Хью Хауи
Через пески

© К. П. Плешков, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Тем, кто отказывается оставаться в стороне

0
Око за око

Виктория

Вик помнила тот день, когда ей впервые захотелось убить человека. Не в шутку, как ребенок, который говорит «Я тебя убью» обидевшему его другу: она всерьез все обдумала, составила в уме план и в конце концов решила забрать у человека жизнь. Покончить с ним навсегда.

Все меняется для тебя, когда ты обнаруживаешь эту черту в песке. И еще больше – когда ты ее пересекаешь.

Образ мужчин, обнимавших ее в материнском борделе, ярко горел в душе Вик, и она вовсе не переживала из-за того, что случилось с ними впоследствии. Точно так же она не собиралась переживать из-за этого города чудовищ, мучивших ее народ с незапамятных времен.

Вик проделала немалый путь, чтобы отомстить тем, кто сровнял с землей Спрингстон, тем, кто обрушил большую стену, где она выросла. Она проделала немалый путь, желая отплатить этим людям за то, что они пытались взорвать Лоу-Пэб, единственное из всех прочих мест, которое она считала домом. Она пересекла Ничейную землю, неся за спиной атомную бомбу: как ей сказали, это устройство можно привести в действие, крепко сжав его.

Оказавшись по ту сторону Ничейной земли, Вик нырнула под большую трещину, по которой текло больше воды, чем могла бы выпить тысяча душ за всю свою жизнь. За эту поистине адскую неделю она смогла вволю поразмышлять о том, что собиралась сделать. Теперь, лежа под центром дикого города, построенного на песке, Вик ни о чем не жалела. Все, что у нее осталось, – полная страданий жизнь и распиравшая ее злость.

Она запустила вверх струю подземного песка, и на городской площади образовалась колонна высотой в несколько метров с бомбой на вершине. Бомба по воле Вик оказалась внутри песчаной сферы. Затем она сжала сферу, превратившуюся в стеклянный шарик, в крохотную точку, которую Вик сокрушила мысленно кулаком.

Пламя, что разожгли в ней те мужчины, запалило фитиль; раздался взрыв – и эта странная чужая земля сделалась преисподней.

Часть 1
Конец всего сущего

По тем, кто тоскует, тоскуют другие. Так было всегда.

Король кочевников

Нет облегченья

в мире, подобном доброму слову

того, кто тебя пытает.

Старое каннибальское хайку

1
Бросая камни

Аня

Четырьмя часами раньше

– Похоже, Джона к тебе неровно дышит, – сказала Мелл.

Аня повернулась к своей лучшей подруге. Они вместе шли домой из школы – две капли в потоке ребят, текшем через город. То был последний день их учебы, но никто из них еще не знал об этом. Никто не знал, что город, который они называли своим домом, скоро перестанет существовать.

– Кто такой Джона? – спросила Аня.

– Парень, что идет за нами, – ответила Мелл.

Аня бросила взгляд через плечо. За ними и в самом деле следовал какой-то мальчишка, которого она смутно помнила, – встречались на занятиях по горному делу. Он был на год или два младше ее – шестнадцати лет или около того, – но учился в одном из старших классов. Когда он наклонил голову, натягивая на щеки потрепанный платок, в смешных очках отразился отблеск послеполуденного солнца. Худощавый, он сгибался под весом рюкзака, – казалось, тот был нагружен свинцом, хотя, видимо, в нем лежали книги.

Явно почувствовав, что на него смотрят, Джона поднял глаза, и Аня уловила на его лице едва заметную улыбку. Она резко повернула голову, смущенная оттого, что он перехватил ее взгляд.

– Шизик какой-то, – сказала она, и Мелл рассмеялась.

Впереди какие-то ребята постарше их курили самокрутки. Аня не курила, но обожала этот запах. Ей нравился один из парней – Кайек Ву, капитан школьной команды по крикету. Мимо него было приятно ходить по коридору: в воздухе всегда висел аромат табака. Мелл была в платке и слегка вспотела от послеполуденной жары и быстрой ходьбы – надо было не отставать от мальчишек с их размашистыми шагами. Кайек повернулся, увидел шедшую за ним Аню, рассмеялся и выпустил облачко дыма; девушка поспешно уставилась на свои туфли.

– Поговори с ним, и все тут, – сказала Мелл.

– С кем? – спросила Аня, притворяясь непонимающей, будто лучшая подруга плохо знала ее.

– Ладно, не важно. Но если все время желать чего-нибудь и ничего не делать, никогда этого не получишь.

Подруги шли молча. Аня размышляла над словами Мелл. Да, она предпочитала помалкивать о том, чего желает. Больше всего ей хотелось оказаться подальше от Эйджила, от школы, от рудников. Ей хотелось жить на востоке, за океанами, где короли и королевы в расшитых золотом одеждах путешествовали в колесницах по небу, где руда, добытая из земли, шла на изготовление всевозможных вещей для империи магии и чудес. Но о таких мечтах лучше было не распространяться, чтобы не сойти с ума от тоски.

Улицы становились все более узкими, поток учеников редел. Извилистые переулки на окраине города остались позади, грубые каменные мостовые сменились дерном и гравием. За ржавыми изгородями из проволочной сетки бродили собаки с торчащими ребрами. Поднятый ветром мусор оседал на переплетении проводов, тянувшихся от дома к дому. В одном дворе расхаживали куры и время от времени что-то клевали. Здесь были уже не магазины дорогой одежды, как в центре, а лавки старьевщиков, ремонтные мастерские и склады лома – мир будто разваливался на части по мере того, как Аня приближалась к своему району на северной окраине города.

По ту сторону ущелья, в рудниках, раздавались взрывы, иногда настолько сильные, что над землей вздымалась пыль. Магниты и электрические поля выхватывали все полезные материалы, оставался лишь мусор – ветер уносил его на запад, в пустыню. За годы учебы Аня узнала о рудниках больше, чем ей могло потребоваться за всю жизнь, но все эти факты пребывали где-то на краю сознания, как и непрекращавшиеся глухие удары на западе.

Над головой, словно жирные уродливые птицы, проплывали вагонетки с обработанными материалами. Чтобы добраться до дома, надо было пройти под вагонетками, направляясь на север, к железнодорожному депо, разгрузочным станциям и общежитиям для рабочих компании. В детстве Аня с друзьями часто каталась на вагонетках, возвращаясь из школы. Интересно, занимаются ли этим ребята сейчас? В тринадцать лет она решила, что упоение высотой и плавным движением не стоит испорченной одежды и несмываемых черных пятен. Вагонетки, когда-то казавшиеся волнующей экзотикой, стали не более чем тенями на земле.

На самом краю ущелья располагались загоны для рабов, где держали прибывших с запада. Аня с друзьями каждый день проходили мимо самого большого – скопления длинных зданий с низкими крышами, шлюзов и желобов, служивших для отведения речных вод и промывки руды. Запах сильнодействующих химикалий скрывал вонь, сопутствовавшую отвратительным условиям труда.

Несколько поколений учеников протоптали тропу, которая сворачивала к загонам, – памятник любопытству и садизму. Вдоль тропы почти не было камней: школьники годами поднимали их и бросали в сторону загона. Теперь груды камней лежали между изгородями, внешней и внутренней. Поэтому Кайек и его друзья таскали в карманах камни из города, жонглировали ими, смеялись, крича и подбрасывая булыжники, словно это были мячи для крикета. Парни несли свою ношу целую милю лишь ради жестокого развлечения, ради того, чтобы остановиться возле загонов и швырнуть тяжелые снаряды в животных, осмелившихся взглянуть издали на Эйджил.

Одни животные вздрагивали и пятились. Другие убегали. Третьи, казалось, не ощущали ударов камней, которые пробивали изгородь. Некоторые «ядра» попадали на рифленую крышу загона, прогибавшуюся под их весом.

Ребят помладше заставляли подбегать к изгороди и подбирать недолетевшие камни для совершения нового броска. Аня давно вышла из этого возраста, но всегда бежала вместе с другими. В карманах у нее лежали сладости, купленные у уличных торговцев, и оставшийся с обеда ломоть хлеба с налетом синей плесени. Собирая камни у внешней изгороди, она бросала хлеб и сладости пленникам, высматривая в толпе лицо девочки, с которой познакомилась, когда ее отец заведовал загонами и она дожидалась его возвращения с работы. Аня искала девочку с растрепанными волосами и блестящими глазами, которая всегда задавала множество вопросов, – Лилию. Но та не показывалась уже несколько недель.

Камень ударил Аню в спину; кто-то крикнул: «Извини!» – но затем последовал взрыв смеха. Не обращая внимания на парней, Аня всматривалась в лица сгорбившихся пленников, которые стояли возле промывочных желобов, – их смена закончилась. Она оглядела дальние изгороди: песчаные люди толпились возле них, таращась в бескрайнюю пустоту на западе. Девочки нигде не было видно.

– Посторонись, а то опять стукну! – заорал Кайек.

Аня схватила два камня, поспешила обратно к тропе и протянула их старшим парням – это был шанс сблизиться с ними, стать частью их компании. Джона совершил обязательную пробежку к изгороди, но отказался от следующей. Кайек швырнул один из камней, поданных Аней, с силой завзятого крикетиста – и попал Джоне в голову. Парень упал на колени, согнувшись под тяжестью своих книг.

– Не отлынивай! – крикнул Кайек.

Держась за окровавленную голову, Джона встал, поправил очки и побежал прочь так быстро, как позволял набитый рюкзак. Остальные, смеясь, осыпали его градом камней.

– Отвратительно, – проговорила Мелл, наблюдая за этой картиной. – Мужчина должен стоять и сражаться, а не бежать.

– Знаю, – кивнула Аня. – Это просто чудо, что он прожил так долго.

– Мой папа говорит, что те, у кого есть одни лишь мозги, а отваги – ни на грош, в конце концов оказываются на улице. Ходят и бормочут себе под нос.

Взрыв на руднике сотряс воздух и землю. Над ущельем поднялось облако песка и мусора, которое унес ветер. Аня посмотрела ему вслед и вдруг увидела за изгородью нечто странное – женщину: еще мгновение назад ее там не было. В обтягивающем костюме от щиколоток до шеи, покрытом сетью блестящих проводов. Прикрыв глаза рукой и щурясь в лучах послеполуденного солнца, Аня пыталась понять, что делает эта женщина.

– Видишь? – спросила она Мелл.

– Что? – не поняла подруга.

– Вон там, – показала Аня. Но женщина уже исчезла, будто призрак, – казалось, она утекла в землю загона для животных.

– Та ведьма? – спросила Мелл, имея в виду какую-то другую женщину, тоже стоявшую у изгороди. – Отвратительно. Хоть бы эти уроды иногда мылись в желобах, а не только промывали там нашу руду.

– Она исчезла, – прошептала Аня. «Да была ли вообще эта женщина?»

– Ты слишком много думаешь про этих болванов, – сказала Мелл. – Идем. Твой дружок уходит. Пошли.

Догнав остальных, они вошли на территорию склада и погрузочных станций. На путях стояли поезда, около десятка. Над верхушками вагонов высились груды руды – черные холмы на ржавой равнине. Рычали хопперы, опорожняя свой груз в контейнеры. Один из поездов медленно полз мимо, заполняясь так быстро, что ему даже не требовалось останавливаться. Плавильные печи на востоке нетерпеливо ждали пищи.

Аня и другие ребята пробирались сквозь лабиринт стоящих поездов. Охранники и кондуктора кричали им вслед, веля держаться подальше. Дальше на путях люди в форме осматривали низ вагонов, ища беглецов. Парни нырнули под поезд – обходить его было слишком долго. Аня последовала за ними, ощущая ладонями холодную сталь рельсов, обдирая колени о шершавый гравий. Рюкзак Мелл зацепился за какую-то деталь вагона, и Аня помогла ей освободиться.

– Если выйду замуж, – сказала Мелл, – то только за парня из Сауттауна. Ненавижу здешнюю жизнь.

Аня взглянула туда, где сходились десятки путей, под конец превращаясь в один. Дальше простиралась плоская равнина, которая вела к большому морю и лежавшему за ним золотому сердцу империи: там когда-то велись войны, но теперь воцарился мир, там было больше самой разной еды и одежды, чем она могла вообразить. Сама она никогда не видела ничего подобного, но слышала рассказы: такой-то знал такого-то, а тот – человека, который подобрался достаточно близко и видел все это собственными глазами.

– Угу, – кивнула Аня. Она была согласна с Мелл, но думала о жизни в еще более отдаленных местах, чем Сауттаун.

За путями располагались владения компании – беспорядочная путаница домов. В заборе из фанеры и ребристой жести было несколько ворот и десятки не столь известных проходов. Ребята протиснулись через один из последних.

– Поглядим сегодня, как они играют в крикет? – спросила Мелл, кивнув в сторону парней. – Потом будет вечеринка.

Аня смотрела, как Кайек и другие парни вздымают пыль, гоняясь друг за другом и постепенно приближаясь к своим домам.

– Не знаю. Мне нужно написать работу по минералам, – сказала она. – Да еще про руды выучить надо. Сплошная головная боль.

– Забей, – махнула рукой Мелл. – У меня есть ответы на завтрашнюю контрольную. Запоминается за пять минут.

– Угу, для контрольной это, конечно, здорово, только потом я провалю экзамены. К тому же папа постоянно донимает меня. Говорит, что, если я не хочу застрять навеки на рудниках, надо знать про них все, что можно. Чем больше знаешь, тем меньше придется делать.

И Аня пожала плечами, как бы говоря: «Вот она, родительская логика».

– Ну да, я совсем забыла, что он вернулся. Сколько в этот раз?

– Его не было четыре месяца.

– В смысле, как долго он пробудет?

– В смысле, долго ли тебе придется ждать, прежде чем ты убедишь меня устроить очередную вечеринку? Не дождешься. К тому же он никогда не знает, сколько пробудет дома. Надеюсь, хоть немного задержится. Ты бы видела, как он вымотался. Вернулся с грязной, спутанной бородой, будто не подстригал ее и не мыл с тех пор, как уехал. После того как он принял душ, остался вот такой слой грязи. – Аня показала пальцами. – Честное слово, компания загнала его до полусмерти.

– Угу, но чем он занимался?

Аня пожала плечами.

– Мой отец думает, что твой папаша лентяй, – заявила Мелл. – Говорит, будто ему переплачивают за то, что он ничего не делает: просто сидит и смотрит, как другие гнут спины.

– Твой папаша пьяница. Удивительно, что он вообще способен думать.

Мелл пихнула Аню под руку.

– Угу, и чем он в таком случае занимается? Почему пропадает на целый квартал? Его даже нет в списке сотрудников. Нельзя узнать зарплату и все остальное. Ты уверена, что у него вообще есть работа?

– У моего папы есть работа, – огрызнулась Аня, сжав кулаки и уставившись в землю. Вопросы подруги больно обжигали ее. Она уже слышала их прежде – зачастую от треснувшего зеркала в своей ванной.

– Угу, и какая же? Почему бы тебе не спросить его?

– Я кучу раз спрашивала, – ответила Аня. – Он решала. Решает проблемы, с которыми не может справиться никто другой. А когда он возвращается домой… то не хочет говорить на эту тему.

2
Ровная дорожка

Аня

Подруги расстались у развилки дорог, ведших к их домам. Аня, погруженная в размышления, не сразу заметила впереди себя Джону. Но мальчишки чем-то напоминали слова – стоило открыть для себя новое, и оно внезапно оказывалось повсюду.

Маленькое ничтожество сидело – непонятно зачем – на корточках неподалеку от задней двери ее дома, спиной к ней, и, похоже, что-то писало на земле. Столкнувшись с таким вторжением в свою жизнь, Аня почувствовала, как в ней вскипает злость. Как поступил бы ее отец со странным парнем, болтающимся возле их дома? Тот Брок, которого она знала, разорвал бы мальчишку надвое.

Желая спасти Джоне жизнь и одновременно напугать его до полусмерти, Аня быстро подкралась к мальчишке на цыпочках и крикнула ему в ухо, ткнув пальцами под ребра:

– Эй, ты чего тут делаешь?

Джона подпрыгнул, будто ужаленный, развернулся, уставился на застигшую его врасплох Аню и бросился бежать, будто за ним гнался целый рой ос.

– Ну и шизик!

Аня зашлась в приступе хохота, жалея, что рядом нет Мелл. Она решила, что когда увидит Джону в следующий раз, то врежет ему по носу или запустит в него камнем, как Кайек. Этот придурок явно заслуживал большего, но ему пришлось бы куда хуже, угоди он в руки отца.

Сбивая грязь с ботинок, она распахнула дверь и шагнула внутрь.

– Папа? Я дома!

Старая дверь захлопнулась за ее спиной. Вдали, в раскопе, прогремел мощный взрыв. В буфете задребезжала посуда.

– Папа?

Аня позвала отца во второй раз и лишь тогда ощутила запах перегара, явно доносившийся из гостиной. Зайдя туда, она увидела, что отец храпит, завалившись набок в потрепанном кресле.

– Черт побери, пап… идем.

Аня схватила отца за руку и тянула, пока тот не сел прямо. Он тряхнул головой, потом взмахнул кулаком и уставился на дочь широко раскрытыми, будто от страха, глазами.

– Это я, – сказала Аня, зная, что отец никогда не ударил бы ее, что он лишь отмахивался от призраков, преследовавших его во сне.

Отец утер тыльной стороной ладони слюну с бороды.

– Просто задремал, – пробормотал он. – Просто задремал.

– Угу. Ладно, давай провожу тебя до кровати. Ну же, вставай.

Обхватив отца за плечи, Аня попыталась наклонить его вперед. Тот не сопротивлялся и сам стал сгибаться. Вероятно, он весил втрое больше Ани. С помощью дочери он наконец встал на ноги и, шатаясь, оперся на нее, будто на костыль.

– Уже… пора… работать… – проговорил он.

– Нет, папа, тебе не пора работать. Ты только что вернулся. И какое-то время будешь дома. Со мной.

Так, покачиваясь, они добрались до его спальни. Отец волочил ноги. Одного ботинка не было, на другом развязался шнурок. Из его рта шел сладкий запах джина.

– Не-е-ет! Не работать – сработать. Бомбе пора было сработать… – Он яростно махнул рукой, будто отгоняя видение, и едва не упал. – Не взорвалась, – произнес он так неразборчиво, что Аня с трудом поняла его. – Паразиты все еще там.

Дверь спальни была открыта. Аня повела отца к кровати и уложила – так, будто сталкивала с холма большой валун. Отец рухнул на матрас. Пружины скрипнули, но выдержали; поднялось облако пыли.

– Что-то не так за песками… – пробормотал он.

Аня стащила с ноги отца одинокий ботинок, пристально глядя ему в лицо.

– Как это – за песками?

– Паразиты! – крикнул отец. Так он называл забредших из пустошей беженцев, которых держали в клетках.

– И что с ними? – спросила Аня.

Поставив ботинок на пол, она опустилась на колени у изголовья кровати, как в те времена, когда они с отцом молились, еще во что-то веря.

– Они все еще там, – прошептал отец, и Аня поняла, что он проваливается в дрему. – Нет взрыва, – пробормотал он. – Нет вспышки.

Словно по сигналу, со стороны рудников раздался грохот. Повисшая в воздухе пыль дрогнула в лучах заходящего солнца. И пьяный отец Ани захрапел.

Учеба не шла. Взгляд пробегал по словам, но ни одно из них не откладывалось в голове. Трижды прочитав одну и ту же фразу, Аня отодвинула учебник и пошла в кухню за кружкой супа и куском хлеба с маслом. Она сунула руку в хлебницу, нащупала горбушку, несколько зачерствевших ломтей и наконец – относительно мягкую часть каравая. И вдруг поняла, что первые куски зачерствели лишь потому, что она не трогала их. Самосбывающееся пророчество.

Взяв хлеб и суп, она вышла на крыльцо и прислонилась спиной к дверному косяку. Ребятишки на улице играли в прятки. Большинство ее друзей сейчас умывались и приводили себя в порядок, собираясь вернуться в город – на вечерний крикет в школьном дворе. Аня подула на суп, глядя, как малыши пытаются отыскать забравшегося на крышу мальчишку Пикеттов. Ему было всего восемь или девять лет, но лазал он, будто древесная лягушка. Прихлебывая суп, Аня краем глаза заметила что-то странное. Сперва она решила, что там спит собака, но это оказался потрепанный коричневый рюкзак Джоны. Вероятно, тот бросил его, застигнутый врасплох, а потом не набрался смелости вернуться и забрать рюкзак.

Аня ела суп, разглядывая одинокий рюкзак.

На улице началась суматоха, кто-то с грохотом пробежал по жестяной крыше. Шла погоня. Мальчишка Пикеттов перепрыгнул с крыши продуктовой лавки на дом Доусонов. Преследователи попытались зайти не с той стороны, и Аня сразу же поняла, что ему удастся сбежать. Если бы, становясь старше, ты мог убегать и прятаться с прежней легкостью…

– Ладно, к черту.

Аня поставила банку с супом, сунула в рот последний кусок хлеба, спрыгнула с крыльца и направилась к рюкзаку. Возможно, там обнаружится домашняя работа, и тогда можно будет не делать ее самой, а вместо этого отправиться на крикет и вечеринку, как советовала Мелл. Искушение было слишком велико. От папаши, мертвецки пьяного, толку ждать не приходилось.

Рюкзак был тяжелым. Аня затащила его на нижнюю ступеньку крыльца и открыла верхний клапан.

Пальцы ее наткнулись на что-то твердое. Камень. Заглянув внутрь, она увидела одни лишь камни. Ими был набит весь рюкзак. Образцы руды из лаборатории? Школьный проект? Она достала один камень и внимательно осмотрела его, потом другой, но в них не было ничего необычного или примечательного. Пирогенный базальт. Никакого намека на минералы – обычные камни, которыми швыряются мальчишки. Неудивительно, что мальчишка не вернулся, – кому нужны эти камни? Но зачем они ему, черт побери? Какое-то наказание? Пытался стать большим и сильным, как другие парни, чтобы его перестали донимать? Или тренировал ноги, чтобы убегать быстрее, как и подобает маленькому трусишке?

Аня печально покачала головой. Отец Мелл был прав: мальчишки вроде Джоны заканчивали свой путь на улицах, брошенные всеми, бормоча что-то себе под нос.

Поодаль, на одной из множества выложенных камнем дорожек, прыгала какая-то девочка: дважды на обеих ногах, трижды на одной ноге, опять на обеих, потом на одной, но не той, что в первый раз. После этого она развернулась и начала все сначала. Аня всегда умела подмечать закономерности. Ей часто казалось, что она может предвидеть событие еще до того, как оно случится: примерно так можно предсказать, где приземлится брошенный камень. Примерно так можно было предвидеть, что она проживет жизнь впустую: вероятно, ее ждала работа в загонах, которой в молодости занимался ее отец, затем прозябание в приграничных городках вдоль ущелья, жизнь в домах с треснутыми зеркалами и протекающими крышами.

Закономерность…

Аня посмотрела на дорожки, которые шли от дома к дому. В центре они соединялись и сливались в одну, образуя большую окружность, внутри которой были заключены старый колодец и даже тренировочное поле для крикетистов. Ана прошлась по дорожкам взглядом, примерно так же, как делала прыгавшая по ним девочка. На той, что сворачивала к ее заднему крыльцу, камни с одной стороны были разбиты, а с другой – уложены лишь наполовину.

Сойдя с крыльца, Аня стала изучать камни, которыми были выложены дорожки. Пирогенные и базитовые породы. Не с близлежащих отвалов – скорее обломки, оставшиеся с тех времен, когда сооружались фундаменты и прокладывались улицы. Городские камни из Эйджила. Все привезены издалека. Раньше она этого не замечала.

Аня снова посмотрела на рюкзак Джоны. Зачем парень собирал эти камни? Зачем растаскивал дорожку, что вела к ее задней двери?

И тут до нее дошло. Откровение было ясным и отчетливым, как удар крикетного мяча, и таким сильным, что у нее перехватило дыхание. Перед глазами поплыло. Схватив рюкзак, она вывалила камни на землю.

Картинка: мальчишка у изгороди, ежедневно собирающий камни.

Картинка: он протягивает пару камней, прежде чем трусливо сбежать, согнувшись под тяжестью рюкзака.

Картинка: он собирает камни в городе, прежде чем это успеют сделать другие, и тащит их за тридевять земель.

Старшие парни всегда жаловались, что запасы камней, которыми можно было швыряться, истощается. Всегда жаловались, что камней не хватает.

Аня снова взглянула на лабиринт дорожек в их поселке – годы работы, во время которой исчезали легкодоступные снаряды. Годы, занятые не разрушением, а созиданием.

У ее ног лежала груда камней. Подобрав один, Аня заполнила им брешь в дорожке перед своим домом. Потом взяла другой и заткнула еще одну дыру. По крыше с грохотом пробежал мальчишка Пикеттов, преследуемый другими детьми. Один из них своротил камень на дорожке неподалеку, и Ане в глаз попала рудная пыль. Рассерженно моргая, чтобы избавиться от нее, она продолжила чинить дорожку, укладывая камни.

3
Серый шар

Аня

К северу от поселка высились семь гребней – отвалы бывших рудников. Самые старые превратились в подобие холмов, с вершинами, сглаженными ветром, дождем и временем. Повсюду росли трава, сорняки, старые кусты, была даже небольшая рощица. На оконечности одного из гребней располагался массив антенных башен: тарелки, направленные на восток, юг и север, связывали отдаленный приграничный город с остальной империей посредством микроволн.

Ребята любили по вечерам уходить на холмы – достаточно близко к дому, чтобы не беспокоились родители, и достаточно далеко, чтобы не чувствовать никакого наблюдения. И еще – некое первобытное ощущение высоты, взгляда сверху. Или, возможно, сознание того, что никто не смотрит на тебя сверху. Аня мигом выяснила у ребятишек, игравших в прятки, что Джона, вероятно, сидит сейчас на отвалах и глядит на закат.

По-хорошему, стоило остаться дома и сесть за уроки, но это дело казалось куда интереснее учебы. Нужно было удостовериться, что ее догадка верна, что парень в самом деле выложил камнями все эти дорожки, и выяснить, как давно он начал. Почему она не замечала, как они сооружаются мало-помалу? Лишь потому, что они возникали постепенно, напоминая раскоп, ползущий к многообещающей рудной жиле?

На южной стороне ближайшего к поселку гребня сумели укорениться деревья. Некоторые умерли и теперь стояли без коры, белые и гладкие, – лазай не хочу. Аня заметила на одном из деревьев Джону: он сидел высоко на ветке с раскрытой книгой на коленях, покусывая карандаш или палочку.

Устав от подъема и камешка в ботинке, Аня присела на одно из бревен, заменявших скамейки на окраине города, сняла обувь и избавилась от помехи, думая о пьяном отце, контрольных, крикете и вечеринках, которые она пропустила.

Небо на западе приобрело цвет покрывшихся румянцем щек. Слышался колокольный звон, доносившийся с одного из множества городских шпилей: их очертания на горизонте словно предупреждали богов, что туда не стоит ступать. Аня снова натянула ботинок, глядя на очертания навалочной станции, где земля сыпалась из рудных вагонеток на грохочущие конвейеры, образуя остроконечные горы и затем скатываясь вниз. Издали все это выглядело прекрасно.

Город состоял не только из рудников, хотя об этом легко было забыть. Там имелись рестораны, магазины и бары. Между ними были площади и скверы, где, вероятно, бегали и гонялись друг за другом дети, сидели на скамейках взрослые, беседуя и читая книги, люди гуляли с собаками, возвращались домой с работы или шли поужинать. У кого-то было первое свидание: этим двоим предстояло влюбиться друг в друга, а потом пожениться. Где-то назревал скандал, грозивший закончиться разводом. Казалось странным, насколько заметнее подробности становятся на расстоянии, – идя через город, Аня ничего этого не замечала.

– До чего же много церквей, – сказал Джона.

Повернувшись и подняв взгляд, Аня поняла, что Джона обращается к ней. Он показал в сторону Эйджила.

– Двадцать три – я посчитал. Сейчас звонит Первая Юнионистская, та, на которую ты смотришь. Похоже, у них часы сбились. Они всегда звонят раньше. Ходишь в церковь?.

– Нет, – ответила Аня.

– Угу. Я тоже. Собственно, я не знаю никого, кто ходит. Но церкви все равно есть, и колокола продолжают звонить, будто их кто-то слушает.

Аня завязала ботинок и взялась за другой, злясь на парня за то, что тот донимает ее пустыми вопросами и она не может задать собственные. Прежде чем она успела развязать шнурок на втором ботинке, серое закатное небо осветила яркая вспышка, ослепительная, словно солнце…

На мгновение Ане показалось, что все это происходит у нее в мозгу – ложное срабатывание нейронов, инсульт, удар камнем по голове. Но она не ощущала боли и не слышала никаких звуков – лишь видела, как в центре Эйджила расцвел огненный цветок, превосходивший своими размерами сам город.

Свет был настолько ярким, что Аня отвернулась и уткнулась лицом в предплечье. Когда она осмелилась взглянуть снова, в небе появилось гигантское облако, огромный дымный шар, который расширялся, поглощая все вокруг.

Аня ошеломленно затихла, наблюдая за происходящим, моргая, чтобы убрать зеленые пятна на сетчатке, и пытаясь понять, что же она видит.

Несколько мгновений спустя на нее обрушился грохот взрыва, сменившийся низким рокочущим звуком. Серый шар расширялся уже не так быстро, поднимаясь к небесам и расталкивая облака.

– Видела?! – крикнул Джона. – Рудники…

– Это не рудники, – сказала Аня.

Облако постепенно рассеивалось. Стали видны разрушенные обломки старых зданий, многие из них пожирало оранжевое пламя. Весь город был охвачен огнем.

Ее друзья. Аня внезапно подумала о своих друзьях, о Кайеке и Мелл. Сперва о Кайеке – и тут же возненавидела себя, поняв, что никогда не простит себе этого. Облако поднялось к небу, в лицо ударил горячий ветер. Аня наконец подумала об отце, о том, что сейчас нужно быть дома, там, где ей ничто не угрожало – даже если над всеми остальными нависла опасность.

4
Счастливчики

Аня

В самых темных закоулках души Ани, где хранились секреты, таилось чувство вины. Аня всегда хотела, чтобы ее город был разрушен. Он казался ей клеткой, единственным препятствием на пути к лучшей жизни. Возможно, ее мрачные мысли ускорили все эти события.

Забыть увиденное после взрыва было невозможно. Аня не бросилась домой, а присоединилась к рабочим с рудника, которые отправились помогать выжившим. Им встречались бесцельно ковылявшие люди, глухие, бесчувственные, с черной, как рудная пыль, кожей, которая слезала с них, будто березовая кора. Красные волдыри были даже у тех, кто находился за милю от места взрыва, – таким сильным он оказался. Аня подумала, что, возможно, этим обожженным людям повезет и они останутся в живых. Кожу несчастных покрывало нечто вроде сыпи, – казалось, ее вызвала сама вспышка. И запах… он не походил ни на что известное Ане, напоминая вонь от жженых волос, гнили и чего-то металлического. Она обвязала лицо тряпкой – без толку.

Взрыв случился на закате, и вскоре наступила ночь. Во всем городе отключилось электричество, им приходилось работать в свете фонариков, ручных и налобных, а также в колеблющихся отблесках пламени, доносившихся из центрального района, где продолжали гореть здания. Аня всматривалась в лица раненых, надеясь увидеть подругу, одноклассника, кого-нибудь знакомого – и вместе с тем ощущая страх. Неизвестно, кому пришлось хуже: тем, кто умер, исчезнув в мгновение ока, или тем, кто на ее глазах угасал от ран, которых не придумал бы даже дьявол. Некоторым выжившим не суждено было остаться прежними: они смотрели, как гибнут родные, не в силах ничего сделать.

Аня не знала, сколько часов она провела, помогая бинтовать пострадавших и поднося воду к их губам, держа за руку умирающих. Наконец какая-то медсестра отвела ее в сторону, сказала, что она уже достаточно поработала, и велела идти домой – узнать, как дела у родных. Лишь тогда Аня поняла, что едва держится на ногах от усталости и шока. Около полуночи она покинула пункт сбора раненых, устроенный возле рудников, и отправилась домой – туда, где должна была оказаться несколько часов назад. Проходя мимо загонов к югу от железнодорожных путей, Аня краем сознания поняла, что они открыты настежь, охрана исчезла, а изгороди лежат на земле.

Пошатываясь, она пересекла территорию поездного депо, словно на автопилоте. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она шла этой дорогой домой вместе с друзьями. С Мелл. До того у нее не было времени, чтобы оплакивать их, но теперь она упала на колени в гравий возле стальных рельсов и разрыдалась, судорожно всхлипывая и содрогаясь всем телом.

– Аня?

Рядом стоял Джона. Он положил ладонь ей на спину и теперь помогал подняться.

– Со мной все в порядке. – Она оттолкнула его и поднялась сама. – Что ты тут делаешь?

– Я был на перевалочной станции, хотел помочь. Нам велели идти домой. – Он покачал головой, и Аня поняла, что Джона, вероятно, последовал за ней в город, где видел то же самое, что и она. – Что случилось? Кто это сделал?

– Не знаю, – ответила она. – Возможно, сработал годовой запас взрывчатки…

– Взрывчатку не хранят в городе. Кто-то говорил, будто мы повредили линию разлома…

– Нет, это не геотермический выброс. Это взрыв. Я видела.

– На нас напали?

Аня замерла. Об этом она не подумала. Она предполагала, что это несчастный случай, катастрофа на рудниках. Какая-нибудь новая технология, придуманная в университете, сработала не так… В ее голове уже успели возникнуть десятки версий. Но она не думала о том, что это нечто преднамеренное. Что это война. Или нападение. Если так, в любой момент мог раздаться новый взрыв. Ее обдало холодом от ужасной мысли: она, Аня, может внезапно превратиться в туман и пепел. Она поспешила к поселку.

– Подожди! – позвал ее Джона.

Она прошла через главные ворота. Кто-то поставил в них зеленые светящиеся палочки вроде тех, что использовались на руднике, чтобы оставшиеся в живых могли найти дорогу домой. На посту никого не было. Аня заметила на крыше возле изгороди нескольких детей, которые не сводили взгляда со светящегося кратера – города – вдали.

– Не ходите туда, слышите? – крикнула она. – Не ходите в город ни в коем случае!

– Я жду маму, – сказал один из ребятишек.

Было темно, но Ане показалось, что это сынишка Пикеттов. Судя по тому, что она видела, его мама, вероятно, не добралась домой – как и все взрослые, оказавшиеся на улицах города в момент взрыва. Она не знала, как объяснить это детям.

Аня повернулась к Джоне:

– Отведи их домой и уложи в постель, ладно? Завтра утром определимся. Постарайся найти взрослых, которые присмотрят за теми, кто ждет родителей.

Джона кивнул. В бледно-зеленом свете Аня заметила желваки на его скулах, грязь и копоть на лице, испуганный взгляд – наверняка такой же, как у нее самой. Вдвоем они видели то, чего она не пожелала бы худшему врагу. Ей вдруг захотелось сжать плечо Джоны, утешить его, но он направился к дому, чтобы поговорить с детьми.

Аня немного постояла, думая о предстоящих невзгодах, о том, сколько времени они будут осознавать, чего лишились, и как сложно станет без этого жить. Казалось, прервался ход ее жизни. Раньше перед ней лежал заранее предначертанный путь, и в конце его была ясная цель, но теперь все это рассыпалось в прах. Она понятия не имела, что будет дальше, но явно не была к этому готова.

«По крайней мере, я не погибла, – явилась мысль. – Я не пошла в город. Там я наверняка погибла бы. Сейчас я уже была бы мертва».

На нее нахлынула паника, запоздалое ощущение опасности, смешанное с тошнотворным страхом, но следом сразу же пришла волна эйфории.

«По крайней мере, я жива».

Аня со злостью отогнала прочь эту мысль, вспомнив о мертвых и умирающих, о своей сокрушительной утрате – она потеряла всех друзей. Но простая радость оттого, что она жива, никуда не делась: Аня радовалась, что может дышать, ощущать ночную прохладу руками и ногами. Несмотря на усталость, пот и грязь, ей казалось, что она может поднять вагонетку с рудой или раскрошить камень голыми руками.

– Я схожу с ума, – прошептала она. – Я схожу с ума.

Дом и постель – вот что ей было нужно в эту минуту. Оставив детей у главных ворот, она поспешила по выложенной камнем дорожке, почти доходившей до ее двери, – лишь в нескольких местах виднелись небольшие бреши.

Когда она в последний раз видела отца, тот был в стельку пьян. Аня решила, что, если он не проснулся от взрыва и суматохи, не надо его трогать: пусть спит, думая, что мир остался цел.

Но в доме виднелось бледное, дрожащее пламя газовой лампы. Распахнув дверь, Аня вбежала внутрь. Отец был в гостиной, в комбинезоне, выданном компанией, и высоких рабочих ботинках. Он складывая снаряжение в стоявшую на полу сумку.

– Папа! – крикнула она. Бросившись к отцу, она рухнула в его объятия, плача и дрожа.

– Ты жива, – прошептал он, недоверчиво глядя на дочь, будто та была призраком.

– Со мной все в порядке.

– Ты жива, – повторил он, словно все еще не верил.

– Я была на отвалах…

– Мне так жаль. – Отец покачал головой. – Мне так жаль. – Голос его срывался. – Так жаль, – продолжал шептать он, снова крепко обнимая Аню.

Когда она отстранилась, глаза его вдруг расширились.

– Ты… ты же не ходила в город?

– Я пыталась помочь, – ответила она, утирая слезы.

– Прими душ, – велел отец.

– Папа, мои друзья… столько людей…

– Аня, прими душ. Немедленно. – Он повел ее в ванную. – Не жалей воды, пока она еще идет. Как следует ототри всю грязь. Потом собери вещи.

– Куда мы отправимся? – спросила Аня, впервые осознав, что они не останутся здесь, что города больше нет, что все знакомое ей перестало существовать.

– Не мы, а ты. На восток, в Каанс. У меня там двоюродная сестра, которая тебя примет.

– Я не хочу жить с какой-то двоюродной…

– Послушай меня. Послушай. Мария позаботится о тебе. Ты поедешь вместе с человеком из компании, чтобы с тобой ничего не случилось. Так что сложи все, что тебе нужно, в сумку. Но сперва надо принять душ. Та бомба… – Отец отвернулся, на мгновение опустив плечи. – Та бомба – весьма дрянная штука, слышишь? Держись подальше от города. Это приказ.

– Бомба? Джона… мой друг Джона говорил, что на нас напали. Это война?

– Не война, нет. Террористы. Паразиты…

– Папа, поедем со мной. Тебе нельзя тут оставаться. Я не хочу быть одна.

– Ты не будешь одна. Ты будешь с родными. Я… Аня, я сделал кое-что очень плохое. Хочу, чтобы ты услышала обо всем от меня, – наверное, другого шанса рассказать об этом не будет. Я пытался сделать для этого города нечто очень важное, чтобы бросить эту дрянную работу, чтобы ты никогда не занималась тем же самым, чтобы тебе не пригодилось то, чему я тебя учил, и ты могла бы работать там, где пожелаешь, хоть на рудниках, черт побери, хоть в другом месте. А они использовали это против меня. У меня был план, а теперь… я во всем виноват.

Комната покачнулась. Аня оперлась рукой о стену, пытаясь удержаться на ногах.

– Бомба? – Она вспомнила его пьяный шепот, слова о том, что бомба должна была сработать. – Почему? – в замешательстве спросила она, стараясь найти хоть какой-нибудь смысл в его словах.

– Она предназначалась для них, – сказал отец. – Их невозможно остановить. Не знаю, как им это удалось, но я намерен выяснить.

– Кому? – спросила Аня. – Не понимаю.

– Иди в душ. Поговорим, пока ты будешь собираться. И пока буду собираться я.

– А что потом? Куда ты отправишься?

– На запад, – ответил отец. – Я должен закончить то, что начал.

Часть 2
Новые перемены

Люди видят только то, что они желают, но никогда – что они владеют тем, чего хотят другие.

Король кочевников

Высох колодец,

проклятье, высох колодец,

мы все умрем.

Старое каннибальское хайку

5
Руины и обломки

Коннер

Три недели спустя

Большая стена стояла в течение многих поколений. Она нависала над восточной окраиной Спрингстона, защищая город от ветра и песка, огромная, как горы на западе, неподвижная, как созвездия над головой. Для Коннера было естественно сознавать, что стена останется, когда он умрет. Она переживет его, как пережила многих других.

Последствия случившегося вызвали у него когнитивный диссонанс, и он с трудом пытался найти свое место среди руин и обломков. Всего несколько недель назад ему хотелось одного: покинуть город и отправиться на восток, по следам отца. Теперь же он знал, что не найдет там утешения – лишь еще более острую боль. Опасность грозила со всех сторон, и его несчастный дом оказался в ее эпицентре.

– Что, блин, может знать какой-то гребаный сизиф про ремонт водяного насоса? – спросил Райдер. Рослый одноклассник отбрасывал тень на закопанного по пояс в песок Коннера, который не возражал против тени, зато имел кое-что против словоизлияний. – Месяц назад ты таскал песок по два ведра зараз, как и все мы, – продолжал Райдер. – А теперь вдруг решил, что ты особенный?

– Хватит ныть. Бери коромысло и шевели своей жирной задницей, – сказала Райдеру Глоралай.

– Я просто спросил, почему, черт побери, мы должны его слушаться?

– Потому что он слушается меня, а я теперь главная. Потому что никого больше не осталось и ни у кого нет плана. Но если хочешь сосать воду с неба вместо того, чтобы таскать песчаную крошку[1], никто тебе не мешает.

Глоралай показала на бетонный туннель в воронке вокруг водяного насоса: проваливай.

Райдер повиновался, не сказав ни слова, – лишь мрачно буркнул что-то, взваливая на плечи прогибающееся коромысло. Из переполненных ведер сыпался песок.

– Я бы с радостью попросил тебя выйти за меня замуж, прямо сейчас, – сказал Коннер. Подняв маску на лоб, он наслаждался короткой передышкой от сражения с наполовину погребенным насосом, единственным, который еще работал в Спрингстоне.

– Гм? И что же тебе мешает?

Глоралай уставилась на него, отставив ногу и уперев руку в бок. Именно она взяла на себя труд собрать всех оставшихся сизифов и теперь с их помощью поддерживала работу насоса: он качал воду, а песок, постоянно сыпавшийся в воронку, тут же выносился.

– Э… в общем, прямо сейчас я тебя чуть побаиваюсь, – ответил Коннер.

Глоралай рассмеялась:

– Угу, как же. Ты же без ума от всего, что опасно. Как и все дайверы, кого я знала.

Сняв с пояса фляжку, она присела рядом. Капли пота стекали с ее висков по щекам, скапливаясь в ямочке между грудей. Коннер взял фляжку и глотнул воды.

– Без ума от всего, что опасно? – переспросил он, возвращая фляжку. – Если бы мне хотелось того, что опасно, я был бы сейчас над Данваром, а не строил тут из себя великого водопроводчика.

– Ах ты, мой великий водопроводчик, – проговорила Глоралай и поманила его пальцем.

Коннер с помощью своего дайверского костюма сжал под собой песок, поднявшись настолько, что тот теперь доходил ему до колен. Поцеловав Коннера, Глоралай снова толкнула его в песок, все еще рыхлый.

– А теперь порадуй мой насос, – сказала она. – Почему вслух это звучит иначе, чем у меня в голове?

Коннер рассмеялся. Эта девушка, которую он любил, была настоящим чудом. Она обезвреживала любые окружавшие его бомбы, заставляла его смеяться, когда ему хотелось плакать, и давала ему надежду, когда он был готов сдаться. Опустив маску, он взял редуктор, стравил воздух, сдул крошку с загубника и, сжав его зубами, вновь ушел под песок. Отныне мир был раскрашен в цвета, зависевшие от расстояния до предметов и их плотности. Холодный песок – пурпурный и голубой; трубы, опоры и основание старого городского водяного насоса – ярко-золотистые и красные. Коннер дышал размеренно, как учила его сестра, – глубокий вдох на счет «пять», задержать дыхание на счет «пять», выдохнуть на счет «пять», последняя пауза, и все сначала. Платить за заправку баллонов ему теперь не приходилось, но таскать снаряжение было утомительно, и следовало беречь силы – по крайней мере, так он себя убеждал. Они могли потребоваться для набега на Данвар.

Оставалось наложить еще одну заплатку. Трубопровод, ведший к подземному источнику, постоянно покрывался трещинами. Коннеру поручили надевать на трубы разрезанные куски резинового шланга и закреплять их зажимами. Работать в песке было непросто, и он создавал воздушные карманы со стенками из пескамня, куда могли поместиться руки и инструменты. Приходилось действовать на ощупь, сосредотачиваясь на том, чтобы удерживать песок и покрепче затягивать зажимы. Считалось, что нырять на сотни метров – это высокий класс, но такая работа была намного труднее. Коннер вспомнил, что сказала Глоралай, когда он пожаловался на рутину, в которую превратилась их жизнь. «Рутина – это когда человек испытывает свой характер», – сказала она тогда. Похоже, он начал понимать, что она имела в виду.

Затянув зажимы, Коннер вернул песок на место. Поставив чувствительность маски на максимум, он проверил, не меняется ли цвет вокруг старой протечки. Цвет остался прежним. Но, убирая инструменты, он увидел внизу слабые голубые пятна – следы влажной песчаной каши. Скользнув ниже, он обнаружил еще одну протечку. Почему трубопровод вдруг начал разрушаться во многих местах? И как заменить его целиком, если это будет продолжаться?

Проталкиваясь сквозь влажный песок, он встретил сопротивление. Преодолев кашу, он внимательно оглядел трубу на экране маски в поисках трещин. В трубе были маленькие дырочки. Коннер не мог видеть их – в отличие от просачивавшейся воды, оттенки которой менялись от пурпурного до темно-синего, словно в гипнотическом калейдоскопе. Похоже, металлическая труба прохудилась от ржавчины или постоянных изгибов и растяжений, вызванных работой насоса на поверхности.

Нужны были новые шланги и новые зажимы, и он уже собрался возвращаться, но тут его внимание привлек едва заметный золотистый сгусток пескамня, повисший среди каши, всего в дюйме от его маски. Коннер потрогал его пальцем, и сгусток рассыпался, смешавшись с влажным песком. Странно. Может, здесь побывал другой дайвер? В старой маске он вообще ничего не заметил бы, но та, что дала ему Вик несколько недель назад, имела куда большую разрешающую способность, а Роб доработал ее, доведя до совершенства. Коннер уже почти решил, что кусок пескамня – странная диковинка, когда увидел еще один такой же, а потом, приглядевшись, десятки других.

Они распадались от легкого прикосновения. Значит, их не удерживали чьи-то мысли – то были лишь остатки чьего-то пескамня, сохранившиеся в нетронутом виде. Коннер включил маску на запись и просканировал окрестности. Надо попросить Роба выяснить, что это такое. Возможно, кто-то устраивал диверсию в колодце, не желая, чтобы их предприятие завершилось успехом. Может, те же люди, которые обрушили стену. В таком случае понятно, почему заплатки оказываются недолговечными.

Насос пока что работал, из большинства мест протечки теперь сочились редкие капли, и Коннер устремился к поверхности. Он устал и хотел пить. Снимая баллон и сворачивая шланги редуктора, он заметил, что кожух, защищавший основание насоса, больше чем наполовину засыпан песком. В каждый момент времени песок таскали лишь несколько сизифов. Старый резервуар постепенно заполнялся песком, который скользил по крутому склону, и все это напоминало часы.

Пока Коннер пил из-под крана насоса, вернулась с очередной ходки с грузом Глоралай.

– Все хорошо? – спросила она.

– В основном. Осталось несколько небольших протечек, и есть одна новая, которую нужно заделать. Меня больше беспокоит уровень песка.

Не успел он это сказать, как от края воронки отвалился пласт песка и поплыл вниз, оседая вокруг их ног. Оба посмотрели на него так же, как на посуду после совместного обеда: чья очередь этим заниматься?

– На сегодня хватит, – сказала Глоралай. – Пойдем со мной на гребень. Хочу тебе кое-что показать.

Коннер убрал дайверское снаряжение под брезент, покрывавший насос, и последовал за ней по склону – с трудом, медленно. Совсем не то, что дайвинг с его свободой и легкостью. Если бы не проблемы с батареями и зарядом, он бы предпочел не ходить пешком, а летать под поверхностью. К скорости быстро привыкаешь.

Если посмотреть с вершины гребня на восток, можно было увидеть остатки Спрингстона – плоскую песчаную равнину, из которой торчали, будто ребра, обломки рухнувших пескоскребов. На солнце блестели корпуса нескольких припаркованных сарферов со сложенными мачтами, чьи владельцы вытаскивали из-под песка спасенное имущество. В Шентитауне, избежавшем песчаной лавины и обрушения стены, кипела бурная деятельность, шло новое строительство. Но Коннер прекрасно понимал, что рано или поздно появится новая стена и сокрушит всех, кто ей доверял, окрестности снова станут центром, и цикл повторится, пока их всех не раздавит о горы.

– Что такое? – спросил Коннер, садясь возле Глоралай.

– Заметил, что можешь опустить платок? – спросила она. – Как и я?

Коннер поправил завязанный вокруг шеи лоскут ткани.

– Угу, нанос[2] сегодня слабый.

– И так уже несколько недель. Я пыталась тебе сказать. – Она махнула рукой в сторону востока. – В воздухе носится только песок, сдуваемый с вершин старых дюн.

Коннер пожал плечами:

– Нам повезло. Мы заслужили передышку. Может, сумеем слегка откопать насос до того, что произойдет так или иначе.

Глоралай покачала головой:

– Именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Вряд ли что-то произойдет. И так думаю не только я. Песок прекратил поступать, когда ушла твоя сестра… Вик. Ветер лишь гоняет то, что уже есть здесь. Если не смотреть с высоты, как сейчас, этого не заметить. Песок все еще жжет кожу, но он перестал прибывать.

Коннер уже слышал такие заявления и предпочитал не верить им. Но сейчас, сидя рядом с Глоралай, чувствуя, как высыхает пот на коже и холодеет закатный воздух, он заметил, что туманной дымки почти нет. И вспомнил, насколько яркими были звезды в последние несколько ночей, когда не шел дождь. В последние несколько ночей – или несколько недель?

– Шум в тот день тоже прекратился, – сказала Глоралай. – Барабанный бой, который мы слышали с незапамятных времен. Твоя сестра Лилия…

– Сводная сестра, – уточнил Коннер.

Глоралай нахмурилась. Коннер знал, что ей не нравится, когда он называет Лилию так. Но он нашел эту девочку в Ничейной земле лишь несколько недель назад, в тот день, когда пытался сбежать от собственной жизни.

– Твоя сестра говорила, что там, где держали ее, там, где держали вашего отца, использовали бомбы, чтобы копать землю. – Глоралай набрала горсть мелкого песка и выпустила его из кулака. – Все это – их отходы, то, что осталось.

– Понимаю, – кивнул он.

– Да? Что ж, оглядись вокруг. Подумай о том, как долго все это длится, как важно для них то, чем они занимаются, насколько ценно то, что они добывают из земли.

– Ты о том, как дорого мы им обходимся? А как дорого они обошлись нам? – Коннер с трудом сдерживал слезы, чувствуя, как перехватывает горло, будто кто-то стоял сзади и тянул его за платок. Старшая сестра была для него героиней, мифической фигурой: ее чаще всего не оказывалось рядом. В глубине души Коннеру казалось, что она отправилась в очередное приключение и рано или поздно вернется. Он не мог поверить, что она ушла навсегда. – Вспоминая о Вик, я всегда думаю о том, что она по крайней мере забрала с собой кого-то из тех сволочей. Покончила со всем этим. Они держали в плену наших людей. Наши семьи. Так что туда им и дорога.

– Угу, туда им и дорога, – бесстрастно проговорила Глоралай. – Но вряд ли ты меня понимаешь. Взгляни на то, что сделали эти люди. Сколько времени это заняло! – Она обвела рукой бескрайние дюны. – И попробуй сказать, что они не вернутся.

6
Недосягаемое

Палмер

Гигантские металлические создания неподвижно стояли с распростертыми крыльями, будто все еще помнили ветер высоко в небесах. Они были погребены на глубине в шестьсот метров. Палмер знал: мало кто видел подобное. Вряд ли кто-нибудь нырял глубже чем на триста метров. Дальше простиралась смертельная зона, где слежавшийся песок походил на сплошной камень и нельзя было одновременно двигаться и дышать. Палмер погружался глубже лишь однажды в жизни, в тот день, когда он и его друг Хэп обнаружили Данвар. Тогда он нырнул почти на четыреста и едва не погиб. Теперь он плыл среди песка, высоко над международным аэропортом Колорадо-Спрингс, обозревая почти нетронутые останки прошлого на глубине в две с лишним сотни метров – больше, чем когда-либо прежде.

Его сестра Вик утверждала, что подобный нырок вполне возможен. Прежде чем отправиться на восток, она даже намекнула, что погружалась на целую тысячу. Палмеру это казалось невероятным – и тем не менее он ей верил. После тысяч ошибок он понял, что в словах сестры никогда не надо сомневаться.

И вот она оставила для него подробные записи о том, как совершать эти глубокие нырки.

Все начиналось с двойных баллонов, закопанных через каждые двести метров. Естественно, другие дайверы тоже пользовались закопанными баллонами, меняя их по пути наверх и вниз, чтобы получить в свое распоряжение больше воздуха, но подход Вик был иным. Она говорила, что нырять на такую глубину со снаряжением на спине нельзя. Надо нырять без баллонов, по возможности без передышек, а по пути назад останавливаться на пять-десять минут, чтобы подышать, успокоиться, наполнить тело кислородом, оставить эти баллоны позади и устремиться к следующим.

Нырок на глубину в тысячу метров… и без баллона. Только Вик могла отважиться на такое. И она доказала, что это возможно. По крайней мере для нее.

Вик также сделала пометки на карте Палмера, которую тот нашел в ящике письменного стола, внутри самого высокого данварского пескоскреба: она указала все свои любимые места для нырков. Карта старого мира со старыми названиями. То, что Палмер знал как дорогу Двух скал – две потонувшие в песке полосы между Лоу-Пэбом и Спрингстоном, вымощенные потрескавшимся камнем, – когда-то именовалось федеральной трассой 25, пролегавшей почти по прямой между Пуэбло и Колорадо-Спрингс, как они именовались на карте. Вокруг были разбросаны старые поселения размером поменьше. Палмер подумал: если во всех них одновременно жили люди, население старого мира могло составлять миллион человек. Может, даже два. Невообразимо.

Именно эта карта привела его сюда, где он парил над стаей безмолвных металлических птиц, размышляя о странностях тех, кто их построил. Давно погребенный мир был настолько же непознаваемым, насколько недостижимым.

Палмер сделал глубокий вдох. Он достиг верхнего комплекта баллонов Вик, закопанного на двухстах метрах. Еще недавно он не осмеливался погружаться глубже, и на его долю выпадали лишь жалкие остатки в хорошо известных местах для нырков. Сестре же были доступны любые сокровища на неизведанных территориях. Обычная дайверская маска даже не позволяла разглядеть туманные очертания аэропорта, пока ты не опустишься на две сотни. Вик, часто исчезавшая из его жизни, жила в мире, невидимом для большинства. Но Палмеру отчего-то казалось: лучше вообще не знать об этих сокровищах, чем обладать картой, с которой можно нырнуть и увидеть их воочию. Палмер не возвращался в Данвар с тех пор, как обнаружил его, но слух все же разошелся, и началось настоящее паломничество. Но пока из города не удалось вытащить хоть чего-нибудь. Дайверы занимались в точности тем же, чем занимался сейчас Палмер, – парили и мечтали, не в силах прикоснуться к тому, чего страстно желали.

«На этот раз будет иначе», – подумал он, уверенный в том, что у него все получится. Он сосредоточился на большом здании с дырой в крыше. Судя по заметкам Вик, там лежали подлинные самородки – чемоданы, полные хорошо сохранившейся одежды, обуви, туалетных принадлежностей, косметики, а зачастую и более редких сокровищ. Груды чемоданов. Драгоценности в короне старого мира, отборные трофеи, маленькие яйца, полные полезных вещей. Содержимое всего лишь одного из них могло принести достаточно денег, чтобы купить новый парус. Новый дом. Новую жизнь или по крайней мере ее начало. Только нырни и схвати добычу.

Несколько глубоких вдохов. Покалывание в конечностях – от кислорода. Костюм гудел, работая на максимуме энергии, как советовала Вик: он ощущал эту энергию в своих костях. «Не слишком беспокойся о дыхании, сосредоточься на песке». Набрав в грудь воздуха, Палмер выплюнул загубник, оставил баллоны позади и нырнул вертикально вниз».

На четырехстах метрах находился еще один комплект закопанных баллонов. Твердый металл выделялся благодаря желтому цвету, но выглядел лишь едва заметной точкой в море синевы и пурпура. Палмер знал, что это такое, лишь потому, что Вик нанесла баллоны на карту. Тяжелый песок, влажный и холодный, заставлял думать о том, что над тобой нависла смерть. Песок гробницы, сдавливающий все тело. Невозможность дышать, даже ясно мыслить – такое же чувство он испытывал тогда, во время нырка к Данвару: отчаяние, которое он пытался превратить в вибрации, уничтожив вязкость песка, уподобив его воде, но тяжесть, тяжесть, тяжесть на его груди, пальцы тяжести на горле, триста метров, смыкается тьма, сужающийся черный круг в поле зрения, триста пятьдесят, он уже бывал раньше на этой глубине, у него все получится, все получится…

Следующий комплект баллонов был прямо перед ним. Внизу отчетливо виднелись железные птицы с широко распростертыми крыльями, будто созданные для того, чтобы летать, по-настоящему летать. Второй раз в жизни Палмер увидел то, во что мало бы кто поверил, еще одно чудо, такое же, как в Данваре. Добравшись до баллонов на четырехстах метрах, он сунул в рот загубник, надеясь, что внутри есть воздух, и перестал разрыхлять песок, сосредоточившись на дыхании. Восхитительный воздух, и вместе с тем жестокая правда – погрузиться глубже он не мог, даже на метр, не говоря уже о двухстах. Палмер чувствовал, что еще немного, и он умрет. Между тем, на что была способна его сестра, и тем, чего мог достичь он, лежала пропасть. Что за пытка – видеть внизу все эти сокровища, до которых, казалось, подать рукой! Их хватило бы, чтобы помочь отстроить Спрингстон, или сколотить небольшое состояние в Лоу-Пэбе, или попытать счастья в Данваре, или вытащить, черт возьми, свою семью из страны, именовавшейся на его карте Колорадо.

Еще раз вдохнув из баллона и с тоской взглянув на лежавшие внизу богатства, Палмер устремился к поверхности, помня о том, что надо остановиться и подышать пять минут на очередной промежуточной станции. Он убеждал себя, что позже попробует еще раз. Может, завтра. Или послезавтра. У сестры получилось – получится и у него.

На поверхности он снял маску, отключил питание костюма и вытянулся в тени сарфера, тяжело дыша. Ветрогенератор сарфера жужжал, словно насекомое, крутясь на сильном ветру. На фоне этого звука раздавался знакомый шорох – песчинки терлись друг о друга. Звук, похожий на звон стекла, который он слышал каждый раз, когда его голова оказывалась так близко к земле.

Отдышавшись, он стащил с себя дайверский костюм и надел длинные штаны и белую открытую рубаху, завязанную на поясе. Подключив костюм к сарферу, он перенес остальное снаряжение обратно в багажник. Как бы он ни мечтал о богатствах, рано или поздно ему пришлось бы вернуться к обычным ныркам и искать сокровища среди мусора. Может, даже рискнуть и поохотиться за добычей на линии обрушения в городе, где боссы и их банды установили свои границы и заявляли свои права на то, что лежало внизу.

Палмер знал, что самое простое решение всех проблем – связаться с какой-нибудь бандой, как поступили большинство его друзей. Постоянные нырки, вода и еда в изобилии, дружеское общение, множество возможностей для знакомства с женщинами. Его забрасывали подобными предложениями с тех пор, как был обнаружен Данвар. Он мог с ходу занять высокое положение, сколотить собственную команду. Было нечто соблазнительное в том, чтобы не смотреть каждое утро на направление ветра и на карту, решая, куда отправиться на этот раз, чтобы заработать немного денег. Решения принимал бы кто-нибудь другой, говоря ему, что следует делать. Эта мысль вызывала чувство грустной обреченности, но вместе с тем утешала.

Палмер не мог так поступить по той же причине, по которой имел столько возможностей, – он знал, что все это обман. Да, он добрался до Данвара, но лишь до вершины самого высокого пескоскреба и лишь с помощью двухсотметровой форы в виде воздушной шахты, которую проложил в дюнах Егери. Он сомневался, что когда-либо вернется в Данвар. Слишком много шрамов. И потом, то, что он достиг верха самой высокой башни, ничего не значило – лишь Вик смогла бы добраться до лежавших внизу улиц. Нет, весь этот город был мыльным пузырем. Вряд ли оттуда удалось бы что-либо достать. Возможно, ничего, кроме карты, что была у него в руках.

Он сидел в кокпите сарфера – ветер заряжал его костюм – и разглядывал сложенный листок бумаги. Вероятно, следовало сделать несколько копий на случай, если с оригиналом что-нибудь случится. Что могло быть ценнее этой карты? Палмер уже давно подумывал о том, не продать ли ее вместе с заметками Вик. Продать мечту, и пусть за ней гоняются другие. Он мог даже сделать отдельные карты каждого из ее любимых мест для нырков – их было около двадцати, напротив каждого стояла звездочка, – и продать разным добытчикам или бандам. Но эта одноразовая сделка вряд ли принесла бы достаточно денег, чтобы уйти на покой. Оставив же карту себе, он мог бы рассчитывать на беззаботное существование до самой смерти, если бы сумел нырнуть достаточно глубоко.

Палмер подумал, что стоит разведать места в Лоу-Пэбе, называвшемся на карте Пуэбло. Большинство отметок Вик находились на желтых участках карты, где стояли названия небольших городков и поселков. Однако на территориях, которые не обвела Вик, имелись сотни других названий – старые поселения, которые, возможно, не обнаружила даже она. У него была идея: начать неспешно обследовать эти области, выясняя, есть ли там никому не известные городки, лежащие не слишком глубоко. Проблема заключалась в том, что в каждом неглубоком месте, скорее всего, кто-нибудь уже побывал. А если и нет, влага и воздух добрались до их содержимого, превратив возможную добычу в гниль. Но попытаться стоило.

У Палмера заурчало в животе. Он не завтракал, и, вероятно, обед ему тоже не светил. Он выбирал места для нырков возле Спрингстона еще и для того, чтобы не пропустить еженедельный ужин с семьей. Все началось случайно, но мать предложила повторить, а теперь им предстояло собраться в третий раз. Как долго будет поддерживаться эта традиция, прежде чем их пути разойдутся? Палмер не очень любил подобные сборища и знал, что когда-нибудь первым положит конец этой видимости нормальных семейных отношений. Но сейчас в «Медовой норе» были лучшие в городе еда и пиво, и все это ничего не стоило ему.

При одной мысли о холодном пиве рот Палмера наполнился слюной.

– Ладно, ладно, – проворчал он себе под нос, вставая, чтобы поднять паруса. – Еще неделя. Но потом нужно будет составить план.

7
Разорванная связь

Роб

Роб поправил большое увеличительное стекло перед своим лицом, фокусируя изображение. Линза держалась благодаря трехчастному рычагу с пружинами – сокровищу, которое Грэхем добыл во время очередного набега; Роб выпросил его и, смазав, привел в надлежащий вид. Подняв паяльник, он коснулся горячим жалом влажной губки, которая зашипела, будто гремучая змея, а затем вернулся к работе над сломанной дайверской маской «Рэйкар-3000».

Маска видала лучшие времена. Несколько больших конденсаторов лопнули, из них вытекала серая клейкая жидкость, пачкавшая плату. Одна цепочка резисторов целиком обуглилась. Роб заменял деталь за деталью, стараясь не думать, что стало с дайвером, который носил эту маску. Такой ремонт редко заказывал тот, кто изначально владел вещью.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Роб полюбовался делом своих рук. Вид текущего припоя неизменно гипнотизировал его. Под жалом паяльника кусок тусклой серой проволоки превратился в мерцающую серебристую каплю. Роб коснулся контакта на плате управления маски, и припой потек, будто песок вокруг дайвера, опускаясь под воздействием силы тяжести и едва заметных манипуляций Роба, а потом затвердел, став крошечной точкой, именно там, где требовалось, – как по мановению волшебной палочки.

Роб наклонился и подул на новое соединение, хотя припой уже начал остывать, становясь тускло-серебристым. Особой необходимости в этом не было, Роб сделал так скорее из суеверия – что-то вроде поцелуя на счастье.

– У нас заканчиваются пятнадцатиомные, – сказал Роб, беря из коробки маленький резистор. Коричневые, зеленые, черные, золотые – маленькие цветные полоски на корпусе каждого резистора означали число, код, в тайны которых его посвятил Грэхем. Роб удивлялся: как, во имя всего святого, люди старого мира могли вести расчеты, пользуясь такой дурацкой системой? Возможно, каждый ответ был для них неким сочетанием цветов?

– Понял, – ответил Грэхем. – Я знаю, где можно найти еще.

Старый добытчик и дайв-мастер перебирал за соседним верстаком трофеи, собранные за день. Роб слышал, как он просеивает их через сита, чтобы избавиться от песка. Теперь, когда Роб чуть ли не все время проводил в мастерской, Грэхем почти не занимался ремонтом. В последние три недели он перекладывал большую часть этой работы на Роба, который делал ее вдвое быстрее и увереннее. Сам же старик совершал пять или шесть нырков в день, обследуя те части Спрингстона, до которых не успели добраться другие, или добывая предметы, полезные только для него самого.

Пропаивая последние соединения, Роб восхищался изысканностью деталей главной платы. Люди считали его волшебником за то, что он умел соорудить что угодно из любых деталей, но кто создал сами эти детали? Он только заменял испорченное, смотрел, как одно связано с другим, как течет электричество, превращаясь в информацию. Настоящими магами были те, кто сотворил эти микросхемы, те, чьи руки наверняка были в миллион раз точнее его собственных.

Роб донимал Грэхема вопросами о людях старого мира, надеясь понять их. Он полагал, что у старика, всю свою жизнь собиравшего их технологии, наверняка имелись свои мысли и теории на этот счет. Откуда они узнали столько всего? Каким образом им удавалось создавать подобное с нуля? Работая со старыми технологиями, Роб видел, что древние люди обладали куда более обширными познаниями, чем любой из жителей Спрингстона когда бы то ни было.

«Мы есть, а их нет», – обычно отвечал Грэхем. Несмотря на его одержимость предметами из прошлого, он, казалось, совершенно не интересовался людьми, которые пользовались ими. «Мы живы и дышим, и это самое умное, что есть в мире», – сказал он как-то раз и рассмеялся, будто это была лучшая шутка всех времен.

Завершив ремонт «рэйкара», Роб выключил паяльник и положил его на подставку, чтобы горячее жало ничего не прожгло и не начался пожар, – урок, усвоенный на собственном печальном опыте.

– Готов испытать маску, – сказал он.

Грэхем проворчал что-то в знак согласия. Роб видел по настроению старика, что добычи в этот день было немного. Даже совершая вдвое больше нырков, Грэхем приносил все меньше трофеев. Казалось, он искал то, о чем не мог говорить.

Роб любил побыть один в мастерской: появлялась возможность с чем-нибудь повозиться или что-нибудь испытать. Около года назад ему стало ясно, что почти никто из дайверов не понимает, как работает их снаряжение. Он всегда обижался на своих братьев, когда они отвечали на его вопросы насчет техники словами «Ты еще маленький, не поймешь» или «Ты не дайвер, Роб». Тогда Роб стал спрашивать по-другому – «Эй, Коннер, динамическое смещение нужно поставить на двенадцать, верно?» или «Палм, ты ведь держишь свой гармонический стабилизатор на максимуме?» – и понял, в чем дело. Ответом ему были пустые взгляды, неуверенные кивки, слова «ну конечно, болван», поскольку таких понятий, как динамическое смещение или гармонический стабилизатор, просто не существовало. Братья Роба и все их друзья-дайверы ежедневно пользовались этой технологией, но с тем же успехом могли прибегать к магии. Никто не понимал, как работает та или иная вещь.

Даже большинство ремонтников не имели понятия о базовых принципах. Они лишь пытались перепаять схемы, получив то, что было раньше, или меняли детали, пока костюм не начинал работать. Никто больше не делал костюмов с нуля, разве что собирал их из частей других костюмов. Роб, задававшийся множеством вопросов, сильно разочаровался, выяснив, что ответов нет ни у кого. И он начал экспериментировать – сперва со старыми ботинками отца, вибраций которых хватало, чтобы имитировать целый дайверский костюм. Надо лишь набросить гармоническую пустоту на пространство типичного дайвера, удерживая его за пределами зоны вибрации, и… готово!

Еще он возился с оголовьями и масками, которые люди выбрасывали, считая, что они не подлежат ремонту. Если у ныряльщика что-нибудь выходило из строя, он не чинил это, а доставал новый предмет снаряжения. В Грэхеме Робу нравилось как раз умение делать настоящий ремонт. Да, на это требовалось больше времени. Да, вероятно, дешевле было зарядить баллон и нырнуть за заменой. Но для Роба ремонт вещи был подобен выслушиванию ее истории, рассказа о ее создании – о каждой руке, касавшейся ее, каждой царапине и вмятине: шрамы, хранящие память.

Роб не был дураком и прекрасно понимал: Коннер спихнул его Грэхему, чтобы тот стал для него кем-то вроде няньки. Мальчику это было не по душе, но ему нравилась мастерская, и теперь он, как правило, ночевал там, найдя себе уютное местечко под верстаком. Ему хотелось учиться, и он ежедневно изводил Грэхема, подозревая, что дайв-мастер знает об устройстве костюмов очень много, но не показывает этого.

Роб синхронизировал «рэйкар» с собственным оголовьем. И там и там вспыхнули зеленые огоньки.

– Питание включено, – сказал он. – Синхрон в норме.

Тонкий пучок проводов тянулся от воротника его рубашки к старым дайверским ботинкам отца – Роб выложил их пенопластом и разместил внутри батареи и электронику. Подключив к проводам маску и оголовье, он надел оголовье на лоб, чувствуя холодное прикосновение контактов в тех же местах, что всегда. Маску Роб опускать не стал, чтобы все видеть.

Рядом с верстаком располагалась большая испытательная камера с песком, позволявшая не совершать вылазок для проверки снаряжения. Квадратная в плане – два на два метра – и глубиной в пять метров, она имела стальные стены, защищавшие от воров и не дававшие погружаться слишком глубоко, если снаряжение давало сбой.

Недавно Роб едва не похоронил себя в пескамне и, слегка напугавшись, пообещал своему брату Коннеру, что не станет больше нырять. Он не врал – у него и в самом деле не было желания заниматься тем, чем занималась его семья. Хотя Роб все лучше управлял потоком песка, он действительно боялся нырять, в чем никогда не признавался, особенно братьям. Его вполне устраивала работа в мастерской, и он погружался лишь для испытаний, всегда в присутствии Грэхема, который мог вытащить его, если бы что-нибудь пошло не так.

Роб включил ботинки, дававшие намного более чистые вибрации, чем любой из костюмов, имевшихся в мастерской, и даже любой костюм, с которым он когда-либо работал. Это делало их незаменимыми для ремонта. Любые своенравные вибрации можно было отнести на счет оголовья, любые непонятные данные или артефакты – на счет маски. «Проверка, проверка, пять-два», – мысленно проговорил он, ставя голос в голове на полную громкость: казалось, будто слова застревают в горле, чуть ли не вытекая из носа.

– Пять-два, – громко повторил Грэхем случайные цифры, давая понять Робу, что отчетливо услышал их. Небольшая проверка, придуманная ими для надежности. Нырять со свежеотремонтированным снаряжением было довольно рискованно.

Схватив маленький испытательный баллон с воздухом, Роб просунул руки в ремни, закусил загубник, опустил маску, и мир вокруг него превратился в калейдоскопическое свечение.

– Показания в норме, – сказал он Грэхему.

Датчик на экране сообщал, что воздуха в баллоне осталось на четверть – вполне достаточно для получаса испытаний и намного больше, чем ему требовалось. «Спускаюсь», – подумал он вслух, ожидая, когда Грэхем даст добро. «Удачи», – ответил Грэхем. Или подумал. Так или иначе, слова зазвучали в голове Роба.

Ботинки нетерпеливо загудели. Роб порой чувствовал вину из-за того, что старые ботинки отца в итоге достались ему и он не употреблял их по назначению – они служили для того, чтобы погружаться на большую глубину и добывать тонны трофеев. Он начал разрыхлять песок, ощутив едва заметную дрожь в суставах. Было ясно, что маска весьма качественная и ее ремонт увенчался успехом. Можно было обойтись без полного набора испытаний. Когда костюм идеально подогнан, забываешь, что он на тебе.

Роб вошел по спирали в песок, и голова его оказалась ниже уровня пола. В этот момент он каждый раз ощущал легкую панику, даже когда все было под контролем, даже когда наверху сидел Грэхем. Роб глотнул воздуха из баллона, пытаясь расслабиться и сосредоточившись на показаниях. Он вспомнил слова, которые постоянно повторял Грэхем: «От нас зависит жизнь наших клиентов». Роб относился к ним со всей серьезностью. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь погиб из-за допущенной им ошибки. То был кошмар, преследовавший его во снах: дайвер застрял глубоко в песке, костюм не реагирует ни на что, дышать нечем, последняя мысль – о снаряжении, о том, почему оно не работает…

«Успокойся», – послал ему мысленный сигнал Грэхем. Как бы Роб ни пытался скрывать свои мысли, старый мастер улавливал его эмоции, просачивавшиеся наружу.

Роб попытался успокоиться, медленно и глубоко дыша. Он стал разрыхлять песок вокруг груди, пока не почувствовал, что сопротивление исчезло. Мысленная команда – и маска начала проводить полную диагностику. В ногах закололо: ботинки перевели маску и оголовье на максимальный режим, проверяя, в порядке ли показания. Пока что все выглядело неплохо. Осталось провести лишь тест на выносливость и проверить расход батарей, что занимало несколько минут.

Он использовал это время, чтобы попрактиковаться. В дайверской школе учили делать из песка стеклянные шарики: ученик сжимал несколько кубических дюймов до размеров ногтя на большом пальце. Сильный жар делал из кремния, содержавшегося в песке, стекло. Роб пробовал изготавливать и другие фигуры – тетраэдры и кубики, способные служить игральными костями. Получалось хорошо. С двенадцатигранными додекаэдрами дело обстояло сложнее – создать идеальную фигуру было почти невозможно, но, сосредоточившись на задаче, Роб уже не ощущал прежней паники от пребывания под песком. К тому же это позволяло как следует испытать маску, проверяя, насколько различимы очертания фигур, отображается ли плотное стекло в виде белого и желтого свечения.

«Это еще что такое? Куда?» – услышал он безмолвный вопрос Грэхема, в котором сквозило неподдельное раздражение.

Внимание Роба рассеялось, и вместо додекаэдра получилась бесформенная капля. А может, маска вела себя не так, как надо. Чем он мог рассердить Грэхема? Старик всегда хвалил его фигуры, а однажды рассказал ему про пять Платоновых тел.

«Вон отсюда!» – велел Грэхем.

Роб понял: что-то не так. В голосе Грэхема чувствовался страх – явственный ужас, жаркий, как раскаленная сталь. Разрыхлив песок, Роб начал подниматься наверх. Его опять охватила паника: вдруг он окажется погребенным, как в «Медовой норе», в комнате его матери, когда рухнула стена? Страх стиснул горло. Вновь происходило нечто подобное, а может, даже хуже – он чувствовал это, ловя мысли Грэхема.

Держа руку над головой, чтобы не наткнуться на что-нибудь, как показывал ему Коннер, он взглянул наверх – свободна ли поверхность? – и увидел движущиеся силуэты. Кто-то стоял прямо над испытательной камерой. Несколько человек. Роб вдруг понял, что мысли Грэхема были обращены не к нему. Он говорил с кем-то вслух, и его голос смешивался с мыслями. «Вон отсюда», – говорил Грэхем. Не «оттуда». Значит, незваные гости. Какая-то банда? Каннибалы?

От Грэхема исходил неразборчивый поток эмоций. Под его давлением у Роба все сжалось внутри. Он не знал, что делать, и внезапно забыл, как разрыхлять песок. Грудь сдавило. Песок вокруг него вновь начал уплотняться.

«Помогите», – подумал Роб.

Во рту был загубник, оставалась еще четверть запаса воздуха, но он не мог заставить легкие работать, не мог расширить грудь. А это было главным – основа основ. Между тем мысли его вдруг обрели иное направление. Он мог бы сделать намного больше. Поднять песок и придавить людей наверху. Утащить их вниз и похоронить в яме. Но он не мог сделать самого элементарного – начать дышать.

«Оставайся там! – мысленно крикнул Грэхем. – Роб, оставайся…»

Поток эмоций оборвался так же внезапно, как начался. Волны сильнейших чувств, одна за другой… и вдруг – тишина. Отсутствие чего бы то ни было. Разорванная связь.

В центре поля зрения Роба плавала белая бесформенная капля – следствие его попытки создать самое сложное Платоново тело. Песок снова потек. Отчаянно глотнув воздуха из баллона, Роб взглянул наверх, думая, как остановить этих людей, – но там никого не оказалось.

«Грэхем?»

Роб медленно всплыл, не получая ответа. Высунувшись из песка, он огляделся в поисках Грэхема.

Но в мастерской никого не было. Роб остался один.

8
Между Спрингстоном и Шентитауном

Роза

Роза помешала бульон в кастрюле, зачерпнула его ложкой и попробовала. Добавив щепотку соли, она вновь принялась раскатывать тесто поверх имен мертвецов.

Она не знала точно, кто первым начал вырезать имена на стойке, но уже через несколько дней после Великой катастрофы вся ее поверхность покрылась именами погибших и пропавших без вести. Роза вспомнила, как муж притащил из глубины огромную дубовую доску, чтобы заменить старую стойку в «Медовой норе», как он неделями обрабатывал и ошкуривал ее. Когда-то гладкая и отполированная, она теперь была сплошь покрыта рубцами и шрамами.

Одна из девушек пожаловалась, что в стойке теперь застревают пивная пена и крошки и ее сложно отчищать. Роза сперва решила перевернуть доску, но тут же поняла, что постоянные клиенты продолжат вырезать имена и там. Стоит чему-нибудь начаться, и это уже нелегко остановить. Именно тогда Ханна, ее помощница и, можно сказать, деловой партнер, попросила у Розы разрешения все исправить.

На следующее утро Ханна пришла с кучей пластикового лома, в основном разных оттенков красного. Расплавив его на плите, в старом помятом котелке, она вылила радужную жижу на стойку, и та растеклась по поверхности. С помощью плоской доски Ханна вдавила массу в имена и убрала излишки. Когда все затвердело, несколько девушек начали обрабатывать поверхность наждачной бумагой; проявились имена, теперь ярко-красные, цвета пролитой крови. Затем Ханна приготовила порцию прозрачного пластика, залила им стойку, и та вновь стала гладкой. Гладкой, но по-другому: ее покрывали красные имена, которым было суждено сохраниться на века.

– Никто больше ничего не вырежет, – гордо заявила она.

Роза высыпала муку на горестные причитания Азрона, потерявшего в катастрофе жену и двоих детей, и стала раскатывать тесто, пока скорбные слова не скрылись из вида.

Фокус заключался в том, чтобы сварить лапшу в бульоне, а не в воде: она научилась этому у бабушки целую жизнь назад. В духовке жарились овощи, на решетке остывали два каравая хлеба. На маленькой кухне за стойкой «Медовой норы» готовился семейный ужин вместо обычного змеиного мяса во фритюре и картофельного пюре.

– Мне, пожалуйста, самого холодного пива в этих дюнах, – сказал кто-то.

– Одну секунду. – Роза подняла руку, глядя, нет ли поблизости кого-нибудь из девушек, чтобы обслужить клиента, и тут увидела вошедшего. Нэт Дреджен, когда-то – босс среди боссов, старый друг отца, или враг, в зависимости от дня недели.

– Чего тебе? – спросила она с ядовитым удивлением. Нэт уже много лет как перебрался в Лоу-Пэб и редко появлялся на севере, слава богам.

– Холодного пива, – улыбнулся он. – Что, мои слова в бороде затерялись?

Он поскреб спутанные волосы на подбородке.

Роза выдохнула, изо всех сил стараясь, чтобы появление Нэта не испортило ей день.

– Пять монет, – сказала она, постучав по стойке. – И деньги вперед. Уверена, за тобой до сих пор числится должок.

Нэт пожал плечами:

– У нас был уговор о том, что я никогда не буду платить здесь за пиво. – Он сверкнул зубами. Одного зуба не было. В бороде было больше седины, чем запомнилось Розе. Годы не пощадили его. Или не годы, а всего лишь последние недели, состарившие их всех.

– Уговор с моим покойным мужем, – напомнила она, – а не со мной. Плати или иди в другое место.

Она надеялась, что он все-таки уйдет.

Нэт пристально взглянул на нее. Мысль о том, скольких людей убил или приказал убить этот подонок, отрезвляла. Правда, она не раз думала то же самое о своем муже, зачастую во время близости, когда разум вдруг понимал, что она чересчур счастлива и надо вмешаться. Наконец Нэт полез в кошелек, висевший на поясе, и бросил на стойку пятак. Роза начала наливать ему пиво.

– Это за твои приятные речи, – сказал он. – Не за пиво.

Она подтолкнула в его сторону кружку:

– Нет, за пиво.

Смахнув монету в ящик кассы, Роза вернулась к лапше, схватив старую деревянную скалку.

– Мне нравится, как ты все устроила. – Нэт обвел вокруг рукой. – Я думал, после катастрофы тут ничего не останется, но, похоже, наша старушка живуча, словно герпес, а?

– Понятия не имею, – пробормотала Роза. – Я никогда с тобой не спала. Почему бы тебе не пойти поиграть с ребятами в дротики? Или пофлиртовать с кем-нибудь еще?

– Я пришел сюда не флиртовать. – Нэт поставил пиво на стойку и облизал губы. – Я пришел поговорить о бизнесе. Об этом бизнесе. Хочу получить его назад.

Роза нисколько не удивилась. Во время их последнего разговора он пытался вернуть назад деньги, проигранные ее мужу в карты, кости или какую-нибудь еще идиотскую игру.

– Не продается, – ответила она.

– Все продается, – сказал Нэт. – Все. Ты это знаешь лучше многих других.

Роза постаралась сдержаться, но удар пришелся в цель. Нож в ее руке дрогнул, и она отрезала слишком узкую полосу. Она положила нож, пытаясь успокоиться, но тут нахлынули воспоминания о том дне, когда она впервые уступила и повела наверх мужчину за деньги. С ними явилось и чувство стыда, которое редко посещало ее в последнее время. Нэт Дреджен был человеком из прошлого, и лучше бы он оставался там, в тех далеких годах.

– В дюнах никаких денег не хватит, – прошипела она.

– Денег? – громогласно рассмеялся Нэт. Этот притворный хохот был рассчитан на то, что другие последуют его примеру. Кое-кто из сидевших за ближайшими столиками наверняка хихикнул, будто услышал анекдот. – Это заведение никогда не меняло владельца за деньги. Я пришел предложить сделку получше. Я пришел предложить тебе место босса.

На этот раз рассмеялась Роза. Повернувшись, она начала бросать лапшу в кипящую кастрюлю у себя за спиной.

– И что я стану делать как босс? – спросила она. – У меня нет того, чем вы обычно меряетесь, а большинство тех, кому я желаю смерти, уже мертвы.

Нэт фыркнул. Роза оглянулась и увидела, что он расплескал пиво. Он утер бороду, смеясь на этот раз одними глазами.

– Баба-босс? Могу себе представить! Нет, не для тебя – для твоего старшего, Палмера. Он уже достаточно взрослый, к тому же – прямой наследник своего отца. Черт побери, он обнаружил…

Роза развернулась с ножом в руке, наставив его на Нэта.

– Послушай, Дредж, если хоть взглянешь на кого-то из моих детей, у тебя между ног останется не больше, чем у меня. Я понятно выразилась?

Он улыбнулся, поднял руки – «сдаюсь» – и потянулся к пиву.

– Среди них есть и та ублюдочная девчонка, о которой я слышал? Похоже, Фаррен был так же честен с тобой, как и со мной.

– Здесь не говорят о политике, Дредж. Это запрещено. Ты сам ввел эти правила. Я всего лишь не стала их отменять.

Взгляд Нэта посерьезнел, он наклонился вперед. Роза заметила краем глаза, что многие клиенты наблюдают за их разговором. В баре наступила тишина.

– Тебе надо понять, в каком ты положении, Роза. – Она не успела сообразить, говорит он о ней как о женщине или как о владелице борделя: Нэт тут же удивил ее еще сильнее. – Ты больше не на окраине города. Не между Спрингстоном и Шентитауном. Образуется стена, и ты в самом ее центре. Теперь это земля боссов. – Он постучал по стойке толстым пальцем. – И более того, ты ровно посередине между Лоу-Пэбом и Данваром…

– Данваром? – нахмурившись, переспросила Роза.

– Да, Данваром. Там творятся великие дела, Роза, и мои люди будут в гуще событий…

– Вы уже добрались до него? – спросила Роза, зная, что это не удалось никому, кроме Палмера.

– Нет, но доберемся. А когда это случится…

Звякнул дверной колокольчик, и Нэт не успел закончить свою самонадеянную речь. Роза подумала, что кто-то решил уйти, не дожидаясь неприятностей, но увидела Палмера, который первым пришел на ужин.

– Палм! – взревел Нэт, хлопая по стойке рядом с собой. – Пиво за мой счет. Присаживайся, сынок.

Палмер взглянул на Розу. Та покачала головой. Сын прекрасно все понял.

– Как-нибудь потом, – сказал он. – Мне нужно заправить баллон.

Сбив налипь[3] с ботинок, он понес дайверское снаряжение к стеллажу у двери.

– Держись подальше от моих детей, – прошептала Роза. – Я серьезно.

– Угу, у тебя ведь целый выводок маленьких боссов? Что ж, если Палм мне откажет… – Он подмигнул Розе и допил пиво. – Хорошо поговорили. Стоило того. Спасибо за бесплатное пиво.

Не дожидаясь, когда он повернется, чтобы уйти, Роза вновь принялась помешивать суп. Ее рука дрожала.

– Увидимся на следующей неделе? – спросил Нэт.

«Что, черт побери, он хочет сказать?» – подумала Роза, а потом поняла, что его появление вовсе не было случайным. Многие дайверы в последние недели видели, как она ужинает с родными в один и тот же день, в одно и то же время. Слух разошелся, и этот урод решил вновь заявить о себе в присутствии ее родственников.

– Мне холодного пива, – услышала она голос Палмера.

– Сейчас будет, – ответила Роза, стараясь, чтобы в ее голосе звучала радость, – безуспешно. Вытерев кружку сухой тряпкой, она поставила ее под кран.

– Целый день мечтал чего-нибудь выпить, – сказал Палмер, ставя второй баллон на стеллаж у двери. Ханна взяла у него костюм и помогла повесить, затем занялась проверкой и заправкой баллона.

Лившееся в кружку пиво охлаждалось в шланге, уходившем глубоко во влажный песок под стойкой. Роза подтолкнула пиво к Палмеру, который устало опустился на табурет.

– Я сегодня первый? – спросил он.

Роза кивнула. Ее мальчик все еще выглядел чересчур худым, хотя и немного прибавил в весе после пережитого в Данваре, откуда он вернулся похожим на обтянутый кожей скелет. Она при любой возможности потчевала его едой, пытаясь вернуть того Палмера, которого знала, но погружение сильно его изменило. Нечто подобное происходило и с другими дайверами, забравшимися слишком глубоко, – казалось, увиденное ими на экранах масок не позволяло воспринимать верхний мир так, как прежде. А может, причиной была гибель его друга Хэпа? Правда, Розу не оставляла мысль о том, насколько было бы лучше, если бы этот змееныш не крутился вокруг ее сына.

Палмер окинул взглядом зал. В былые времена Роза чуть не умерла бы от стыда, но «Медовая нора» стала теперь другой. Катастрофа затронула здание точно так же, как и тех, кто искал здесь утешения. В дальнем углу резались в карты, неподалеку от игроков склонились над картой несколько дайверов, у одной стояли ящики со свежими овощами, принесенными из сада на крыше, и покупатели спорили о цене, но громче всего слышались глухие удары дротиков о мишень и веселые возгласы (или ругательства) игроков.

Комнаты наверху, выходившие на балкон, теперь часто сдавались дайверам, которые ночевали здесь по пути из Лоу-Пэба в Данвар и видели несбыточные сны. В баре можно было поесть и заправить баллоны. Нигде в окрестностях не было рынка для песчаных дайверов, и «Медовая нора» играла роль местного универсального магазина. Роза словно увидела свое заведение глазами сына – и поняла, почему Нэту так хотелось вернуть его себе. Оно было своеобразным ядром того, чем мог стать Спрингстон.

– Кто это сделал? – спросил Палмер, показывая кружкой на входную дверь, где на фрамуге было вырезано имя «Виктория».

– Понятия не имею, – ответила Роза. – Какой-нибудь пьяница ночью. Вероятно, имена, вырезанные на стойке, крепко врезались ему в память. Будем надеяться, что потом они не примутся за стены, иначе все может обрушиться.

– А может, она его спасла, – заметил Палмер. – Мне, в общем-то, нравится. Слишком ее не хватает.

– Прошло всего несколько недель, – сказала Роза. – Бывало, она отсутствовала намного дольше.

Палмер отхлебнул пива.

– Угу, но я всегда знал, что она вернется.

Роза проверила овощи в духовке. Палмер сидел, уставившись в кружку. Какое-то время оба молчали. Странно, но это молчание было ему приятно и вовсе не казалось признаком вражды или обиды.

Следующим явился Коннер. Увидев у стойки брата, он положил дайверское снаряжение и сел на соседний табурет, не сводя взгляда со стоявшей под краном кружки.

– Здорово, Палм.

– Привет, Кон.

Коннер взял пиво, и оба чокнулись.

– Где Роб? – спросила Коннера Роза. Братья обычно приходили вместе.

– Должен скоро явиться, – ответил тот. – Он весь день торчал в мастерской у Грэхема. А я прямо от колодца.

– Ему надо быть в школе, – с трудом сдерживаясь, бросила Роза. – А не болтаться со старыми друзьями вашего отца.

Коннер пожал плечами:

– Чему он научится в школе? Он уже знает больше многих других. К тому же чем больше он возится с костюмами и масками, тем меньше будет нырять.

Роза поймала взгляд Палмера, и оба рассмеялись. Коннер поставил кружку, утирая с губ пену.

– Что такое? – спросил он.

– Ты говоришь совсем как твои старшие брат с сестрой. Оба не желали, чтобы ты нырял, – сказала Роза. – Каждый из вас надеется, что младший брат наконец-то перестанет заниматься этим.

Палмер напрягся:

– Только не Вик. Она меня учила. Хотела, чтобы я стал дайвером.

На этот раз засмеялась одна Роза:

– Лишь потому, что она – дочь вашего отца.

Палмер помрачнел.

– Где Лилия? – спросил Коннер.

– На крыше, работает в саду. – Роза повернулась к Палмеру. – Может, приведешь ее? Скажи, что ужин почти готов.

Палмер ткнул себя в грудь:

– Я? Почему не он? – Он показал на Коннера. – Это ведь он про нее спрашивал.

– Потому что он только что присел…

– Выходит, я наказан за то, что пришел первым?

– Ладно, мне просто хочется, чтобы вы с ней лучше ладили. Тебе стоит познакомиться с ней поближе.

– Зачем? Какое мне до нее дело?

– Она – твоя сводная сестра. Что ты имеешь против нее? – спросил Коннер.

Палмер развернулся на табурете и теперь в упор смотрел на брата. Роза почувствовала, что назревает скандал, и была готова вмешаться, но потом решила узнать, что ответит сын.

– Ну… не знаю. Может, потому, что она говорит как тот тип, который собирался меня похоронить, а потом взорвал город? И потому, что она родом из города, который забрал у нас Вик?

– Вик пошла туда сама, – сказал Коннер. – Это не вина Лилии.

– Угу, но она не пошла бы, если…

– Мальчики, – сказала Роза, – хватит. Палм, иди приведи свою сест…

– Она мне не сестра, – бросил он. Потом допил пиво, со стуком поставил кружку на стойку и зашагал прочь.

– «Мальчики»? – переспросил Коннер. – Почему «мальчики»? Что я сделал не так?

– Ты недолюбливаешь ее, как и он. Помоги мне накрыть на стол, – сказала Роза.

Коннер застонал, но все-таки слез с табурета.

– Ну почему неприятности не могут быть только у одного из нас?

Палмер перепрыгивал через две ступеньки. Он терпеть не мог это заведение. Его братья, похоже, уже считали «Медовую нору» своим вторым домом. Возможно, они перестали испытывать к ней отвращение в тот день, когда едва не утонули тут. В тот день их спасла Вик, а Палмер мучился от голода и жары в тени корпуса сарфера, чувствуя себя беспомощным и бесполезным.

Он пошел по балкону кошмаров. Дверь в его конце вела на небольшую площадку с лестницей на крышу. Когда он открыл дверь, в лицо ему ударил порыв ветра, и дверь захлопнулась за его спиной. Палмер натянул платок на нос и рот, хотя нанос в этот день был слабым, и поднялся в сад.

Сад был одной из немногих вещей в «Медовой норе», к которым он не питал ненависти, и одной из очень немногих во всем Спрингстоне, которые изменились к лучшему после падения стены. Старые гидропонные сады в пескоскребах погибли вместе со зданиями – а ведь они давали большую часть продовольствия. Те, кто остался в Спрингстоне, теперь полагались на собственные сады, ставили ловушки на животных, направлялись к садам на западе и редким оазисам на севере… а также в «Медовую нору». Ее крыша после катастрофы стала самым большим открытым пространством, и там уже имелись сады, почти полностью удовлетворявшие нужды заведения. Появились желающие устранить повреждения, чтобы город получал больше продуктов. Сохранившиеся стеклянные панели стали новым защитным барьером против песка с наветренной стороны. Теперь сад даже сделался многоярусным, как в пескоскребах: насаждения располагались на трех уровнях.

Палмер стал искать глазами Лилию среди тех, кто ухаживал за садом, и наконец увидел ее маленькую фигурку на подветренной стене: она сидела спиной к остальным, болтая ногами. «Увиливает от работы», – раздраженно подумал Палмер. Он относился к Лилии иначе, чем его братья: Роб ее обожал, а Коннер, похоже, терпел, но Палмеру было невыносимо даже думать о ней, а тем более – смотреть на нее.

Он подошел ближе и уже собрался крикнуть сквозь шум ветра, что ужин готов, но тут заметил, что Лилия, похоже, считает что-то, находящееся вдали: сгибает пальцы на вытянутой руке, один за другим, разгибает и начинает сначала. Не в силах сдержать любопытство, Палмер остановился рядом с ней и взглянул в ту сторону.

Он не сразу понял, что глаза Лилии закрыты. Девочка опустила платок на шею, а другой рукой зажимала нос. Казалось, будто она медитирует, но ее щеки были надуты, как у дюнной крысы, добравшейся до запасов зерна. До Палмера наконец дошло, что она задерживает дыхание, считая на пальцах, – упражнение, популярное среди дайверов. Правда, большинство их давно уже не нуждалось в том, чтобы зажимать нос и надувать щеки.

Палмер недовольно поморщился. Лилия не была дайвером. Его уже тошнило от рассказов о том, как ей пришлось пробираться под какой-то канавой или ручьем, чтобы добраться до Спрингстона, как их отец учил ее нырять, как она помогла ему сделать костюм. Возможно, Лилия не нравилась ему из-за того, что считала себя тем, кем на самом деле не являлась. Дайвинг был правом, которое следовало заслужить, а не рядовым умением.

Со злостью глядя на Лилию, он понял, что прошло какое-то время. Начала ли она заново? Кажется, она не делала нового вдоха.

– Эй! Ужин готов, – сказал он.

Глаза девочки открылись, по крайней мере один. Она все так же зажимала нос, надув щеки и считая.

– Так и будешь сидеть всю ночь? – спросил он. Лилия пожала плечами. Не притворялась ли она? – Знаешь, вовсе незачем зажимать нос. Можно просто им не дышать.

Лилия отрицательно покачала головой. Палмер поднял руки:

– Ладно. В общем, спускайся, когда закончишь.

Палмер направился прочь, чувствуя, что она смотрит ему вслед. Сделав несколько шагов, он вновь повернулся к девочке и спросил:

– Какой твой рекорд?

Лилия больше не считала на пальцах, но все еще не дышала. Палмер надеялся, что сбил ее со счета. Она подняла руку и показала один палец, будто говоря: «Погоди секунду, и я тебе скажу». Потом выбросила сразу пять пальцев.

– Пять минут? – переспросил Палмер, шагнув к ней. – Неплохо для начинающего, но пять минут в неподвижности превращаются в две, когда ты ныряешь и движешься.

Ему вдруг пришло в голову, что это упражнение ей наверняка показал отец, который точно так же учил нырять его самого и Вик. Именно из-за этого, а также из-за невнятных слов матери он избегал Лилию. Не потому, что она пыталась изображать из себя дайвера. И не потому, что она говорила с тем же странным акцентом, что и тип, который бросил его умирать. А потому, что Лилия самим своим существованием напоминала, что их отец не погиб, пересекая Ничейную землю. Он добрался до другой стороны, остался там, бросив свою семью, спал с чужой женщиной, зачал другого ребенка…

Лилия снова покачала головой и подняла палец, словно собиралась возразить, а затем показала сразу пять. Палмер не сразу понял, что она имеет в виду. Эти секунды показались ему вечностью.

– Пятнадцать минут? – спросил он.

Несмотря на надутые щеки и зажатый нос, Лилия сумела улыбнуться.

9
Воскресный ужин

Роза

– Может, начнем? – спросил Коннер, умоляюще глядя на остальных. Его рука с ложкой лапши зависла над миской.

– Когда заявится Роб, – ответила Роза. – Именно поэтому мне хотелось бы, чтобы ты за ним присматривал.

– Вдруг он забыл, какой сегодня день? – сказала Лилия. – Или решил не приходить.

– С ним все в порядке, – ответил Коннер. – Скорее всего, заработался. Но у меня еда стынет.

– Можешь помочь заправить баллоны, если очень хочется чем-нибудь занять себя, – предложила Роза. Она заметила, что Палмер прищурился и неотрывно глядит на Лилию поверх кружки с пивом.

– Как долго ты пробудешь в городе? – спросила мать у Палмера. – И как дела в Лоу-Пэбе?

Вопрос вывел Палмера из задумчивости.

– Гм… неплохо. Все хорошо. Мне так кажется. В чем-то лучше, чем здесь, если не считать постоянных набегов. К Вик… э… ко мне дважды вламывались в дом. – Он пожал плечами. – Я теперь просто оставляю дверь открытой, чтобы ее не выбивали. Легион Лоу-Пэба растет, они разбрасываются деньгами, пытаясь вербовать всех, кто попадается. Я слышал, что они и Драконы Глубин поглощают банды поменьше. И еще гребаные каннибалы…

– Следи за языком, – бросила Роза.

– Извини. Ребятки, которые похищают и жрут наших мертвецов, становятся все смелее и нападают даже днем.

– Бррр, – проговорил Коннер, отодвигая тарелку. – Ну здорово. Теперь я даже есть не хочу.

– Кто-нибудь хоть раз видел каннибала? – спросила Лилия.

– Нет, – ответил Палмер, – но ветер тоже не виден, хотя он много чего может. Кстати, мама, ты не против, если я возьму завтра Лилию, когда поеду на сарфере? – Он взглянул через стол на сестру. – Если хочешь…

– Можно? – спросила Лилия, повернувшись к Розе.

У той глаза полезли на лоб.

– Я… угу, если закончишь свои дела. Но не до самого Лоу-Пэба. Только по окрестностям, хорошо?

– Угу, – кивнул Палмер. – Прокатимся немного на запад, поймаем ветер. Вообще-то, там никого нет.

– И чтобы ничего опасного, – добавила Роза, которая хотела, чтобы Палмер отказался от этой мысли и одновременно чтобы он проводил больше времени с сестрой.

– Будет супербезопасно, – пообещал Палмер.

Лилия сжала кулак.

– Да! Я видела из сада, как мимо проплывают сарферы. Должно быть, очень весело!

Она насадила на вилку жареную морковку и откусила кончик.

– Мама, она уже начала! Можно нам поесть? – спросил Коннер.

Роза, смягчившись, кивнула, и Коннер придвинул к себе тарелку.

– Возьми хлеба, – сказала Роза Палмеру.

Дверь в «Медовую нору» распахнулась, ввалился Роб, принеся с собой тучу песка. Он поспешил к столу, и Роза крикнула ему, чтобы он отряхнул ботинки. Подбежав обратно ко входу, Роб сбил налипь и снова кинулся к столу, широко раскрыв глаза и тяжело дыша.

– Ты будто на змею наступил, – заметил Палмер.

– Эй, Роб! – крикнула Лилия. – Угадай, чем я займусь завтра?

Не обращая на них внимания, Роб направился прямо к Коннеру.

– Грэхем пропал, – сказал он.

Коннер выдвинул ногой из-под стола стул Роба.

– Садись, братишка. Поешь. Все уже стынет. Мы ждали тебя.

Роб окинул взглядом стол:

– Вы же уже едите.

– Угу, но мы целую вечность ждали, прежде чем начать. Сядь. Успокойся.

– Не могу. Похоже, Грэхема схватили каннибалы.

Палмер замер. Коннер положил вилку.

– Ты видел каннибалов? Я ведь говорил вам, что надо перенести его мастерскую поближе к нам. Теперь ты там почти совсем один…

– Что случилось? – спросила Роза. – Твой брат прав. Сядь. Выпей воды. Ты кошмарно выглядишь.

– Я их не видел, но слышал, как Грэхем говорил с ними. Он был напуган. И я почувствовал…

– Почувствовал? – переспросил Коннер. – На тебе было оголовье? Ты же не нырял?

– Нет! Я… проводил испытания после ремонта. Едва погрузился под поверхность…

Коннер повернулся к матери:

– Почему я так беспокоюсь за него? Рано или поздно себя погубит.

– По правде говоря, тебе тоже не полагается нырять, – заявил Роб.

Палмер поставил пиво.

– Парень дело говорит.

– Мне уже восемнадцать… – начал Коннер.

– Замолчите все. – Роза подняла руки. – Просто помолчите минуту. Роб, что случилось с Грэхемом?

– Я был в яме, проверял маску. – Роб взглянул на Коннера. – Грэхем был наверху на случай, если что-нибудь закоротит. Мы все время разговаривали, а потом я услышал, как он сказал: «Эй, что такое, вон отсюда», и я подумал, что он говорит это мне, но потом посмотрел наверх и увидел в мастерской других людей, может троих. И тогда Грэхем велел мне оставаться в яме, и я почувствовал, что ему страшно. Было даже что-то… что-то хуже страха. Холоднее и чернее. Не знаю, я никогда раньше такого не чувствовал, даже когда засыпало «Медовую нору». Я немного растерялся, потерял контроль над песком, а потом… потом почувствовал, как что-то сломалось внутри Грэхема, иначе не описать. Будто… будто он умер.

Роб замолчал, уставившись на собственные колени. Остальные какое-то время молчали. Наконец Роза спросила:

– Так его просто нигде нет? Может, он ушел?

– Оставив меня в яме? Он никогда не поступил бы так.

– Вероятно, снял оголовье, – сказал Палмер. – Может возникнуть странное ощущение, когда такое происходит прямо посреди разговора.

– Я знаю, как это ощущается, – ответил Роб. – Мне постоянно приходится работать со сломанными оголовьями, которые теряют связь. Но тогда… тогда было похоже, но по-другому. Я чувствовал страх.

– Угу, свой собственный. Тебе не стоит нырять, братишка. Слушай, я помогу тебе найти его после ужина. Поспрашиваем в лагерях. А завтра проверим его любимые места для дайвинга. Грэхем и раньше исчезал. Он всегда появляется. А пока мы все не выясним, можешь пожить с Глоралай и со мной.

– А что с мастерской? – спросил Роб. – Кто-то же должен там быть.

– Попрошу кого-нибудь из девушек присмотреть за ней, – сказала Роза. – Разберемся. А теперь все-таки поешь.

– Я не голоден, – возразил Роб.

– Очень вкусно, – сказала Лилия. – Я сама собирала огурцы. И мы найдем твоего друга.

Какое-то время они ели молча, думая о Грэхеме. Роза облегченно вздохнула, видя, что с Робом все в порядке. Обычно она не очень-то следила за своими детьми, зная, что они станут поступать как захотят, несмотря на все ее возражения. Возможно, она также знала, что они зачастую присматривают друг за другом куда лучше ее самой. Роза всегда считала, что работающие у нее девушки больше нуждаются в помощи, отдавая все внимание бизнесу. Но мир изменился; потеряв Вик и едва не потеряв Палмера, она испытывала все возрастающую тревогу, чувство, что все вокруг может рухнуть в любой момент.

– Эй, мам! – прервал ее размышления Коннер. – Как думаешь, Глоралай может поужинать с нами на следующей неделе?

– Она может есть здесь, когда захочет, но давай оставим воскресенья для семьи, ладно?

– Кстати, на следующей неделе я могу оказаться в Лоу-Пэбе, – сказал Палмер, гоняя еду по тарелке.

– Что ж, будем надеяться, что появишься хотя бы к ужину. Посмотрим.

– А если она тоже член семьи? – спросил Коннер.

Палмер рассмеялся.

– Вы слишком молоды, чтобы пожениться, – сказала Роза.

– Мне восемнадцать. Сколько было тебе, когда ты вышла замуж?

– Тогда все было иначе…

– Это теперь все иначе! – заявил Коннер. – Если ты не бывала в последнее время на улице и не оглядывалась вокруг…

– Может, обсудим это в другой раз?..

– Ты ее спрашивал? – поинтересовалась Лилия.

– Пока нет. Но я над этим работаю. Просто сегодня мне пришла в голову эта мысль, и я знаю, что она ответит «да». Да, мама, и еще пришла другая мысль, насчет того, что сказала мне Глоралай.

Роза допивала пиво, уже думая о следующей кружке. Она махнула рукой: продолжай.

– В общем, мы говорили о том, что песок вроде бы перестал засыпать нас, после того как Вик… сделала то, что сделала. Глоралай думает, что те люди могут теперь явиться по нашу душу – если сообразят, что именно мы устроили это. И вот мне вспоминается папина записка насчет того, что мы должны уходить на запад через горы…

– Мы уже обсуждали это. – Роза поставила пустую кружку. – Самое безопасное для нас место – здесь, а не где-либо еще. У нас есть все необходимое. Безопаснее не бывает.

Она едва не добавила, что предложение Нэта лишний раз подтверждает ценность заведения, но поняла, что это обесценивает ее довод относительно безопасности.

– Угу, знаю, но… колодец не в лучшем состоянии, а еще каннибалы, Грэхем, банды… может, все-таки стоит рискнуть и попытаться?

– Я так и знал, что ты это скажешь, – сухо заметил Роб.

– В смысле? – спросил Коннер.

Похоже, Робу не хотелось отвечать, но все остальные смотрели на него.

– Просто ты уже собирался уйти, еще до того, как все случилось.

Коннер не стал возражать, и Роза не сразу поняла, что имел в виду Роб.

– Мы пойдем. – Коннер отодвинул тарелку. – Заканчивай побыстрее, – велел он Робу. – Посмотрим, не вернулся ли Грэхем. Может, просто выбежал на секунду. Если нет – заберем твои вещи, переночуешь у нас.

– Ты не доел, – заметила Роза, чувствуя, что она чего-то лишается – не только этого ужина, но и всех последующих. Радость оттого, что они остались живы, что они совершили поход с палаткой, сплотившая всех печаль из-за ухода Вик… все это быстро улетучивалось. Их путям вновь предстояло разойтись. Палмера не будет неделю, а может, и не одну. Она потеряет их одного за другим. Снова.

Коннер проглотил остатки овощей, сунул в карман ломоть хлеба, обошел стол и поцеловал Розу в висок:

– Просто замечательный ужин, мама. Увидимся завтра, когда я приду за баллоном и снаряжением. Я тебя люблю.

Роб съел еще немного лапши и отодвинул стул.

– Спасибо, мама, – сказал он и, махнув рукой брату и сестре, поспешил следом за Коннером.

– Извини, что так получилось, – сказал Коннеру Роб, как только они вышли на улицу.

– Не знаю, о чем ты, – ответил Коннер, сворачивая налево, в сторону мастерской Грэхема.

Роб нагнал его:

– Ну, я намекнул, что ты собирался нас бросить в ту ночь, когда появилась Лилия, и, если бы не она, тебя давно бы тут не было. Как папы. И что ты, вероятно, все еще хочешь уйти…

Коннер развернулся к брату, сорвав платок:

– Слушай, ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Это вовсе не одно и то же. Тогда я хотел уйти, потому что надеялся найти там что-нибудь получше. Теперь же я хочу, чтобы ушла вся семья, потому что иначе мы обречены, я убежден. Я больше не верю ни в какие лучшие места. Повсюду ад. Я просто знаю, что здесь нет будущего ни для нашей семьи, ни для нашего народа – ни для кого из нас. – Роб молчал, и Коннер понял, что плохо изложил свою мысль. – И с чего это ты вдруг решил понырять?

– Я не нырял, просто испытывал…

– Надо быть осторожнее, братишка. Ты хоть понимаешь, сколько в мире опасностей? Конечно же нет. Я помню себя в твоем возрасте. С тобой пока что не случилось ничего ужасного, и ты думаешь, что дальше тоже ничего не случится. Но ты ошибаешься.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Думаешь, что знаешь, но на самом деле понятия не имеешь. Проблема отчасти в том, что ты – самый младший и видел, как братья и сестра не раз выходили живыми из передряг. Но им тупо везло. Вспомни, как выглядел Палмер после своего нырка к Данвару. Вик больше нет. Следующими будем ты или я. Песку плевать, насколько ты молод, он заберет тебя на раз-два.

Коннер попытался щелкнуть пальцами, но у него не вышло. Роб усмехнулся.

– Испортил всю свою речь, – сказал он.

– Заткнись.

Роб несколько раз щелкнул пальцами правой руки, потом левой, потом пальцами обеих рук.

– До чего же я тебя ненавижу, – притворно ухмыльнулся Коннер.

Он уже собирался извиниться перед братом, сказав, что все будет хорошо, что он не станет грузить его своими заботами, когда песок под ним вдруг стал мягким. Коннер погрузился по колено в след какого-то ныряльщика.

– Назад! – крикнул он Робу, но брат с молниеносной быстротой исчез под песком. Тогда Коннер заорал: – Помогите!

Однако рядом никого не было, и его крик унес ветер. Он задергал ногами, разрыхляя песок, затвердевавший вокруг голеней и ступней, потом начал откапывать себя руками, чувствуя, как отчаянно колотится сердце. Высвободив ноги, он снял рюкзак, развернул его, достал маску, оголовье и дайверский костюм. «Скорее, скорее, – думал он. – Сколько времени прошло? Полминуты? Мог ли Роб надолго задерживать дыхание? Вряд ли. Все из-за этих дурацких отцовских ботинок, которые он всегда носил, – Роб наверняка оставил их включенными, и что-то коротнуло».

Сорвав рубашку и штаны, Коннер разделся догола под звездами и натянул костюм, не думая о том, сколько песка попало внутрь.

Время еще оставалось. Полно времени. Он вытащит брата, и тот снова сможет дышать. «Без паники. Только без паники. Думай, как Вик. Спокойно, спокойно, спокойно».

Надев маску, он включил костюм и, не дожидаясь проверки систем, нырнул. Экран маски, получив сигнал, засиял разными цветами. Коннер искал тело, голубые и пурпурные отблески: оно должно было быть прямо под ним, на глубине в несколько метров. Но там ничего не оказалось.

Коннер описал полный круг, вглядываясь в песок. Не заботясь о собственном дыхании, он нырнул на пятьдесят метров, включив экран на максимум и зыркая глазами по сторонам, но не обнаружил ничего, кроме останков людей, умиравших годами и теперь погребенных под песком. Тела не было. В песке ничто не шевелилось. Его брат исчез.

Часть 3
Через пески

Ничто не имеет своего места.

Король кочевников

Нет любви величайшей,

чем к капле воды на стебле

травы одиноком.

Старое каннибальское хайку

10
Что потом

Аня

Тремя неделями раньше

В детстве Аня играла на железнодорожной станции, ставшей для нее, можно сказать, задним двором и вторым домом. Теперь станция казалась чужой землей. В товарных вагонах жили люди, на платформах поспешно возвели палатки, оказавшиеся вдали от взрыва горняки толпились в здании терминала – все, кто выжил, ждали поезда, который навсегда увезет их из Эйджила.

Большинство поездов служили для транспортировки одной только руды. Теперь власти, вместо того чтобы предоставить вагоны для перевозки местных жителей, отправляли поезда с последним грузом сырья, один за другим – на восток, к плавильным печам и фабрикам. Империя ясно демонстрировала свои приоритеты.

Аня остановилась на насыпи, глядя на отца, который зашагал к единственному поезду, бравшему пассажиров. Она взглянула на жалкие остатки родного города: над ним по-прежнему стоял густой столб черного дыма, кренившийся к западу. Взвалив на плечи рюкзак со всем ее теперешним имуществом, Аня двинулась по насыпи следом за отцом.

– Я хочу с тобой, – сказала она, нагнав его. Он продолжал настаивать, чтобы дочь уехала к родственникам на востоке, которых никогда не видела.

– Это невозможно, – ответил отец. – Моя работа не займет много времени. Моргнуть не успеешь, как я приеду к вам.

«Моргнуть не успеешь». Так он говорил всегда, отправляясь в поездку, которая всякий раз длилась вдвое дольше обещанного.

– А я не могла бы помочь? Чтобы времени ушло меньше. Папа, я не хочу быть одна.

– И не будешь. Слушай, другой такой поезд будет не скоро. Давай я тебя посажу…

– Тогда поезжай со мной, – попросила Аня, начиная сознавать, что он отправляет ее в неизвестность. Встретятся ли они снова? Аня ведь не предполагала, что никогда больше не увидит Мелл. Их последний разговор закончился ссорой, и ей не хотелось, чтобы с отцом получилось так же. Она взяла его за руку, сдерживая слезы.

Отец махнул стивидору с нашивкой железнодорожника на плече.

– Аня Мейер, – сказал он, показывая ее документы. – Мне нужно, чтобы она в целости и сохранности добралась до Каанса.

– Девочка едет одна? – спросил тот. – Вы ее отец?

– Да. Я из седьмого департамента, так что остаюсь здесь. Ее будет ждать моя двоюродная сестра.

– Конечно, сэр. Думаю, у нас найдется место в пассажирском вагоне. Мы о ней позаботимся.

Когда отец повернулся и нагнулся к ней, чтобы попрощаться, она вновь осознала всю серьезность момента. Из глубин памяти всплыло воспоминание о первом дне в школе, потом еще одно – о первой неделе, проведенной вне дома, во время школьной экскурсии на рудники. Ожидание превратилось в реальность, и ей предстояло оказаться одной в незнакомом мире. Еще недавно она мечтала сесть в поезд, отправиться на восток, к сердцу империи, и увидеть что-нибудь еще, кроме городков при рудниках, в которых она росла. Но она даже не представляла, что пустится в путь без Мелл или еще какой-нибудь подруги, и не думала, что ее могут просто вышвырнуть прочь.

– Пожалуйста, позволь мне остаться, – попросила она отца, прежде чем он успел сказать «до свидания».

– Милая, у нас нет времени начинать все сначала. Мария будет ждать тебя на станции. Я приеду, как только смогу. Веди себя хорошо, ладно? Мы справимся, вот увидишь.

В глазах у нее поплыло от непрошеных слез.

– Можно мне сесть на следующий поезд? – взмолилась она. – Кажется, я кое-что забыла дома. Можно уехать и завтра!

– Я же говорю, других поездов не будет еще какое-то время. Давай я тебя посажу. Потом подойду попрощаться.

Аня попыталась придумать хоть что-нибудь, способное разубедить отца, но поняла, что слова его не тронут. В вагоны набивались целые семьи с детьми, почти у каждого уезжавшего был чемодан или узел. Лишь несколько вагонов были приспособлены для перевозки пассажиров, и она поняла, что отец хочет посадить ее в один из них. Ей всеми фибрами души хотелось повернуться и сбежать, спрятаться, просто вернуться домой и ждать, когда закончится все это безумие. Но вместо этого ей предстояло оказаться в одном вагоне с чужаками и отправиться к людям, которых она не знала. Бежать было некуда. Она не смогла бы даже тайком ускользнуть из пассажирского вагона – отец пристально наблюдал за ней. Вагон был тюремной камерой, и ничем больше. Лица людей за стеклянными окнами напомнили ей о людях в загонах, смотревших сквозь прутья в сторону Эйджила.

– Ладно, – сказала Аня, утирая слезы и размышляя о том, что ей делать. – Ладно. Но мне не хочется занимать хорошее место. – Она показала туда, где через два вагона людям помогали забраться в ржавый товарняк. – Там старики и раненые, к которым относятся как к грузу. Разреши мне поехать в том вагоне и отдай мое место кому-нибудь из них.

Отец обернулся и поглядел на товарный вагон. Аня чувствовала, что он колеблется.

– Позволь мне сделать хоть что-нибудь для нашего народа, – сказала она. – Самую малость. Пожалуйста.

Отец взглянул на стивидора. Тот улыбнулся:

– Хорошая у вас девочка. Пусть будет так.

Они подошли к следующему вагону. Аня держала отца за руку; ее ладонь вспотела при мысли о бегстве. Стивидор обратился к пожилой женщине, которую собирались погрузить в открытые двери товарного вагона, и повел ее к пассажирскому. Аня крепко обняла отца, стараясь вести себя так, будто в самом деле уезжает. Она обхватила его за шею, чувствуя, как борода царапает щеку, и, уже не притворяясь, расплакалась у него на плече. Ощутив слабый запах джина, Аня не разозлилась: она почти понимала отца.

– Скоро увидимся, – сказал он.

– Знаю, – всхлипнула она.

Отец поднял ее, будто она ничего не весила, и посадил в товарный вагон – такой же, как те, в которых она играла в детстве. Стоя у двери, Аня помогла забраться внутрь последним пассажирам, принимая у них вещи и подавая руку. Поезд быстро заполнился. Отец помогал подняться в вагон другим людям. Наконец раздался свисток, поезд дернулся, и вагоны с лязгом ударились друг о друга.

– Я люблю тебя! – крикнула она отцу, и голос ее потонул во множестве других: все кричали что-нибудь тем, кто оставался позади.

Когда поезд тронулся, Аня позволила окружавшим ее пассажирам протиснуться к двери, давая им возможность в последний раз взглянуть на свой дом, друзей и родных. Помахав в последний раз, она скрылась в толпе, пробралась в заднюю часть вагона, опустилась на четвереньки и поползла сквозь лес ног в ботинках, покрытых рудной пылью, пока не нашла люк. Поезд набирал скорость, и нужно было действовать быстро. Аня начала сражаться с засовами в углах – на станции она делала это много раз, играя в прятки, – но их заело. Она заколотила по ним кулаками, но засовы не двигались с места. Кто-то наступил ей на руку, и Аня попыталась его оттолкнуть. Наконец под ударом ботинка повернулся первый засов, затем другие. Кто-то кричал, требуя прекратить все это, но Аня не слушала его. Подняв край ремонтного люка, она нырнула туда, где вращались оси, стучали колеса и ритмично проносились деревянные шпалы.

Отпустив край люка, Аня упала на рельсы. По обеим сторонам от нее скрежетали металлические колеса. Она вцепилась в деревянные шпалы, пахнувшие сосной и жиром, чувствуя, как гравий врезается в колени, глядя в промежутки между проносившимися мимо колесами. Поезд шел все быстрее и быстрее, и пространства между колесами могло не хватить. Швырнув рюкзак в один из промежутков между ними, она глубоко вздохнула, взглянула на колеса, мелькавшие в считаных дюймах от нее, и бросилась в следующий промежуток.

Аня намеревалась дождаться, когда поезд скроется вдали. В этом случае отцу пришлось бы позволить ей остаться до тех пор, пока не пришлют следующий поезд или пока не закончится его работа. Смешавшись с толпой по другую сторону поезда, она зашагала обратно, в сторону депо, высматривая отца: надо было убедиться, что он ее не замечает. Она все еще чувствовала прилив адреналина после того, как выкатилась из-под поезда, но сердце быстро успокаивалось. Ее не отправили прочь. Ужас при мысли о том, что ей придется жить с чужими людьми, отступил. Отчего-то жизнь рядом с разрушенным городом нравилась ей больше, чем спокойное существование на чужбине.

Мимо прошел последний вагон, и Аня сразу же увидела отца в толпе по другую сторону рельсов. Он почти всегда оказывался самым рослым мужчиной на многие мили вокруг, возвышаясь над окружающими. Отец сказал, что проводит ее до станции и вернется домой, поэтому Аня рассчитывала, что он направится вдоль насыпи, к поселку и общежитиям компании. Но вместо этого он быстро зашагал по путям, как человек, у которого есть срочное дело.

Это был идеальный вариант. Аня могла тайком вернуться домой и ждать там. Когда отец придет за своими вещами, поезд будет уже далеко. Она дождется отца. Аня посмотрела ему вслед, желая убедиться, что перейдет пути незамеченной, и тут к нему подошли двое. Один из них нес оливково-зеленый вещмешок, который Аня узнала бы за милю. Значит, отец отправляется в рабочую поездку и какое-то время будет отсутствовать.

Все трое продолжали идти скорым шагом, и Аня с тоской подумала, не уедет ли отец прямо сейчас, даже не зайдя домой. Возможно, ей пришлось бы сидеть и ждать его много дней или даже недель – без Мелл, уговаривавшей ее устроить вечеринку, без школы, без друзей.

Она решила посмотреть, куда направляется отец. Мужчины уже ушли далеко вперед, и она уже собралась перейти на бег, когда чья-то рука схватила ее сзади.

Аня замерла, решив, что один из путевых рабочих хочет наказать ее за прыжок с поезда. Но это был Джона. Она вырвала у него руку.

– Не трогай меня, – сказала она.

– Если хочешь следовать за ними – следуй за мной.

Повернувшись, он побежал прочь от путей, свернув по пологому склону к поезду, который загружали последней партией добытой руды. Бросив взгляд на отца, Аня увидела, что один из мужчин обернулся. Если бы она побежала по путям, ее, вероятно, заметили бы. Развернувшись, она помчалась за Джоной, разрываясь между двумя желаниями – врезать ему по носу и поблагодарить.

– Как ты понял, что я иду за ними? – спросила она.

– Увидел, – ответил он, протискиваясь между двумя вагонами с рудой и перебираясь через сцепку.

Спрыгнув с другой стороны, он помчался вдоль поезда. Аня припустила за ним, чувствуя, как рюкзак прыгает за спиной.

– Мы отстанем насовсем! – прошипела она. Теперь от отца и других мужчин их отделял поезд с рудой, и невозможно было понять, куда те идут.

– Мы их опередим, – сказал Джона, когда Аня нагнала его. Он оказался хорошим бегуном и вовсе не запыхался. Аня вспомнила, как он отрывался от других, когда его забрасывали камнями. Тогда у него за спиной был нагруженный рюкзак. Казалось, будто с тех пор прошло не два дня, а целых две жизни.

– Откуда ты знаешь, куда они идут, если их не видно? – спросила она, стараясь не показывать, что ей тяжело дышать.

Ближе к концу поезда Джона замедлил бег. Они были уже далеко от загрузочного бункера, от жуткого грохота руды, падающей в металлические вагоны.

– Понимаешь, я знаю, куда они точно не идут. Они не пошли на север и не стали пересекать пути, чтобы направиться на юг. На западе есть только депо, где ремонтируют поезда. Нужно добраться туда первыми, и все.

Выглянув из-за последнего вагона, он метнулся к одному из невысоких конторских зданий в конце путей. Аня последовала за ним – ей не оставалось ничего другого. Обогнув здания, они снова свернули на север, к депо. Через его широкие ворота выезжали несколько поездов одновременно, внутри ожидали обслуживания локомотивы. Возле одного из пролетов курили несколько мужчин. Джона повел Аню в ближайший пролет – не спеша, будто они никем не интересовались и никто не интересовался ими. Ни один человек не взглянул в их сторону. Посмотрев вдоль путей, Аня увидела отца и тех двоих мужчин: они приближались к депо. Ребята скользнули в тень.

– Как это у тебя получилось? – спросила она. – Те мужики даже не посмотрели в нашу сторону.

Джона пожал плечами:

– Меня никто не замечает. Такой у меня дар. Это ведь твой отец? Тот, высокий?

– Угу. А тех двоих я раньше не видела. И что дальше? Куда, по-твоему, они идут?

Затаившись в тени, они наблюдали за тем, как все трое входят через другие ворота в просторный ангар. Из открытой двери на противоположной стороне сочился свет. Мужчины направились прямо к ней.

– Похоже, они просто проходят насквозь, – предположил Джона. – Но на той стороне вообще ничего нет.

– Там мост, – заметила Аня. – Может, они собрались пересечь ущелье?

Джона показал на служебную дверь в дальнем конце ангара. На ней висела табличка: «Не открывать! Работает сигнализация».

– Электричества сейчас ведь нет? – сказал Джона.

– Давай, – кивнула Аня.

Оба напряглись, когда он попробовал открыть дверь. Та подалась, сигнализация не сработала. Они выскользнули с подветренной стороны здания на широкое открытое пространство перед уходившим вниз краем ущелья, из которого добывали руду. Стояла зловещая тишина – ни осколков в воздухе, ни гудения магнитов, ни взрывов. Мост, который вел к задней стене депо, был поднят с обоих концов, посреди него зияла пустота. Спрятавшись за серой трансформаторной будкой, Джона и Аня увидели, как мужчины идут к будке охраны на ближайшем к ним конце моста.

– Похоже, им на ту сторону, – сказал Джона. – Нам туда никак не попасть. Но по крайней мере, теперь ты знаешь, что он отправился на западные рудники.

– Мой отец не горняк, – ответила Аня. – Что это за здание на той стороне ущелья?

Она показала на невысокое строение, почти сливавшееся с утесами.

– Думаю, часть депо, где хранят вагонетки для руды и землеройные машины. Никогда там не был. Вообще не бывал на другой стороне.

– Что ж, ладно. Спасибо за помощь.

Аня двинулась вдоль стены здания на юг, удаляясь от моста.

– Куда ты? – спросил Джона.

– На другую сторону, – ответила она.

Закинув на спину рюкзак, Аня поспешила к складу руды. Оглядываться она не стала, зная, что Джона последует за ней.

11
Одно малозначительное решение

Аня

– Ты что, с ума сошла? – спросил Джона.

Аня принялась взбираться по служебной лестнице двенадцатой опоры канатной дороги для вагонеток – последней опоры на восточной стороне ущелья. Она была шире остальных, и от нее тянулось больше толстых тросов. Над ущельем по-прежнему двигались вагонетки. Империя выжимала последнее из Эйджила, хотя добыча руды прекратилась.

– Если хочешь, оставайся! – крикнула Аня.

Над нижней перекладиной лестницы было закреплено запертое на замок ограждение, но она давно научилась хвататься за его края и взбираться наверх, крепко упираясь ногами.

Лестница заканчивалась на самом верху. Стальные обручи, шедшие вдоль нее, образовывали подобие туннеля, хотя об их назначении можно было только догадываться. Аня не раз видела, как на опоры поднимались рабочие – у них всегда имелись страховые приспособления, которые прицеплялись к перекладинам. Приходилось то и дело вытирать вспотевшие ладони о бедра. Взглянув вниз, она увидела, как Джона попытался забраться на ограждение и свалился на землю. Она продолжила карабкаться.

На половине высоты Аня остановилась передохнуть, зацепившись локтями за перекладину, чтобы дать отдых рукам. Она посмотрела на юго-восток, в сторону города, где все еще пылали десятки пожаров. Прошло два дня, но дым оставался почти таким же густым. Ветер нес через ущелье, к югу, запах древесного угля, горящего металла и чего-то едкого. Изогнув шею и посмотрев на север, Аня увидела, как опускаются две половины моста, перекинутого через ущелье, – наверняка для того, чтобы пропустить ее отца и двоих других мужчин, а также перевезти грузы, предназначенные для отправки на восток. Судя по всему, мост питался от той же аварийной энергосистемы, что и канатная дорога. Нужно было спешить. Джона все-таки преодолел ограждение и быстро взбирался по лестнице. Вытерев ладони, Аня продолжила подниматься, стараясь не думать о том, как далеко до земли.

Здесь уже ощущалась вибрация, исходившая от канатов и вагонеток. Аня забыла, какими непрочными бывают опоры. Она никогда не пыталась взбираться на высокие опоры у ущелья – только на стоявшие внутри города, чтобы прокатиться домой после школы, а они были намного ниже. К тому же с тех пор прошли годы. Она впервые почувствовала нервную дрожь. Сверху прогрохотала полная вагонетка, заскрежетали шкивы, на голову посыпалась мелкая, как пыль, руда. Аня прижала подбородок к груди, чтобы пыль не попала в глаза, и забралась на площадку над шкивами. Там имелось крепление для страховки, но перила отсутствовали. Вцепившись в край площадки, она взглянула на юг, где катились пустые вагонетки, совершая нескончаемое путешествие к рудникам и обратно.

Аня ощущала страх от пребывания высоко над землей, но в еще большей мере – странную тоску по детству, по прежним временам. Ей почти казалось, будто рядом с ней Мелл и они, смеясь, подзуживают друг друга: кто первым прыгнет в вагонетку, кто приземлится ему на голову? Иногда они катались вчетвером в одной вагонетке – всем приходилось одновременно прыгать в движущуюся емкость, путаясь в руках и ногах, до ужаса боясь промахнуться и свалиться на землю. Опоры были ниже, а времена – проще.

Глядя на приближавшуюся пустую вагонетку, Аня напряглась, собираясь прыгнуть, но когда та оказалась рядом, опора слегка покачнулась под тяжестью груженой вагонетки на той стороне. Аня, замерев, прижалась к площадке, глубоко задышала и пыталась вспомнить, что она, черт побери, тут делает и чего пытается добиться. Мимо проплыла еще одна вагонетка. Что-то коснулось ее ноги – может быть, стервятник, возвращавшийся на свой насест? Но это оказался Джона: широко раскрыв глаза, он дрожал от усталости, страха или того и другого.

Аня хотела было крикнуть, чтобы он уходил и оставил ее в покое, но его появление странным образом успокоило ее. Джона ничем не мог ей помочь, но его жалкий страх придавал ей смелости. Аня пребывала в своей стихии. Она проделывала это десятки раз, и сознание того, что на нее смотрят, подбадривало ее. Глядя на следующую вагонетку, она попыталась рассчитать время, зная, когда проходили предыдущие, и предвидя, что опора покачнется. Подобравшись к краю площадки, она приготовилась прыгнуть, но в последнее мгновение поняла, что Джона тоже балансирует на краю.

– Нет!.. – крикнула она, уже оттолкнувшись от края. Под ней скользила на стальном тросе вагонетка, рядом крутились шкивы, точно так же, как колеса поезда меньше часа назад. Пролетев несколько футов, Аня ударилась о дно вагонетки, заскользила в рудной пыли и шлепнулась на спину; правда, одежда в рюкзаке смягчила падение. Хуже того, сверху на нее приземлился Джона.

Из легких вышибло воздух. Джона завалился на бок и растянулся на дне вагонетки. Мимо пролетели его очки. Аня задыхалась и поэтому не смогла рассмеяться, когда он поднялся с черным как ночь лицом, на котором выделялись белки глаз, широко раскрытых от ужаса.

– Да ты совсем свихнулась! – заорал он.

– А ты чего сюда полез? – спросила она, тяжело дыша.

– От отчаяния, – ответил он. – Все равно некуда было деваться.

Звучало вполне разумно. Встав, Аня ухватилась за край вагонетки. Джона принялся расспрашивать ее о том, что она делает. Аня перебросила ногу через край и уселась на толстый железный борт, держась за стрелу, уходившую вверх, к тросу, и глядя на проносившийся мимо мир.

Они уже были над ущельем. Внизу текла голубая вода с белыми барашками пены вокруг камней и над быстринами. Странный цвет, подумала Аня: обычно она была грязно-бурой. Джона подобрал очки и сел рядом с Аней на край вагонетки.

– Смотри, какого цвета вода, – показала она.

Джона уставился в бездну.

– Похоже, рудники выше по течению тоже перестали работать, – сказала Аня. – Может, вообще все.

– Пока не выяснят, что случилось, – предположил Джона, глядя на север. – Мост опустился. Что-то движется через него.

Держась одной рукой за борт, Аня протерла рукавом другой глаза, в которые набилась пыль, и посмотрела в сторону моста. Через него шел поток транспорта – вероятно, на восток, в другой рудничный город. Эйджил бросали на произвол судьбы, как и говорил отец. Ей показалось, будто она видит несколько крошечных фигурок на восточной стороне моста: люди ждали прохода транспорта, чтобы пересечь мост пешком.

– Может, он помогает эвакуировать весь этот транспорт, – предположил Джона. – Может, он работает в транспортном депо.

– Вряд ли, – возразила Аня. – Он явно собрался в долгую поездку. Вчера он говорил, что отправляется на запад, но я не очень прислушивалась и не поняла, что он имеет в виду.

– На запад? Зачем? В каком департаменте он работает?

– В седьмом.

– Департаментов всего шесть, – заметил Джона.

– Знаю. Слушай, когда мы доберемся до другой стороны, вагонетка развернется вокруг опоры, а потом спустится к погрузочной станции. Нужно будет спрыгнуть, прежде чем нам сбросят груз на голову.

– Рад, что ты уже проделывала такое, – заметил Джона.

– Такое – никогда, – ответила она. – Но знаю тех, кто проделывал.

Вагонетка задрожала, проходя мимо шкивов на другой стороне. Внизу появилась земля. Вид ее отчего-то успокаивал – намного больше, чем созерцание мчащейся далеко внизу воды. Трос в этом месте довольно круто уходил вниз. Скрипели шарниры, на которых поворачивалась вагонетка, сохраняя горизонтальное положение. Вцепившись в ее край, Аня и Джона смотрели, как приближается погрузочная станция, где конвейер заполнял резервуар с откидывающимся дном. Пустая вагонетка впереди прошла под резервуаром, и в нее с грохотом посыпалась руда. Трос завибрировал, и Анины кости задрожали в ответ. Служебная площадка, до которой им нужно было добраться, находилась примерно в двух футах. До земли было футов шестьдесят. Времени на размышления не оставалось: руда раздавит их, тела, вероятно, не будут обнаружены, став частью какого-то сплава.

– Прыгай первым, – сказала она Джоне, всерьез беспокоясь за него. Не хотелось, чтобы ее руки были запачканы его кровью, в переносном или буквальном смысле.

– Слишком далеко, – проговорил он.

Площадка приближалась.

– У тебя все получится! – крикнула она сквозь грохот конвейера и скрежет шкивов. – Обещаю!

Он покачивался, поставив ногу на край вагонетки. Аня приготовилась. Дно резервуара с рудой было совсем рядом. Джона прыгнул к площадке. Аня рванулась следом, но поскользнулась и упала между вагонеткой и площадкой, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу, отчаянно размахивая руками в попытках дотянуться до края. Джона схватил ее за руку. Вцепившись пальцами в металлическую решетку, Аня повисла на ней; в вагонетку с оглушительным грохотом сыпалась руда. Аня вскрикнула, но не услышала собственного голоса, тщетно ища опору для ног. Джона попытался вытащить ее наверх, но ему не хватило сил. Изогнувшись, Аня зацепилась локтем за площадку и, слегка передохнув, попробовала подтянуться и лечь на живот. Джона схватил ее за рюкзак и потянул изо всех сил. Она закинула наверх ногу, поставив на площадку колено, а затем ступню, и рухнула на Джону. Сердце отчаянно колотилось, во рту чувствовался металлический вкус адреналина.

– Спасибо, – прошептала она и, собравшись с духом, поползла по площадке, к лестнице в ее конце, изо всех сил желая слезть с опоры и оказаться на земле. Отец, подумала она, наверняка убил бы ее за такое, если бы она не погибла раньше.

От склада к зданию, куда ушел отец Ани, вели пешеходные дорожки. Аня и Джона двинулись на север по той, что пролегала ближе всего к ущелью: извиваясь на крутом склоне утеса, она спускалась к реке.

До того Аня лишь один раз оказывалась к западу от ущелья, побаиваясь противоположной стороны ущелья с ее лабиринтом рудников, измазанными рабочими и всяческими опасностями. Отсюда приходили люди, жившие в загонах, – «сброд», как говорил отец. Отсюда хотелось бежать как можно дальше. Она была здесь только однажды, со школьной экскурсией: дети с преподавателем перешли через мост, чтобы взглянуть на геологические слои и пласты.

В ущелье свистел ветер. Аня и Джона, покрытые рудной пылью, шли рядом, приходя в себя после прилива адреналина. Ане вдруг пришло в голову, что им еще предстоит как-то возвращаться.

– Думаю, самый безопасный и простой способ вернуться домой – появиться у моста и помахать. Нас отправят назад как нарушителей, – задумчиво проговорила она.

– Уж точно не таким способом, как мы добирались сюда, – согласился Джона. – И потом, после всего, что случилось, у них явно другие проблемы, не те, что раньше.

Аня взглянула через ущелье на юг, в сторону разрушенного Эйджила. Отчего-то ей казалось: стоит туда посмотреть, и все станет как прежде. Она еще не до конца осознала, что утраченного уже не вернуть, и поэтому продолжала думать, например, о том, что скажет Мелл при следующей встрече. Какое-то время они с Джоной шли молча.

– Я нашла твой рюкзак с камнями, – сказала Аня, желая поговорить о чем-то другом. – Ты выкладывал ими дорожки. Давно этим занимаешься?

– Недавно, – ответил Джона. – Восемь месяцев.

Аня нахмурилась. Подсчитав в уме, она пришла к выводу, что на все это ушли бы годы.

– Незачем врать, – заметила она. – Мне, в общем, понравилось.

– Я не вру, – возразил Джона.

– Ты не мог сделать столько за восемь месяцев…

– По большей части этим занимался не я, а моя сестра. Я… я как бы продолжил ее дело. Хотел завершить то, что она начала.

– Старшая сестра? – Джона не ответил. Повернув голову к нему, Аня увидела, что он кивнул. – Закончила школу и пошла работать?

– Погибла на рудниках год назад. Помнишь? Восемь жертв.

– Во время того обвала? О господи. Соболезную… Погоди, там ведь были две девушки. Твоя сестра – Сирил? Или Морея?

– Морея.

– Я была с ней знакома. Не очень хорошо, но пару раз мы разговаривали. Она была на два года старше меня.

Аня вспомнила траур в школе. Бывшие ученики попадали под обвалы каждые несколько лет, будто по часам, – цена хорошего образования. Несчастным случаям и группам погибших давали имена, обычно по названиям пластов или шахт, которые они разрабатывали. Тем восьмерым имени не дали, только номер: несколько недель все думали, что они могли выжить, что их можно спасти.

– Я не знала, что у Мореи был брат, – сказала Аня и тут же почувствовала себя глупо. – Извини, вряд ли это так важно…

Джона пожал плечами:

– Все видели только ее, и мне это не нравилось. Мне хотелось больше внимания – сам не знаю почему. Какое-то время я даже слегка завидовал ей – думал, что ее откопают и она станет знаменитой, рассказывая о своих приключениях. Я хотел, чтобы завалило меня и чтобы все об этом говорили. А потом…

– Что – потом? – спросила Аня.

– Ничего. Забудь.

Она схватила его за руку, и оба остановились.

– Так что потом?

– Пару месяцев спустя стало ясно, что она не вернется, и дома все стало совсем плохо. У меня возникла та же мысль, но уже по другой причине. На ее месте должен был оказаться я.

– Не говори так, – сказала Аня. Ей вдруг стало понятно, почему он все время горбится и смотрит под ноги. – Даже не думай.

– Любой подумал бы так. Почему они? Почему не я?

Он был прав. Аня все время размышляла о том, почему ее не оказалось в городе, когда изменился мир.

– Мои родители наверняка думали так, – продолжал Джона. – Папаша, когда злился, так и говорил: «Почему не мог ты?» – Джона произнес эти слова басом, откинув волосы назад и поглядев на Аню через измазанные грязью очки. – Поэтому я и ушел. Понял, что я им не нужен.

– Ты ушел из дома? И с кем ты теперь живешь?

– Место для ночлега всегда найдется. Как ты сообразила, что я делал с камнями?

Они зашагали дальше. Аня пыталась представить, каким был для Джоны этот последний год.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Песчаная крошка – песок во рту. (Примеч. автора.)

Вернуться

2

Нанос – песок, несомый ветром. (Примеч. автора.)

Вернуться

3

Налипь – песок, приставший к подошвам ботинок. (Примеч. автора.)

Вернуться