ничуть не смущает.

– С Адой я сама разберусь.

– Да не надо уже, – пожимает плечами друг. – Я за тебя разобрался.

– Я тебя не просила.

– А тебе и не надо просить. – Он делает шаг ко мне, но я отступаю на такой же шаг; пусть видит, что я злюсь на него за вмешательство, но раздувать из этой мухи целого слона не собираюсь.

– У меня для тебя что‐то есть. – Джек демонстрирует ключи от машины.

Похоже, я еще не протрезвела, потому что совершенно не понимаю, что это значит.

– Слышал, у Руби новый кабриолет… – тянет он, и по позвоночнику у меня ползет холодок.

– Ты что, ключи у нее украл? – Я вспоминаю, как Джек копался в пальто и куртках, хотя сам туда ничего не вешал.

– Это, конечно, не «кадиллак» Джеффри, но тоже подойдет.

Когда я в свое время получила водительские права, два дня спустя мы взяли у Джеффри раритетный «кадиллак», чтобы просто покататься. Я вспоминаю, как Джек закрыл мне глаза руками, когда мы неслись по трассе, и сердце на пару секунд замирает: теперь ясно, куда он клонит.

– Ты собираешься угнать машину Руби?

– Мы ее вернем потом.

– Нет.

– Да она ничего не узнает.

– Нет.

– Почему ты каждый раз позволяешь о себя ноги вытирать?

Я хмуро отворачиваюсь – возразить мне нечего.

– По-моему, будет несправедливо, если мы поставим Аду на место, а Руби уйдет безнаказанной. Зачем же нарушать мировую гармонию, Элоди? – Он произносит мое имя с невероятной нежностью. Я поднимаю взгляд, и Джек оказывается так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. – Как далеко ты зайдешь?

Эти слова – наш лозунг с детства, родившийся в тот день, когда мы познакомились неподалеку от коттеджа «Глициния». Джеку было девять, а мне – шесть. Мы сразу же подружились и, взявшись за руки, убежали на дальний берег, куда не долетали строгие крики родителей, запрещающих подходить близко к морю. И там, на маленьком пляжике, Джек подбил меня снять туфли и шагнуть в воду. И тоже спросил, как далеко я зайду. Не знаю, что имелось в виду: «в воду» или «чтобы впечатлить меня», – но я забрела по пояс, пока он шагал рядом. Это был маленький праздник непослушания. Только для нас двоих.

Потом, в летние каникулы перед моим поступлением в университет, мы с Джеком неожиданно сорвались в Амстердам, опять‐таки под тем же лозунгом, и несколько дней шатались по кофешопам, поглощая брауни с гашишем. А четыре года спустя, в двадцать четвертый день рождения Джека, мы вломились на свадьбу, где организатором подвизалась моя лучшая подруга Марго, – и, к ее вящему ужасу, Джек выдал такую роскошную поздравительную речь для счастливой пары, что никому и в голову не пришло, будто он впервые их видит. На таких безумных выходках наши отношения и строились.

Я вспоминаю яд, что лился изо рта Руби, – ее слова, ее суждения, – и в душе снова разгорается пламя обиды и злости. Именно она первой начала поливать меня помоями, хотя Ада, конечно, тоже хороша. И, решившись, я смотрю Джеку в глаза. Потому что не могу не ответить так, как отвечала всегда:

– Лучше спроси, как далеко я не зайду?

Спустя несколько минут мы уже несемся по извилистым сельским улочкам на новеньком кабриолете. И на этот раз уже я закрываю Джеку глаза.

Глава третья

Двадцатью шестью днями раньше

Элоди Фрей

Прямо с утра я собираюсь сесть на поезд до Лондона и отправиться на встречу с агентом. Еще на платформе я замечаю мужчину и женщину, явно пока незнакомых, но уже посматривающих друг на друга очень выразительно. Всякий раз, когда их взгляды встречаются, в воздухе ощущается нечто этакое, и я гадаю, чем в итоге оно окажется: просто заметкой на полях или первой строчкой романа.

Наш с Ноа роман начинался с похожей строчки: двое людей, случайно забредших в одну из кофеен Саут-Бэнк. Я тогда взяла на работе небольшой отпуск за свой счет – писательский зуд стал настолько невыносимым, что я больше не могла его игнорировать. Именно любовь рассказывать истории стала моей первой и самой долгой любовью. И самой безоблачной: бумага моему перу никогда не отказывала. Расстаться с такой любовью совершенно невозможно, и стоило мне отдаться ей целиком, я испытала невообразимое удовольствие. Оставалось лишь гадать, зачем же я так долго сопротивлялась.

Мои пальцы плясали по клавишам с бешеной скоростью, и тут неожиданно подошла официантка и поставила передо мной чашку кофе, хотя я ничего не заказывала.

– Это от него, – девушка кивнула на парня, сидящего в углу: на пару-тройку лет старше меня, привлекательного, с темными волосами и широким ртом, словно специально скроенным для обезоруживающих улыбок.

Поезд подходит к платформе, люди толкутся, устремляясь к дверям. Мое место оказывается в последнем вагоне – к счастью, практически пустом. Вообще‐то, надо бы еще раз заметки просмотреть перед встречей, но воспоминания не отпускают.

Темноволосый подошел к моему столику и представился:

– Ноа Ним. Ага, как дерево.

А на руках у него были пятна краски. И глины.

– Я заметил, что вы уже неделю сюда ходите каждый день, – продолжил он приятным грудным баритоном, как будто специально настроенным для погружения слушателей в медитацию. – Садитесь за этот столик, заказываете чашку чего‐нибудь горячего и пишете.

– То есть вы за мной следили?

– Ох, как‐то совсем жутко звучит. Просто… обращал внимание, – пояснил он и посмотрел так тепло и выразительно, что по спине у меня побежали мурашки, а к щекам прилила кровь. – Как‐то раз вон тот мужик зашел сюда с собакой без поводка. Та как побежит – и прямо под ноги одной из официанток. Вилки-ложки – на пол, кофе во все стороны, шум, гам, а вы даже не оглянулись, только печатали и печатали. И я подумал: нет, с этой девушкой обязательно надо познакомиться. И посмотреть, что же она такое пишет.

Я не ошиблась насчет его улыбки. Она и впрямь обезоруживала.

Ноа пересел ко мне, и мы проболтали до самого закрытия кафе так запросто, словно знали друг друга всю жизнь.

На первом настоящем свидании мы отправились в пеший поход по Суррейским холмам. Там, на вершине, мы пили просекко и любовались закатом. А потом, когда стемнело, Ноа развел небольшой костер и достал из рюкзака пачку маршмеллоу. Пока мы жарили их над огнем, беседа текла сама собой: Ноа безостановочно расспрашивал меня о жизни, внимательно выслушивая каждый ответ. Он вообще был необыкновенно красивым, добрым, заботливым и творческим… Помню, как подумала, что весь этот день получился похожим то ли на кино, то ли на книгу и что мне безумно повезло. Тихо тлели догорающие угли, над головами простиралось ночное небо, от прогревшейся за день земли исходило тепло, а мы целовались…

В первый раз Ноа посоветовал мне уйти с работы, когда мы отправились на блошиный рынок.

– Ты выглядишь такой живой, когда мы обсуждаем твою книгу…

– Не могу же я просто взять и бросить карьеру.

– А почему нет? Я вот бросил. Ушел из банка, попробовал себя в гончарном деле, влюбился в него без памяти и пошел преподавать керамику в колледж. Лучшее решение в моей жизни. Ну, не считая идеи заказать для тебя ту чашку кофе. – Мы остановились возле лотка с подержанными книгами. – Ты рождена для того, чтобы стать писательницей, Элоди. Чертов маркетинг постепенно все соки из тебя высосет, и неужели ты готова умереть, так никогда и не позанимавшись любимым делом? – Ноа взял с прилавка одну из книг и объявил невысокому старичку за прилавком: – Однажды у вас тут будет продаваться книга моей девушки!

– Ноа! – Я со смехом ухватила его за руку и потащила дальше.

А он чмокнул меня в щеку и добавил:

– Если не собираешься писать ради себя, пиши ради меня.

Прислонившись головой к стеклу окна, я вспоминаю, как прибиралась в нашей квартире после рокового ДТП. Ноа скончался за несколько дней до моего двадцать восьмого дня рождения. И через месяц после смерти любимого я нашла приготовленный для меня подарок, завернутый в белую и желтую бумагу. Там оказалась темно-зеленая глиняная ваза. Я повертела ее, рассматривая, и на донышке обнаружила вырезанную рукой Ноа надпись: «Для Элоди Фрей, писательницы».

«Неужели ты готова умереть, так никогда и не позанимавшись любимым делом?»

В тот день я достала из кармана телефон и отправила в «Эй-си-эйч маркетинг» электронное письмо.

«Если не собираешься писать ради себя, пиши ради меня».

К письму прилагалось заявление об увольнении.

Я прибываю на вокзал Паддингтон чуть раньше половины двенадцатого и гоню все мысли о Ноа прочь, как рассевшихся на ветвях памяти птиц.

После уютно-старомодных георгианских улочек Кроссхэвена, где со всех сторон бальзамом льется в уши мягкий говорок английского Юго-Запада, Лондон, колючий, суетливый, шумный, переполненный акцентами всех мастей, основательно раздражает.

Пассажиры пригородных электричек снуют на платформах, как муравьи. Я не была в столице с Рождества, и вновь привыкнуть к ней получается не сразу. Я прожила в четырехкомнатном студенческом доме в Кэтфорде почти четыре года, прежде чем переехала в квартиру Ноа в Эктоне. Помню, как постоянно ныла, что до работы приходится добираться по сорок минут на пригородной электричке, битком набитой людьми, где головы не повернуть и приходится толкаться локтями со случайными попутчиками, от которых несет бейглами с луком. Теперь же я хожу пятнадцать минут пешочком до «Кружки» – не так утомительно, но и впечатляет куда меньше.

Уйдя с работы, я потратила все сбережения на то, чтобы переехать обратно в Кроссхэвен, сменив роскошный офис с панорамными окнами на парк на небольшую комнатку для персонала над «Кружкой», со старенькими, облезлыми стульями и крохотным холодильником, который весь год, что я провела тут, то и дело ломался. И все это для того, чтобы написать книгу. Ради меня. Ради Ноа. И вот сейчас я встречусь с агентом и узнаю, правильно ли я тогда поступила.

Лара попросила привезти какие‐нибудь наработки для второй книги, что я сочла хорошим знаком. Если «Харриерс» все‐таки предложили нам контракт, то, вероятно, им интереснее издать не одну книгу, а несколько, а значит, Лара собирается лично мне сказать, что пора ставить подпись под договором и открывать шампанское. Возможно, я слишком размечталась, но отчего‐то мне кажется, что впереди ждут хорошие новости, и потому мысли о выходе книги в свет сами лезут в голову. Для презентаций у меня есть на примете два магазина: «Типпиз», мой любимый книжный в Кроссхэвене, и «Уотерстоунс» на Пиккадилли. Я обязательно организую для гостей коктейли и маленькие капкейки, украшенные рисунком с обложки моей книги. А еще скажу речь, в которой поблагодарю Джека, Марго и Лару. И мама будет плакать, а папа – сиять так, как сияет всякий раз, когда сестренка приезжает на своей новенькой «ауди».

К тому моменту, когда я добираюсь до метро, деловитое жужжание лондонских улиц уже привычно резонирует у меня внутри; но почти у самого «Ботанического кафе», где мы условились встретиться с Ларой, сквозь привычный гул снова пробивается разочарованный мамин голос, и меня накрывает неконтролируемая паника. Я чувствую, как ужас сдавливает меня со всех сторон, не давая вздохнуть.

Остановившись, набираю номер Джека. И едва в трубке раздается его голос, заявляю:

– Я так нервничаю, что меня вот-вот стошнит.

– Так себе будет парфюмчик для важной встречи.

– Не уверена, что смогу на нее пойти. Я же…

– Ты свои наработки не забыла прихватить?

– Нет, но…

– Значит, ты готова. Прекрасно. Я тебе уже говорил, но скажу еще раз: Элоди Фрей, ты талантливая, амбициозная и храбрая.

Я цепляюсь за эти слова. Очень хочется, чтобы они оказались правдой, поэтому я усиленно заталкиваю панику поглубже до тех пор, пока та не съеживается до легкого волнения.

– В котором часу ты возвращаешься в Кроссхэвен? – спрашивает Джек. – Я тебя на станции встречу.

– Слушай, от станции до моего дома – десять минут пешком. Тебе нет смысла тащится по пробкам через полгорода, чтобы меня подвезти.

– А если тот парень опять где‐то рядом ошивается? Фрей, очнись, он тебя до самого дома преследовал!

– Да кто знает, за мной он шел или нет? Может, я просто себя опять накрутила, – отвечаю я, сама понимая, что тот мужик действительно шел за мной. С другой стороны, я его уже несколько дней не видела. До сего момента я старалась вообще о нем не вспоминать: как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Но сейчас мысли о нем опять начинают лезть в голову – очень вовремя, учитывая, что у меня через пять минут важная встреча.

– Ты тогда сказала: не хочу, мол, чтобы про меня сняли передачку вроде тех, которые по Четвертому каналу показывают, про похищения и убийства. Так вот, я тоже не хочу стать гостем такой передачки! С другой стороны, если сумеешь сбежать, можно написать об этом книжку и продать миллионным тиражом.

Я не выдерживаю и смеюсь.

– Вот только что я людям‐то скажу? – продолжает Джек. – Сяду такой: «Ой, знаете, Элоди говорила, что ее преследуют, но мы с ней подумали и решили – да ладно, пускай идет одна поздно ночью домой, а то, может, зря мы на человека наговариваем. Типа, лучше недобдеть, чем перебдеть…»

– Ты и так уже много для меня сделал. – После того случая я два дня подряд ночевала у Джека: было слишком страшно оставаться дома совсем одной.

Джек вздыхает:

– Мы еще долго собираемся прикидываться, будто у тебя есть выбор? В котором часу прибывает твой поезд?

– Ровно в девять. После встречи с агентом я собиралась посидеть где‐нибудь в баре с Марго.

– Я тебя встречу. – В трубке что‐то шуршит; видимо, Джек переложил телефон из одной руки в другую. – Давай, Элоди, уверен, ты их там всех порвешь. Я знаю, как это для тебя важно, и если редактор откажется от твоей книги – значит, она овца тупая.

Я невольно улыбаюсь. Все‐таки его уверенность заразна, как сезонная простуда.

– Позвони мне потом, – добавляет он.

– Непременно.

– Еще увидимся, Фрей. В лучшем мире.

Завершив звонок, я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и захожу в кафе.

Мне не доводилось бывать здесь раньше. Огромные окна, голые кирпичные стены, бамбуковые стулья, и зелень, зелень повсюду: темная, светлая, желтоватая, с мясистыми или блестящими листьями, в корзинах под потолком, в золотых горшочках в центре стеклянных столиков, в старомодных вазонах в каждом свободном углу. И это очень хороший знак. Если бы Лара собиралась сообщить плохие новости, то вряд ли выбрала бы такое роскошное кафе. Хватило бы и какой‐нибудь дешевой забегаловки, и пусть бы я там рыдала над бутербродами.

Лара дожидается меня за столиком, рассчитанным на двоих. На ней платье, которое с виду обошлось не дешевле крыла от самолета, хотя вряд ли: Лара постоянно твердит, что литературным агентам платят гроши. Она как‐то обмолвилась, что бо́льшую часть нарядов покупает в винтажных лавочках, и даже прислала мне список лучших магазинов такого типа, однако мне там попадались только поеденные молью ночнушки и бабушкины свитера, воняющие захолустным домом престарелых.

Я подхожу поближе. Лара, заметив меня, широко улыбается и встает. Каждый раз теряюсь, с чего начинать с ней беседу: то ли с рукопожатия, то ли с дружеских объятий и приветственных поцелуев, и если целовать, то в одну щеку или в две? А то, глядишь, однажды я повернусь не вовремя и вместо щеки наткнусь на губы.

Лара раскрывает руки и, сграбастав меня в объятия, расцеловывает в обе щеки.

– Отлично выглядишь, – говорит она.

Тут подходит официант, но я так нервничаю, что просто тыкаю пальцем в первое же попавшееся блюдо в списке меню. Мы заводим с Ларой светскую беседу, я улыбаюсь и киваю: «Да-да, для июля и впрямь жарковато», «Да, доехала нормально, спасибо», «Нет-нет, ни вина, ни кофе, достаточно стакана воды. Да, точно. Благодарю» и прочее, а сама чувствую, что вот-вот лопну, потому что единственное, что меня интересует, это ответ от «Харриерс». А Лара между тем рассказывает, как съездила на каникулы в Тоскану и как ее трехлетняя дочка Индия подружилась с мальчиком-итальянцем из местных, и теперь они обе просто обязаны на следующий год поехать именно туда.

– Ну, а у тебя как дела? – спрашивает она наконец. – Что новенького?

Не придумав ничего умнее, я выпаливаю:

– Да ничего, по-прежнему работаю в «Кружке» и пытаюсь понять, насколько правы были мои родители и насколько я сглупила, бросив работу в маркетинговой компании.

– Ах да, точно. – Ларе явно неловко, и я изображаю смех, не давая повиснуть тягостной паузе. Все время забываю, что люди, спрашивающие «как дела», на самом деле не ждут честного ответа. Мой неожиданный душевный стриптиз основательно подпортил милую беседу, но я считаю, что стоит хотя бы объяснить его причину.

– Понимаешь, дело в том, что даже моей маме приходится врать друзьям о том, где я работаю. Послушать ее, так бариста хуже проститутки. Может, в чем‐то она и права, конечно: секс-работникам, по крайней мере, чаевые побольше оставляют, и можно на дому работать. – Я снова смеюсь, но уже как‐то истерически. Приходится хлебнуть воды, чтобы успокоиться.

– Божечки мои, – бормочет Лара, помолчав. – Ну, по крайней мере, из этого потом неплохой роман получится.

Мне так стыдно, что хочется уткнуться лицом в стол и не поднимать головы до конца беседы. Я и сама знаю, что язык мой – враг мой, но не всегда умею вовремя заткнуться.

Официант приносит наш заказ, и я приятно удивлена, разглядев, во что ткнула пальцем. Это куриный салат с милыми съедобными цветочками, так и тянет его сфотографировать – правда, не уверена, что это уместный ход на деловой встрече. Впрочем, я так и не поняла, насколько он вкусный, этот красивый салатик: из-за волнения я поглощаю его так быстро, что не успеваю толком распробовать.

– Что ж, Элоди, – Лара прокашливается и наливает себе вина в бокал, – раз так, давай поговорим про «Целующиеся скалы». Мы получили ответ от «Харриерс».

Сердце в груди екает. Вот он, тот самый момент, которого я так ждала. Жаль, что нельзя нажать на «паузу», чтобы немного отдышаться. У меня так дрожат руки, что приходится спрятать их под стол и крепко сжать между коленями. «Ну воздайте же мне должное, – умоляю я мысленно. – Пожалуйста, воздайте должное моему жизненному выбору».

В воздухе разливается такое напряжение, что становится трудно дышать, как будто перед грозой. Все, о чем я мечтала, – прямо передо мной, так близко, что можно рукой дотянуться.

– Хочешь, зачитаю тебе письмо вслух?

Я киваю. Никогда, никогда в жизни я ничего не желала так отчаянно, как этого договора на публикацию. Ради себя. Ради Ноа.

Лара вынимает телефон и принимается пролистывать сообщения. Сердце у меня так колотится, что пульсация ощущается где‐то в пальцах.

– Так вот, – начинает Лара, и я выпрямляю спину. – Дарси пишет: «Прошу прощения за такую большую задержку с ответом. Книга Элоди мне безумно понравилась – и персонажи очень грамотно проработаны, и описания совершенно фантастические, очень остроумные и пикантные, и язык у нее замечательный».

Невольно расплываюсь в улыбке. Чудесно, просто чудесно. Я так счастлива, что, кажется, вот-вот взлечу, поймаю восходящий поток, как воздушный змей, и поднимусь в небеса, не сдерживаемая ничем, кроме тоненькой веревочки, и буду парить там и парить, а все мои страхи останутся ползать внизу, точно мелкие букашки.

– «Однако, – продолжает Лара, – я не уверена, что эта книга нам подойдет: она получилась слишком похожей на другой роман, выпущенный нашим издательством, под названием “В глубине души”. К тому же, если говорить в целом, у рукописи Элоди нет тех крючков, которые могли бы зацепить сегодняшнего читателя. Нынче высокий спрос на истории, основанные на реальных событиях, более жесткие и мрачные, а мы и так уже издали порядочное количество легких романтических историй, поэтому еще одна нам, пожалуй, ни к чему. Если Элоди напишет что‐нибудь другое, мы с удовольствием рассмотрим ее рукопись».

Веревочка обрывается, ветер умолкает, и я шлепаюсь на землю с такой силой, что аж зубы клацают.

Лара убирает телефон в сумочку и внимательно смотрит мне в глаза. Я не хочу показаться слабой, нужно принять вид решительный и профессиональный, поэтому все силы уходят на то, чтобы сохранить равнодушное выражение лица, хотя под столом я так сжала кулаки, что ногти больно впились в кожу ладоней.

– Мне очень жаль, Элоди, – говорит Лара сочувственно, – все эти отказы действительно болезненны, но, с другой стороны, все редакторы очень хвалят тебя и подбадривают. А то приходит иногда ответ, а там три слова: «Не годится, спасибо». А тут пусть и отказали, но дали весьма полезные разъяснения.

Я молча киваю, как болванчик. Где‐то в груди ворочается что‐то большое и тяжелое – отчаяние, наверное. Лара смотрит на меня в упор, ожидая хоть какой‐то реакции, но в душе у меня лишь опустошение и шок. Даже нелепо: я ведь знала, что с огромной долей вероятности провалюсь, как мне и твердили со всех сторон. Знала – но и это не конец света, верно? Совсем не конец. Я отхлебываю еще воды и, наконец‐то проглотив подступивший к горлу ком, хрипло спрашиваю:

– Так, и что теперь делать?

Лара улыбается – с некоторым облегчением. Судя по всему, ей доводилось иметь дело с истериками отвергнутых творцов, и мне приятно осознавать, что я не из их числа.

– Видишь ли, я и попросила тебя принести сегодня наработки для других книг именно потому, что Дарси дает нам второй шанс.

Я делаю еще один глоток и, наконец‐то взяв себя в руки, уточняю:

– Значит, у «Целующихся скал» шансов нет вовсе?

Лара отпивает вина, и я вижу, как она старательно подбирает слова, чтобы подсластить пилюлю.

– Полагаю, сейчас лучше сосредоточиться на новом романе.

Значит, ответ все‐таки отрицательный, и мне горько осознавать, что у рукописи, которой я посвятила год своей жизни, нет надежды увидеть свет. Ее выкинули, как пустой пакет от молока. Боюсь, сейчас я все‐таки огорчу Лару и разревусь. Она ведь столько времени потратила на мою рукопись, а я не просто провалилась, но еще и агента подвела. Эта мысль заставляет меня скорбно умолкнуть на целую минуту – так сказать, почтить память наших неоправдавшихся чаяний.

– Итак, – Лара усаживается поудобнее, – расскажи мне про свои наброски.

Я недоуменно моргаю, ошарашенная тем, как быстро мы перешли к следующему этапу, когда старый еще толком не закончился; не успела я толком оплакать свою книгу, а ее уже быстренько закопали без всяких положенных почестей, просто бросили в яму измученный трупик и даже поминки не справили.

– Ну ладно, давайте, – мямлю я, трясущимися руками доставая из сумки телефон. Пролистнув заметки, делаю глубокий вдох, чтобы голос не дрожал, и начинаю: – Что ж, вот у меня есть одна идея про пару из диких болот Шотландии, полюбившую друг друга еще в раннем детстве. Потом их семьи переезжают, влюбленные разлучаются и последующие десять лет пытаются отыскать друг друга вновь, и каждый раз им это почти удается. – Я поднимаю взгляд, силясь прочесть мысли Лары, но по ее лицу нельзя сказать ровным счетом ничего, поэтому приходится говорить дальше: – Мне хотелось обыграть идею судьбы, людей, родившихся друг для друга. Эдакая бессмертная классика.

Лара одобрительно кивает, но ее улыбка по-прежнему выглядит натянутой.

– Отличная идея… – начинает она с фальшивым энтузиазмом, за которым непременно следует «но». И оно, конечно же, следует: – …Но, видишь ли, Элоди, проблема в том, что она во многом совпадает с «Целующимися скалами». А есть что‐нибудь пожестче, вроде того, о чем просила Дарси?

– Ну… – Я таращусь в экран, не в силах прочитать ни одной буквы из-за подступающего ужаса. – Э… – Закусив губу, листаю и листаю заметки, прекрасно понимая, что у меня нет ничего даже близко похожего.

– Кстати, не первый раз за последнее время редакторы просят у меня истории о реальных преступлениях, – сообщает Лара. – По их словам, сейчас они разлетаются как горячие пирожки. Но я обычно не советую писателям изучать рынок и специально подгонять книги под тот или иной тренд, потому что к моменту публикации он уже сменится. Однако спрос на детективы по реальным событиям не ослабевает никогда, на него всегда находится покупатель. – Она выразительно смотрит на меня, но у меня в голове нет ни одной идеи. И навскидку ничего не находится, даже какая‐нибудь ерунда.

– Видите ли, у меня вообще такого нет, – сознаюсь я честно, – по крайней мере, на данный момент. Разве что… – Я слегка приободряюсь. – …Может, про сталкера? Скажем, женщину преследует незнакомец, или…

– Это надо будет как‐то оригинально обыграть, – замечает Лара.

Я нервно облизываю губы, раздумывая, не предложить ли историю Ноа – но она уж слишком реальна и слишком болезненна. Я не смогу.

– Давай договоримся так: ты вернешься домой, обдумаешь все как следует, сформулируешь несколько завязок и пришлешь мне, хорошо? А потом мы выберем время, созвонимся и обсудим их. Извини, что тороплю, но у меня через полчаса еще одна встреча.

– Все в порядке.

Лара настаивает на том, чтобы заплатить за еду, хотя рукопись завернули, и от этого мне еще более совестно. С другой стороны, надежда умирает последней, правда? Дарси ведь готова рассмотреть другие мои рукописи, и ей нравится мой стиль. А значит, я не совсем провалилась. Пока еще не совсем. На то, чтобы сочинить вторую книгу, потребуется еще полгода… а потом, после редактуры и отправки в издательство, может пройти еще год, а то и больше, прежде чем мне предложат договор на публикацию. Если вообще предложат. Сколько еще я готова работать в кофейне за сущие гроши, не имея за плечами никаких достижений, прежде чем окончательно сдамся и признаю, что родители были правы?

Мы выходим из прохладного зала кафе на раскаленную солнцем улицу.

– Я рада, что мы смогли побеседовать сегодня, – говорит Лара, поворачиваясь ко мне.

– Я тоже. Не терпится начать новый роман.

– Приятно слышать. Честно скажу: мне очень нравится идея поработать с тобой, но при этом не хочется, чтобы мы обе тратили время впустую, понимаешь?

Я киваю, хотя от такого ультиматума внутри начинает шевелиться колючий ледяной ком. Смысл ясен: или приносишь мне идею для бестселлера, или мы расстаемся.

С Марго мы познакомились на первом курсе университета. Прихожу я в кабинет к своему преподавателю Энтони Робертсу, чтобы обсудить с ним мою статью «Введение в законодательство о регулировании СМИ», а там Марго трахается с ним прямо на столе. С тех пор, сидя на семинарах и слушая лекции о различиях в нормативных требованиях к печатным и вещательным СМИ, я не могла забыть, что Энтони Робертс закусывает губу за секунду до оргазма.

Спустя несколько недель я наткнулась на Марго, рыдающую в секции свободного доступа в библиотеке. Мы пошли в бар, и она долго и горестно рассказывала, как безумно любит доктора Робертса, а он, оказывается, еще как минимум с двумя девчонками из кампуса спит. А потом Марго умыкнула с барной стойки бутылку текилы, и мы распили ее по дороге домой, подбадривая друг друга криками «Оле-оле!» и ржали, как две идиотки. Так и подружились.

Я должна встретиться с Марго минут через сорок пять, но настроения нет вовсе – рукопись провалилась, а Лара выставила мне ультиматум, вцепившийся в мозг пружинным капканом. Мне паршиво, конкретно паршиво. И я даже не знаю, что хуже: отменить посиделки из-за того, что фестиваль жалости к бедной себе лучше справлять в одиночестве, или все‐таки прийти и испортить Марго вечер своей кислой физиономией. Джек бы сейчас велел мне взять себя в руки, топать на встречу с подругой и забыть обо всем хотя бы на пару часов. Значит, так я и сделаю.

От асфальта поднимается такой жар, что до ресторана я добираюсь вся мокрая и запыхавшаяся, но нелегкий путь окупается роскошным видом на лондонские высотки, открывающимся из бара на крыше. Стеклянные небоскребы переливаются над горизонтом, справа блестит Темза, отсюда, с высоты, кажущаяся такой чистой, что хочется в нее нырнуть. И если следующие пару часов получится удержаться от падения в бездну уныния, будем считать, что я победила.

Марго в ослепительно-белом платье, подчеркивающем ее природную смуглость, дожидается меня в углу, потягивая коктейль. Я направляюсь к ней, лавируя между столиками, и напоминаю себе, что нужно улыбаться, выглядеть веселой и ни в коем случае не думать о том, что я, вероятнее всего, совершенно зря бросила карьеру и вернулась в Кроссхэвен. Марго, заметив меня, улыбается во все тридцать два, и я просто не могу в очередной раз ею не залюбоваться. Подружка сгребает меня в объятия, и я чувствую запах английской груши и фрезии – ее любимый парфюм от Джо Малоне.

– Я заказала тебе напиток, – сообщает Марго, пока я усаживаюсь на место.

– Спасибо.

– Наша встреча чуть не сорвалась – я тут с такой невестищей мучаюсь, слов цензурных нет! У нее вообще отсутствует понятие «рабочие часы», запросто может позвонить мне посреди ночи с каким‐нибудь дурацким вопросом про импортный шелк. Я уже всерьез подумываю ей транквилизаторы в чай подсыпа́ть. А то она тут потребовала, чтобы я вот прямо сейчас все бросила и сегодня же мчалась в Ньюквей смотреть какие‐то подсвечники.

– Вот уж повезло жениху с сокровищем…

Марго смеется. Несмотря на периодические жалобы, она обожает свою работу. Заниматься организацией свадеб она мечтала, что называется, с младых ногтей, – ее мама как‐то рассказывала мне, что в детстве Марго часами могла пересматривать видеозапись со свадьбы родителей по кругу. Как диснеевский мультик.

– Ну, как прошла твоя встреча? Я жажду услышать подробности!

А я вот абсолютно не жажду делаться подробностями катастрофы, которой эта встреча обернулась.

– К этому вопросу мы еще вернемся. – Я широко улыбаюсь, чтобы Марго не вздумала и дальше расковыривать свежую рану у меня в душе. – Давай-ка я тебе лучше про своего сталкера расскажу.

Ход с козырей себя оправдал на все сто: как только до Марго доходит, о чем я говорю, все ее мысли о моей книге мигом улетучиваются.

– Что?!

– Ну, про того парня, который ошивается по вечерам возле библиотеки и сидит на лавочке в парке, куда я на пробежку по утрам выхожу.

По лицу подруги разливается смесь ужаса и восторга.

– Ты серьезно?

– Он посещает нашу кофейню не меньше четырех раз в неделю. Спокойный, как мертвец, аж жуть берет, а еще у него такие темные круглые очки вроде тех, какие серийные убийцы носят. – Я настолько вхожу во вкус, излагая подробности, что аж подаюсь вперед. Примерно такой же азарт охватывает меня всякий раз, когда я сажусь за компьютер писать очередную главу. И пусть сейчас история совершенно реальная, меня все равно не оставляет ощущение, будто речь не обо мне, а о ком‐то другом. – Он всегда носит темную одежду и берцы, и я каждый раз прямо‐таки чувствую, когда он поблизости, представляешь? И он вечно таращится, словно ему что‐то от меня нужно.

– Элоди…

– А недавно он шел за мной до самого дома.

– Он знает, где ты живешь? – бледнеет Марго. – До самой двери за тобой шел?

Похоже, я рано порадовалась, что удалось сменить тему: в голосе подруги слышится неподдельная тревога.

– Элоди, ты в полицию обращалась?

Все удовольствие от процесса рассказывания мигом испорчено. Я-то ждала, что Марго просто посмеется и скажет, что парень, возможно, странный, но зацикливаться на его странностях не обязательно; а вместо этого она беспокоится не меньше Джека.

– По-моему, бежать в полицию – это уже перебор. Он ведь не сделал мне ничего плохого, а? Даже заговорить со мной ни разу не пытался.

– Все равно стоит сообщить о преследовании.

Я закатываю глаза: мол, было бы о чем.

– Да он, наверное, просто втюрился.

– Тогда любовные записочки в сумку подбрасывают или кофе предмету страсти покупают, но уж никак не преследуют до дома. Это ненормально.

– Записочки в сумку? Мы что, случайно угодили во временной разлом и вывалились в тридцатых годах? – шучу я, пытаясь разрядить обстановку.

– Мне страшно.

– А мне нет, – бравирую я нарочно, потому что реакция Марго заново взбаламутила и мои страхи, до этого тихо осевшие на дно души.

– Ты же одна живешь.

– А с кем мне жить?

Марго раздраженно вздыхает.

– Я имею в виду, что тебе и не поможет никто, если маньяк начнет в дверь ломиться.

Я отхлебываю коктейль, подыскивая ответ. Вот эта самая мысль, озвученная Марго, не дает мне спать по ночам, заставляя подпрыгивать от каждого шороха. Трубы где‐то наверху скрипнули – вдруг это тот мужик по чердаку бродит? Оконное стекло в раме задребезжит – а вдруг он пытается окно открыть? Холодильник гудит – а мне кажется, что преследователь напевает себе под нос, пока по лестнице забирается.

– Да это просто смешно. К тому же я не одна. Джек частенько остается у меня ночевать.

– А он в курсе про сталкера?

Я утвердительно киваю.

– Даже позволил мне несколько дней пожить у него, после того как тот мужик за мной шел до дверей. Джек настаивал, чтобы я осталась еще на какое‐то время, но, честно говоря, вряд ли все настолько плохо.

– Джек о тебе позаботится. – Подруга заметно успокаивается.

– Он всегда обо мне заботится.

– Джек… – повторяет Марго, катая имя на языке, как засахаренную ягодку. – А у него самого как дела?

– Все пучком, – улыбаюсь я, радуясь смене темы.

– До сих пор не верится, что вы с ним так и не переспали.

– Я ведь тебе уже говорила, он мне как брат. К тому же он в любом случае не фанат долгосрочных отношений. А я не хочу стать еще одной зарубкой на спинке его кровати. – Дабы не давать Марго пищи для размышлений, я никогда не признавалась, что в юности была безумно влюблена в Джека, но после одного поцелуя, закончившегося просто отвратительно, пришлось переплавить любовь романтическую в родственную. – Не хочу портить нашу дружбу сексом.

– Если секс что‐то портит, значит, это неправильный секс.

Я смеюсь.

– Мне кажется, тебе просто нужно больше времени, – продолжает Марго, имея в виду Ноа.

Я отвожу взгляд, совершенно не желая обсуждать эту тему и снова погружаться в пучину скорби. Подруга улавливает намек.

– Ладно, – широко улыбается она, сворачивая со скользкой темы, – раз уж Джек тебе не нужен, можно я возьму его поиграть?

– Ни в коем случае.

– Ну и ладно, – ничуть не обижается она, – оставь себе, раз уж отняла его у всей женской половины человечества.

– А мне казалось, ты теперь исповедуешь моногамию, разве нет?

– Моногамию, а не целибат. – В темных глазах Марго пляшут чертенята.

В этот момент подходит официант, и мы заказываем еще по коктейлю. Марго внимательно изучает меню, выбирая, что́ взять на этот раз. Она выглядит такой счастливой – вся словно светится изнутри, пропитанная солнечными лучами. Я почти открываю рот, чтобы спросить, какими средствами для кожи она пользуется, но потом соображаю, что ответ будет в духе «да я просто влюблена, живу со своим кавалером и регулярно испытываю роскошные оргазмы». Ни за какие деньги не купишь лосьон, после которого лицо будет так сиять.

– Как поживает Габриэль? – спрашиваю я, и улыбка Марго становится шире, как и всякий раз, когда разговор заходит о ее возлюбленном.

– Сегодня должен вернуться из Парижа. Я по нему соскучилась. Очень-очень соскучилась.

Я улыбаюсь в ответ, радуясь счастью подруги. В прошлом году, в феврале, в золотистых лучах зимнего солнца, бьющих в высокие арочные окна ее квартиры, Марго созналась мне: «Элоди, я на него серьезно запала. Кажется, влюбилась по-настоящему». Она тогда произнесла слово «влюбилась», словно тайное заклинание, хотя я уже тысячу раз слышала от нее нечто подобное; Марго меняла кавалеров как перчатки. Помню, мне подумалось: через пару недель все закончится, и у нее появится новая «великая любовь».

С тех пор прошло шестнадцать месяцев.

– А может, все‐таки махнемся на Джека? – дразнюсь я.

– Я подумаю.

Официант приносит наши коктейли, и, стоит ему уйти, Марго добавляет:

– Вообще‐то у меня есть новости.

Мы с ней в том возрасте, когда такие слова могут означать только два события. Я смотрю на левую руку Марго, но кольцо, означающее помолвку, там не блестит, и поэтому я перевожу взгляд на живот подруги, гадая, не беременна ли она.

– Я заключила договор с издательством!

Глава четвертая

Двадцатью шестью днями раньше

Элоди Фрей

Я недоуменно моргаю. Что за хрень? Таращусь на Марго, пытаясь понять: это просто такая шутка или мне снится кошмар.

Вокруг нас люди продолжают болтать как ни в чем не бывало. Парочка рядом звучно чокается бокалами, женщина за соседним столиком над чем‐то хохочет, повизгивая, как поросенок.

– Но ты же организатор свадеб.

– Наблюдательная какая, – смеется Марго, сверкая белоснежными зубами. – Ты совсем не хочешь меня поздравить?

Я не сразу соображаю, о чем она, и тут же охаю:

– Да, боже мой, конечно! Поздравляю! – И хотя я все еще растеряна и оглушена, как после катания на карусели, когда голова кружится, а ноги кажутся ватными, я подскакиваю и обнимаю подругу, умудрившись стукнуться о столик обеими коленями. Марго подзывает официанта и заказывает бутылку шампанского, намереваясь отпраздновать, а я по-прежнему не могу поверить своим ушам. Не могу. Просто не мо-гу.

– А я и не знала, что ты все это время писала книгу, – выдавливаю я, стараясь, чтобы упрек прозвучал все‐таки не слишком укоризненно. – Как так вышло‐то?

– Ну, если честно, книга не моя, а моей мамы. Не знаю, кто ее надоумил – то ли агент первым связался с издателями, то ли наоборот, – но маму попросили написать мемуары про ее жизнь, про международную карьеру первой филиппинской модели, подписавшей контракт с «Шанель» и таким образом проторившей путь на подиумы для своих соотечественниц… – Марго вздыхает. – Я хотела рассказать тебе сразу же, как только мы получили предложение от издателей, но подумала, что стоит дождаться подписания контракта, оно как раз состоялось сегодня утром. Издатели собираются выпустить книгу в следующем году, как раз будет ровно тридцать лет со дня первого выхода мамы на подиум в качестве модели «Шанель».

Марго продолжает говорить, но я почти не слышу ее голоса – все перекрывает стук сердца, отдающийся в уши. Я улыбаюсь. Улыбаюсь так широко, что кожа вокруг рта, кажется, вот-вот порвется, как промокшая салфетка, но я все равно продолжаю улыбаться, потому что Марго – моя подруга и я обязана радоваться за нее.

– А ты‐то здесь при чем?

Официант приносит шампанское и наполняет для нас два бокала.

– Ну что, выпьем? – Марго поднимает свой бокал, и я, так до сих пор и не осознав происходящее, машинально беру свой, после чего мы звонко чокаемся и восклицаем: «Твое здоровье!»

Однако мне не терпится выяснить подробности.

– И все‐таки, как ты умудрилась туда затесаться? – спрашиваю я буднично, как будто мы беседуем о погоде и мне вовсе не хочется заорать: «Да ты серьезно, мать твою?! Какого хрена?!!»

– Ну… – Марго заправляет за ухо иссиня-черную прядь и усаживается поудобнее. – Я дописала пару глав о том, как мне жилось с матерью – известной моделью – и почему я сама оставила модельный бизнес и поступила в университет. Я поначалу упиралась, мол, да вы что, какой из меня писатель? А потом посмотрела главы, написанные мамой, и они оказались такие классные! У меня натурально мурашки по спине бегали, пока я читала о том, как на нее в Берлине грабители с оружием напали, хотя эту историю я сто раз уже слышала. Кстати, полиция так и не смогла отыскать все украденные драгоценности. Неуютно осознавать, что кто‐то ходит под одним с нами небом с маминым обручальным кольцом на пальце.

Неудивительно, что Марго так сияет. Не оргазмы тому причина. А успех. Договор с издательством. То, о чем я мечтала всю жизнь.

– Здорово же, да? – восторженно спрашивает подруга, и я киваю. Почему же у меня такое ощущение, что она меня только что обокрала? Почему не получается просто порадоваться за Марго, не сходя с ума от зависти? Почему так хочется отшвырнуть стул и орать, пока голосовые связки не лопнут?

– И что же тебя в итоге сподвигло попробовать себя в качестве писателя? – спрашиваю я как можно веселее, надеясь, что горечь, разъедающая меня изнутри, не проступит наружу.

Марго наполняет наши бокалы еще раз и заказывает у пробегающей мимо официантки две порции мартини.

– В «Харриерс» сказали, что мне дадут помощника. Ну, типа, литературного негра.

Я резко бледнею.

– «Харриерс»? – шепчу едва слышно, от изумления потеряв всякий голос. «Харриерс», те самые, которые присылали хвалебные отзывы на мою рукопись и месяцами подкармливали надеждами, чтобы в итоге растоптать.

– С ума сойти, да? – откликается Марго. – Вроде бы крупное издательство.

– Крупнейшее.

– По всей видимости, истории, основанные на реальных событиях, и впрямь котируются на рынке.

В этот момент официантка приносит наши бокалы мартини.

– Да, я знаю. Лара говорила об этом.

– Боже, точно! Ты ведь так и не рассказала, как прошла твоя встреча! Ну так?.. – Марго нетерпеливо подается вперед, а я смотрю в бокал – ломтик лимона плавает там, как желтый кусок коросты. Не представляю, как пересказывать разговор с Ларой после того, как Марго, оказывается, получила все то, ради чего я упорно трудилась, а мне теперь до такого же результата – как до гребаного Китая ползком.

Я отхлебываю мартини, и желтая корка задевает мои губы.

– Встреча прошла замечательно, – бессовестно вру я. С другой стороны, красивая ложь всегда лучше неприятной правды.

– Ты получила предложение от издательства? – Голос подруги слегка хрипит от волнения.

– Ну… – Я заставляю себя лукаво улыбнуться, и Марго так визжит, что парочка, сидящая рядом с нами, вздрагивает, а женщина, хохотавшая до этого, укоризненно оборачивается.

– Божемой-божемой-божемой, это же замечательно! Восхитительно! Мы можем устроить двойную вечеринку! Не волнуйся, я все организую. Честно говоря, я планировала праздник в честь выхода твоей книги с тех самых пор, как ты призналась мне, что начала писать. Я даже нашла идеальный подарок для тебя! – Марго улыбается, и в ее улыбке больше тепла, чем в самом ярком солнце, а я почему‐то мерзну, как никогда в жизни. – Ну почему ж ты сразу не сказала?

Я сглатываю. Вдыхаю и выдыхаю, затем сглатываю еще раз. Но комок сожалений и вины, подступивший к горлу, никуда не девается. Марго искренне радуется за меня и мой несуществующий контракт. Я не заслуживаю такой подруги.

– Мы еще ничего не подписали, – добавляю я уклончиво, – а пока договор не подписан, все может отмениться.

Так я и скажу ей потом, когда наберусь сил: договор так и не подписали, в «Харриерс» передумали. Да, именно так и скажу, потому что я и без того невероятная сволочь, и солгать еще раз, чтобы перекрыть предыдущую ложь, всяко лучше, чем позориться и рассказывать правду. А до тех пор постараюсь заставить себя порадоваться за Марго. Пусть даже мне ни черта не радостно.

Глава пятая

Двадцатью пятью днями раньше

Элоди Фрей

После шампанского похмелье особенно мерзкое. Я просыпаюсь во вторник утром – в голове как будто отбойный молоток грохочет, а в рот словно опилок насыпали. И солнце светит в окно так отвратительно ярко, словно вознамерилось меня ослепить. На кровать запрыгивает Шельма, и я вздрагиваю: не помню, когда успела впустить ее вчера вечером. Мой домовладелец категорически против любых животных, но в прошлом году, пока я ковырялась у двери в поисках ключей, пытаясь одновременно не выронить пакеты, забитые рождественскими подарками, мне под ноги скользнула маленькая черепаховая кошечка и принялась ластиться. Она была совсем худенькая, да еще дождь в тот день лил как из ведра, так что я впустила бедняжку и накормила ветчиной, завалявшейся в холодильнике. Не сомневаясь, что кошечка уличная, ничья, я дала ей имя и теперь то и дело покупаю баночку-другую кошачьего корма. Конечно, страшновато, что домовладелец однажды застукает меня с питомицей и выкинет за нарушение договора аренды, но я попросту не могу не впустить Шельму, когда она приходит под дверь.

Закрыв глаза, я сворачиваюсь калачиком; все болит так, словно я с лестницы свалилась. Может, и правда свалилась: на том месте, где должны быть воспоминания о вчерашней дороге до дома, в памяти зияет огромная черная дыра.

Шельма бодается пушистым лбом, и я глажу ее по темно-рыжему пятнышку на боку, похожему на сердечко, – оно мне очень нравится. Кошка сначала мурлычет, успокаивая мою головную боль, а потом начинает мяукать, выпрашивая еды. Я сажусь и тут же хмурюсь. Платье, которое вчера было на мне, обнаруживается аккуратно сложенным на стуле, а туфли стоят на привычном месте возле двери. Будучи пьяной, я на такие подвиги не способна. После попойки я вползла бы в комнату по стеночке, пинком отшвырнула туфли, рухнула бы лицом в подушку и отрубилась. И лишь заметив на тумбочке таблетки и стакан воды, украшенные стикерами с надписями «съешь меня» и «выпей меня», я понимаю, кто тут вчера похозяйничал. В этот момент, словно в подтверждение моих мыслей, щелкает дверной замок.

Спустя несколько мгновений в спальню заходит Джек с бумажным пакетом в руках.

– Добро пожаловать обратно в мир живых!

– Если жизнь выглядит вот так, я лучше мертвой полежу. – Я падаю обратно на подушку. – Почему самое отвратительное похмелье всегда выпадает на самый солнечный день?

– Как ты себя чувствуешь?

– Как огурчик.

– Ты серьезно? – Джек недоверчиво приподнимает бровь.

– Абсолютно. Как маленький маринованный огурчик – квелый, зеленый и скрюченный.

Джек понимающе кивает и присаживается на край постели. Пружины под ним проседают.

– Дай угадаю – мариновали огурчик в основном в джине?

– Не-а, в текиле и шампанском.

– Тоже ничего так. – Джек морщится и, пошарив в пакете, извлекает оттуда круассан, завернутый в салфетку. – Вот, держи.

Я голодна как волк, но при одной мысли о еде тошнота накатывает с удвоенной силой.

– Не сейчас. – Я откладываю круассан в сторонку. – Но в любом случае спасибо тебе. Уж за завтраком‐то бегать было не обязательно.

– Так что вчера случилось‐то? А то ты вообще лыка не вязала. – Свои детские годы Джек провел в Нью-Йорке и до сих пор не избавился от американского говорка. Мне нравится американский акцент – от него почему‐то остается ощущение, что все закончится хорошо, как в кино: парень встретит свою любовь, злодейка будет повержена или выяснится, что у этой козы на самом деле доброе сердце. – Когда я встретил тебя на станции, ты что‐то такое несла про книгу Марго.

Господи. Только теперь я вспоминаю вчерашний разговор и чувствую на языке послевкусие лжи. Зачем я вообще заставила Марго думать, будто мне светит какой‐то контракт? Отбойный молоток в голове начинает стучать еще громче.

– Ага, – откликаюсь я, отводя взгляд. – Марго заключила контракт с издательством.

– Мне казалось, она занимается организацией свадеб…

– Занимается… но ты же в курсе, что ее матушка – известная модель, вернее, была ею. Ну вот, «Харриерс» предложили Рейне написать мемуары, а Марго в этом поучаствовала, добавив несколько глав от себя. – Я говорю об этом так спокойно и даже равнодушно, что аж самой удивительно, словно перечисляю, сколько разных напитков мы заказали в баре.

– А твоя‐то встреча как прошла? – спрашивает Джек. – «Харриерс» предложили тебе контракт?

Боль накатывает с прежней силой.

– Нет. – Врать еще и Джеку я уже не в состоянии. – Нет. Не предложили.

Он молчит. Я терпеливо жду, но Джек не говорит ни слова. Смотрю ему в лицо и вижу напряженную челюсть и яростно сверкающие глаза.

– Идиоты.

– Не идиоты, а профессионалы. Умеют отличать хорошие книги от плохих.

– Но твоя книга однозначно хорошая. Почему ее не захотели выпустить?

– Романтика сейчас плохо продается. Публика хочет историй, основанных на реальных событиях. Что‐нибудь помрачнее.

– А-а, – тянет Джек. – Ну так напиши такую историю.

– Ну да, например о том, как я бросила карьеру маркетолога, чтобы стать тем, кем мне стать явно не дано. – Я горько смеюсь. – Трагедии всегда пользуются спросом, правда?

Джек укоризненно смотрит на меня.

– Грустные баллады на мотив «ах я, бедная-несчастная» приедаются очень быстро. Ты можешь лучше, Фрей. Ты талантливая, амбициозная и…

– Бедная-несчастная. – Я выдерживаю его взгляд. – Мне двадцать восемь, а меньше чем через пару месяцев стукнет двадцать девять. У меня нет ни дома, ни мужа, ни карьеры…

– Это твоя мама так говорит.

– Ну, может статься, она и права. Может, я и впрямь сделала огромную ошибку. – Конечно, Джек хочет видеть меня счастливой, но у меня похмелье и совершенно нет сил вымучивать фальшивый энтузиазм. – Чем дольше у меня не будет контракта, тем сложнее находить причины не возобновлять карьеру. Что скажет мама, узнав, что мечту, за которой я так упорно следовала, просто отдали Марго, как пакетик с развесными конфетами?

Разумеется, родители хотят видеть, что я стремлюсь забраться повыше. Как Ада с ее мужем и домом. Как Руби. Как дети друзей и знакомых. Я вынуждена участвовать в гонке, на которую даже не подписывалась. Все гонят по одной трассе, только кто‐то с обочин подхватывает карьеру, брак, детей, собственный дом, контракт с издательством, а у меня почти сразу же выскальзывает из рук все, что получается ухватить. А теперь я еще и отстала настолько безнадежно, что боюсь никогда уже не нагнать.

– Наверное, мне и правда стоит бросить все и вернуться в маркетинг.

– Ты сама‐то при этом будешь счастлива? – спрашивает Джек. – Или ты собираешься бросить писательство и вернуться в маркетинг, чтобы осчастливить других?

– Не знаю.

– А нельзя совмещать маркетинг и писательство?

– Не выйдет. Карьера отнимала у меня и силы, и время. Попросту не хватало часов в сутках. К тому же эта работа постепенно высасывала из меня все соки, – добавляю я, бросив короткий взгляд на зеленую вазу, стоящую на комоде. – Я не хочу умереть, ни дня не посвятив любимому делу. Да и потом, писатель – это одна из тех редких профессий, где ты наверняка оставишь в мире хоть какой‐то след.

– Значит, придется выбирать. Жизнь слишком…

– Коротка, – заканчиваю я. – Да, я знаю. Жизнь слишком коротка, чтобы тосковать.

– Вообще‐то я хотел сказать, что жизнь слишком длинна, чтобы тосковать, – улыбается Джек.

– Слишком длинна?

– Именно. Если бы мне сказали, что меня ждет тоскливый год, а потом все будет хорошо, я бы спокойно выдержал. Но если бы впереди были несчастные пятьдесят лет, пришлось бы предпринимать какие‐то меры.

– Такая мысль только у тебя могла появиться. – Иногда мне кажется, что разум Джека функционирует каким‐то иным образом, недоступным простым смертным.

– А разве я неправ?

– Прав, – улыбаюсь я.

– Ну вот и выбери то, что делает счастливой тебя. А не кого‐то еще.

– Мне нравится писать, но отказы просто убивают. Тебе не понять. Ты никогда не хотел чего‐то с такой силой, что аж сердце болит.

Джек отвечает не сразу – а затем нависает надо мной, опуская голову так низко, что я буквально тону в синеве его глаз.

– Да неужели?

От этих его слов, от пристального взгляда, пронзающего насквозь, воздух будто электризуется. Я ловлю себя на том, что невольно запрокидываю голову, и наши губы едва не соприкасаются. Шельма с громким мяуканьем спрыгивает с кровати, и я оборачиваюсь, провожая ее взглядом до двери. Кошка не особо любит Джека: стоит ему зайти, и она старается побыстрее улизнуть.

Я снова перевожу взгляд на Джека, но странное электричество в воздухе уже рассеялось. Момент – для чего бы он там ни годился – упущен.

– В любом случае, – продолжаю я как можно спокойнее, – ты получаешь все, чего захочешь. Захотел купить собственный дом еще до тридцати – купил. Захотел стать архитектором – стал. Хочешь секса – идешь в бар.

– Ты фантазируешь о том, как я трахаюсь, Фрей? – Джек поднимает бровь, и я краснею, как школьница.

– Нет. Не пори чушь. Я имею в виду, что если бы ты позволил одной из своих девчонок задержаться хотя бы до утра и выпить кофе, то давно бы обзавелся серьезными отношениями.

– Если бы захотел отношений, то да, возможно. – Джек пожимает плечами и вытаскивает из пакета второй круассан. – Ты слишком серьезно воспринимаешь отказы издательств. Им же сюжеты не нравятся, а не твой стиль письма. И не ты сама.

– Все равно такое ощущение, словно им не понравилась я сама.

– Почему?

– Потому что рукопись – это часть меня. Весь мой жизненный опыт, позволивший выработать собственный стиль.

– Значит, стоит подумать, зачем ты это делаешь. И ради чего вообще начала писать. Если причина по-прежнему кажется тебе стоящей, то не стоит опускать руки. А если причина потеряла смысл, то вот тебе и ответ.

Джек не спрашивает, а утверждает – но все равно замолкает, дожидаясь моей реакции.

– Причина‐то дурацкая.

– Быть такого не может. Ну же, Элоди, – он пихает меня локтем в ногу, – для чего ты пишешь?

Я снова оглядываюсь на вазу и думаю о Ноа. С тех пор, как его не стало, единственное, что вызывает у меня хоть какие‐то положительные эмоции, – это писательство. И, может быть, если редактор примет мою рукопись и превратит ее в книгу – настоящую, бумажную, с переплетом и тем самым запахом, – из искорок радости, больше напоминающих огонек дешевой зажигалки, разгорится огромный костер счастья. Пока жива мечта, для меня жив и Ноа. Но Джеку об этом точно знать не стоит.

– Дело в отце, – отвечаю я. – В смысле, с ним особо не поболтаешь, он не больно‐то разговорчивый. Хотя с Адой они частенько находили поводы посмеяться. И оба обожали поезда. Папа постоянно брал ее на тематические выставки и шоу.

– Поезда? Ада обожала поезда?

– Еще как. Я тоже пыталась ими увлечься, но, по-моему, папа сразу понял, что интерес у меня не искренний. А потом, в начальной школе, я первый раз выиграла в литературном конкурсе с историей про вишневое дерево, которое пожирало маленьких детей. Я похвасталась родителям, но те не особенно заинтересовались, и я оставила сочинение на обеденном столе. А когда утром спустилась в столовую, то обнаружила, что все поля моей работы пестрят пометками.

– Их сделал твой папа?

– Ага. Когда он прочитал мой текст, я почувствовала нечто… совершенно особенное. Папа даже не поленился достать старенькую шариковую ручку и вписать похвалы и замечания. Вот так я нашла занятие, которое помогло нам сблизиться, особую связующую нить, видимую только нам двоим. И дальше я каждую неделю писала новую историю, оставляла на столе, а на следующее утро, как по волшебству, лист покрывался папиными заметками.

Что‐то такое мелькает в глазах Джека, но он тут же отводит взгляд. Кажется, мои слова его расстроили. Отношения с отцом – тема болезненная. Кэтрин изо всех сил старалась помочь Джеку и Джеффри наладить отношения и на каждую Пасху отвозила их обоих в «Глицинию», чтобы они смогли провести друг с другом побольше времени, но все тщетно: они продолжали грызться до того самого момента, пока Джеффри не покончил с собой. Отец часто бил Джека, Джек, в свою очередь, чудил ему назло, стараясь привлечь внимание и всякий раз надеясь, что папа решится поговорить с ним по душам, вместо того чтобы отвесить очередную затрещину.

Джеку было восемнадцать, когда мы обнаружили тело его отца. И, несмотря на все случившееся, мой друг сумел взять себя в руки и начать жизнь с чистого листа. Нелегко это признавать, но после смерти отца общаться с Джеком стало куда легче.

Каждое лето с тех пор, как мне минуло шесть лет, наши семьи приезжали на две недели в Корнуолл, в коттедж «Глициния» – сложенный из песчаника дом на пять спален, с круговой верандой, увитой зарослями сиреневых глициний, и видом на море с двух сторон. Обычно мы загружались в две машины и ехали в коттедж все вместе. Однако в тот год Кэтрин вместе с Чарли, старшим братом Джека, отправилась чуть раньше, собираясь пару дней погостить у своей сестры в Таунтоне. Джеффри и Джек должны были ехать с нами, но за день до отъезда мои родители получили электронное письмо: Джеффри сообщил, что из-за рабочих проволочек не сможет приехать в «Глицинию», и попросил нас взять Джека с собой. Тогда мы не знали, что никаких проволочек у него не было – он собирался покончить с собой сразу же после нашего отъезда и в верхнем ящике рабочего стола у него уже был припрятан пистолет. Спустя две недели мы с Джеком и нашли тело Джеффри. И, честно говоря, мне до сих пор иногда кажется, что я чую запах мистера Вествуда, густую удушливую вонь разлагающейся плоти, которая мерещилась мне еще несколько месяцев после его похорон. Лето было в самом разгаре, и от жары труп испортился очень быстро. Настолько быстро, что судмедэксперты даже не смогли определить, сколько он пролежал. Зато причину смерти удалось выяснить сразу: в руке у Джеффри обнаружился пистолет, а на компьютере – прощальное письмо. Тут даже гадать не пришлось. Меня куда больше огорошил выбранный им способ, слишком жуткий и грязный: разлетевшиеся во все стороны мозги, кровь… Не знаю, о чем именно говорилось в предсмертной записке, но Джек обмолвился, что отец уже давно страдал психическим расстройством. К тому же за пару месяцев до того старший брат Джеффри неожиданно скончался от инфаркта, и, видимо, это тоже повлияло на его состояние.

– Нельзя просто взять и бросить писательство, Элоди. Я тебе не позволю, – заявляет Джек. – Слушай, мне надо отправить пару писем, так что я спущусь вниз и поработаю. А ты оставайся здесь и занимайся планом новой книги.

– Вообще‐то, мне уже через час надо быть в «Кружке»… – начинаю я, но умолкаю на полуслове. От одной мысли о том, чтобы торчать полдня в душном кафе, у меня начинается клаустрофобия.

– Возьми отгул по болезни.

Я колеблюсь – за год работы я еще ни разу не брала отгулов.

– Ты должна писать, – повторяет Джек. – Вот это – съесть, – тыкает он пальцем в круассан, затем передает мне воду: – Вот это – выпить, а вот это, – он забирает с тумбочки таблетки и ссыпает мне их в ладонь, – проглотить.

Я закидываю таблетки в рот и беру под козырек:

– Так точно, сэр.

Джек направляется к двери, но у самого выхода оглядывается:

– Мы добьемся выхода твоей книги. Обещаю.

– Даже если это будет стоить тебе жизни?

Мой друг улыбается.

– Даже если это будет стоить жизни нам обоим.

Я трусцой бегу по дорожке к парку, подошвы кроссовок шлепают по тротуару. Пробежка помогает отвлечься: ровно один час и двадцать восемь минут назад я отправила Ларе аж три сюжета «помрачнее», чтобы она переслала их в «Харриерс». Чтобы не изводиться в ожидании, постоянно обновляя страницу браузера, я отправилась бегать – любимым маршрутом, через парк напротив дома. Здесь меньше подъемов и спусков, чем в других районах, и обстановка поприятнее.

Лавочки и пышные заросли полевых цветов на бегу сливаются в одно красно-фиолетово-желтое пятно. Чуть подальше, на зеленых лужайках, собачники играют в мячик с питомцами, а парочки, выбравшиеся на пикник, наслаждаются погожим летним деньком.

Перед внутренним взором всплывает картина, как мы с Ноа сидели в сумерках на покрывале нежного сине-зеленого цвета, окруженные десятками чайных свечек. Мы тогда приехали на выходные к моим родителям, и Ноа разбудил меня посреди ночи и увел из родной спальни прямиком на улицу. Пока мы тихонько шли в парк, меня потряхивало, как подростка, впервые ускользнувшего из-под родительского надзора.

– Полуночный пикник, – объявил Ноа. – Только для нас двоих.

– Прямо как в кино, – прошептала я.

– Не в кино, а в книге. В твоей книге.

Я уставилась на него, пытаясь разглядеть в полумраке.

– Ты начал ее читать?

– Она восхитительна. Не вздумай отступать, пока не добьешься издания.

Бывают в жизни такие моменты, которые хочется сохранить навеки, прокручивая в памяти снова и снова. Тогда был как раз такой момент. Я до сих пор чувствую сильные руки Ноа, обнимающие меня за талию, как виолончель, и приятную тяжесть его подбородка, который он пристроил мне на плечо, пока мы болтали обо всем на свете.

На меня накатывает волна невыносимой тоски. Отогнав воспоминания подальше, я принимаюсь считать придорожные столбики. Восстановить ритм бега удается лишь через несколько минут, но, поймав его снова, я приободряюсь.

Шаг правой.

Вдох.

Шаг левой.

Выдох.

Заметив беседку, я вспоминаю, как той ночью хляби небесные совершенно неожиданно разверзлись шквальным ливнем прямо нам на голову. Побросав все, мы с хохотом ринулись под ближайший навес, а ледяная вода хлестала нам за шиворот. Устроившись на террасе, мы обнялись покрепче, мокрые и продрогшие, а затем Ноа привлек меня поближе, и его горячее дыхание обожгло мне шею, а потом…

Теперь я невольно улыбаюсь, вспомнив, как он героически бросился обратно по мокрой траве спасать мой телефон, оставшийся в луже посередине одеяла.

Спасительная тень деревьев остается за спиной, и солнце начинает слепить, а жар, исходящий с небес, давит на макушку, как чужая ладонь. Я нарезаю уже третий круг и начинаю уставать, да и похмелье до сих пор напоминает о себе. Включаю музыку погромче и бегу вперед, стараясь не обращать внимания на боль в боку.

Я так глубоко погружаюсь в воспоминания о той ночи, о том, как мы с Ноа занимались любовью, пристроившись на перилах беседки, о том, как ярко светила луна над нашими головами, о поцелуях со вкусом клубники в шоколаде…

…что, свернув за угол, не успеваю среагировать и врезаюсь в человека, оказавшегося на дороге.

– Извините. – Я тут же вытаскиваю из ушей наушники и поднимаю взгляд.

И кровь стынет у меня в жилах.

Это он. Тот мужик в очках серийного убийцы.

Сердце в груди колотится, как у зайца, угодившего в капкан.

Я замираю в ожидании его действий: заговорит или бросится на меня? Но он молчит и не двигается с места. Просто смотрит.

– Извините, – повторяю я, аккуратно отступая на шаг.

А затем разворачиваюсь и бросаюсь прочь.

Если к парку я бежала трусцой, то обратно неслась со всех ног. И тысячу раз оглянулась по дороге, но никто не стал меня преследовать. Не видела ли я преследователя по дороге в парк? Не стоял ли он возле моего дома, дожидаясь, пока я выйду? А может, я так часто стала его замечать, потому что постоянно высматриваю именно его. Проще заговорить с ним и спросить, чего он за мной хвостом ходит. Впрочем, я и сама понимаю, что на это мне не хватит духу.

К тому моменту, когда я добираюсь до двери, пот течет по спине ручьем.

И тут я замечаю кое-что.

И останавливаюсь.

Страх сменяется недоумением: на лестнице возле квартиры дожидается такой большой букет, какого мне в жизни не дарили. Разноцветная бумага пастельных оттенков перевязана бежевой ленточкой, украшенной затейливыми позолоченными буквами: «Поздравляю с контрактом на издание книги, Эл!»

Я бросаюсь к двери и подбираю букет в надежде, что его еще никто не успел заметить. Цветы тяжелее, чем казалось на первый взгляд. С трудом нашарив ключ, я открываю дверь и вваливаюсь в квартиру на ватных ногах, едва не споткнувшись о метнувшуюся вперед Шельму. Отложив букет на кухонный стол, я вытаскиваю бежевую открыточку из плотной бумаги, припрятанную между роз, хотя и так уже понятно, кто мог их прислать.

«Я тобой очень горжусь, Элоди. Целую-обнимаю, вечно твоя Марго».

Дышать тяжело, и не только после вынужденного спринта, но и от стыда. Я не заслуживаю такой подруги. Это все моя вина. Не надо было вообще давать Марго повод думать, будто издательство готово что‐то там подписать.

Вынув из шкафчика миску, я щедро наваливаю туда вонючего корма для Шельмы. А потом устраиваюсь за ноутбуком и заказываю для Марго букет побольше, добавив к нему бутылку шампанского и шоколадные конфеты. Возможно, разумнее было бы поберечь оставшиеся деньги, но из нас двоих именно Марго по-настоящему заслуживает похвалы и подарков.

А потом я срезаю с букета ленточку и выбрасываю ее в мусорное ведро вместе с открыткой.

Глава шестая

Двадцатью четырьмя днями раньше

Элоди Фрей

Я сижу в гостиной у Джека, на том самом диване глубокого зеленого цвета, который сама же и помогала выбрать в прошлом году. Вся остальная мебель здесь в чуть более индустриальном стиле, из дуба и стали. В целом дом безупречен: все разложено по полочкам, поверхности надраены до такого блеска, как будто Джек лично прошелся по углам с зубной щеткой и бутылкой чистящего средства.

Может, и впрямь прошелся – у него всегда при себе маленький дорожный набор с зубной щеткой и бутылочка антибактериального геля для рук.

Но жилище Джека можно выставлять для публики не только как образец абсолютной чистоты, но и как произведение архитектурного искусства с окнами от пола до потолка и балконом, примыкающим к основной спальне. Джек сам разрабатывал проект и выстроил дом на деньги, доставшиеся в наследство от отца.

– Точно не хочешь вина? – окликает меня друг из кухни.

– Нет, спасибо, бузинного лимонада [3] достаточно.

Сегодня я «нормальная Элоди». Сменившая пижаму на голубое летнее платье. Замазавшая синяки под глазами консилером, подкрасившая губы нежно-розовым блеском. Я Элоди, верящая в свою удачу. Элоди, радостно вышедшая из дома навстречу новому дню. Пьющая только безалкогольные напитки, чтобы потом не блевать и не рыдать всю ночь. Получившая вчера после пробежки весточку от агента, что в «Харриерс» приняли на рассмотрение ее новые, «более мрачные» сюжеты. Элоди, которая повторяет себе, что еще ничто не потеряно, и благодаря этому находящая силы вылезти из кровати.

От запаха помидоров, базилика и чеснока, доносящихся с кухни, слюнки текут.

– Тебе помочь?

Джек выглядывает из арки, разделяющей кухню и столовую.

– Если понадобится что‐нибудь сжечь, непременно тебя позову.

– Я сожгла лапшу один раз. Только один раз. Откуда мне было знать, что туда воду добавлять надо?

– На упаковку смотри, Фрей, – наставляет он. – Там обычно инструкции пишут.

Пока мы едим домашнюю пиццу, я просматриваю на «Нетфликсе» список документальных фильмов о преступлениях.

– Бо́льшую часть мы уже смотрели: Джейси Ли Дьюгард, Элизабет Смарт, Наташа Кампуш…

– Кампуш? Кто такая? – спрашивает Джек. – Я этот фильм не видел.

– Девушка из Австрии, пропавшая в десятилетнем возрасте. Ее восемь лет держал в тесном подвале один чокнутый холостяк средних лет со сросшимися бровями и обсессивно-компульсивным расстройством. Вольфганг… какой‐то там.

– Вольфганг? – Джек усмехается. – Ты на ходу выдумываешь, что ли?

– Австрийское имя, судя по всему.

– И как ей удалось вырваться?

– Он сделал из Кампуш рабыню, заставлял готовить и убирать. Однажды, пока она пылесосила его машину, ему позвонили. Вольфганг отошел подальше, чтобы шум пылесоса не мешал разговаривать, и пленница, как только он повернулся спиной, бросилась бежать.

– Жуть какая.

– Да не говори. Ужас.

– А зачем же он позволил ей выйти на улицу? Я бы на его месте держал девчонку взаперти, – замечает Джек.

– Наверное, начал считать, что она никуда не денется. Восемь лет – срок немалый. Некоторые даже думали, что у нее развился стокгольмский синдром, потому что девушка плакала, когда ее мучитель покончил с собой. Но она сама так не думает. Кампуш про это потом книгу написала, очень толстую. Фильм, судя по всему, тоже длинный.

Джек набирает имя Наташи Кампуш в поисковике и просматривает найденные ссылки одну за другой.

– Джейси Ли Дьюгард, Элизабет Смарт, Наташа Кампуш, – повторяет он. – А знаешь, что у них общего?

– Чудовищные истории похищений?

– Они симпатичные блондинки с контрактами на издание книги. Все три.

– Ну, и это тоже, – пожимаю плечами я.

– И с лицензиями на съемки фильмов. – Джек поднимает взгляд. – А ты могла бы стать четвертой.

– Что-что?

– Именно то. Это твой шанс на публикацию: угодить в плен, сбежать и написать об этом. За тобой тогда не только «Харриерс» будут бегать, теряя тапки. Твоя Лара говорила, что истории о реальных преступлениях хорошо продаются в наши дни? Похоже, в другие дни они тоже продаются неплохо.

Я таращусь на Джека, пытаясь понять, шутит он или нет, но лицо у него абсолютно непроницаемое. Надо сказать, мой друг прав. Все три жертвы выпустили книги. И я читала их, все три. Интересные – не оторваться. Заслуженные бестселлеры.

– Ты же не серьезно…

Джек смотрит на меня – как тогда в спальне, в упор, в самую душу, и сердце невольно стучит быстрее. На меня как будто надвигается ураган – в воздухе разливается звенящее, искрящееся напряжение, и кажется, что вот-вот случится нечто жуткое. А затем Джек смеется – и буря, летевшая прямо на меня, проходит стороной.

Он берет с тарелки кусочек чесночного хлебца и протягивает мне:

– Будешь?

Я отрицательно качаю головой – сердце все еще колотится.

– Ты похудела, между прочим, – замечает Джек.

– Совсем чуть-чуть, – возражаю я и плаксиво скулю: – Подай убогой на пропитание, а? – Похоже, попытки надавить на жалость ни к чему не приводят, и я пожимаю плечами. – У меня стресс. Понятия не имею, как другие могут жрать, когда у них стресс.

А еще, помимо стресса, я опять перешла на студенческую диету из бобов и лапши, потому что они дешевые. И как так вышло, что с учебой я распрощалась семь лет назад, а питаюсь все так же?

– Конечно, у тебя стресс, если за тобой какой‐то псих хвостом ходит. Можешь остаться сегодня здесь. И не только сегодня. Живи, сколько потребуется, хоть насовсем переезжай.

Ошеломленная такой искренностью и щедростью, я отвожу взгляд. Сказать по правде, я не могу переехать сюда, потому что нас с Джеком будет разделять всего одна кирпичная стена, а значит, мне каждые выходные придется слушать стоны очередной девицы. К тому же если я перееду к Джеку, то придется объяснять моим родителям и образцово-показательной сестрице, что я потерпела неудачу и нуждаюсь в помощи.

– Джек, спасибо тебе огромное, но, может, не будем обсуждать моего сталкера?

– Сталкера… – повторяет он, и я морщусь, жалея, что не подобрала иного слова.

Признав, что этот человек – сталкер, я в очередной раз заставила Джека тревожиться. Он всегда защищает меня, и я, конечно, чувствую себя драгоценной и любимой, но одновременно мне стыдно, что друг постоянно тревожится из-за меня. Выходит, что я всякий раз тяну его в то же болото, в котором вязну сама.

– Увижу его – убью на месте. – Глаза Джека на мгновение вспыхивают так зловеще, что мне становится не по себе, но затем друг улыбается, и я успокаиваюсь. – Ты точно не хочешь винца?

Глава седьмая

Двадцатью тремя днями раньше

Элоди Фрей

– В смысле – уволена? – спрашиваю я, глядя через прилавок «Кружки» на самодовольную физиономию Ричарда.

– В смысле, два дня назад ты взяла отгул по болезни, а через пару часов Ханна видела, как ты весело бегаешь по Виктория-парку.

Кошусь на напарницу – та отсчитывает сдачу посетителю, не забывая драматически утирать лоб ладонью, чтобы все видели, как она героически трудится в поте лица.

– Я проработала здесь год и ни разу не брала больничный. Ни разу. И ни одной смены не пропустила. Я отпросилась на полдня, потому что мне было очень паршиво с утра, и вышла на пробежку, когда почувствовала себя лучше.

В моих словах ни грамма лжи, но Ричарду плевать. Он поворачивается ко мне спиной и наливает себе эспрессо.

– Мне надо платить за квартиру, – продолжаю я, надеясь разбудить в душе босса хоть что‐нибудь человеческое. Если оно там вообще есть.

– Это не моя проблема.

– Ханна берет выходной практически каждую неделю с тех пор, как пришла сюда, – напоминаю я, хотя сама понимаю, как по-детски выглядит такое оправдание.

Ричард упреждающе поднимает руку, указывая глазами на посетителя – тот старательно делает вид, что изучает меню, хотя при этом явно прислушивается к нашей перебранке. Повернувшись, Ричард жестом велит мне следовать за ним, и направляется к себе в кабинет. Когда я прохожу мимо Ханны, то отчетливо слышу тихое: «Вот сучка…»

В тесном кабинете Ричарда едва хватает места для письменного стола и обшарпанного шкафа для документов, от которого, небось, и ключа‐то нет. И все же шеф усаживается в синее офисное кресло, обитое дерматином, с таким видом, словно это золотой трон принца, мне же достается место нищего: металлический складной стул напротив. Я знаю, что должна изображать смирение и раскаяние, трепетать ресницами, как Ханна, попытаться завоевать расположение Ричарда, предложив трахнуть меня, лишь бы остаться на работе.

Но не могу.

И дело даже не в том, что на башке у Ричарда залысины и что он носит рубашки в пастельную клеточку, а шлепанцы сочетает с шерстяными носками, через которые вылезают нестриженные ногти. Дело в том, что он сам по себе паршивый человек: грубит клиентам, у которых, на его взгляд, недостаточно денег, пригоршнями таскает мелочь из банки с чаевыми и таращится мне в декольте, когда думает, что я не вижу.

А сейчас он сидит, развалившись в кресле и закинув руки за голову, и мне прекрасно видны влажные пятна у него под мышками.

– Понимаешь, Элоди, есть ситуации, в которых я бессилен. – Ричард пожимает плечами в стиле: «Я не устанавливаю правила, я просто их придумываю и записываю» [4].

Стараясь не скрипеть зубами, пробую его уговорить:

– Но ведь это же вы мой менеджер. Послушайте, мне надо платить за квартиру. Я живу одна. Эта работа – мой единственный источник дохода на нынешний день. Я и правда плохо себя чувствовала в тот день, когда отпросилась. Меня тошнило, голова болела. – Сказать по правде, я сама себе устроила такое утро, но Ричарду об этом знать не обязательно. – Мне очень нужна работа, – добавляю я, и внутри все сжимается от осознания, насколько все паршиво в моей жизни, ведь мне и правда очень нужна эта работа. За жилье надо платить, а плачу я именно из денег, заработанных в «Кружке». И как прикажете выкручиваться, если я сейчас отсюда вылечу?

Начальник внимательно смотрит на меня.

– Ричард, пожалуйста, – умоляю я, потому что в некоторые моменты гордостью можно и поступиться, – это на самом деле мой единственный источник дохода.

Все, что у меня осталось на данный момент, – моя независимость. Если я не смогу платить за жилье, не будет и ее. Не хватало еще добавить пункт «бездомная» в перечень моих провалов.

– Вероятно, стоило подумать об этом до того, как брать отгул, – изрекает Ричард тоном типичного менеджера среднего звена. – А теперь, если тебе все еще нужны деньги за сегодняшнюю смену, советую покинуть мой кабинет и приступить к работе.

Я подчиняюсь безоговорочно, потому что мне дорог каждый пенни за каждую минуту, проведенную в этой юдоли скорби. Поражение давит на плечи и грудь, как плохо скроенное платье. Странно, я так часто ношу этот горестный наряд, что он мог бы уже и растянуться в нужных местах. В кои‐то веки Ханна не вертится у меня под боком и не мешает подавать кофе, чистить кофеварки и нарезать морковный пирог.

А когда напарница уходит на перерыв, я запихиваю в карман передника горсть бискотти и подхожу к столику Джорджа, как обычно, корпящего над кроссвордом.

– Неприличная или двусмысленная реплика, двенадцать букв, – произносит Джордж, поднимая взгляд.

– А первая буква какая?

– «С».

Я на мгновение задумываюсь, перебирая в памяти подходящие синонимы и пересчитывая буквы.

– Скабрезность.

Старик смотрит на страницу и кивает.

– В яблочко, юная леди. Прямо в яблочко. – Он берет ручку и начинает вписывать буквы в клеточки, и сквозь тонкую кожу рук просвечивают вены, похожие на крохотные ручейки чернил.

Я вытаскиваю из кармашка одно печенье и кладу рядом с кружкой. Джордж качает головой. Его лукавая ухмылка наводит на мысль, что в молодости он был тем еще дамским угодником.

– Не стоит злоупотреблять твоим положением.

– Я никому не скажу.

Джордж разворачивает бискотти, разламывает пополам и отдает кусочек мне. Стоило бы вернуться к работе, но я просто не могу заставить себя пойти за стойку.

– Элоди, ты расстроена? – Джордж сейчас так похож на заботливого дедушку, что хочется забраться к нему на колени и поплакать.

– Ничего, переживу, – вру я.

– Знаешь, отец мне часто говорил: всегда есть тот, кому еще хуже.

Я опускаю взгляд на печенье, чтобы не огрызнуться в ответ. Ненавижу эту присказку. Каким образом мысль о том, что кому‐то еще хуже, должна помочь моей беде? Разве прилично чувствовать облегчение оттого, что кто‐то прямо сейчас страдает еще больше меня?

Джордж смущенно прокашливается.

– Впрочем, папаша был алкоголиком. И бо́льшую часть своей мудрости вылавливал на дне стакана с виски. – Он машет рукой. – Так что паршивый из него выходил советчик.

Я нахожу силы улыбнуться.

– Ты очень умненькая девочка, Элоди. Куда умнее, чем это хамло, на которое ты работаешь. – Глаза Джорджа озорно сверкают, и прохладная ладонь накрывает мои пальцы. – Что бы ни случилось, я точно знаю: ты сумеешь выкрутиться из любого положения.

Стоит Джорджу отвернуться, как я подкидываю ему в сумку остальные бискотти. Прощальный подарок, поскольку больше я не намерена здесь оставаться.

По дороге домой звоню в офис Арабеллы. Желудок сводит от волнения. После того как я ушла из «Эй-си-эйч», Арабелла не раз и не два звонила мне, уговаривая вернуться. Может, удастся устроиться к ней сейчас на полставки.

Дожидаясь, пока секретарь соединит меня с руководительницей, я успеваю так перенервничать, что меня начинает мутить. Я как раз успеваю пройти мимо верещащих детей, срезая путь через площадку, когда в трубке раздается знакомый голос Арабеллы, грудной и мягкий:

– Элоди, дорогая моя, какой сюрприз! Как у тебя дела?

Пересказывать трагедию, которой обернулась моя жизнь, абсолютно ни к чему: еще не хватало, чтобы Арабелла чувствовала себя обязанной мне помочь.

– Все в порядке, – откликаюсь я, стараясь говорить как можно непринужденнее. – А в «Эй-си-эйч» как обстановка?

– Пашем как кони, что называется, от зари до зари. Я уже начала забывать, как выглядит мой муж, – смеется она.

– Это прекрасно, – соглашаюсь я, – просто прекрасно. – А затем делаю глубокий вдох, пытаясь усмирить колотящееся сердце. От волнения и отчаяния колени подгибаются. – Так вот, я тут подумала и решила, что готова поработать внештатно. В смысле, если есть какие‐то задачи, которые я могла бы…

– Элоди, дорогая, – мягко, но решительно перебивает меня Арабелла, – извини, но у нас нет нужды в сторонних специалистах. Штат полностью укомплектован.

Сердце болезненно сжимается.

– Ну хорошо, – не отступаю я, – а если я вернусь на полную ставку, только буду работать из дома?

Конечно, при таком раскладе не получится писать в тех же объемах, как сейчас, разве что вставать затемно и сочинять до рассвета, как некоторые авторы. Но вариант вполне жизнеспособный. Хотя бы на какое‐то время. Буду вкалывать без продыху, пока не придумаю вариант получше. В конце концов, выбора все равно нет.

– Я знаю, что обычно у вас так не работают, но я знаю толк в своем деле и обязательно…

– Элоди, послушай, ты не просто знаешь толк, ты виртуоз в своем деле, но… у нас попросту нет вакансий. И без того в штате сохраняются только самые незаменимые позиции, а бюджета не хватает, чтобы нанимать новых людей. – В голосе Арабеллы явственно чувствуется горечь. – Если я хочу, чтобы «Эй-си-эйч» удержалась на плаву, придется экономить на всем подряд… Эх, вот бы ты позвонила чуть раньше! – добавляет она после паузы.

Я тяжело вздыхаю, не в силах сдержать разочарования.

– Если появится вакансия, пожалуйста…

– Я позвоню тебе в первую очередь, Элоди. Однако не советую зацикливаться на нашей компании: пока кто‐нибудь не уволится, нам никого не нанять. Однако я готова дать тебе хорошую рекомендацию.

Распрощавшись с Арабеллой, я не сразу иду домой. Вместо этого делаю круг и возвращаюсь обратно к началу улицы. Да, можно разослать резюме в другие компании, но сколько времени уйдет на поиски? В нашем городе не так уж много вакансий для маркетолога, а на переезд у меня нет денег.

Помимо паники, меня душит злость на саму себя – Арабелла ведь регулярно звала меня обратно в «Эй-си-эйч», а я отказывалась. Апофеозом моего отчаяния станет тот момент, когда все‐таки придется окончательно разочаровать родителей: их дочурка, бездарная выпускница университета, до сих пор не выплатившая двадцать восемь тысяч фунтов студенческого кредита, не смогла удержаться даже в кофейне.

У меня нет контракта на издание книги.

У меня нет работы.

Нет даже той работы, куда я могла бы вернуться.

Я вот-вот потеряю все, что у меня осталось.

В груди теснит, по щекам текут слезы. Я резко останавливаюсь, и кто‐то налетает на меня сзади, выругавшись. Кажется, у меня начинается паническая атака. Запинаясь, ковыляю к лавочке и усаживаюсь, чтобы перевести дух. На небе ни облачка, царит погожий летний денек из тех, что проводят в парках и скверах с бутылочкой сидра, смеясь и слушая музыку. А мне паршиво – что морально, что физически. Лучше бы налетели тучи, грохотал гром и дождь лил как из ведра. А я бы свернулась, как маленькая, калачиком на диване, уткнувшись маме в плечо, и выплакалась бы – но не могу, ведь мама же советовала мне не бросать маркетинг, а я не послушалась.

И следом за паникой накатывает другое чувство, прорастает сквозь кости, как сорняк через асфальт. Одиночество. В жизни не чувствовала себя настолько одинокой, как сейчас.

Что же мне теперь делать?..

Глава восьмая

Шестнадцатью днями раньше

Элоди Фрей

Телефон назойливо жужжит в темноте спальни. Я переворачиваюсь на другой бок и забираю мобильный с тумбочки. Мама. Опять. Отклоняю звонок – разговаривать нет ни сил, ни желания, и совершенно не хочется услышать, что мама уже знает о моем увольнении.

Под боком у меня свернулась Шельма; вчера пошел дождь, и я не стала ее выгонять. Прошла ровно неделя с тех пор, как я потеряла работу, и ни один из ресторанов Кроссхэвена, ни одна розничная торговая компания, куда я отправляла резюме, не позвали меня на собеседование, хотя я прекрасно знаю, как подавать напитки, и, черт возьми, умею обращаться с кассой. Я обзвонила несколько мест аккурат сегодня утром, и везде мне указывали на избыточную квалификацию. А из тех контор, где были вакансии управленцев и маркетологов, ни ответа ни привета.

Телефон снова жужжит, и я уже тянусь отключить его, но успеваю разглядеть определившийся номер. Ада никогда мне раньше не звонила. Мы с ней уже давненько перестали болтать просто так. Внутри все леденеет от дурных предчувствий – неужели что‐то случилось с папой?

Шельма громко мяукает, словно требуя взять трубку.

Встревоженная, я подскакиваю и нажимаю на кнопку «Ответить».

– Ада?

– Аго, так ты все‐таки не разучилась пользоваться телефоном. – Голос сестры отдается гулким эхом, будто она находится в просторном коридоре, и первое, что приходит мне на ум, – госпиталь.

– Папа здоров?

– Конечно. Почему ты вообще спрашиваешь?

Я облегченно выдыхаю.

– Мама всю неделю пытается до тебя дозвониться, – укоризненно продолжает Ада. – Ты там что, все пальцы переломала?

– Нет, – огрызаюсь я таким же тоном, – не переломала.

– Вот и хорошо, значит, телефоном пользоваться можешь.

Я прикусываю язык, чтобы не послать сестрицу куда‐нибудь подальше. Шельма с громким мяуканьем начинает бодать меня в ладонь, требуя внимания.

– Ты опять пустила в дом эту блоховозку? – спрашивает Ада.

– У Шельмы нет блох.

– Шельма… – повторяет сестра, даже не стараясь скрыть раздражение. – Ага. Гармония формы и содержания. – Она усмехается.

– Что ты от меня хочешь, Ада?

– Чтобы ты пришла ко мне на ужин в субботу вечером.

Я мысленно перебираю в памяти все значительные даты, вспоминая, не пропустила ли чей‐то день рождения или годовщину.

– И какой повод?

– Обязательно нужен повод? – фыркает сестра. – Слушай, мне некогда сейчас объяснять, я в магазине.

– Видишь ли, в эту субботу не выйдет. Я занята.

Соврала, конечно.

– Чем?

– Какая разница?

Сестра не отвечает, но по ее молчанию я чувствую, как раздражение у нее внутри начинает бурлить сильнее.

– Понимаешь, сегодня уже четверг. Осталось всего два дня.

– Какая разница? – возвращает шпильку сестра.

– Нельзя перенести встречу на другой день?

– Вся семья собирается именно в эту субботу. И если ты не придешь, мама и папа очень сильно расстроятся. Они уже не молоды, Элоди; если не проводить с ними побольше времени сейчас, то позже будешь сильно об этом жалеть.

– Им же едва шестьдесят сравнялось.

– Ладно. Но тогда позвони сама и скажи, что не придешь. Я не собираюсь выступать в роли гонца с дурными вестями.

Вот в этом вся Ада. Всегда своего добьется, не мытьем, так катаньем. Когда ей было тринадцать, она отчаянно захотела мобильный телефон, а папа отказался его покупать. Они тогда сильно поругались, после чего Ада собрала вещи и ушла из дома. Ее несколько часов искали, и папа уже собирался в полицию звонить – и тут заметил дочурку на дубе в саду за домом. Она устроилась на ветке и наблюдала за тем, как разворачиваются события. Как мы ее ищем. Как папа от переживаний едва ли не рвет на себе волосы. Потом Ада слезла, подошла прямо к папе и заявила: «Если бы у меня был телефон, вы бы позвонили и узнали, где я». И пока отец переваривал услышанное, Ада чмокнула его в щеку и отправилась к себе в комнату, получив все, чего хотела, – и гарантию покупки телефона, и подтверждение того, что ее будут искать, если она вдруг пропадет.

Понимая, что с живой сестра с меня не слезет, я спрашиваю:

– В сколько надо прийти?

– В шесть. И еще, Элоди…

– Что?

– Надень что‐нибудь поприличнее.

Глава девятая

Двумя неделями раньше

Элоди Фрей

Отправитель:

Lara@BeckworthandGoldAgents.com

Кому: Elodie.Fray@gmail.com

Тема: «Харриерс»

Здравствуй, Элоди!

Как у тебя дела? Надеюсь, ты наслаждаешься погожими деньками!

Я получила ответ от «Харриерс». Боюсь, у меня для тебя плохие новости: редакция отклонила все три концепции для романа. Я тебе потом перешлю ответ отдельно, но в общих чертах смысл такой: как бы они ни восторгались твоим слогом, им по-прежнему кажется, что твои идеи не подходят для их издательского портфеля. Правда, они уточнили, что история о том, как ты нашла тело отца лучшего друга, уже ближе к тому, что они хотят видеть, но, с их точки зрения, этот сюжет выигрышнее смотрелся бы в качестве побочной линии в большом романе.

Ты неоднократно озвучивала сомнения в целесообразности решения оставить карьеру и сосредоточиться на писательстве. Вероятно, сейчас подходящий момент для того, чтобы сделать перерыв и вернуться в маркетинг. Может, тебе стоит позвонить Арабелле (?) и спросить, нет ли у нее местечка. Я не хочу давать обещания, которые не смогу выполнить. Пусть я и не сомневаюсь в твоем писательском таланте, сейчас ситуация на рынке складывается не в нашу пользу. В настоящий момент я не в силах помочь твоей книге увидеть свет. Если ты и правда решишь сделать перерыв в творчестве, я согласна оставить тебя в нашем списке клиентов на год – или можем разорвать контракт, и в этом случае ты вольна искать других агентов, если сочтешь нужным. Буду ждать твоего решения.

С наилучшими пожеланиями,

Лара

Я снова и снова перечитываю письмо, уже стоя на крыльце дома Ады. Руки так трясутся, что мне с большим трудом удается не выронить телефон. Лара написала мне вчера, в пятницу, поздно вечером, а я увидела сообщение только сейчас. По всей вероятности, она успела отправить его перед самым концом рабочего дня в надежде, что за выходные я переварю полученные новости и к понедельнику уже достаточно успокоюсь, чтобы со мной можно было разговаривать. Сейчас же у меня ощущение, будто земля ушла из-под ног и я падаю в пропасть. Ну вот и все. Погас последний лучик надежды.

И я сама виновата. Я сама решила, что все мои надежды, мечты, все мое счастье зависят от одной-единственной, почти недосягаемой победы. И потратила целый год, пытаясь пробиться в эксклюзивный клуб публикуемых авторов. Я видела, как они общаются в соцсетях – обсуждают переиздания, годовщины выхода книг, дизайн обложек, – и так отчаянно стремилась стать частью этого общества, что мое желание переросло в физическую потребность, почти осязаемую: казалось, если засунуть руку в грудную клетку, можно нащупать и выудить эту потребность. Зелененький камушек зависти.

Перечитываю сообщение еще раз, и будущее, которое я представляла себе в детстве, сочиняя истории для папы, скукоживается и вянет, а внутренний голос, шептавший, что я недостаточно хороша, что такого невероятного дара заслуживаю не я, а кто‐нибудь получше, – теперь этот голос орет так громко, что уши закладывает.

Я смотрю на дверь темно-зеленого цвета, ведущую в роскошный сестрицын дом, и не могу заставить себя войти; сейчас, когда я настолько разбита и сломлена, у меня не хватит сил сесть за стол вместе с родными. Я уже поворачиваюсь, чтобы сбежать, но тут дверь открывается и на пороге возникает Ада. С озадаченно-хмурым лицом и в цветастом миди-платье стоимостью в недельную аренду жилья она выглядит одновременно роскошной и растерянной.

– Ты чего тут топчешься? – раздраженно спрашивает она. – Все уже ждут.

– Я… – Не найдя слов, я просто таращусь на сестру, замерев на месте.

Растеряв остатки терпения, Ада хватает меня за руку и тащит в дом. Я слишком ошарашена, чтобы сопротивляться, поэтому покорно плетусь следом.

«Отклонили все три концепции». «Можем разорвать контракт».

Сообщение Лары мечется в мозгу, как электрический заряд в проводах, замкнутых в круг безо всякого выключателя, гудит и искрится.

Ада тащит меня по коридору.

«Отклонили все три концепции».

Сестра заговорщически оглядывается на меня и покрепче стискивает мне руку.

«Можем разорвать контракт».

Ада распахивает дверь в гостевую столовую.

Не верится, что отклонили все три концепции.

– По-здрав-ля-ем!!!

Я подскакиваю, напуганная слаженным хором. В столовой, оказывается, полно народу. Я моргаю, оглядываясь по сторонам и тщетно пытаясь понять, что происходит, разобраться в круговороте лиц, рук и поднятых бокалов с шампанским.

Мама с папой стоят рядом, высоко держа бокалы. Рядом я замечаю Руби, дядю Грегори, Итана, моих друзей из университета – Кэти, Оливию, Иви. Здесь же мама Джека Кэтрин вместе со старшим сыном Чарли и его другом Тобином, а за спиной у них я вижу и самого Джека. И все они смотрят на меня, широко и радостно улыбаясь. Все, кроме Джека, который, судя по движению губ, беззвучно спрашивает: «Какого хрена?»

Меня словно вытащили на сцену посреди спектакля, даже не дав взглянуть на сценарий.

– Сюрприз! – Ада сжимает мне руку.

Я отрываюсь от Джека и смотрю на сестру, на ее широченную белозубую улыбку.

– А ты даже не догадалась, да?

Осовело мотаю головой.

– Что… – Облизнув пересохшие губы, я выдавливаю: – Что происходит?

– Неужели ты думала, что мы так ничего и не узнаем, а, милая? – Мама подлетает ко мне и сгребает в объятия. – Мы так гордимся тобой, Элоди! Очень гордимся!

Она выпускает меня, и я едва могу отдышаться, чувствуя, как потеют ладони. Да какого же хрена происходит‐то? Оглядываюсь по сторонам – всюду цветы, гирлянды, праздничные шарики, еда на столах…

А потом я замечаю самое главное.

И у меня едва не останавливается сердце.

Белый баннер, растянутый у нас над головами, украшен золотой вышитой надписью: «Поздравляем с контрактом на издание книги, Элоди!»

Глава десятая

Двумя неделями раньше

Элоди Фрей

Несколько мгновений я молча стою, не шевелясь. Родные и близкие слетаются ко мне, обнимают, поздравляют, кто‐то сует мне стакан чего‐то полупрозрачного и с пузырьками, и я осушаю его одним глотком. И подсознательно жду, что сейчас из шкафа выскочат оператор и телеведущий с криком: «Разыграли!», потому что это единственное доступное объяснение происходящему. С чего все решили, будто я подписала какой‐то контракт? Я оглядываюсь на Аду – может, это такая злая, изощренная шутка? Но в улыбке сестры – лишь искренняя радость и ни капли злорадства.

Джек не торопится подходить, чтобы поздравить меня с несуществующим достижением. Он наблюдает за творящимся вокруг фарсом с таким обалдевшим видом, что я бы даже посмеялась, если бы речь шла не обо мне.

А потом включается музыка, и Итан приглашает всех попробовать приготовленные закуски.

Ада берет меня за руку и ведет к столу.

– Ну у тебя и лицо! – взвизгивает она и поворачивается к папе: – Кажется, моя сестричка в шоке.

Я блекло улыбаюсь, потому что все слова утонули в водовороте захватившей меня растерянности.

– Итак, – начинает папа, надевший сегодня свою лучшую рубашку, – когда ты собиралась нас обрадовать?

Я сглатываю.

– А как вы узнали? Кто…

Мама усаживается рядом, пристраивая на стол тарелку с пикантными канапе и разноцветными макарунами.

– На прошлой неделе папа заехал к тебе домой, чтобы поменять ту лампочку на крыльце. Ну и…

– …И при покупке чертовой лампочки ошибся с цоколем! – встревает папа.

Мама бросает на него укоризненный взгляд и заканчивает:

– …Ну и пока он был там, приехал курьер и привез прямо‐таки огромный букет цветов.

О господи боже. Твою ж мать.

Букет. Тот самый, от Марго. Дожидавшийся меня возле двери, с бежевой открыточкой и надписью золотыми буквами – поздравлением с подписанием контракта на публикацию. А я ведь даже не задумалась, кто вместо меня расписался в получении букета, просто подхватила его и занесла домой, пока никто не увидел.

– Папа такое славное фото сделал, – продолжает мама, – и я тебе всю неделю пыталась дозвониться, чтобы расспросить про контракт, но потом Ада предложила устроить небольшую вечеринку. – Она на мгновение умолкает, чтобы съесть макарун. – Мы и Марго позвали, но та не смогла: мы организовались в последнюю минуту, а у нее завтра свадьба в Глостере.

Я киваю, по-прежнему не дыша. Воздух просто не лезет в грудь. Только и остается, что смотреть на собравшихся. Собравшихся ради меня: мы опять находимся в одном помещении с сестрой, но впервые за долгие годы именно я служу центром всеобщего внимания, именно меня все хвалят и поздравляют. Но эта победа зиждется на зыбком фундаменте обмана. На одной бездумно произнесенной лжи. На одной маленькой ошибке.

– Ты наша гордость, – говорит папа, мягко улыбаясь, и в уголках его глаз резче проступают морщинки.

Жгучее чувство стыда пропитало меня насквозь – и мышцы, и кости, и даже одежду. Это ужасно. И я сама ужасна. Опускаю взгляд, чтобы не видеть, как родители мной гордятся, и невольно замечаю мамины туфли – те самые, на каблуках, для особых случаев, отделанные голубым шелком и с маленькими бантиками; мама надевала их на церемонию вручения моего аттестата, поскольку носит только по самым-самым важным поводам. От осознания того, что мама сегодня в своих лучших туфлях, сердце кровью обливается. Я не могу здесь оставаться. Надо бежать. Надо…

И тут чья‐то сильная рука берет меня за локоть. Джек возникает рядом, весь такой обаятельный и уверенный:

– Мередит, вы сегодня отлично выглядите. Шикарные туфли. Не возражаете, если я украду вашу дочурку на минуточку? – И уводит меня прочь. Слава богу.

Он затаскивает меня в небольшой закуток, где между книжных шкафов прячется кресло, освещенное золотистой лампой; подразумевается, что здесь можно посидеть с книжкой, но мы оба не торопимся занимать место.

– Элоди, какого черта? – спрашивает Джек, внимательно глядя мне в лицо.

– Я дала Марго повод думать, что мне предложили контракт на публикацию, – отвечаю я, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок.

– Что? – округляет глаза мой друг. – Почему?

– Потому что! – огрызаюсь я чуть громче, чем хотелось бы, и оглядываюсь через плечо, проверяя, не услышал ли нас кто‐нибудь – гости‐то сидят совсем рядом. А затем снова поворачиваюсь к Джеку, сверлящему меня суровым взглядом, и добавляю чуть тише: – Потому что Марго предложили контракт, а она же вообще не собиралась ничего писать. Я чувствовала себя настолько униженной, и… и мне так не хотелось ей показывать, какое я позорище, вот я и… Я просто…

– Соврала, – припечатывает Джек.

Я киваю. Боже, какой кошмар. Стыд накатывает на меня с удвоенной силой. Надо было сразу объяснить Марго ее ошибку.

– Я не думала, что все так далеко зайдет. Не рассчитывала, что…

– А оно взяло и зашло, – злится Джек. – Столько людей собралось. Да еще твои родители…

– Именно.

Джек переводит дух.

– Тебя трясет.

– Я сама виновата. И должна все исправить. Надо рассказать правду, надо…

Но ведь родители сейчас так радуются и гордятся мной. Как сказать им, что все это ложь? Как сказать об этом всем моим близким, собравшимся здесь сегодня?

– Ты не сможешь, – качает головой Джек, словно прочитав мои мысли. – Надо придумать, как теперь выкрутиться.

Я моргаю, чувствуя, как в желудке шевелится целый комок эмоций, облегчения и вины вперемешку с наспех проглоченным шампанским.

– А как ты собиралась объяснить Марго, что книга так и не вышла? – Джек стискивает мне плечи, и я пристыженно опускаю глаза.

– Хотела сослаться на то, что контракт в итоге сорвался. – Джек так долго молчит, что я не выдерживаю и поднимаю взгляд. И вижу недоуменно приподнятую бровь. – Ты чего?

– Вот уж не думал, что ты такая коварная, Фрей.

– Спасибо. – Я поджимаю губы.

– Значит, постараемся пережить сегодняшний вечер, а потом, попозже, скажем всем, что контракт обломался.

Я киваю.

– К тому же как знать, – мягко добавляет Джек, – может, «Харриерс» еще надумает взять какую‐нибудь из твоих идей в работу.

Мне снова становится горько. Мой защитник еще не знает, что издательство отвергло все три. Но сказать ему об этом я уже не успеваю: меня окликает Ада, и мы с Джеком рефлекторно отстраняемся друг от друга.

– Ты пропускаешь собственную вечеринку, – замечает сестра, подходя ближе. – Присоединяйся к веселью.

Остаток вечера я провожу за бесстыдным враньем людям в глаза. С Кэти, Оливией и Иви я не виделась несколько месяцев. Говорят, что горе любит компанию, вот только не говорите мне, что и компания любит горе. После смерти Ноа подруги навестили меня всего один раз, и им за глаза хватило.

– Вообще‐то, надо сказать, что заранее не узнаешь, подпишут с тобой в итоге контракт или нет, но Лара считает, что моя рукопись достойна успеха, – сообщаю я подругам, сдабривая вранье щепоткой правды.

Все три кивают и улыбаются, радуясь за меня, и наперебой спрашивают: «А когда книга выйдет?», «А на презентацию пригласишь?», «И какой гонорар тебе пообещали? Ну давай, скажи, мы хотим знать!», «Тебе разрешат самой выбрать обложку?», «А вдруг она тебе не понравится?».

Я вру, вру и снова вру:

– Ой, даже не знаю, мы еще не обсуждали точную дату выхода. Да, конечно, презентация будет. Да-да, просто невероятно! Ой, нет-нет, я вам даже не скажу, какой аванс мне назначили: вы же знаете, я не разбалтываю чужие секреты. Нет, обложку выбирать не дадут, но и не страшно. Все в порядке. Все отлично…

Каждую новую порцию вранья я подкрепляю активным жестикулированием, словно пытаясь смастерить из громоздящейся лжи убедительную картину, как клоун – зверюшек из воздушных шариков.

А потом ко мне подходит Руби, придерживая рукой выпирающее пузо и старательно натягивая улыбку.

– Новости про книгу меня просто потрясли. Такая неожиданность! Ты, должно быть, счастлива.

– Спасибо, Руби, – откликаюсь я, вымучивая не менее фальшивую улыбку.

К нам подскакивает Ада – они с кузиной, видимо, так и ходят парой.

– Ну, – ласково тянет Руби, – теперь, когда ты таки получила свой вожделенный контракт, что будешь делать дальше?

Ее снисходительный тон царапает, пусть даже контракт – выдумка чистой воды. Проблема в том, что Руби – как акула; стоит ей учуять малейшую слабость, единственную капельку крови, и она набрасывается на добычу, разрывая ее в лоскуты. Так что я не поддаюсь на провокацию и лишь пожимаю плечами:

– Поживем – увидим.

– И то правда. – Тут Руби округляет глаза, словно ее осенило: – Может, парня себе найдешь?

Какая же она все‐таки паршивая актриса. Только имбецил поверит, что эта мысль забрела Руби в голову только что.

– Ну а что, – щебечет кузина, – ты ведь давно ни с кем не встречаешься. Нельзя жить одними воспоминаниями.

Атмосфера в столовой сгущается. Все смотрят на меня, ожидая реакции, потому что прекрасно знают, как закончились мои предыдущие отношения.

– Тяжко, наверное, когда дома никто не ждет и радостью поделиться не с кем, – продолжает кузина. Каждое ее слово сочится притворным сочувствием, точно желчью.

– У нее есть мы, – холодно отрезает Ада.

Я машинально оглядываюсь, удивленная таким активным заступничеством. Руби тоже этого не ожидала, и я краем глаза замечаю, как она демонстративно расправляет плечи, готовясь к атаке.

– Вообще‐то, Элоди почти уже почти двадцать девять, а изданная книга – это все‐таки не живой ребенок, – изрекает она ласковым тоном эдакой мудрой матери-природы, поглаживая огромный живот. Правда, впечатление портит едва заметная ухмылочка. – Книга не подарит тебе такой безусловной любви.

Повисает неловкая пауза. Ада отчего‐то напрягается, и я подозреваю, что шпилька Руби, предназначавшаяся мне, зацепила и сестру. Мягко говоря, замечание кузины прозвучало нетактично. А если называть вещи своими именами – просто мерзко.

Совершенно неожиданно для себя я заявляю:

– Не уверена, что хочу детей. Видишь ли, моя вагина устраивает меня в ее исходном виде. В смысле, когда она не слиплась с анусом.

Неловкая пауза перерастает в гробовое молчание.

Руби кривится, словно лимон надкусила. Ада, выпучив глаза, судорожно поджимает губы, стараясь не расхохотаться в голос. И пусть за прошедшие годы между нами выросла огромная кирпичная стена, может быть, сейчас мне удалось вытащить оттуда хоть один кирпичик. И теперь мы с сестрой сможем хотя бы видеть друг друга.

Не говоря ни слова, Руби поворачивается и демонстративно ковыляет обратно к мужу.

Я почти уверена, что Ада уйдет следом, – но сестра остается рядом со мной, ехидно улыбаясь. Но прежде чем она успевает открыть рот, к нам подходит Джек:

– Моя мама хочет с тобой поговорить.

Покосившись на него, Ада поворачивается ко мне:

– Иди выясни, чего она хочет.

Затем она снова переводит взгляд на моего друга – суровый и стальной. Может, после смерти Джеффри Джек и изменился, но мнение Ады о нем осталось прежним. Прошло уже немало времени, но сестра до сих пор считает, что он плохо влияет на меня и сбивает с истинного пути. В присутствии посторонних они общаются вежливо и доброжелательно, но взаимная неприязнь нет-нет да проскакивает.

Джек берет меня за руку и уводит прочь. Я успеваю оглянуться через плечо – Ада смотрит мне вслед, но по ее лицу невозможно понять, о чем она думает.

Мама Джека Кэтрин Вествуд – стройная, элегантная, в бежевом комбинезоне и жемчугах. Но даже когда она улыбается, ее глаза печальны; уже тринадцать лет печаль и скорбь служат ей верными спутниками. Со временем самоубийство мужа обросло романтическим ореолом и превратилось для окружающих в повод для досужих сплетен. Но достаточно увидеть пачку антидепрессантов в шкафчике ванной и маленькую бутылочку водки в сумочке миссис Вествуд, чтобы понять, что в чужой трагедии нет ничего романтического.

– Элоди, дорогая, поздравляю с получением контракта. Это большая победа. – Кэтрин притягивает меня к себе и целует в щеку. Руки у нее ледяные. Джеку от нее достались длинные ресницы, светлые волосы и верхняя губа той формы, что зовется «луком Купидона». Все отмечают, что он куда больше похож на мать, чем на отца.

– Так приятно, что мы снова собрались вместе, – добавляет моя мама, сжимая руку миссис Вествуд. – Ты только посмотри на наших детей, Кэтрин, – совсем уже большие!

Ада присоединяется к нам, доливая дяде Грегори выпивку – именно в стакан, потому что пивные бутылки, с точки зрения сестры, выглядят вульгарно.

– Спасибо, золотце, – кивает дядюшка, а затем с улыбкой добавляет, глядя на нас с Джеком: – Из вас обалденная парочка получилась бы.

Я закатываю глаза, а Джек, как обычно, подыгрывает, целуя меня в лоб.

– Нет-нет, из них и друзья замечательные, – откликается Кэтрин. – Просто замечательные.

Она говорит это совершенно непринужденным тоном, но я вижу, как ее пальцы сжимают бокал – аж костяшки побелели. Кэтрин и Джеффри считали меня недостойной их сына – семья у них была куда более обеспеченной, чем наша. Джеффри абсолютно четко продемонстрировал, что он думает на эту тему, когда застукал нас с Джеком, тогда еще подростков, за поцелуем. За первым – и, благодаря яростной отповеди Джеффри, последним.

Чья‐то рука приобнимает меня за плечи.

– К тому же все знают, что мой братец – тот еще кобель! – встревает Чарли.

Я смеюсь, позволяя ему обнять меня покрепче. Чарли высокий, стройный, темноволосый, со щетиной модной длины. Но если Джек – дерзкий, уверенный в себе и похож на темный шоколад, поначалу сладкий, но оставляющий на языке горечь, то его старший брат – мягкий и добродушный; он словно глоток ледяной воды в жаркий день: сначала чувствуешь себя неуютно, а затем – хорошо.

– Ты молодец, мелкая, – говорит он мне в макушку, – все так и сияют от гордости.

Гости смотрят на меня с улыбками – все, кроме Джека, молча потягивающего напиток из бокала. А у меня улыбка такая широкая и неестественная, будто рот раскроили ножом.

Через какое‐то время я ухожу в кухню перевести дух и посидеть в тишине. Мне грустно, что жизнь не стала такой, какой я ее представляла. Что я постоянно разочаровываю своих родных. Что так и не смогла добиться успеха, даже ради Ноа. И теперь придется либо рассказать всем правду, что никакого контракта и не было, или соврать – в очередной раз, – что контракт сорвался. Но где взять на это силы? Все пожертвовали собственными делами, чтобы собраться сегодня здесь. В последний раз родные и близкие собирались ради меня на праздник восемь лет назад, когда я университет окончила. Господи боже, восемь лет! Что же, выходит, я за эти годы не добилась ничего, что стоило бы отпраздновать всей семьей?

Бо́льшая часть фотографий в гостиной родительского дома – это достижения Ады, развешанные, как жемчужные бусы, на обоях от Лоры Эшли. Вот Ада, улыбающаяся на фоне светло-голубой «ауди», подаренной Итаном на тридцатилетие, вот Ада и Итан на Амальфитанском побережье на собственной свадьбе, вот счастливые новобрачные с ключами от этого самого дома, где мы собрались сегодня…

Дверь кухни приоткрывается, словно кто‐то собирался войти, но передумал, и до моих ушей долетает обрывок чужой ссоры:

– …Я просто хотел сказать, что тебе не стоило сегодня пить вино. Доктор же говорил…

– Я помню, о чем говорил доктор, – огрызается Ада, прерывая Итана на полуслове. Дверь открывается пошире, но затем снова дергается, словно кто‐то с той стороны попытался закрыть ее. – Ты что делаешь?

– Не надо уходить посреди разговора. – Итан устало вздыхает. – Если мы хотим добиться беременности, нужно следовать предписаниям врача.

– «Мы»? – Ада смеется, холодно и зло.

– Что?

Повисает тяжелая пауза. Сердце у меня тревожно стучит; этот разговор явно не предназначался для моих ушей. Наверное, стоит уйти куда‐нибудь в прачечную, пока меня не заметили.

– Возвращайся к гостям, – сухо велит Ада. – Со стороны хозяев невежливо оставлять их без внимания надолго.

– Хорошо.

Судя по звуку шагов, Итан уходит.

Я подскакиваю со стула, намереваясь уйти в подсобку, но не успеваю: Ада решительно заходит в кухню и, увидев меня, вздрагивает, хватаясь за сердце.

– Господи, Элоди! Что ты здесь делаешь?

– Голову проветриваю.

Ада хмурит брови – шикарные, надо отметить, брови, прямо как на рекламных плакатах косметики, – и уже открывает рот, чтобы задать еще пару вопросов. Отвечать мне на них совершенно не хочется, поэтому я наношу упреждающий удар:

– А ты сама что здесь делаешь – разве тебе не нужно развлекать гостей?

Ада закрывает рот и коротко оглядывается на двери кухни, гадая, сколько я успела услышать.

– За лимонадом пришла, – отвечает сестра просто. – А то он закончился.

Она подходит к холодильнику, и я замечаю, как напряжены ее плечи и шея. Я ни разу не слышала, чтобы они с Итаном цапались или хотя бы в чем‐то друг с другом не соглашались. Кажется, сейчас на идеально отполированной поверхности их семейной жизни обнаружилась царапинка. А у сестрицы еще и руки дрожат…

– Ада, у тебя все в порядке?

Я настороженно жду ответа, но сестра упорно продолжает ковыряться в холодильнике, как будто не желая со мной разговаривать. Интересно, насколько часто люди задают Аде такие вопросы, – глядя на нее, в жизни не подумаешь, что у нее хоть что‐нибудь может быть не так. А затем она все‐таки поворачивается и устало смотрит на меня. Не знаю уж, в чем дело – в размолвке с Итаном или в неудачной остроте Руби, – но, кажется, сейчас мне подвернулась возможность наладить наши отношения. Судя по глазам, Ада тоже так подумала.

– Да, – отвечает она преувеличенно бодро, – все замечательно. Прием гостей – дело утомительное, но мне нравится этим заниматься.

Я киваю, огорченная ложью сестры, но, с другой стороны, мне ли ее осуждать?

– А ты как? – спрашивает Ада, подходя ближе, тем же мягким тоном, каким она разговаривала со мной после смерти Ноа. – У тебя все хорошо?

Я благодарна ей за этот вопрос, заданный явно не из пустой вежливости, – пускай мне тоже неизбежно придется солгать. Ведь если я отвечу честно, правда разлетится повсюду: слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Моя жизнь окончательно развалится, и я не уверена, что смогу потом собрать ее по кускам.

– Да, все хорошо, – вру я. – Все просто зашибись как хорошо.

– Вот и славно! – радуется Ада, и я даже слегка огорчаюсь, что она мне поверила. – И… да. – Ее радость гаснет. Пристроив бутылку лимонада на разделочную стойку, сестра задумчиво барабанит пальцами по столешнице. – Не обращай внимания на слова Руби. Если у тебя нет ребенка, это не значит, что ты неполноценная.

– Безусловно. Да и вряд ли она впредь полезет учить меня жизни после сегодняшней вечеринки.

Губы Ады растягивает улыбка.

– У нее было такое лицо, когда ты про вагину с анусом сказала!..

Мы смеемся. Искренне, взахлеб. Ада так хохочет, что у нее краснеют щеки, а глаза начинают слезиться.

Неожиданно мне в голову приходит одна мысль, и я зачем‐то озвучиваю ее:

– Не понимаю, как вообще с ней можно общаться – она иногда такой засранкой бывает…

– А кто не бывает? – возражает Ада. – Руби, конечно, позволяет себе иногда нетактичные замечания, но всегда поддерживает меня. Мы разговариваем обо всем на свете.

Я киваю, хотя, конечно, горько осознавать, что наши отношения с сестрой уже давно перестали быть такими близкими.

– Знаешь, – заявляет Ада, – отрадно видеть, как ты живешь собственной жизнью, занимаешься тем, чем хочешь, и следуешь за своей мечтой.

Я молчу, не зная, как реагировать. Такие эпизоды – большая редкость. Впервые с похорон Ноа ледяная стена между нами подтаивает, и Ада снова напоминает сестру, а не просто знакомую. Меня подмывает спросить, почему она тогда утром ушла, не сказав ни слова, но портить момент не хочется, поэтому я отвечаю коротким «спасибо».

– Я рада, что ты получила, что хотела, Пчелка Элли.

Детское прозвище бьет меня по голове, как обухом. Я уже сто лет его не слышала. Так меня называла только Ада: по ее словам, в детстве я была докучливой, как пчела, жужжала и носилась с места на место, однако без меня в нашем доме все завяло бы.

– Ты тоже – у тебя и муж, и дом в отличном районе.

– Да, – отвечает Ада, помолчав. – Нам обеим повезло.

Я вспоминаю, в каком тоне шел их с Итаном разговор. Все полагают чету Арчеров счастливейшей парой мира, ведущей идеальную жизнь. Мне и самой частенько так кажется. Но иногда, глядя на сестру, я замечаю грусть в ее глазах. Может, на самом деле ее идеальный дом – идеальная золотая клетка.

– Ада, – осторожно интересуюсь я, опасаясь спугнуть доверительную атмосферу, воцарившуюся здесь, в закутке между плитой и холодильником, – у вас с Итаном все нормально?

Сестра смотрит прямо на меня – и ее взгляд пронзает насквозь.

В этот момент дверь кухни резко распахивается и к нам заглядывает мама:

– Ада, тебя Итан зовет.

Я выдерживаю еще пять минут вечеринки, а затем понимаю, что больше не могу. Слишком уж скребут кошки на душе. Не попрощавшись ни с кем, я прихватываю пальто и ускользаю из дома. Ковыляя по усыпанной гравием дорожке, я думаю лишь о том, где взять силы, чтобы переставлять ноги; наконец оказавшись на улице, я замечаю чью‐то тень – и, подняв глаза, испуганно охаю.

Это он.

Стоит, смотрит. Желтоватый свет уличного фонаря отражается в его круглых очках. На нем опять черный джемпер и голубая ветровка-анорак, хотя на улице еще жарко. Что‐то такое мелькает в его глазах – то ли удивление, то ли торжество. Я абсолютно уверена, что он следовал за мной по пятам, и от этой мысли кровь стынет в жилах. Я рефлекторно поднимаю руки, отступая обратно к дому, – и всякий раз, когда я делаю шаг назад, преследователь делает шаг вперед.

– Оставь меня в покое, – шиплю я с напускной решительностью.

– Я…

Договорить он не успевает: я цепляюсь каблуком и заваливаюсь через низкую оградку палисадника, разбитого перед домом Ады. С размаху ударившись о землю, я чувствую, как хрустит запястье, – и кричу от боли. Мужчина бросается вперед, хватает меня за травмированную руку, и я кричу снова. Вспыхивает свет, слышатся чьи‐то громкие шаги. Баюкая ноющую руку, я замечаю, как мимо проносится темный силуэт. Я поднимаю взгляд – это Джек, бросившийся на незнакомца с кулаками. Раздается влажный хруст – попал, кажется. Мужчина падает на спину, с рычанием зажимая разбитый нос, кровь течет у него из-под пальцев.

Джек подхватывает меня под локоть, помогая встать.

– Ты цела?

Я киваю. Сердце едва не выскакивает из груди. Мужик скулит, корчась на асфальте.

– Не вздумай подойти к ней еще раз, сукин ты сын, – цедит Джек, обернувшись, и уже поворачивается, чтобы подойти к противнику, но я успеваю поймать его за руку – и запястье снова пронзает боль.

А за спиной у нас уже собирается толпа; я слышу, как папа громко кричит: «Что случилось?», как мама зовет меня по имени.

Джек оглядывается через плечо – сквозь толпу гостей к нам пытается пробиться Чарли. Незнакомец с трудом поднимается на ноги и бросается наутек. Джек рвется следом, но на этот раз его успевает поймать брат.

Я же смотрю вслед сталкеру – тот сворачивает за угол, растворяясь в темноте.

Глава одиннадцатая

Восемью днями раньше

Элоди Фрей

Сегодня годовщина смерти Джеффри. Каждый год наши с Джеком семьи устраивают ужин в его честь. С самого начала мы договорились о том, что собираемся в доме моих родителей – было бы неловко устраивать поминки у Кэтрин, почти на том же самом месте, где ее муж покончил с собой.

Всякий раз ужин проходит по одному и тому же сценарию: мы вспоминаем о благотворительной деятельности Джеффри, о его чувстве юмора, которое мой отец считал излишне американским; мы вспоминаем хриплый смех и любовь к виски. И не упоминаем при этом о вспыльчивости Джеффри, о том, как они с моим отцом подрались на лужайке прямо перед домом Вествудов, не поделив деньги, выигранные на скачках, и о том, как отец поколачивал Джека, а потом застрелился.

В первую же годовщину смерти Джеффри Джек пришел к нам чуть раньше назначенного времени, прихватил с кухни два стакана и увел меня в сад. Там он достал бутылку виски, украденную из отцовского кабинета, и заявил, что будет весьма символично почтить память отца глоточком его любимого напитка – только мы вдвоем, раз уж так вышло, что именно мы последними видели Джеффри живым и стали первыми, кто увидел его мертвым. Позже это стало нашей традицией: каждый год мы вдвоем выпивали по стаканчику виски, прежде чем сесть за общий стол.

Поэтому я и стою сейчас возле дома Джека с бутылкой виски в руке, впервые осмелившись покинуть квартиру со дня той вечеринки у Ады. Моя семья настояла, чтобы я вызвала полицию перед тем, как отправиться домой, хотя я практически умоляла их ничего не делать. Ну, теперь у меня есть номер заявления и обещание полицейских «внимательнее посматривать по сторонам».

Постучавшись в дверь, я жду ответа. Пришлось явиться пораньше на целый час, потому что мне еще предстоит извиниться: я неделю не отвечала на звонки Джека. Он единственный, кто знает о моем обмане, поэтому смотреть ему в глаза – значит смотреть в глаза собственному позору. Но нельзя же вечно прятаться! Джек не отвечает, поэтому я достаю запасной ключ, который он сам мне выдал, и вхожу, стаскивая туфли.

И тут он зовет меня по имени – откуда‐то с первого этажа, так что я направляюсь к лестнице, и уже на полпути успеваю заметить кого‐то краем глаза и поворачиваюсь. И буквально сразу же слышу женский стон. Потом я вижу их обоих – сквозь открытую дверь в комнату Джека, абсолютно голых, в самый разгар процесса. Джек с рычанием толкается в девицу – я вижу только его загорелую спину и две бледные ноги, обхватившие его за талию.

Я так и замираю на лестнице, не в силах отвести взгляд.

Джек стискивает запястья партнерши, двигаясь все резче, и она кричит одновременно от боли и удовольствия, а затем поворачивает голову и, столкнувшись взглядом со мной, взвизгивает от неожиданности.

Черт.

Развернувшись, я бегу по лестнице обратно.

Джек зовет меня, за спиной слышатся его шаги, и я, как есть, босиком, добегаю до двери и пытаюсь открыть ее, – но рука моего друга успевает прижать дверь обратно. Пару мгновений мы с Джеком пытаемся отдышаться, и я чувствую, как от него пахнет сексом, чужим потом и сладостью женского цветочного парфюма.

– Элоди, блин, как тебя сюда занесло?

Джек в ярости. Я не нахожу сил повернуться и молча смотрю на закрытую дверь из серого дерева, даже сквозь одежду ощущая исходящий от тела Джека жар. Вместо объяснений я поднимаю повыше бутылку виски и выразительно ею болтаю.

– Подожди здесь, – велит он.

– Джек…

– Подожди, сказал.

Он уходит обратно, и я наконец‐то поворачиваюсь, глядя на голую спину и бедра, наспех обмотанные простыней.

И внутри все сжимается. Как же неловко‐то… То есть я в курсе, что Джек – завзятый бабник, это ни для кого не секрет, но я ни разу не заставала его с кем‐то. И помимо шока, я чувствую еще что‐то – и совершенно не хочу разбираться, что именно. Слишком уж смахивает на ревность. А это уже совсем неправильно. Я не желаю отношений с Джеком. Он для меня как брат.

В памяти всплывает Ноа – и у меня перехватывает дыхание. С тех пор, как он умер, у меня никого не было. Я завидую Джеку, вот в чем дело. Мне завидно, что у него есть то, чего у меня больше нет, а хотелось бы.

Я подхожу к лестнице и слышу голоса – сначала громкие, а затем резко притихшие. Заинтригованная, я поднимаюсь на пару ступеней и прислушиваюсь.

– Кто она? – У девушки явный ирландский акцент. – Как ее зовут?

– Не имеет значения.

– Но…

– Я же сказал тебе – выметайся отсюда, – отвечает Джек неожиданно зло. Я моргаю, огорошенная такой переменой.

Шуршит ткань – кажется, девица одевается. Лязгает выдвигаемый ящик комода, затем резко захлопывается. Судя по скрипу деревянных половиц, Джек отправляется в ванную, прилегающую к спальне. Его подружка что‐то неразборчиво бормочет. Услышав, как Джек выходит из ванной, я торопливо спускаюсь на первый этаж и возвращаюсь к двери.

– Подожди пару минут в гостиной! – просит Джек, перегнувшись через перила.

Я отправляюсь, куда послали, – но усаживаюсь в то кресло, откуда можно увидеть холл. Так я смогу взглянуть на девушку, когда она будет уходить. Понятия не имею, зачем оно мне надо, но почему‐то надо.

Они спускаются через пару секунд – и подружка Джека оказывается худенькой и светловолосой, но разглядеть лицо мне так и не удается, потому что она смотрит в другую сторону. А еще она одета в короткое зеленое платье-комбинацию – у меня есть почти такое же. Следом я замечаю красные пятна у нее на запястьях – видимо, Джек слишком сильно сжимал ей руки, придавливая к постели.

Какой же такой страшный недостаток Джек умудрился найти в этой девушке, что отвел ей роль одноразовой любовницы, а не той, с кем он проводит долгие уик-энды на природе? Однако вместе с любопытством я ощущаю и удовлетворение – и вот это мне совсем не нравится. Противно осознавать собственную радость оттого, что ее Джек выставил, а мне разрешил остаться. Я старательно заталкиваю эту радость поглубже, с глаз долой.

Джек нетерпеливо распахивает входную дверь и даже не смотрит на уходящую подружку. Только молча закрывает дверь, стоит той оказаться за порогом. Однако, хотя сейчас на нем свежая белая рубашка и брюки, я все равно не могу забыть его загорелую спину и две бледные ноги вокруг талии. Я моргаю, отгоняя наваждение. Волосы у Джека взъерошены, и я представляю, как она запускала в них пальцы, вцепляясь крепко-крепко, пока он вколачивался в нее, – и к щекам приливает кровь.

– Обязательно было так с ней обращаться? – спрашиваю я. Конечно, отрадно видеть, что девица ушла, но мне все равно не нравится, как Джек ведет себя с женщинами. Они для него все равно что ватные палочки: использовал по назначению, а потом выбросил в помойку и забыл. Вот именно поэтому я и не хочу с ним встречаться. Возможно, на самом деле Джеффри оказал мне немалую услугу, не разрешив нам сойтись тогда.

– Не тебе меня учить, как обращаться с людьми, – огрызается Джек.

– Не понимаю, о чем ты… – хмурюсь я.

– Ты сначала неделю меня игнорируешь, а потом заваливаешься сюда как ни в чем не бывало.

Я отхожу к сервировочному столику, заодно подыскивая слова для ответа. Не думала, что он настолько расстроится. Разлив виски по стаканам, я протягиваю один Джеку.

– Мне нужно было время, чтобы прийти в себя.

– Как будто дело в тебе одной, Элоди.

– Джек… – начинаю я, ошарашенная его ядовитым тоном.

– Ты просто взяла и исчезла, совершенно не подумав обо мне.

Он сейчас снова похож на маленького мальчика – с разбитой в очередной раз губой, с очередным синяком, с очередными свидетельствами того, насколько его не любят, – которому отчаянно хочется, чтобы его любили. Дело и впрямь не во мне. А в Джеффри. Подготовка к годовщине всегда дается Джеку тяжело, и его злит все на свете – даже я. Его можно понять: я бы тоже не хотела весь вечер петь дифирамбы человеку, который постоянно меня обижал. Но для Кэтрин эти ужины важны, поэтому Джек не пропускает их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отсылка к фильму «Степфордские жены», снятому по роману Айры Левина. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Британская сеть гипермаркетов, аналог российской «Ленты».

Вернуться

3

Традиционный английский напиток из цветков бузины, популярный еще с Викторианской эпохи.

Вернуться

4

Реплика Эрика Картмана, персонажа мультсериала «Южный парк».

Вернуться