Алла Белолипецкая
Следователь по особо секретным делам

Привидения – это клочки и отрывки других миров, их начало.

Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание».

Под снегом-то, братцы, лежала она…

Л.Н. Трефолев. «Когда я на почте служил ямщиком».

Он увидел жизнь, напоминавшую земную, жизнь, которую можно было бы назвать полуматериальной, со всеми ее удовольствиями и повседневными делами, которые привлекательны для нас и которые никоим образом не изменила смерть.

Артур Конан Дойл. «История спиритуализма»

ПРОЛОГ

Февраль 1844 года. Минская губерния

1

Платон Александрович Хомяков, председатель палаты уголовного суда Минской губернии, не испытывал ни малейших сомнений в том, что сумеет по справедливости разобрать дело ямщика Соловцова. Да, господин Хомяков всего год состоял в столь высокой должности. И знал, что из всех, кто эту должность когда-либо занимал, он в свои двадцать девять лет являлся самым молодым. Однако за минувший год ему четыре раза удавалось оправдывать обвиняемых, которые без его вмешательства наверняка пошли бы на каторгу. Без всякой вины, просто по недоразумению. Так что Платон Александрович полагал: у него имеется повод гордиться собственными познаниями и достижениями по судебной части.

Но сегодня, когда за окнами судебного присутствия завывал в ночи буран, когда стекла в двойных оконных рамах покрывал крупитчатый белый налет, а печь-голландка едва-едва согревала его кабинет, Платон Александрович думал сокрушенно: лучше бы он остался навсегда в скромном подмосковном имении своего отца. Не поступал бы на юридический факультет Московского университета. И не уезжал бы служить к черту на куличики – туда, где один только почтовый тракт «Санкт-Петербург – Варшава» и напоминал о том, что где-то есть иная, не стылая, не сумрачная, а украшенная благами цивилизации жизнь.

Хотя, собственно, из-за этого тракта он и сидел сейчас здесь: за столом в своем служебном кабинете. А ведь ему полагалось бы давно почивать у себя на квартире – под двумя одеялами, с грелкой в ногах! Вторую неделю его мучила простуда, и Платон Александрович дважды кашлянул в кулак, изо всех сил стараясь не выказать признаков недомогания перед своим посетителем.

Тот уже четверть часа переминался с ноги на ногу возле двери: не желал присесть, хоть ему и предлагали. И только говорил – монотонно и почти без пауз, глядя в пол, по которому растекалась лужица грязноватой воды: таял снег, принесенный им на валенках.

– Я посватался к ней. Но Василевские-то – из римско-католиков, а я – православный. Да и не ровня я им – я и сам это знал. И не шибко подивился, когда её отец наотрез мне отказал. Но Ганна меня любила. И продолжала со мною видеться тайком от отца.

Посетитель потеребил на правой руке заскорузлую марлевую повязку: его широкую сильную кисть покрывали волдыри – следы недавнего обморожения. Виднелись они и на его лице: с обвислыми усами, с густой щетиной на подбородке.

Господин Хомяков только вздохнул. Всё, о чем говорил посетитель, он уже знал. Он и прежде слыхал о том, что здесь, на окраине Империи, порой случались всяческие несуразицы, но всё же эта история далеко выходила за пределы мыслимого! Однако председатель судебной палаты не хотел перебивать рассказчика. Тот и без того сверх меры перед ним робел. А ведь был это здоровенный детина двадцати пяти лет от роду, чуть не на голову выше Платона Александровича и в полтора раза шире его в плечах: Артемий Соловцов, сын вольного крестьянина Минской губернии, ямщик почтовой службы.

– А теперь, ваше превосходительство, самая суть. – Артемий поднял взгляд; его большие голубые глаза казались тусклыми, будто иссохшими. – Я убил Ганну. И прошу от вас милости: поместите меня в острог и предайте суду.

С превосходительством молодой почтальон, конечно, переборщил. До действительного статского советника, чиновника 4-го класса, Платон Александрович пока не дослужился. По табели о рангах он был всего лишь высокоблагородием: коллежским асессором, чиновником 8-го класса. Но куда более почтальон хватил лишку насчет острога.

– Вы, милейший, – заговорил Платон Александрович и прокашлялся: в горле у него першило при каждом слове, – за кого-то другого меня принимаете. Я не полицейский чиновник и никого не помещаю в острог. А что касается суда – отдавать вас под суд не за что. Ганну Василевскую, свою нареченную невесту, вы не убивали. Да вам и самому это известно.

Господин Хомяков говорил крестьянину Соловцову вы – он всем говорил вы, даже маленьким детям. Но Артемий от каждого слова председателя судебной палаты вздрагивал и вздергивал плечи, как если бы его хлестали нагайкой. А под конец и вовсе учудил нечто несусветное: упал перед Платоном Александровичем на колени, глухо ударился о доски пола широким лбом. И так, согбенный, застыл на целую минуту, демонстрируя чиновнику соломенно-светлые волосы на затылке. А потом – вместо благодарности за оправдание – не подымая головы, просипел:

– Христом Богом молю, ваше превосходительство… Не погубите: дайте искупить! – И он еще два раза приложился лбом к полу.

Платон Хомяков хотел его поднять – довольно уже было почтальону блажить! Но подумал: не хватит сил. Артемий Соловцов был пуда на полтора тяжелее его. Так что, даже будучи здоровым, Платон Александрович с места бы его не сдвинул. А уж в своем теперешнем состоянии он таким упражнением мог бы, пожалуй, довести себя до кровавого кашля и горячки. И господин Хомяков встал со вздохом из-за стола, подошел к здоровяку и, чуть наклонившись, постучал двумя пальцами по тулупу на его спине.

– Полноте вам! – сказал он. – Поднимайтесь и присядьте, наконец. Поговорим обо всем спокойно.

С полминуты ничего не происходило: крестьянин будто чего-то ждал. Но потом всё-таки – с видимой неохотой – встал с полу, подобрал свой заячий треух, который он уронил еще при входе в кабинет Платона Александровича, и тяжело потопал к венскому стулу, стоявшему возле печки. Хомяков облегченно выдохнул, но снова сесть за свой стол не поспешил. Отвернувшись от посетителя, он поглядел – в который раз за этот вечер – на заиндевевшее оконное стекло. Так, в белой мути бурана, за извивами морозных узоров, было всё то же самое.

– Рассказывайте, – велел Платон Александрович, – как было дело. Ну, то есть – как было в вашем представлении.

И почтальон опять заговорил. Только теперь его речь уже не звучала монотонно и размеренно. Он говорил яростно, пару раз даже срывался на крик. Но господин Хомяков твердо решил не отступать от прежней своей линии: не перебивал его.

2

Девять дней назад, когда бураны, заметавшие теперь губернию, только-только начинали входить в силу, Артемия вызвал к себе почтмейстер – Сергей Юрьевич Уваров. Господин Хомяков неплохо его знал: они оба были неравнодушны к игре в штосс. Уваров вручил срочный пакет почтальону и велел тому скакать без промедления на станцию. Время тогда едва перевалило за полдень, но из-за низких снеговых туч казалось, что уже подступают сумерки. И Соловцов считал теперь, что из-за этого и приключилось несчастье.

– Я ведь обещал Ганне, – говорил он, – что приеду к ней, как стемнеет. Часов-то у меня нету, оттого мы и уславливались по солнцу.

Пакет Артемий не убрал, как полагалось, в сумку, а сунул за пазуху – чтобы конверт не подмок, чего доброго, под снегом. И погнал своего чалого жеребца во весь опор. До почтовой станции, куда следовало доставить срочное отправление, было два часа езды, да часа два обратно. А тут еще дорогу заметало снегом, и ветер задувал прямо в лицо. Так что за посвистом ветра почтальон не сразу и услышал человечий голос. А когда услышал – не смог разобрать, кто и откуда зовет его? Мужик? Баба? С поля, мимо которого он скакал, или со стороны дороги, что делала впереди крутой поворот?

Он придержал жеребца, стал озираться по сторонам, но в белесой мути почти ничего не видел. А потом до него снова долетел крик. И теперь Артемий отчетливо уловил, что кричала женщина.

– Эй! – звала она. – Сюда! Помогите мне!

Голос показался ямщику вроде как знакомым, но он решил: слух его обманывает. В здешних местах он бывал только проездом и никого здесь не знал. А его Ганна проживала с отцом в десяти верстах отсюда.

Первым побуждением Артемия было – свернуть с дороги, поспешить к замерзающей путнице. Хотя бы для того, чтобы вывести её на почтовый тракт, по которому она худо-бедно могла бы добрести до людского жилья. Однако пакет у него за пазухой вдруг словно бы шевельнулся, напоминая о себе. Господин Уваров предупредил: для отправителя каждая минута важна. А главное, если бы Артемий сошел с коня сейчас, при ветре в лицо, это куда сильнее задержало бы его, чем на обратном пути, когда он скакал бы с наветренной стороны.

– Помогите! – снова услышал он женский крик. – Бога ради! Я замерзаю!..

Но Соловцов уже принял решение. До почтовой станции, куда он спешил, оставалось всего полторы версты. И он положил для себя, что на обратном пути непременно поможет заплутавшей селянке. Посадит её на круп лошади и подвезет до какой-нибудь крестьянской избы, где она сможет переждать непогоду. Но сейчас – сейчас он никак не мог терять драгоценные мгновения. Его ждала служба. А главное – его ждала она: Ганна. И он, пришпорив чалого жеребца, рванул с места.

У Артемия и вправду не имелось часов. Но он готов был целовать крест, что обратно он воротился не позднее, чем через полчаса. Ну, самое большее – через три четверти часа. Конверт он передал на станции другому почтальону, и тот, проклиная беспокойную службу, отправился в путь по заносимому снегом тракту. На это ушло едва ли больше десяти минут. Но потом, правда, Артемию пришлось еще чуток промедлить: вот-вот должны были доставить другой пакет, который следовало передать лично в руки господину Уварову. И всё же – когда Соловцов, не переложив коня, вскакивал в седло, у него не мелькнуло ни одной мысли о грядущей беде.

Тот поворот, где он слышал голос одинокой путницы, ямщик отыскал почти сразу. Его конь потоптался там давеча, и оттиски его подков на снегу еще не полностью замело. Да и сам чалый, не доскакав сажени до этого места, вдруг встал, как вкопанный. И тихонько, будто в испуге, заржал.

– Ну, что ты, что ты… – Артемий потрепал его по холке. – Притомился? Так ведь домой уже едем. Там, на конюшне…

Но он не договорил: понял, куда смотрит, скосив глаза, его жеребец.

Прямо на дороге, шагах в пяти от него, намело длинный продолговатый сугроб – там, где меньше часу тому назад его не было в помине. Артемий не первый год возил почту по тракту «Санкт-Петербург – Варшава» и сразу смекнул, что этот сугроб означает. Но, вместо того чтобы немедля соскочить с чалого и поспешить к (трупу) сугробу, он еще несколько долгих мгновений всматривался в снежный холмик – прямо на глазах прираставший новыми наслоениями. И только потом спрыгнул наземь, бегом преодолел те пять шагов, что отделяли его от сугроба, рухнул на колени и стал руками разгребать снег.

Но осознанно он еще ни о чем не догадывался. Ведь его Ганна не выходила зимой из дому без шубки и шапочки из беличьего меха. А на замерзшей девице, лежавшей лицом вниз, были только фланелевая юбка да бархатный салопчик. И Артемий лишь тогда прозрел истину, когда увидел её растрепавшиеся, рассыпавшиеся по плечам темно-каштановые кудри.

Забыв дышать, он перевернул её на спину. А потом сдернул рукавицу с правой руки – не мог же он коснуться её лица рукой в рукавице! И счистил снежный налет сначала с её подбородка, потом – с обеих щек, и, наконец – с закрытых глаз с полупрозрачными веками. Под снегом лежала она – прекрасная, как мраморный ангел.

На один миг – на счастливый миг! – Артемий уверовал в то, что это не Ганна, его невеста, лежит перед ним теперь в виде окостеневшего трупа. Это он сам упал с лошади, когда скакал по тракту «Санкт-Петербург – Варшава». И замерзает сейчас в сугробе: с разбитой головой, с переломанными ногами. А в предсмертном бреду ему видятся всякие ужасы.

– Хоть бы перед смертью еще разок в глаза её взглянуть! – прошептал он – подразумевая свою смерть, не её.

И целую минуту после этого он пытался разлепить Ганнины смерзшиеся от слез веки, чтобы исполнить желаемое. А когда ему это не удалось, он для чего-то принялся отогревать своим дыханием её руки. На них даже не было перчаток.

Вот тут-то он и заметил, что в посиневшей от холода правой руке девушка и по смерти продолжает что-то стискивать. Артемий стал её пальцы разжимать – сам не понимая, что делает. И не остановился, даже когда услышал отчетливый хруст: один из мраморных пальцев его ангела переломился в суставе. А когда замерзшая Ганнина рука всё-таки разжалась, на снег выпала поистрепавшаяся детская игрушка: маленький тряпичный мячик на веревочке – ярко-красный, словно спелое яблоко.

3

– Так что она всё-таки выбрела на тракт, – закончил свой рассказ Артемий. – Верно, увидела меня и стала пробираться ко мне по снегу. Может статься, глядела мне в спину и звала меня, когда я уезжал. А вы, ваше превосходительство, не хотите предать меня суду!

В голосе его не было ни обиды, ни досады – только беспредельное разочарование.

Платон Александрович с силой потер виски, которые ломило у него всё беспощаднее. Его голову как будто сдавливали между печной заслонкой и раскаленной стенкой печи. А за окном по-прежнему мелькала какая-то белая тень – то ли огромная птица, то ли оптическая иллюзия, порожденная бураном, этакая снежная Фата-Моргана. Белесый контур то припадал к заиндевевшей поверхности стекла, то чуть отдалялся, но не исчезал вовсе. И это продолжалось уже третий вечер кряду. Господин Хомяков даже выскочил один раз во двор – так ему загорелось разглядеть: что же это он видит? Однако кабинет его располагался на третьем этаже присутственного здания. И снизу из-за метели он так ничего узреть и не сумел. Только ноги застудил.

И теперь Платон Александрович в сердцах подумал: «Да пропади он пропадом – этот мираж!» Он отступил от окна на два шага, а потом медленно, чтобы не вызвать новый приступ обжигающей боли в голове, подошел к своему креслу и опустился в него.

– Вы сочли, что Ганна оказалась одна в поле во время бурана, потому что заблудилась, когда шла на свидание с вами? – спросил он и, не дожидаясь ответа Артемия, продолжил: – Ну, так вы, милейший, ошиблись. Вы не задавались вопросом: как ваша невеста преодолела по снегу десять верст, отделявших её от дома? На ней ведь даже лыж не было. – И Платон Александрович приподнял с толстой стопки бумаг на столе пресс-папье в виде Медного всадника, вытянул из-под него один листок и протянул его Артемию: – Вот! Вы ведь знаете грамоту? Читайте! Это – показания её отца, Болеслава Василевского. Он ещё третьего дня у меня побывал. Жаль только, что это – слабое доказательство… Я должен был бы привлечь к суду того – другого, однако он заявил мне, что ваша невеста сама убежала в поле. И доказать обратное я не могу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДУХ ИЗГНАНЬЯ

Глава 1. Смерть инженера

16 июля 1939 года. Воскресное утро

Москва

1

Николай Скрябин, следователь проекта «Ярополк», множество раз слышал присказку о том, что нужно быть осторожнее со своими желаниями. Но – осторожничать Николай не умел. Ни в чем. И он всегда мечтал не просто о крупном деле. Крупных дел он успел уже расследовать немало – а иначе не стал бы в свои двадцать два года старшим лейтенантом госбезопасности. Ведь в системе ГУГБ НКВД мало кто дослуживался до этого специального звания и к тридцати годам. Нет, Скрябин мечтал заполучить уникальное дело – небывалое даже для «Ярополка». Такое, расследование которого раз и навсегда положило бы конец шепоткам у него, Николая, за спиной – когда его исподтишка именовали выскочкой и фанфароном. И утверждали, между прочим, что вся его карьера в сверхсекретном проекте НКВД зиждется единственно на его особых способностях, которые Николай Скрябин уж точно не мог поставить себе в заслугу, поскольку получил их от рождения.

О существовании «Ярополка» в Главном управлении госбезопасности НКВД СССР знал только очень узкий круг облеченных особым доверием лиц. Но и среди них бытовало ошибочное мнение, что данный проект возник в качестве ответа германскому институту «Аненербе». В действительности это было не так. Ибо, в отличие от «Аненербе», основным предназначением «Ярополка» являлось не пестование оккультистов, а выполнение функций вполне прагматических: расследование преступлений сверхъестественного свойства. То есть, таких, каких на территории СССР, страны победившего материализма, совершаться не могло в принципе. Отсюда и проистекала как особая секретность невероятного лубянского проекта, так и специфика формирования его кадров. И этими кадрами, которые решали всё, становились люди с весьма специфическими способностями – отнюдь не материалистического толка. Такие, как Николай Скрябин – руководитель одной из самых успешных следственных групп в составе «Ярополка».

Впрочем, самого Николая собственные способности радовали далеко не всегда. Да что уж там, хлопот они ему доставляли – выше крыши! Вот и в то воскресное утро именно из-за этой своей аномальной одаренности Николай Скрябин видел на редкость мерзопакостный сон. Молодой человек осознавал, что он спит. И всё равно – часть его сознания была твердо уверена, что это не сон вовсе. Во всяком случае, не совсем сон.

В этом не-сне Скрябин оказался заперт в каком-то длинном и узком помещении с невысоким потолком. Освещалось оно едва-едва: его озарял мутноватый красновато-оранжевый свет. Николай сидел, скособочившись, на коротком диване с жесткой спинкой. А к его шее – чуть пониже левого уха – кто-то прижимал комок упругого липкого теста: небольшой, размером примерно со сливу. Так, по крайней мере, Скрябину показалось вначале. Тесто было теплым, влажным и слегка подрагивало – словно бы всасывая в себя воздух. И до Николая с опозданием дошло: это не тесто вовсе, а губы – женские! Глазами неведомой (сущности) женщины он будто увидел самого себя со стороны: долговязого, со встрепанными черными волосами, в белой летней рубашке с распахнутым воротом. Его сон – это оказалась своего рода камера обскура: Скрябин мог наблюдать за происходящим в ней, хоть и сам находился внутри неё.

Демоническая женщина склонилась к его шее так низко, что Николай не мог разглядеть её лица. Зато в поле его зрения попала её рука, которая лежала на подлокотнике дивана: очень высоком, увенчанном стальной трубой. Сталь неярко поблескивала в красноватом свете. И короткопалая, без маникюра, женская рука при таком освещении выглядела полупрозрачной – точь-в-точь как матовое стекло незажженных электрических светильников, что висели под низким потолком.

«Где же это я?» – подумал Николай. И упустил момент, когда влажные, подрагивающие губы от его шеи отклеились: женоподобное существо перестало его целовать.

Но, прервав свой липкий поцелуй, женщина не распрямилась, а, напротив, опустила голову еще ниже. И на её макушке возникли шесть удлиненных бугорков, сходившихся вместе в геометрическом центре её головы. Волосистая кожа на этих бугорках разошлась, словно её рассекли лезвием бритвы, и голова женщины-демона начала раскрываться, как бутон цветка. Только вместо лепестков наружу стал медленно выползать черно-серый, скрученный спиралью продолговатый конус. Это было подобие толстого каната, сделанного из тьмы, который на конце истончался до нескольких волокон. Причем этот канат ритмично пульсировал – попадая в такт внезапно наполнившему помещение монотонному колокольному звону.

А в голове у себя Николай внезапно услышал незнакомый голос:

– Ежели не вникнешь, в чем тут суть, – с ехидцей растягивал слова какой-то немолодой мужчина, – эта тьма тебя сожрет. Даже потрохов не оставит. И тьма эта будет – в человечьем обличии. Вот и давай – соображай!

Странное дело, но, едва эти слова успели отзвучать, как освещение из красноватого тут же сделалось обычным: яркий электрический свет полился из матовых круглых плафонов, привешенных к потолку. Так что Николай мгновенно понял, где он находится. Вот только – понимание этого нисколько не уменьшило мерзости снившегося ему кошмара. То, что это происходило именно здесь, создавало ощущение, что он, старший лейтенант госбезопасности Скрябин, попал в само настоящее преддверие преисподней.

Однако в преисподней, как известно, царит нестерпимый жар. А Николай ощутил вдруг у себя на лбу обжигающий холод, как если бы он был пассажиром «Титаника», на которого капает с потока каюты ледяная влага, источаемая врезавшимся в лайнер айсбергом.

2

Николай открыл глаза – проснулся. И снова очутился в красном помещении – освещенном, как фотолаборатория. Только теперь красный оттенок свету придавали бордовые шторы на окнах его спальни, за которыми уже вовсю полыхало солнцем июльское утро. Будильник на прикроватной тумбочке показывал двадцать минут восьмого, но сегодня он никого не будил: начиналось воскресенье.

Тут новая ледяная капля шмякнулась на лоб Скрябину. И он машинально стер её. А потом посмотрел на свои пальцы – и так резко сел в кровати, что его легкое каньевое одеяло свалилось на пол. Вещество у него на ладони испускало слабенькое, но вполне явственное зеленоватое свечение.

Николай вскинул голову и оглядел потолок.

Двухкомнатная квартира старшего лейтенанта госбезопасности располагалась в одном из красивейших новых зданий, выстроенных в Москве: в Доме Жолтовского на Моховой улице. Поговаривали, правда, что скоро всех жильцов отсюда выселят и передадут роскошное строение американскому посольству. Но верить в это никто не желал. Слишком уж незаурядные люди здесь проживали, чтобы их можно было вот так запросто расселить. В левом крыле этого дома, где жил Скрябин, квартиры получали в основном крупные инженеры и другие выдающиеся специалисты технической сферы, но – проект «Ярополк» был кем-то причислен именно к этой сфере. И Николай получил отдельную квартиру в доме № 13 на Моховой еще два года назад, будучи двадцатилетним юношей. Стал самым молодым в доме квартиросъемщиком.

Каждая квартира в этом доме являла собой образчик советского классицизма. И квартирные потолки украшала затейливая лепнина. С лепестков одной из гипсовых потолочных роз и капала сейчас на Скрябина, словно утренняя роса, та самая светящаяся жидкость.

– Меня что – залили? – громко и почти с иронией произнес Николай. – Но ведь над моей спальней – не ванная комната!

И его голос услышал из коридора еще один жилец этой квартиры: Вальмон – белый персидский кот. Его Скрябин еще пять лет назад получил в наследство от своей бабушки – как он всегда называл тетку своей матери, убывшей невесть куда еще много лет назад. Котяра просунул морду в дверь, потом ввинтился в комнату и вальяжной рысцой потрусил в ту сторону, где стояла кровать его хозяина. На круглой морде перса явственно читалось: я – сущий ангел в кошачьем обличье, и только изверг может меня не заласкать и не накормить до отвала. Однако на полпути к хозяйской кровати котофей внезапно прервал свою побежку – застыл на месте. А потом выгнул спину дугой, зашипел, вздыбил шерсть на загривке. И вперил взгляд ярко-желтых глазищ в потолок – с которого уже почти беспрерывной капелью стекала фосфоресцирующая жидкость.

Николай вскочил с кровати и начал одеваться. Он натянул полотняные летние брюки и уже просовывал голову в ворот рубашки-тенниски, когда услышал стук – приглушенный, но вполне отчетливый. Кто-то явно долбил кулаком в дверь квартиры этажом выше.

3

Со своим соседом сверху, инженером-железнодорожником Сергеем Ивановичем, Скрябин водил только шапочное знакомство. Зато он хорошо знал приходящую домработницу инженера, Нюшу – Анну Степановну, поскольку она была и приходящей домработницей самого Николая. Её-то он и увидел первой, когда поднялся со своего третьего этажа на четвертый. Домработница что-то взбудоражено говорила управдому, Ивану Кузьмичу Киселеву, явно поднятому ею с постели: тот был небрит и походил на взъерепенившегося ежа. А тем временем дворник Феофил – пожилой, бородатый, осанистый, как швейцар из старорежимной гостиницы, – продолжал стучать в дверь квартиры инженера своим кулачищем.

– Доброе утро! – произнес Николай, и все разом повернулись к нему.

– Доброго утречка, Николай Вячеславович! – ответила за всех Нюша, а управдом с дворником, хоть ничего и не сказали, оба покивали Скрябину – весьма почтительно, чуть ли не подобострастно.

Они никогда не видели Николая в форме НКВД. Участники проекта «Ярополк» просто не имели права носить её за пределами Лубянки, если только не поступало специального указания от руководства. Особая секретность проекта заставляла жертвовать формальностями. Однако и управдом Киселев, и дворник, и домработница Нюша отлично знали: жилец из квартиры на третьем этаже занимает какую-то важную должность в Наркомате внутренних дел.

– Слава Богу! – воскликнул управдом. – Я бы и сам вас позвал, да не решился будить. Прямо ума не приложу, что делать! Полагаюсь на ваш совет.

– Вы думаете, с Сергеем Ивановичем что-то случилось, – сказал Николай; это не был вопрос. – Почему?

– Так ведь он, – снова заговорила Нюша, – велел мне сегодня в семь утра прийти – сделать уборку в квартире. Супружница его нынче вечером возвращается из Ялты – из санатория, а он сам перед выходным днем всегда на даче остается ночевать. Я пришла – а дверь-то заперта!

– А вы разве не ключи от квартиры держите?

Нюша только досадливо взмахнула рукой, в которой она и вправду сжимала связку ключей.

– Да что – ключи! Квартира изнутри заперта! Наверняка – засов заложен. Я все замки отомкнула, а толку-то?

– Ясно, – кивнул Николай. – Стало быть, хозяин не на даче.

– Точно так-с, не на даче они, – подтвердил дворник. – Нынче ночью воротились откуда-то пешком, в половине третьего. И меня разбудили – чтобы я им ворота отпер. И я не видел, чтобы они после этого выходили.

Скрябин поморщился: картина вырисовывалась скверная. А тут еще – эта непонятная капель в комнате.

– Феофил Трифонович, – он повернулся к дворнику, – когда вы видели инженера в последний раз, как он выглядел? Бледен не был? На плохое самочувствие не жаловался?

– Да нет. Вид у них был… как бы слегка смущенный. Но – что больными они смотрелись, этого никак сказать не могу. Да и не жаловались они ни на что. Дали мне рубль за хлопоты и пошли в подъезд – бодро, ни разу не запнулись.

– Вы думаете, – спросил управдом Киселев Николая, – у Сергея Ивановича случился инфаркт? Или что-то в этом роде? Надо дверь ломать?

– Что-то у него наверняка случилось, – сказал Николай. – Но дверь ломать погодите. Его соседи сверху сейчас дома? Если они разрешат, я спущусь из их окна на балкон инженера, войду в квартиру и отопру дверь изнутри.

Четвертый этаж дома Жолтовского оснастили балконами, а вот этажом выше их уже не было.

– Вот это было бы дело! – обрадовался управдом. – Я вам и веревку прочную могу подыскать – трос какой-нибудь.

– Трос у меня найдется, – заверил его Николай, а потом обратился к домработнице: – А к вам, Анна Степановна, у меня вопрос: у инженера в квартире есть большие емкости с водой? Может, аквариумы стоят в спальне?

– Да что вы! – Домработница даже удивилась. – В спальне ихней из обстановки – только две кровати, шифоньер да тумбочка! Никаких аквариумов там нету.

4

Соседи из квартиры на пятом этаже – конструктор-оружейник и его жена, – сперва начали возмущаться, когда звонки в дверь их разбудили. Но, узнав, что с их соседом снизу стряслась какая-то беда, тотчас впустили в свою квартиру и Скрябина, и управдома Киселева.

Николай успел перед тем сбегать к себе домой и взять моток сверхпрочного троса – из наркомвнудельской экипировки, которую он всегда держал под рукой на случай, если его неожиданно вызовут на место преступления. Свой «ТТ» он брать из дому не стал, но прихватил финский нож в ножнах – тоже один из элементов вооружения сотрудников НКВД. А перед уходом попытался наскоро покормить своего кота – благо, ливерная колбаса для него всегда лежала наготове на полке новенького заграничного холодильника.

Однако Вальмон так и не вышел из хозяйской спальни: сидел перед кроватью Николая и провожал взглядом каждую каплю, срывавшуюся с лепнины на потолке. Пушистый зверь больше уже не выглядел ангелом. Скорее уж он – лаже будучи белым – смотрелся как демонический кот: ведьмовской.

И вот теперь Скрябин, привязав конец троса к батарее центрального отопления, вылез из окна на подоконник квартиры пятого этажа.

– Только вы уж не сверзитесь вниз, – напутствовал его управдом, – а то у нас будет вместо одного…

Он осекся на полуслове, но Скрябин понял, что управдом хотел сказать: будет вместо одного трупа – два. «Стало быть, он уже знает или подозревает, что Сергей Иванович мертв», – подумал Николай.

Он сбросил на нижний балкон свой трос, с привычной ловкостью спустился по нему и уже через минуту входил в гостиную инженера через незапертую балконную дверь.

Первым, что увидел Николай, был круглый обеденный стол, который до этого наверняка стоял в центре комнаты, а теперь лежал на боку возле двойных дверей гостиной – как если бы им пытались забаррикадировать вход. Но сами двери, выходившие в коридор, были распахнуты настежь. Сброшенная со стола темно-красная плюшевая скатерть висела на люстре, зацепившись за два из пяти ее рожков – словно палаческая мантия. Причем три лампочки, которые эта «мантия» не прятала, были не разбиты, а будто бы раздавлены.

Николай шагнул в комнату и тут же запнулся об одну из сброшенных на пол диванных подушек. А при следующем шаге под его летней туфлей захрустели мелкие осколки хрустальной вазы, разбросанные по полу размашистым веером.

– Если тут происходило побоище, – пробормотал Скрябин, – то почему же я не проснулся от грохота?

Он прошел от балкона к дверям в коридор, по пути наступая еще на какие-то обломки, на выдернутые из кресел куски ватиновой набивки, на щепки от шкафов и даже на оторванные от стен куски обоев. Но, очутившись в коридоре, Николай и не подумал впустить в квартиру управдома Киселева, дворника Феофила и домработницу Нюшу. Вместо этого он шагнул к двери второй комнаты – той, что располагалась над его спальней.

– Надо вникнуть, в чем тут суть, – пробормотал он.

Откуда у него в мозгу возникла фраза – Николай, хоть убей, понять не мог. Свой утренний сон молодой человек ухитрился позабыть напрочь.

5

Николай знал, что у Сергея Ивановича есть пес – немецкая овчарка по кличке Дик. Однако старший лейтенант госбезопасности решил: собака осталась на даче, иначе непременно подала бы голос. А из спальни инженера не доносилось ни звука.

Дверь спальни изнутри что-то стопорило, но Николай надавил посильнее и сдвинул преграду с места. Она заскользила по паркетному полу, как салазки по укатанному снегу. И Скрябин переступил порог.

Первое, что он ощутил, это – прохладу. В середине июля солнце уже жарило вовсю к восьми часам утра, и в квартире самого Скрябина было сейчас наверняка никак не меньше 25 градусов по Цельсию. А здесь термометр показал бы от силы градусов 15. И Николай уразумел, где тут собака зарыта, когда увидел, что блокировало дверь.

Вход в спальню инженера преграждала невероятной чистоты и прозрачности глыба льда – размером с тележку мороженщика. А внутри этой глыбы темнел силуэт собаки – которая окостенела от холода с оскаленными зубами, но с зажатым между задними лапами мохнатым хвостом. Огромный пес в последние мгновения своей недолгой собачьей жизни явно испытал неимоверный ужас. Его темно-карие глаза глядели куда-то вверх, почти в потолок. И казалось, что они всё еще выражают отчаяние и ярость.

А в паре шагов от несчастного пса застыл его хозяин.

В спальне инженера стояли две кровати: его самого и его жены, которую сегодня по возвращении из Ялты ожидал сюрпризец. Проход между кроватями, в который затиснули тумбочку с маленькой лампой-ночником под алым абажуром, располагался там же, где этажом ниже находилась кровать Николая Скрябина. В этом проходе Сергей Иванович не сидел, не стоял и не лежал. Он делал и то, и другое, и третье одновременно – внутри хрустально прозрачного льда. Одна нога инженера – обутого в уличные ботинки – стояла на полу. Но другая его нога была занесена так, словно он хотел перепрыгнуть через находившуюся рядом с ним спинку кровати. При этом голову инженер запрокинул и выбросил вперед обе руки. Они составляли параллельную линию с полом, и эта позиция рук и головы с определенного ракурса создавала иллюзию, что человек лежит.

Инженер и его собака оледенели явно уже несколько часов тому назад. И теперь начали потихоньку подтаивать, образуя на полу изрядную лужу воды, которая и протекала в квартиру Скрябина.

Когда Николай вошел в комнату, он сразу же услышал легкое потрескивание – как если бы кто-то ломал тонкие сухие веточки. Но теперь он понял, что происходило на самом деле: это трескался лед, заключавший в себе человека и собаку. На глазах Николая от глыбы с Сергеем Ивановичем внутри откололся небольшой фрагмент и упал на паркетный пол. От этого ледяного осколка куда более отчетливо исходило мерцающее сияние. И походило оно уже не на некое подобие светящего дымка, которое Скрябин видел у себя на пальцах. Это свечение было вполне себе ярким – так светятся в темноте фосфоресцирующие стрелки компаса. И оно имело форму: походило на круглый предмет с хвостиком – на что-то вроде крохотного клубка, от которого отмоталась длинная нитка.

Правда, форма эта оказалась нестойкой: почти тотчас распалась на множество крохотных светящихся точек. И все они начали медленно гаснуть.

Скрябин вытянул из ножен финский нож и его острием отколол от ледяной глыбы маленький кусочек. Ледышка полежала на его ладони, холодя её и испуская зеленоватое свечение, а потом тоже рассыпалась на крохотные искры. И Николай снова увидел нечто хвостатое в этом свечении, но так и не сумел понять – вникнуть, – что это.

– Ладно, – решил он, – пора принимать меры.

6

На стене в прихожей, возле большого прямоугольного зеркала в массивной золоченой раме, висел телефонный аппарат. Николай вытащил из кармана брюк носовой платок и через него взялся за эбонитовую трубку – хоть и был уверен: тот, кто побывал до него в квартире инженера, нигде своих отпечатков пальцев не оставил.

Номер, который набрал старший лейтенант госбезопасности, сам он знал на память. Но вот из всех прочих сотрудников, работавших в здании на площади Дзержинского, он не был известен почти никому.

Поприветствовав того, кто взял трубку, Николай назвал себя и потом говорил минут пять или семь – никто его не перебивал. Во входную дверь квартиры, правда, за это время раз пять звонили. И с лестничной площадки доносились встревоженные голоса управдома, дворника и домработницы Нюши. Но старший лейтенант госбезопасности их игнорировал. Ведь это явно было оно – то самое уникальное дело, о котором он столько грезил!

Наконец, повесив трубку, он подошел к входной двери и распахнул её. Но внутрь никого не впустил – сам немедленно шагнул за порог, проговорил:

– До прихода сотрудников НКВД никому не входить! Это – место преступления.

А потом плотно прикрыл за собой дверь, на которой красовалась медная табличка с затейливой гравировкой, напоминавшей росчерк каллиграфов XIX века: Хомяков Сергей Иванович.

Глава 2. Проект «Ярополк»

16 июля 1939 года. Воскресенье

1

Сотрудникам НКВД СССР никто не гарантировал выходных дней. И даже те, кто привык по воскресеньям отдыхать, знали, что в любой момент их могут вызвать на службу. Но был человек, которого и не требовалось вызывать на площадь Дзержинского. То был руководитель проекта «Ярополк» – загадочной структуры Наркомата внутренних дел, входившей в состав его самого влиятельного главка: Главного управления госбезопасности.

Валентин Сергеевич Смышляев, известный большинству подчиненных под псевдонимом Резонов, все воскресные дни напролет проводил в своем служебном кабинете, куда со всей территории Союза ССР стекались сведения о событиях весьма специфического свойства. Одно упоминание таких событий могло бы стоить обычному сотруднику НКВД не только карьеры, но и места среди людей, не отягощенных подозрением в опасных и необратимых расстройствах психики. Ну, не могли происходить подобные вещи в великой стране атеистов и материалистов! Однако Валентин Сергеевич уж никак не входил в число обычных сотрудников Лубянки. Равно как и его молодой подчиненный, с которым он теперь беседовал.

Николай Скрябин состоял в «Ярополке» уже без малого четыре года – был приглашен в него восемнадцатилетним студентом юридического факультета МГУ. И Валентин Сергеевич признавал, что для такого приглашения имелись все основания. Golden Boy – так именовал его Смышляев мысленно. И мысленно же усмехался, представляя, как взбеленился бы Скрябин, если бы узнал про Золотого мальчика. Впрочем, наверняка он и сам отдавал себе отчет в том, что стал подлинной находкой для проекта.

Во-первых, Николай Скрябин имел подтвержденные экспертами «Ярополка» способности к телекинезу и ясновидению, а также подозревался в скрытом обладании спиритическими способностями – хотя об этом данных у Валентина Сергеевича не было. Во-вторых, Скрябин обладал редким даром к разгадыванию сверхсложных интеллектуальных загадок. И неспроста в студенческие годы он получил от однокашников прозвище принц Калаф – в честь знаменитого персонажа «Принцессы Турандот». Не Golden Boy – но что-то близкое. Да к тому же Скрябин, подобно сказочному принцу, был невероятно красив – со своими нефритово-зелеными глазами, черной шевелюрой и лицом, как у голливудского киноактера.

Но всё же самым ценным для «Ярополка» являлось то, что Николай Скрябин умел направлять свой нетерпеливый ум на действия практического свойства. Уже почти год он возглавлял в «Ярополке» собственную следственную группу – с самого момента защиты своего юридического диплома на засекреченную тему «Криминология парапсихических феноменов». И эта группа всегда достигала в своей деятельности быстрых результатов. А главное – за минувший год никто из подчиненных Скрябина не погиб и не пострадал серьезно. Что было немалой редкостью для проекта – с учетом того, какого рода феномены становились предметом проводимых им расследований. Вот только – сам Николай Скрябин уже раз десять мог за это время погибнуть. Поскольку был, в дополнение ко всему остальному, самонадеян до крайности и упрям, как черт.

И вот теперь Скрябин говорил Валентину Сергеевичу, своему шефу:

– Я считаю, инженера Хомякова что-то сильно озадачило и даже напугало, когда он отдыхал у себя на даче. Опрос его дачных соседей показал, что вчера примерно в девять вечера он взял на поводок своего пса и с ним вместе пошел на железнодорожную станцию – к поезду, следовавшему в Москву. А ведь в гараже у него стоял личный автомобиль – «ЗиС-101»!

– Он ушел с дачи в девять? – переспросил Смышляев. – Сколько же времени идет поезд от дачного поселка до Москвы?

– По расписанию – один час и двадцать минут. И на Казанском вокзале мне сообщили, что поезд прибыл без задержек – в 22.40. Так что возникает вопрос: где инженер Хомяков провел время до половины третьего ночи? Именно тогда он разбудил дворника Феофила Силантьева, чтобы тот отпер ему ворота дома.

– И ответа на этот вопрос у вас пока нет.

– Полного – нет, – сказал Николай. – Но на перроне кое-кто обратил внимание на человека с немецкой овчаркой на поводке.

И Скрябин стал пересказывать то, что ему поведал седоусый пожилой носильщик с Казанского вокзала, носивший заковыристое имечко Евграф Галактионович.

2

Носильщик сразу же заприметил этого пассажира. С поезда тот сошел, ведя на поводке здоровенного пса. Наверняка ехал с ним в тамбуре – вряд ли его пустили бы в вагон с этакой псиной. Впрочем, пес этот выглядел как бы присмиревшим. То ли получил только что нагоняй от хозяина, то ли просто боялся ездить по железной дороге. Но всё равно Евграф Галактионович глядел на овчарку с опаской: собака была без намордника, и Бог весть, что ей взбрело бы в голову? Благодаря столь пристальному вниманию носильщик и заметил это. А, заметив, решил, что у него с устатку просто двоится в глазах. И тщательно протер глаза кулаками.

Но, когда он посмотрел на собаку снова (она уже отдалилась от него вместе с хозяином шагов на пять-шесть), из спины у неё по-прежнему рос второй хвост. Ну, то есть, не овчарочий хвост – он у пса имелся один и располагался там, где положено. Другой хвост был иного качества: тонкая короткая загогулинка, поднимавшаяся у пса над спиной на высоту примерно двух спичечных коробков, поставленных один на другой на попа. И у носильщика не возникло никаких сомнений в том, что эта загогулинка светилась. Причем был это не отраженный свет вокзальных огней, а совершенно самостоятельное свечение – более всего напоминавшее зеленоватые огоньки болотных гнилушек.

И пес ощущал наличие лишнего хвоста – может, оттого и присмирел. Он раза три или четыре приостанавливался и пытался цапнуть самого себя за спину. Однако не доставал до нужной точки. А хозяин каждый раз дергал поводок и тянул его дальше. Так они и вошли в вокзальное здание – где в суете и суматохе никто не обратил на них внимания.

– Других свидетелей, помимо носильщика, я пока не нашел, – сказал Николай. – И я не знаю, что делал инженер в течение трех с лишним часов – перед тем, как вернулся домой, оставил пса в прихожей, а сам пошел в гостиную. Причем даже не переобулся. А его домработница уверяет, что он всегда менял ботинки на домашние шлепанцы, едва переступал порог.

– Он в гостиной что-то искал? Оружие?

– Револьвер системы «наган» лежал у него в спальне, в ящике прикроватной тумбочки. Но он даже не стал его доставать. А пока инженер находился в гостиной, кто-то проник в его квартиру. Хотя я думаю: уместнее будет сказать – что-то проникло. Сперва оно обозначило свое присутствие в коридоре. Возможно, напугало пса, и тот залаял или заскулил. Так что его хозяин заподозрил недоброе и попытался забаррикадировать двери гостиной круглым обеденным столом. Вот только – не особенно это ему помогло. И он, как я предполагаю, знал, что не поможет.

3

Николай Скрябин понимал, что лукавит: то, что он излагал Смышляеву, было не совсем предположеньями. Сегодня он – вместе с вызванной им следственной группой из «Ярополка» и управдомом с дворником в качестве понятых – повторно осмотрел квартиру инженера. И при этом осмотре перед ним совершенно отчетливо вставали картины произошедшего.

Скрябин видел, как инженер в ужасе отшвыривает от стола темно-красную, как мантия палача, скатерть, которая повисает на двух рожках электрической люстры. И как в мгновение ока подкатывает круглый стол к двойным дверям гостиной. И как тут же в люстре гаснут все лампочки разом. Возможно, Хомяков думает, что это он сам нечаянно вывел люстру из строя. Но Николай знает: все пять лампочек лопнули под воздействием сильнейшего давления извне. Причем давление это ощущает и сам инженер – в виде внезапно поразившей его глухоты. А вместе с ним пузырь беззвучия затягивает в себя и соседей Хомякова – не давая им пробудиться от начавшегося тарарама.

Николай наблюдал, как Сергей Иванович мечется по комнате, прижав ладони к ушам. Как сшибает на пол всё, что попадается ему на пути. И как стол откатывается в сторону. А затем в гостиную инженера врывается…

Но что именно ворвалось – Николай не успел ни предположить, ни увидеть внутренним взором. К его огромной досаде, как раз в этот момент к нему обратился с вопросом его давний друг Михаил Кедров, в прошлом – его однокурсник по юридическому факультету МГУ, а ныне – его подчиненный, лейтенант госбезопасности.

– Как считаешь, – спросил Миша, – если гипотетическое нечто планировало заморозить Хомякова, то почему оно не проделало это прямо здесь? Почему дождалось, пока он перейдет в спальню?

– Думаю, – сказал Николай, – это нечто желало заморозить не только инженера, но и его собаку. А вместе пес и хозяин оказались только там. Пойдем-ка и мы туда!

Они с Кедровым вышли из гостиной и направились в спальню, а дворник и управдом потопали за ними следом. Так что в спальне инженера стало не протолкнуться: двое технических сотрудников «Ярополка» уже готовили там к перемещению ключевые улики – куски льда с вмерзшими в них трупами человека и собаки. И от ледяных глыб продолжали с сухим призвуком откалываться крохотные фрагменты.

Николай допустил промашку: не подготовил к предстоящему зрелищу управдома Киселева и дворника Силантьева. И те застыли у дверей спальни, как два соляных столба. Впрочем, дворник-то еще ничего – он лишь крякнул при виде страшной картины да широко перекрестился. Иное дело – Иван Кузьмич Киселев. У бедолаги седоватая щетина на лице буквально поднялась дыбом, губы задрожали, а в глазах отобразилось омертвелое отрицание.

– Н-н-нет, – забормотал он, – это всё не взаправду! Откуда это в моем доме? Это к-к-какой-то фокус! Иллюзия!

Прежде Николай Скрябин ни разу не слышал, чтобы управдом заикался.

– Да не иллюзия это, гражданин понятой, – с усмешкой заметил один из техников, которые уже поместили обе ледяные глыбы на два поддона и теперь крепили их тросами. – Мы все видим одно и то же! Так что и вам придется наш протокол подписать – засвидетельствовать увиденное. Такова процедура!

– Ну, тогда, значит… – Иван Кузьмич Киселев страшно смешался и не менее минуты предавался раздумьям, но потом вдруг воскликнул – почти что с исступленной радостью: – Ну, тогда вот что это значит! Инженер Хомяков разработал у себя на железной дороге холодильный вагон – для перевозки скоропортящихся продуктов. И случайно в нем захлопнулся – вместе со своей собакой! Там они и вмерзли в лед!

Миша Кедров не выдержал: невзирая на весь трагизм ситуации, фыркнул от смеха. А Николай Скрябин сказал – даже не улыбнувшись:

– Ну да, а испытывал он холодильный вагон у себя дома, прямо в своей спальне. Взял, так сказать, работу на дом.

– Да конечно же, конечно! – еще пуще возликовал управдом. – Ведь и жена его частенько жаловалась соседкам: муж, дескать, и дома по выходным работой занимается! Я сам это слышал, могу подтвердить!

Техники из «Ярополка» неприлично заржали при этих словах, а Скрябин – всё с такой же серьезной миной – проговорил:

– Что же, Иван Кузьмич, остается только выяснить, кто украл этот вагон из вверенного вам дома – после того как сам инженер и немецкая овчарка по кличке Дик внутри вагона замерзли.

– Кто украл? – На лице управдома отобразилась серьезнейшая работа мысли. – Вот об этом я не подумал… А ведь и правда – раз его тут нет, стало быть: украли.

Но тут некстати вступил в разговор дворник Феофил:

– Да окститесь вы, Иван Кузьмич! Как бы он этот вагон в квартиру-то пронес?

Но управдом, казалось, этого вопроса ожидал.

– А в разобранном виде! – торжественно воскликнул он. – Собрал, поработал над ним, сколько нужно было, а потом разобрал снова! А детальки от него, должно быть, куда-то спрятал – вот мы их и не видим.

– Угу, угу, – покивал Николай, – спрятал – после того, как замерз в вагоне вместе с собакой.

Иван Кузьмич ошалело глянул на него, явно не зная, как реагировать. А два техника тем временем зацепили поддоны крючьями и выволокли их в прихожую квартиры инженера.

– Да хватить уже тебе, Колька, над ним трунить, – шепнул Миша другу. – Пусть уж он идет, что ли, отсюда – вместе с дворником!

«Да и вправду – пусть идет», – подумал Николай и громко сказал:

– Ваши соображенья, Иван Кузьмич, мы непременно учтем. А пока я попрошу вас и Феофила Трифоновича проводить наших товарищей до ворот дома. Возможно, им потребуется от вас какая-нибудь помощь.

– Это да, это можно! – И дворник поспешил за техниками следом.

А вот Киселев – тот еще немножко задержался. И сказал такую вещь, от которой у Николая разом пропала охота над управдомом трунить.

– Я, Николай Вячеславович, вот еще что хочу прибавить. – Он шагнул к Скрябину и, поскольку был существенно ниже его ростом, запрокинул голову, чтобы встретиться с ним глазами. – Сегодня-то, чего греха таить, я сразу подумал: карачун инженеру пришел. Я в четверг видел его в последний раз – он стоял тогда на лестнице, как раз на площадке между вашим этажом и своим. И в руках держал раскрытую папку с какими-то бумагами. Я мимо него прошел, поздоровался – так он меня даже не заметил! Всё в бумажках этих копался! И так лихорадочно, знаете ли, нервно – как если бы от этого его жизнь зависела.

– Ну, и причем здесь карачун? – удивился Миша Кедров.

– Да ясно же! Потерял инженер какой-то важный служебный документ! Вот я и решил утром, когда Нюша меня с постели подняла: может, сердце у бедолаги на этой почве прихватило, а, может, он и вовсе – того!..

Управдом поднес к виску указательный палец правой руки, но не покрутил им, а сделал такое движение, будто спускал курок. И губами издал короткое «п-ф-ф…» Теперь он уже не заикался.

4

– И всё-таки странно, – сказал Миша, когда Киселев вышел из квартиры вслед за дворником, – что Хомяков так и не вытащил свой наган из тумбочки. Не для того, конечно, чтобы застрелиться – для самообороны.

– Понимал, что проку от этого не будет. – Скрябин в задумчивости ерошил правой рукой волосы у себя на затылке. – Если б ни это – ну, и если бы я сам не увидел сегодня кое-что, – я, может, и сам попытался бы найти естественные объяснения случившемуся.

– Предположил бы, что кто-то и впрямь принес сюда холодильную установку, а потом демонтировал её, спрятал детали в квартире, а сам сбежал через окошко? – усмехнулся Миша.

– Но сейчас-то нам уж точно нужно искать не детали от холодильника…

– Ту папку с документами? – догадался Кедров.

– Верно. Инженер пришел домой и сразу ринулся в гостиную – только не для того, чтобы эту папку оттуда забрать. Думаю, он собирался её там спрятать. Дворник не видел её ночью у него в руках, но на инженере был пиджак, и папка вполне могла находиться под ним.

– Он с дачи её привез?

– Может – да, может – нет. Он спрятал папку, а потом что-то проникло в квартиру. И Хомяков понял, что оказался в смертельной опасности. Он перебежал из гостиной в спальню, и за ним последовал туда пес. Ринулся к хозяину, в надежде защитить его хотя бы ценой своей жизни. А в итоге они оба погибли: и человек, и собака. Идем – будем обыскивать гостиную инженера.

На поиски папки у Скрябина и Кедрова ушло около часа, но они всё-таки обнаружили её. Тайник находился за плинтусом, к которому был придвинут раскуроченный диван Сергея Ивановича.

5

– И кто будет сегодня встречать на вокзале жену Хомякова? – спросил Валентин Сергеевич, когда Николай закончил свой рассказ.

Руководитель «Ярополка» уже успел просмотреть содержимое той папки. И, как до него – Скрябин и Кедров, только в недоумении пожал плечами.

– Лейтенант госбезопасности Кедров её встретит, подготовит, как сможет, и отвезет домой. Ну и, между делом – порасспросит. Но, если хотите знать мое мнение: эти расспросы ничего не дадут.

– А вы, очевидно, возлагаете надежды на что-то другое?

Надежды у Скрябина и вправду были, поскольку нынче вечером он планировал кое с кем встретиться.

– Да, Валентин Сергеевич, – кивнул он. – И я прошу вашего согласия на то, чтобы использовать при расследовании данного дела все ресурсы проекта «Ярополк».

Смышляев поглядел на Николая длинным и каким-то малопонятным взглядом.

– Вы можете привлечь к расследованию любых участников проекта – кого сочтете необходимым. И неофициально я готов оказать вам полное содействие – во всех ваших действиях.

– Неофициально? – Скрябин чуть приподнял брови.

– Именно так. Формально – гибель инженера Хомякова произошла по причине гипотермии. И пока во всех документах будет значиться именно это. А со всех, причастных к расследованию, мы возьмем подписку о неразглашении.

– В этом деле есть какие-то обстоятельства, о которых я не знаю?

– Вы не знаете главного. – Валентин Сергеевич вздохнул. – Очень похожим делом уже занималась другая следственная группа «Ярополка» – она вернулась из Белоруссии два месяца тому назад. Вот – полные материалы того дела. – Он подтолкнул к Скрябину через стол папку-скоросшиватель. – И здесь же вы найдете список участников той группы.

Николай взял папку со стола, но не раскрыл – задержал взгляд на её обложке. Поверх сделанной от руки надписи с номером расследования краснел прямоугольный штемпель: Дело закрыто.

– Я могу привлечь к этому делу внешних экспертов? – Николай перевёл взгляд на Валентина Сергеевича. – Например, тоже взяв с них подписку о неразглашении?

На губах Резонова-Смышляева мелькнула едва заметная улыбка: он явно понял, кого имеет в виду его подчиненный.

– Если вы уверены в надёжности этих экспертов, – сказал руководитель проекта «Ярополка», – я против их привлечения возражать не стану.

6

Николай быстро шагал к воротам Александровского сада, понимая, что немного опаздывает. И еще издалека заметил Лару. Ему стало немного стыдно, что она пришла раньше него самого. Но предстоящая встреча с ней так радовала его, что эта радость немедленно вытеснила все другие его чувства. И, чтобы поглядеть на неё немного, оставаясь незамеченным, он приостановился – не поспешил к ней подходить.

Лара была довольно высокой, хотя ему самому – чуть выше плеча. Он унаследовал от родственников по линии матери долговязость – вымахал под метр девяносто. А в Ларе высокий для женщины рост сочетался с худобой – не от болезненности, впрочем, а просто от тонкости в кости. Свои длинные – ниже плеч – русые волосы Лара уложила сегодня в какую-то модную прическу, подкрасила губы карминово-красной помадой и даже успела принарядиться для их встречи, благо, жила она как раз напротив Ленинской библиотеки, своего места работы. На девушке было нарядное шифоновое платье, в руках – маленькая сумочка. Лицом –округлым, не под стать фигуре, – Лара походила на Неизвестную с портрета художника Крамского. Только шляпки со страусовым пером не хватало для полного сходства.

Тут девушка ощутила, что на неё смотрят, повернулась – и встретилась глазами с Николаем. Лицо её озарила улыбка, но потом она деланно нахмурилась и постучала указательным пальцем правой руки по левому запястью, на котором поблескивали часики. Николай улыбнулся ей в ответ и в извиняющемся жесте вскинул руки, взмахнув черной кожаной папкой – той, которую они с Мишей нашли утром.

7

Александровский сад ясным воскресным вечером наводняли отдыхающие горожане. Так что свободную скамейку Николай и Лара отыскали не без труда. Они сели рядышком, и Скрябин тотчас передал свою папку девушке – которая взглядывала на неё с любопытством уже раз пять.

– Вот, – проговорил он, – хочу тебе кое-что показать.

Формально-то он, конечно, не имел права показывать ей материалы по делу – без пресловутой подписки о неразглашении. Но Валентин Сергеевич сегодня фактически предоставил карт-бланш Скрябину. Должно быть, догадался: тот в любом случае привлечет к этому расследованию Ларису Рязанцеву: сотрудницу Библиотеки имени Ленина, выпускницу Историко-архивного института.

С момента их первой встречи – в одном старинном приокском селе, где Николай проводил расследование, а Лара собирала материалы для своей дипломной работы, – не прошло и двух месяцев. Но на деле их судьбы соприкоснулись намного раньше – по совпадению или по предопределению. Лара жила сейчас в той самой комнате в коммунальной квартире на Моховой, 10, где до неё три года прожил сам Николай – когда приехал учиться в Москву из Ленинграда, своего родного города.

Девушка раскрыла папку, но тут же бросила на Николая удивленный взгляд.

– Эти вещи – они из музея или из какого-то архива? – спросила она.

– Понятия не имею, – сказал Николай.

И Лара принялась по одному вытаскивать из папки предметы, оглядывать их и помещать обратно. Их скамейка стояла в густой тени деревьев, и никто не мог видеть, что она извлекала.

Во-первых, девушка вытащила и рассмотрела старинный дагерротип. Маленький снимок, наклеенный на картон, запечатлел мужчину средних лет в статском мундире, с щегольски подкрученными усами, который сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Правая его рука лежала на кресельном подлокотнике, левая – на колене. На его безымянном пальце отчетливо выделялся массивный золотой перстень с каким-то гербом. И кто-то тщательно затер печать с названием фотоателье и рукописную чернильную надпись на обороте дагерротипа.

Во-вторых, Лара оглядела целую стопку старых писем. Написанные двумя разными почерками, со старорежимной орфографией, письма эти были без конвертов. Зато их скрепляли фигурные зажимы в виде птичьих крыльев – серебряные, судя по всему. Обращения в начале каждого письма, равно как и подписи, были вымараны чернилами, которые от времени приобрели коричневатый оттенок. Спасибо, хоть писали эти двое по-русски, а не по-французски, к примеру!

После писем Лара вытянула из папки что-то вроде картонного веера. Девушка раскрыла его, и стало видно: одна его сторона покрыта какими-то замысловатыми черными значками, более всего напоминающими скандинавские руны.

И, наконец, она извлекла наружу старинную географическую карту. Сверху значилось: Карта Минской губернии, а рядом с масштабной линейкой было указано: Масштаб 10 верст в английском дюйме. На карте этой темнело не меньше десятка карандашных пометок: звездочек и кружочков.

Глядя на всё это, девушка в задумчивости кусала губы – и сама того не замечала. Иначе наверняка прекратила бы это делать: карминовая помада на её губах размазалась так, словно она с кем-то страстно целовалась.

– Какой странный набор… – прошептала, наконец, Лара, а потом снова глянула на Николая: – Это улики по какому-то новому делу, которое ты будешь расследовать?

– Угадала. Эту папку жертва преступления убрала в тайник за несколько минут до своей смерти.

– А могу я оставить это у себя – для изучения? Я понимаю, что не состою на службе в НКВД, но всё-таки…

Николай перебил её:

– Именно об этом я и хотел тебя попросить: изучить содержимое папки и дать свое заключение – профессиональное. – Он уже больше месяца безуспешно уговаривал её перейти из Ленинской библиотеки в проект «Ярополк», и втайне рассчитывал: участие в этом деле сломит Ларино упрямство. – Но что ты об этом думаешь прямо сейчас? Что тебе пришло бы в голову, если бы ты нашла такую папку, скажем, на библиотечной полке?

– Я решила бы, что в прошлом веке кто-то проводил некие рискованные изыскания близ Минска. И хотел сделать их результаты максимально анонимными. Но вот насчет этого предмета, – она постучала пальцем по вееру, – я высказала бы не предположение, а совершенно определенное мнение. Вот эти руны – Альгиз, Турисаз – скандинавские эзотерики традиционно использовали в критических ситуациях для активной защиты. А веер напрямую связан со стихией воздуха. Так что его владелец наверняка хотел обезопасить себя от кого-то или чего-то, что могло подобраться к нему не по земле и не воде – воздушным путем.

Глава 3. Казанский вокзал

17 июля 1939 года. Понедельник

1

Евграф Иевлев, пятидесяти девяти лет от роду, служил на Казанском вокзале носильщиком уже больше тридцати лет – с тех пор, как давно, еще при царском режиме, приехал в Москву из своей деревеньки под Рязанью. Он сошел на этом самом вокзале с поезда и поначалу взялся здесь разгружать вагоны – за кусок хлеба и крышу над головой. Да так тут и остался.

А сейчас у него было аж целых две комнаты в коммунальной квартире! Правда, проживали в них, помимо него самого, еще его дочь и три её малолетних сына. Их отец – которому эти комнаты и выделили – был рабочий-метростроевец, крепкий мужик, надежный. Да вот беда: погиб он два года тому назад, когда затопило при прокладке один из метротуннелей. И осталась дочка Евграфа Галактионовича вдовой. Детям, правда, назначили пенсию за погибшего родителя, и на их пропитание денег хватало. Но уж на одежу с обувкой – извиняйте! Старшенький-то ничего – ему всё доставалось новым. Среднему – так-сяк: поношенные вещи, но не позорные. А вот когда они попадали к младшенькому внуку, Алешеньке, дедову любимцу, но были это уже натуральные обноски.

Вот, жалеючи дочку с внуками, Евграф Галактионович и пахал на вокзале в две смены и почти без выходных дней. Так что и в понедельник вечером он еще не покинул свой пост на перроне, хоть и трудился всю ночь напролет и в субботу, и в воскресенье. А вчера днем еще и давал показания нежданно нагрянувшему сотруднику НКВД. Молодому, вежливому, но всё равно – страшному для всякого, кто смотрел на его удостоверение с вытисненной золотом надписью на красной обложке: НКВД СССР Главное управление государственной безопасности.

Неудивительно, что Евграф Галактионович изрядно перетрухнул, рассказывая обходительному наркомвнудельцу о пассажире с собакой, которого он видел давеча на перроне. А потом еще надо было пойти с ним в кабинет начальника вокзала, где молодой человек, назвавшийся Николаем Скрябиным, запротоколировал рассказ носильщика и дал тому на подпись. Иевлев едва-едва сумел на листе бумаги расписаться: читать и писать он почти что не умел.

И вот теперь, в начале новой трудовой недели, Евграф Иевлев ощущал себя вчистую измочаленным. В серых сумерках летнего вечера он медленно катил по перрону тележку для багажа, пока что – пустую, испытывая сильное искушение: бросить всё на сегодня, не ждать прибытия следующего поезда, а пойти домой, к дочке и внукам. И он решил уже: вот сейчас он сделает разворот и пойдет со своей тележкой в противоположную сторону, к вокзальному зданию. Но тут прямо перед ним на перроне возник человек: худощавый мужчина довольно высокого роста, в светлой пиджачной паре. Лицо его скрывали не только сгущавшиеся сумерки, но и поля летней сетчатой шляпы.

«Откуда ж он взялся? – мелькнуло у Иевлева в голове. – Нешто – прямо с рельсов выбрался на платформу?..»

А мужчина в шляпе шагнул к нему, так что одна низкая тележка оказалась между ними.

– Евграф Иевлев? – спросил он.

Носильщик медленно кивнул. Его внезапно обуял дикий, непереносимый ужас. Он заметил, что платформа, на которой они двое стоят сейчас, совершенно пуста – чего на вокзале и не бывает-то никогда. А незнакомец в сетчатой шляпе вдруг резко отпихнул ногой тележку, что худо-бедно создавала между ними преграду. Тележка больно ударила по пальцам Иевлева, который всё еще сжимал её ручку, и с громыханьем откатилась вбок. А толкнувший её человек опустил правую руку, которую до этого держал за спиной.

И Евграф Иевлев с непереносимой ясностью понял две вещи. Во-первых, до него дошло, что уже встречал этого человека прежде – видел эту чуть сутуловатую фигуру, этот востренький носик, торчащий из-под полей шляпы. А, во-вторых, он уразумел, что находилось в руке у востроносого человека. Носильщик издал горлом сухой, щелкающий звук – попытался закричать, позвать на помощь! И, развернувшись кругом, прыгающей побежкой пустился наутек: вдоль диковинно безлюдного перрона, вонявшего жирными котлетами и креозотом.

2

Вечером понедельника Николай Скрябин позвонил из наркомата в Ленинку, Ларе – был уверен, что она допоздна засидится на работе. Будет корпеть над загадкой, которую он ей подкинул. И точно: её сразу же позвали к телефону.

– Кое-что что мне удалось узнать, – сказала ему девушка.

Но говорила она так скованно, что перед глазами Скрябина словно красная лампочка замигала. Ясно было: рядом с Ларой находился кто-то из её коллег. Прислушивается. Выискивает в сказанном ею тайные смыслы.

– Давай встретимся завтра, – сказал Николай. – К завтрашнему вечеру ты успеешь завершить свои изыскания?

И Лариса Рязанцева заверила его, что – да, успеет.

На том их разговор и завершился. И старший лейтенант госбезопасности занялся тем, к чему следовало бы приступить еще накануне. Перед собой на столе он в ряд разложил папки с личными делами тех сотрудников «Ярополка», которые посетили Минскую область в мае. Он раскрыл эти папки так, чтобы иметь перед глазами фотографии всех потенциальных фигурантов по делу. И принялся читать. Из-за своих собственных командировок, которые пришлись на это же самое время, Николай понятия не имел ни о «сигнале», полученном из Белорусской ССР, ни о результатах проведенного там расследования.

Белорусскую следственную группу возглавлял человек, который Скрябину был более или менее знаком и состоял в одном звании с ним: старший лейтенант госбезопасности Назарьев Андрей Валерьянович, 1905 года рождения. В «Ярополке», надо думать, он очутился благодаря своему подтвержденному дару психометрии: он умел считывать с материальных объектов сведения обо всех людях, которые хоть раз брали их в руки. Николай слышал о том, как Назарьев не раз и не два давал заключения по официальным делам, что велись за пределами «Ярополка». И заключения эти зачастую полностью обрушивали собранную до этого доказательную базу. Но – всегда принимались во внимание.

Вторым человеком в следственной группе – заместителем Назарьева – оказался самый молодой из её участников: Великанов Федор Васильевич, 1913 года рождения, лейтенант госбезопасности. С ним Скрябин знаком не был, хотя Великанов присоединился к проекту сразу после окончания исторического факультета МГУ, четыре года тому назад. То есть, одновременно с самим Скрябиным – которого рекрутировали, когда он был еще студентом. Но за это время их с Великановым пути ни разу не пересекались. Никаких особых талантов в личном деле Федора Васильевича не указывалось. Однако имелась приписка, сделанная от руки еще прежним руководителем «Ярополка», расстрелянным ныне Глебом Бокием: Замечен в склонности к выявлению исторических фактов, не поддающихся рациональному объяснению.

И с ними же в Белоруссию ездили два младших лейтенанта госбезопасности – не такое уж низкое звание, если учесть, что в общевойсковой иерархии оно соответствовало старшему лейтенанту. Но оба этих сотрудника могли бы уже получить звание и повыше – с учетом того, что и тот, и другой присоединились к проекту «Ярополк» в 1933 году, еще до того, как ОГПУ преобразовали в НКВД. Разве что – социальное происхождение у обоих было невыигрышное.

Один из двух младших лейтенантов был почти ровесником Назарьеву: Данилов Святослав Сергеевич, 1906 года рождения, уроженец Витебской губернии нынешней Белорусской ССР. И в графе «социальное происхождение» прямо значилось: из дворян. До поступления в ОГПУ/НКВД Данилов окончил Московский химико-технологический институт имени Менделеева. Туда его приняли благодаря выдающимся способностям, не посмотрели на дворянские корни. Однако на последнем курсе молодой человек учудил: написал работу «Зарождение и развитие алхимии в Европе». Уж какая муха его укусила – Бог знает. Данилова едва не выгнали с треском из института – не только без диплома, но даже и без справки об академической успеваемости. Но ему повезло – в некотором роде: он попал в поле зрения кого-то из «Ярополка». Так что фрондеру позволили-таки защитить диплом, а затем – то ли в качестве награды, то ли в наказание – отправили служить на Лубянку.

А вот у четвертого участника следственной группы, побывавшей в Белоруссии, в графе «социальное происхождение» в личном деле стоял жирный прочерк – небывалая вещь! Но Скрябин ничуть этому не удивился. Абашидзе Отар Тимурович, 1909 года рождения, почти наверняка происходил из грузинского княжеского рода. И кадровику «Ярополка» не захотелось портить свою отчетность такими сведениями. Вот он и предпочел сделать вид, что социальное происхождение сотрудника неизвестно. Чем Абашидзе занимался до 1933 года, где проживал – в личном деле тоже не указывалось. Равно как не имелось там и никаких сведений о его образовании. Зато в папку с его личным делом подшили один презанятный документец.

3

В то самое время, когда Николай Скрябин изучал документы в своем кабинете, седоусый носильщик Евграф Галактионович бежал по перрону – чуть ли не на каждом шагу запинаясь и боясь оглянуться. Он видел впереди, шагах в пятидесяти от себя, небольшую группку других вокзальных носильщиков. Они обсуждали что-то, размахивали руками, и на них отбрасывал тусклый свет один из перронных фонарей. В сторону Иевлева его сотоварищи не глядели. Да и то сказать: всё более густевшие сумерки скрывали его. У себя за спиной Евграф Галактионович слышал топот ног своего преследователя, однако этот демон явно мог бежать шибче. Мог бы уже настичь Евграфа Иевлева. Но почему-то с этим не спешил.

Носильщик снова попытался закричать, но горло его будто сдавили ржавые тиски. Причем сдавили не снаружи – изнутри. Ему удалось издать только какое-то невнятное сипенье, которое он и сам едва расслышал. Евграф Галактионович на бегу несколько раз взмахнул рукой, пытаясь привлечь внимание своих товарищей. Но те по-прежнему вдаль не смотрели, перрон не оглядывали.

Где-то неподалеку загудел паровоз, застучали колеса, и в голове Иевлева мелькнула шальная мысль: вот сейчас он обернется, поставит своему преследователю подножку и толкнет его под колеса приближающегося поезда. Но в тот же момент Евграф Галактионович сам получил сильнейший толчок в спину.

Он полетел вперед, врезался в асфальтовое покрытие перрона обеими руками, и ему стесало кожу с ладоней, как наждаком. Но носильщик почти не ощутил при этом боли. Всё, что в нем было, закостенело от ужаса – все фибры его души. Внезапно он понял, отчего преследователь не торопился его догонять: тощий мужик в сетчатой шляпе выжидал. Ему нужно было, чтобы они оба достигли именно этого места: части перрона, затененной противодождевым навесом для пассажиров и провожающих. Места, где они оба становились для всех вокруг совершенно невидимыми.

Медленно, как в страшном сне, Евграф Галактионович перекатился на спину. И увидел прямо над своим лицом блистающую синеватой сталью финку. Её сжимала рука, на которой желтела длинная, почти до локтя, брезентовая перчатка.

4

Николай вчитывался в строки докладной записки, которую в 1933 году составил на имя Глеба Бокия некий сотрудник ОГПУ с ничего не значащей для Скрябина фамилией Кожемякин. Тот писал:

Довожу до вашего сведения, что Абашидзе О.Т., сведения о котором вы запрашивали, действительно состоял на службе во вверенном мне отделении Объединенного государственного политического управления с 1932 по 1933 год. Однако могу сообщить это лишь на основании документов, имеющихся в кадровом управлении. Ни я сам, ни иные сотрудники вверенного мне отделения не могут вспомнить упомянутого Абашидзе О.Т., дать его словесное описание или припомнить какие-либо события, с ним связанные. Я склонен думать, что Абашидзе каким-то образом ввел в заблуждение работников отдела кадров, вследствие чего были составлены документы о его службе, не соответствующие действительности. Однако в личном деле упомянутого Абашидзе сохранилась его фотография, которую я вам и высылаю.

С фотокарточки, приложенной к докладной записке, смотрел молодой грузин с большими печальными глазами – имевшими, впрочем, и несколько надменное выражение.

– Дар отведения, – пробормотал Скрябин. – Редчайший талант. Вот почему Бокий позвал его в «Ярополк»!..

Скрябин отодвинул от себя личные дела сотрудников «Ярополка» и раскрыл папку, в которой хранились немногочисленные материалы по белорусскому делу.

Первой он увидел газетную вырезку со статьей, датированной 25 апреля 1939 года. Заголовок статьи был – «Погодный феномен в социалистической Белоруссии». И Николай только-только успел её прочесть, когда на столе у него зазвонил телефон.

Почти никто не знал о том, что старший лейтенант госбезопасности находится сейчас здесь – в своем небольшом кабинете, сплошь заставленном шкафами с книгами и артефактами. Формально Валентин Сергеевич отправил Николая догуливать отпуск, который тот недоиспользовал в июне. Позвонить ему сюда могли только Лариса Рязанцева или Михаил Кедров – который сейчас пытался выяснить, чем занимался инженер Хомяков, когда уже отбыл с Казанского вокзала, но еще не прибыл домой.

Николай схватил трубку, всем сердцем надеясь, что ему звонит Лара. Но нет: он услышал голос своего друга – глухой и какой-то отрешенный.

– Товарищ Скрябин? – произнес Миша, и Николай тотчас понял, что друг звонит ему из какой-то официальной инстанции. – Вы можете прямо сейчас приехать на Казанский вокзал? Евграф Иевлев найден убитым.

– Иевлев? – Скрябин едва не выронил телефонную трубку. – Это тот носильщик? Он что – тоже замерз?!

– Да какое там – замерз! Приезжай!.. То есть, приезжайте, товарищ Скрябин. Сами все увидите.

5

Начальник вокзала распорядился доставить на перрон мощный прожектор – явно желал потрафить сотрудникам правоохранительных органов, из которых первыми на месте оказались представители Московского уголовного розыска. Их вызвали, когда пассажиры поезда, прибывшего к роковому перрону, сделали страшную находку. А на Лубянку позвонил уже один из муровцев: Денис Бондарев, который сам одно время состоял на службе в ГУГБ и знал по стечению обстоятельств о проекте «Ярополк». Но потом предпочел перейти в Московский уголовный розыск, куда его отпустили – но предварительно взяли подписку о неразглашении любых сведений, касавшихся проекта. Звонок принял лейтенант госбезопасности Кедров. И поспешил на Казанский вокзал для выяснения обстоятельств случившегося. Он даже не знал поначалу: не было ли трагическое происшествие тривиальной поножовщиной? И потребуется ли присутствие его друга?

И вот теперь Скрябин, морщась и качая головой, осматривал место преступления.

Убитый носильщик лежал на спине в самой густой тени под навесом на перроне. Его быстро нашли только потому, что с прибывшего поезда сошло сразу много народу. И кому-то поневоле пришлось пройти под навесом, пробираясь к выходу с вокзала. Теперь, правда, пассажиров тут уже не осталось: их спешно вывели другой дорогой, в противоположном направлении. Но потоптаться рядом с трупом они успели основательно. И несколько цепочек кровавых следов тянулись в разные стороны. Любопытствующие граждане подходили к убитому вплотную и наступали в огромную лужу крови, окружавшую его распластанное на асфальте тело.

Горло Евграфа Иевлева перерезали – не от уха до уха, как принято говорить, а скорее от ключицы до ключицы. И этот низкий разрез привел, безусловно, к тому, что несчастный носильщик прожил еще какое-то время после нанесения ему страшной раны. Причем за это время он получил еще несколько ранений – не смертельных, но наверняка причинивших ему адские муки: в живот и в правый бок, в область печени. Так что кровь, натекшая на перрон, частично имела черноватый оттенок. Носильщик умер с открытыми глазами, взгляд которых, обращенный куда-то вбок, будто указывал путь, которым ушел убийца.

Тут же, в луже крови, валялось брошенное орудие убийства – хорошо хоть никто из пассажиров не удумал стащить его! Это был финский нож НКВД – точная копия того, какой имелся и у самого Николая Скрябина. А рядом с ножом валялась две длинные, сплошь изгвазданные кровью брезентовые перчатки – какие обычно используют садовники.

– Не стали ничего убирать до вашего прибытия, товарищ Скрябин, – сказал Денис Бондарев. – И мы тут всё сфотографировали, конечно же. Однако по части следов… – Муровец развел руками: и так всё было ясно.

С Бондаревым – который приходился примерно ровесником им с Мишей – Николай Скрябин водил прежде не особенно короткое знакомство. Но успел понять: умом и смекалкой молодого муровца Бог не обделил. И Скрябин сказал:

– Я рад, что именно ты прибыл на вызов, Денис. Уверен: МУР отнесется к этому делу со всем возможным вниманием. Но я прошу прислать мне финку и перчатки – после того, как с ними поработают ваши эксперты. Я оформлю соответствующий запрос из ГУГБ.

Денис отошел – отдавать распоряжения, а Миша изумленно произнес:

– Ну и ну! Впервые вижу, чтобы ты передоверял кому-то свое дело!

– Будет лучше, – сухо проговорил Скрябин, – если этим делом займет кто-то и помимо меня. О причинах этого, извини, я пока умолчу. А сейчас – уходим, возвращаемся на Лубянку.

6

Скрябин знал, что должен разъяснить ситуацию другу. И, несмотря на поздний час, они вернулись на площадь Дзержинского. В здании НКВД проекту «Ярополк» было отведено два этажа, длинные коридоры которых застилали податливо-мягкие красные ковровые дорожки с зеленой окантовкой, приглушавшие шаги, а все окна даже и днем закрывали плотные шторы. Скрябин и Кедров молча дошли по тихому коридору до маленького кабинета Николая и бесшумно прикрыли за собой дверь с отлично смазанными петлями. Только после этого Миша проговорил:

– И всё-таки я не понимаю, кому понадобилось убивать Евграфа Иевлева? Да еще – так зверски? Ведь он уже дал показания! Какой был прок в его смерти?

– Выходит, кому-то прок был. И я ругаю себя, что не догадался спрятать Иевлева – убрать его с Казанского вокзала.

Теперь, постфактум, Скрябин распорядился: временно перевезти дочь Иевлева и его троих внуков на одну из конспиративных квартир НКВД. Помахал, можно сказать, кулаками после драки… Николай медленно, будто нехотя, прошел к своему письменному столу и уселся за него, а вот Миша почти что рухнул на посетительский стул напротив. И громко произнес – чуть ли не возопил:

– Но зачем пытать-то было носильщика перед смертью?! Убийца – больной на голову садист, что ли? Уж если решил убить – так отправил бы сразу бедолагу к ангелам! А ему этого мало показалось!..

– Во-первых, Иевлев мог видеть что-то такое, чему изначально сам не придал значения. И не рассказал об этом мне, когда я с ним беседовал. А убийца, вероятно, опасался, что позже на Евграфа Галактионовича найдет просветление, и он побежит на Лубянку. Во-вторых, убийца хотел от него что-то узнать. Потому и перерезал Иевлеву горло так, чтобы не повредить голосовые связки. И тот мог отвечать на задаваемые ему вопросы. А если и не в состоянии был говорить, то мог хотя бы кивать или мотать головой. Возможно, его истязателю большего и не требовалось. Он задавал Иевлеву вопросы – и побуждал его отвечать, нанося ему новые раны финским ножом.

– Ну, какая же мразь! – не выдержал Миша.

– Мразь первостатейная, – подтвердил Николай. – Но даже и не это – самое худшее.

– Да что же еще-то может быть хуже?! Разве что… – И Кедров умолк на полуслове – потрясенно воззрился на своего друга.

– Вижу, и ты всё понял, – кивнул Скрябин. – Да: убийца – кто-то из наших с тобой коллег. И не просто из числа сотрудников НКВД – из тех, кому могла принадлежать та финка. Она-то как раз ключевой уликой и не является. Её могли украсть специально для совершения преступления, чтобы потом пустить следствие по ложному следу.

– Протокол допроса… – прошептал Кедров.

– Точно. Он сразу же попал в архив «Ярополка». И доступ к нему мог получить лишь кто-то из участников проекта. Никак иначе узнать про Иевлева и его показания было невозможно.

Скрябин подумал: Валентин Сергеевич еще накануне предвидел нечто в этом роде. Потому и решил придать расследованию неофициальный характер. У Николая даже шевельнулась мыслишка: а не мог ли руководитель проекта «Ярополка» предощутить грядущую судьбу Евграфа Иевлева? Ведь именно такие предощущения – способность делать неизменно верные прогнозы относительно чьей-то смерти – и были особым талантом Резонова-Смышляева. Из-за них-то его и привлекли к участию в проекте более десяти лет назад.

Но потом Николай всё-таки решил: нет, подобных предвидений у Валентина Сергеевича быть не могло. И решил он так не потому, что считал: в противном случае руководитель «Ярополка» поделился бы с ним, Скрябиным, своими подозрениями насчет грозившей носильщику опасности. Нет, Николай знал: Валентин Сергеевич считал неотвратимым то, что он предощущал. Так что он не видел смысла в том, чтобы остерегать потенциальных жертв. Однако для получения своих предчувствий руководителю «Ярополка» требовалось время. Он должен был сжиться с объектом, общаться с ним – если не напрямую, то хотя бы при помощи мыслеобразов. А Смышляев до вчерашнего дня даже не знал о существовании Евграфа Иевлева – равно как и сам Скрябин.

– Слушай, Колька, – проговорил Кедров – уже в полный голос, – так ведь это – одно дело, а не два! Иевлева-то убил тот же человек, который заморозил инженера Хомякова и его собаку! И – я тем более не понимаю, зачем ты передал расследование убийства Иевлева в МУР!

– Тот же человек? – Скрябин иронически изогнул бровь. – Ты и вправду считаешь, что человеку под силу в долю секунды обратить в лед взрослого мужчину и немецкую овчарку? Ну, ладно, ладно! – Он взмахнул рукой. – Я понимаю, что ты хочешь сказать! И согласен с тобой. К обоим этим эпизодам причастно одно и то же лицо: сотрудник «Ярополка». Предатель в наших рядах. Вычислим его – найдем убийцу Хомякова и Евграфа Иевлева.

– И как ты собираешься его вычислять?

Вопрос не был лишен смысла: в составе «Ярополка», невзирая на секретность проекта, числилось почти сто сотрудников. Но – Скрябин знал, что искать он будет отнюдь не иголку в стоге сена.

– Круг подозреваемых у нас четко очерчен, – сказал он. – И совсем не велик. Давай-ка я введу тебя в курс дела.

И Николай взял со своего стола папку-скоросшиватель, материалы из которой он изучал как раз перед звонком своего друга. В этот полуночный час в кабинете Скрябина горела всего одна настольная лампа. И она отбросила на папку ровный круг желтого света, похожего оттенком на лунный. Однако обоим друзьям померещилось, будто на них полыхнул огнем воспаленный глаз какого-го древнего чудища. Быть может, демонического дракона Фафнира, который перелетел в Москву прямиком из ледяного мрака скандинавского ада Хельхейма.

Глава 4. Погодные феномены

17-18 июля 1939 года. Ночь с понедельника на вторник

1

Отчет о природной аномалии – чрезвычайной силы морозах локального проявления – опубликовала газета «Советская Белоруссия». Это было крупнейшее республиканское периодическое издание, так что изложенная в газете информация дошла вскоре и до Москвы – до площади Дзержинского.

– Вот, прочти! – Николай Скрябин через стол передал другу газетную вырезку, слегка помятую с одного угла. – Статейка прелюбопытная – сам увидишь!

Текст статьи «Погодный феномен в социалистической Белоруссии» был таким:

«23-го апреля, в минувшее воскресенье, впервые за многолетнюю историю наблюдения за погодой в Минской области были зафиксированы аномальные локальные морозы, которые, к прискорбию, имели самые трагические последствия. Известный в республике передовик социалистического производства, директор льнокомбината Соловцов Семен Иванович, пятидесяти двух лет, прогуливался воскресным вечером в окрестностях своей дачи, находящейся в 15 километрах от Минска. Его домашние: жена, сын и невестка – оставались на даче и ожидали, что Семен Иванович вернется с минуты на минуту. Отметим, что погода при этом стояла весьма теплая (корреспондентам нашей газеты сообщили в метеобюро, что на территории Минской области температура воздуха вечером 23-го апреля составляла 18 градусов по шкале Цельсия).

Домочадцы Соловцова С.И. обеспокоились только тогда, когда он не вернулся на дачу к 9 часам вечера. В это время из Минска прибыл служебный автомобиль директора, на котором он с семьей должен был отбыть в город. Сын Соловцова вместе с водителем отправился в лес, и они двинулись по той самой тропе, которую, как было известно, директор всегда выбирал для своих прогулок. И прямо посреди этой тропы они внезапно увидели погруженную в лед человеческую фигуру, в которой они опознали Семена Ивановича. Шофер и сын Соловцова оба кинулись к ледяной глыбе, но ясно поняли, что находящийся внутри неё человек уже мертв. И впоследствии медицинская экспертиза дала заключение, что умер он почти мгновенно, не успев осознать, что оказался в зоне аномального воздушного выброса со сверхнизкой температурой.

По заверению синоптиков, подобных феноменов на территории Белоруссии не наблюдалось с 1888 года. Тогда при схожих обстоятельствах погиб пожилой крестьянин тогдашней Минской губернии, который, по невероятному совпадению, приходился дедом тов. Соловцову С.И.»

– М-да… – протянул Миша, разглаживая смятый газетный уголок. – Вот это я понимаю – совпаденьице…

– Наши товарищи в такое совпадение тоже не особенно поверили. Потому-то в Белоруссию и выехала следственная группа «Ярополка» – для изучения обстоятельств дела. И, представь, она обнаружила еще одну оказию. Взгляни-ка сам!

И Николай протянул Мише еще одну бумажку из папки: заверенную печатью справку с железнодорожной станции, близлежащей к месту гибели Семена Соловцова. И эта справка подтверждала, что 23 апреля 1939 года там делал остановку товарный поезд, в составе которого, помимо прочего, имелась специализированная цистерна с жидким азотом.

– Так что, – сказал Николай, – наши с тобой коллеги пришли к выводу: директора Соловцова убили враги и вредители. Они похитили передовика производства с места его обычной прогулки, окунули в ту цистерну, а потом вытащили его оттуда и подбросили его тело обратно, на тропу. Ну, а поиск вредителей – не прерогатива «Ярополка», как тебе известно. Следственная группа оформила свое заключение по делу – честь по чести, и отбыла в Москву.

– Это какая-то ахинея, Колька, – сказал Михаил. – Я видел, что происходит при замораживании жидким азотом. Да ты и сам это знаешь! Ведь это ты предложил тогда, в позапрошлом году, заморозить то существо – похожее на помесь акулы с русалкой. И оно стало твердым и хрупким, будто стеклянным, а не вмерзло в лед! Как они могли поверить в такое?

– Пока не знаю, – сказал Николай и сложил все бумаги обратно в папку, которую тут же убрал в сейф и повернул ключ в громко клацнувшем замке. – Но завтра я встречусь со всеми четырьмя участниками той следственной группы. И составлю свое мнение.

С тем они и отправились по домам.

2

Лариса Рязанцева тоже полуночничала в ночь с понедельника на вторник: сидела за старинным, на толстых шарообразных ножках, письменным столом в угловой комнате коммунальной квартиры на Моховой, 10, где до неё проживал Николай Скрябин. И не могла оторваться от изучения материалов, переданных ей Николаем. Это дело увлекло её так сильно, как она и сама не ожидала.

Лара всего месяц назад окончила с отличием Историко-архивного институт. И дипломную работу она защитила на такую тему, с какой её и близко не подпустили бы к государственной комиссии – если бы ни содействие старшего лейтенанта госбезопасности Скрябина. Эта тема – «Инфернальная мифология славянских народов» – и стала, по сути, причиной их знакомства в конце мая нынешнего года. Но иногда Лара думала: лучше бы они познакомились каким-то иным образом. Таким, который не выявил бы в ней столь явной склонности к расследованию дел труднообъяснимого свойства. Поскольку именно на таких делах специализировался проект «Ярополк». И перейти в него – то есть, поступить на службу в ГУГБ НКВД – Николай Скрябин агитировал её вот уже полтора месяца.

Однако Лара служить на Лубянке решительно не желала – невзирая на то, что она испытывала к самому Скрябину. Она работала в отделе редких рукописей Библиотеки имени Ленина – которую она видела из окна прямо сейчас, сидя у себя в комнате за столом: огромный и величественный Дом Пашкова. И девушка помыслить не могла о том, чтобы покинуть это чудесное место – с его ароматом старых книг, с его пропитанной пылью веков тишиной, с кирпичной кладкой старых томов на стеллажах.

«Ну что ты, право, как маленькая! – ругала она себя. – Надо раз и навсегда условиться с Николаем, что этот вопрос мы больше поднимать не будем. Николай поймет».

И то, что она была не маленькая, являлось правдой: в августе ей исполнялся двадцать один год. Но вот в том, что Николай поймет – и, главное, примет! – её отказ работать с ним, она уверена отнюдь не была. Да, он не давил на неё, не требовал немедленно ответа, но – подспудно всегда его ожидал.

И вот теперь, изучая содержимое кожаной папки, девушка почти готова была сменить место работы. Приходилось признать: то, чем занимался проект «Ярополк», вряд ли уступало в увлекательности работе с редкими рукописями.

Одни только письма – из которых были вымараны имена адресатов и подписи корреспондентов – чего стоили! Вымараны-то они оказались не слишком тщательно. И Лара страшно гордилась тем, что сумела, продираясь сквозь дореволюционную орфографию, отыскать непосредственно в тексте писем двукратное упоминание имени женщины, к которой обращался автор: Стефания Болеславовна. И один раз – имя мужчины: Платон Александрович.

Но не одни обнаруженные имена были предметом Лариной гордости. Она еще и расшифровала условные значки на старинной карте Минской губернии! Звездочки на ней оказались изображениями снежинок, а кружочки – чем-то вроде символа «зеркало Венеры»; только крохотные, едва различие рукоятки этих зеркалец торчали сверху.

Однако же и новый взгляд на эти символы Лара не считала своим главным достижением. Главное состояло в том, что она соотнесла символы на карте с конкретными событиями, происходившими в Минской губернии в период между 1845 и 1888 годами. Для этого ей пришлось под благовидным предлогом на целый день покинуть отдел редких рукописей. И долго сидеть, шурша ломкими страницами старых газет, в отделе периодических изданий.

А сейчас Лара заносила в блокнот всё то, что ей удалось выяснить. Но не могла удержаться: поминутно отвлекалась на то, чтобы еще раз перечесть строки безадресных писем, так поразивших её.

3

В то время, как Лариса Рязанцева корпела над своими изысканиями, другая девушка – несколько старше её – нашла себе занятие поинтереснее. Её звали Татьяна Рябинина, ей недавно исполнилось двадцать шесть, и она была артисткой Театра имени Вахтангова.

Формально Татьяна всё еще состояла в комсомольской организации. И продолжала аккуратно уплачивать взносы, получая от театрального комсорга штампик в свой комсомольский билет. Вот только – и комсорг, и все артисты театра в середине июля находились в отпуске. Равно как и сама Татьяна Петровна. А потому она сегодня даже немножко поволновалась, когда говорила своему мужу о внеочередном отчетно-перевыборном комсомольском собрании в театре, на котором она всенепременно должна присутствовать.

Но волновалась она зря. Её муж тут же ей поверил – он всегда ей верил. И Татьяна так и не смогла для себя определить, что служило тому истинной причиной. Беззаветная любовь супруга? Его невероятная наивность? Или то, что ему было без разницы, где и с кем она проводит время, поскольку он и сам давным-давно отыскал себе кого-то на стороне?

«Да нет! – одернула она себя. – Разве он мог на кого-то меня променять?»

Она оглядела себя в большом зеркале с лампионами в раме, что висело в её гримерке. Ангельски хороша! Просто королева! И фигура, и огромные голубые глаза, и дивные белокурые волосы, и, самое главное, та особая изюминка, без которой никакая красота не сделает женщину привлекательной – всё было при ней. И стоило ли удивляться, что театральный сторож всегда беспрепятственно пускал её в здание театра – отпуск или не отпуск, открыто здание или закрыто для всех. Достаточно было улыбнуться старику, чмокнуть его в щечку – и он прямо-таки таял от счастья.

Вот и сегодня благодаря дружбе с ним она смогла посетить собрание. А что в нем участвовали только двое – сама Татьяна и новый друг её сердца – о том старичок-сторож будет молчать. Уж, во всяком случае, ябедничать её мужу он не побежит.

Но – собрание собранием, а к двенадцати часам ночи ему следовало бы закончиться. Так что четверть часа назад ей пришлось со своим сердечным другом распрощаться. Он ушел первым – еще, чего доброго, кто-то мог бы заметить их, вместе выходящими из здания театра. И потом вопросов не оберешься. А теперь и самой Татьяне настало время уходить.

Она еще раз оглядела себя в зеркале, оправила на бедрах платье, провела кончиками тонких пальцев по волосам, придавая прическе мнимую небрежность. И собиралась уже щелкнуть выключателем, гася лампионы в раме, когда позади себя увидела в зеркале это.

В первый момент она решила: с зеркалом случилась какая-то неприятность. Может, отошел фрагмент амальгамы – из-за того что дура-уборщица протирала зеркало мокрой тряпкой. Или на него просто что-то налипло. Но потом непонятное пятно переместилось в другую часть зеркального стекла.

Татьяна медленно, всем корпусом, стала поворачиваться. И с четверть минуты созерцала это воочию, не в виде отраженья: маленький сияющий предмет, похожий на крохотный маятник, который сам собой качался. Он просто висел в воздухе – никто его не держал и не придавал ему движение.

«У меня галлюцинация! – подумала Татьяна. – Или, хуже того – внезапно возник какой-то дефект в хрусталике глаза. Я скоро ослепну, и тогда…»

Но последнюю жуткую мысль она не успела додумать до конца. Сияющий маятник качнулся еще разок, а потом – просто исчез. Мгновенно и бесповоротно. Татьяна еще не меньше минуты озиралась – боясь и в то же время пытаясь увидеть его снова. Но нет: чем бы ни было это сияние, теперь оно пропало.

– Тьфу ты, черт! – Татьяна громко и немелодично рассмеялась – благо, в театре никого кроме сторожа не было, а тот не покидал свой пост при входе и услышать её не мог. – Померещится же такое! Расскажу потом Самсону – он со смеху помрет.

Она погасила в гримерке свет и выпорхнула в коридор Вахтанговского театра.

4

Лара Рязанцева не зря ворошила газетные подшивки – выяснила, кем был Платон Александрович, упомянутый в письме столетней давности! Она соотнесла факты и сумела узнать по старым газетам и его фамилию – Хомяков, и род его занятий – крупный судейский чиновник, председатель судебной палаты. Несколько лет он состоял в переписке с молодой женщиной, к которой, надо полагать, питал нечто вроде робкой романтической привязанности. Вылилась ли эта привязанность во что-то, являлись ли письма из папки полной перепиской этих двоих или только её частью – оставалось неведомым. Но вот что не представляло сомнений: эти двое постоянно жили в страхе. И общий их страх не носил иррационального характера: для него имелись веские причины.

Вы ведь знаете, что случилось давеча в Игуменском уезде, – писал Платон Александрович. – Двое проезжих крестьян ясно видели на дороге сияющую женщину, которая держала в одной руке словно бы маленький круглый мешочек, перетянутый тонкой бечевкой. И, хотя стояла середина августа, оба землепашца одинаково и одновременно начали дрожать от холода. Обоих при этом обуял сверхъестественный ужас, и оба потом признались уряднику, которому они рассказали о встрече на дороге: если бы сияющая незнакомка не пропала внезапно с их глаз, им пришел бы конец. «Мы окочурились бы со страху», – так один из них выразился.

Лара по прочтении этого фрагмента отыскала на карте, приложенной к письмам, упомянутый Игуменский уезд. И – пожалуйста: обнаружила на карте символ в виде кружка или перевернутого зеркала. По-видимому, он обозначал тот самый мешочек на бечевке.

А в следующем письме неведомая Стефания отвечала своему знакомцу – единственный раз назвав его в тексте по имени-отчеству:

Больше скажу, Платон Александрович: отец поведал мне, что два года тому назад его вызывали в конце зимы на берег Припяти – для опознания найденного мертвого тела. Оно целиком вмерзло в лед, и нимало не подтаивало – поскольку, как вы помните, у нас тогда стояли сильнейшие морозы. Мой отец решил сперва: мертвеца вырубили в виде глыбы льда прямо из реки, которая до дна промерзла. Но ему объяснили: покойник изначально находился в таком виде на берегу, в зарослях ивняка. Его бы и до весны не обнаружили, если бы один пьяненький мужичок не вздумал продираться сквозь заросли, чтобы срезать путь к селу.

Отец мой опознал покойника сразу же: это был его бывший лакей, молочный брат отца, захотевший по достижении пожилого возраста покинуть службу, чтобы посмотреть на мир и пожить самому по себе. Мой отец снабдил его деньгами и подарил ему на прощание свою шинель на енотовом меху. А на шинели имелась нашивка с именем отца. Так полиция на него и вышла.

Лара изучила по карте все изгибы Припяти на территории тогдашней Минской губернии. И обнаружила подле синей линии, обозначавшей реку, значок в виде снежинки.

5

Сторож Вахтанговского театра, Валерьян Ильич, знал, что Танечка, красивая молодая артисточка, встречается нынче в своей гримерке с молодым человеком. И видел этого молодого человека выходящим из здания – более часу тому назад. Поговорил с ним перед его уходом, а потом еще и отечески похлопал его по плечу – так надо было.

По прикидкам сторожа, и самой Танечке давно уже следовало театр покинуть. Как-никак, она была замужем, и вряд ли супруг одобрил бы её ночные прогулки невесть где. Но вот – поди ж ты: не шла она домой. Ну, никак не шла!

Валерьян Ильич встал из-за маленького столика на вахтерском посту, на ключ запер черный ход театра, открытый им специально для Танечки, и стал подниматься на второй этаж. Однако даже до площадки между первым и вторым пролетами не дошел, когда на него повеяло вдруг ледяным холодом. А потом ему на голову упало несколько хлопьев мокрого снега.

Валерьян Ильич вздрогнул и поморщился, как от сильной и внезапной боли. И так стиснул выкрашенные малиновой краской лестничные перила, что у него даже костяшки пальцев побелели.

– Этого не может быть, – прошептал сторож. – Никак не может быть!..

Глава 5. Улица Вахтангова

18 июля 1939 года. Вторник

1

Во второй день рабочей недели Николай Скрябин планировал хорошенько выспаться после ночных бдений. Ему просто не было смысла с утра идти на Лубянку. Сотрудники проекта «Ярополк» – в силу специфики своих занятий – постоянно трудились по ночам и раньше полудня на площади Дзержинского почти никогда не появлялись. А Николай хотел переговорить сегодня именно со своими коллегами по «Ярополку»: с участниками следственной группы Назарьева.

Но какой там утренний сон! Когда на его прикроватной тумбочке затрезвонил телефонный аппарат, времени было – двадцать минут восьмого. Точь-в-точь как позавчера, когда Николая разбудила потолочная капель.

И после этого ему пришлось ехать в театр Вахтангова, где он и пробыл битых два часа. Только в одиннадцать утра он вышел из театрального здания, где еще продолжали работать следователи МУРа – во главе всё с тем же Денисом Бондаревым. А вслед Николаю летел надтреснутый голос театрального сторожа:

– Наверняка это тот амбал Танечку нашу заморозил – больше некому! Кроме него никто в театр не входил вчера!..

«Кроме амбала – и тебя самого», – не удержавшись, мысленно ответил ему Скрябин. Но вслух ничего не сказал. Не мог он поверить, что этот старичок – Валерьян Ильич – сумел бы обратить актрису в ледяную глыбу, каждая капля воды из которой источала легкое свечение, имевшее форму клубка с размотавшейся ниткой.

– Да чтоб вам провалиться, Валентин Сергеевич, – произнес Николай почти в полный голос; но никто его не услышал. – Такие дела «Ярополк» должен расследовать от начала и до конца – официально.

И в страшном раздражении он зашагал от театра прочь – по одному из арбатских переулков, переименованному в улицу Вахтангова.

Он злился на Смышляева – за то, что тот, защищая проект «Ярополк», пренебрег стремлением к раскрытию истины. Злился на любвеобильную актрису – которую понесло среди ночи на свидание. Злился на её неведомого любовника – за то, что тот ушел, оставил её одну, не проводил до дому. И придумывал способы, как ему этого любовника вычислить скорейшим образом – хоть и слабо верил в то, что именно он заморозил Танечку.

Но более всего Николай Скрябин злился на самого себя: за то, что медлил с принятием решительных мер, упускал бесценное время. И вот он – результат: каждую ночь убийца наносит удар. Позавчера – инженер Хомяков, вчера – носильщик Иевлев, сегодня – артистка Рябинина. И Николай дал себе зарок: сегодня, раньше всего остального, он поговорит со Смышляевым. Добьется, чтобы тот пересмотрел свое решение относительно статуса ледяного дела.

Но тут размышления Николая прервались сами собой. С удивлением он обнаружил, что уже не идёт по бывшему Большому Николопесковскому переулку, ставшему улицей Вахтангова, а стоит на месте. Причем стоит, судя по всему, не первую минуту: полуденное солнце, бившее ему в макушку, успело изрядно прижарить его. Скрябин резко перевел взгляд на другую сторону улицы – словно его голову толкнули. И увидел желто-белое оштукатуренное здание в два этажа, отделенное от проезжей части узкой полосой тротуара.

2

Николаю был хорошо знаком этот арбатский особняк – длинный, основательный, с железным козырьком над входом. Он побывал здесь сразу после того, как переехал в Москву из Ленинграда – в 1934 году. И потом приходил сюда еще раз пять или шесть. Здесь, в доме № 11 по нынешней улице Вахтангова, была обустроена мемориальная квартира великого русского композитора-мистика Александра Николаевича Скрябина. В этом длинном доме композитор прожил последние три года своей жизни. И здесь же он скончался в возрасте сорока трех лет 14 апреля 1915 года.

Николай знал, что его отец состоял в каком-то родстве с Александром Николаевичем¹. Но когда он спросил отца о степени этого родства, тот лишь пробурчал что-то невразумительное. Признавать родственную связь с таким человеком ему явно не хотелось. Одно дело – сталинский сановник высшего ранга, и совсем другое дело – композитор, которого еще при жизни одни провозглашали гением, другие – называли сумасшедшим, а третьи – и вовсе считали новым воплощением Мессии.

А его провидческие таланты! Взять хотя бы историю с арендой квартиры, напротив дверей которой стоял сейчас Николай. Композитор снял арбатский особняк 14 апреля 1912 года сроком ровно на три года – хотя квартирная хозяйка предлагала знаменитому жильцу заключить бессрочный договор. Но Александр Николаевич ответил, что это не имеет смысла, поскольку через три года его здесь уже не будет. И ведь угадал в точности – как будто некий всеведущий демон нашептал ему на ухо правду о его грядущей судьбе!

Да, в судьбе дальнего родственника имелось множество аспектов, вызывавших у Николая Скрябина жгучий интерес. Однако именно сегодня приходить к музею-квартире загадочного композитора он не собирался. Других, куда более насущных дел имелось предостаточно. Но вот, поди ж ты – ноги сами принесли его сюда.

А теперь Николай не мог стронуться с места. Стоял, как истукан, и силился понять, что это за многоцветное пятно полыхает рядом с крыльцом особняка – в окне первого этажа. Примагничивает к себе его взгляд. Лишь минуту спустя он передернул плечами, будто стряхивая с них что-то, а потом быстро пересек проезжую часть улицы и подошел к входу в мемориальную квартиру.

В том окне пестрела красками цветная репродукция, занимавшая целиком правое нижнее стекло. И картину, с которой эту репродукцию сняли, Николай знал. Тетка его матери, которую он всегда называл бабушкой, очень любила живопись викторианской эпохи.

Автора картины звали Фредериком Лейтоном. А само произведение, выполненное на античный сюжет, именовалось «Юные гречанки, играющие в мяч». Две прекрасные девы, одна – в темных одеждах, другая – в наряде цвета чайной розы, перебрасывались пурпурным мячиком размером с яблоко, явно символизируя смену дня и ночи. Мяч, пущенный гречанкой-Ночью, ловила её товарка в светлых одеждах. И на Николая Скрябина будто снизошло просветление – когда он эту репродукцию в деталях рассмотрел.

Он шагнул к окну, но больше на творение Лейтона уже не глядел. Вместо этого он попробовал заглянуть сквозь оконное стекло вглубь помещения, рассчитывая увидеть того, кто пожелал дать ему эту подсказку.

– Не клубок! – громко произнес Николай Скрябин. – Как же я мог так ошибиться?..

И тут у себя за спиной, в той части улицы Вахтангова, которая отражалась в оконном стекле, Николай заметил вдруг фигуру мужчины. Точнее – тень мужской фигуры, которая тотчас метнулась в сторону. И скрылась в арке, что примыкала к противоположной части двухэтажного желто-белого особняка.

3

Николай не кинулся в подворотню следом за соглядатаем. Еще секунд двадцать он постоял перед «Юными гречанками». И всё это время ощущал, как его затылок словно бы ощупывают чьи-то холодные пальцы. Но не позволял себе оглянуться – выжидал. А затем, неторопливо развернувшись, перешел улицу, свернул в Средний Николопесковский переулок и там столь же размеренно шагал до тех пор, пока угол дома не скрыл его от глаз любого, кто мог бы за ним наблюдать со стороны музея-квартиры великого композитора. И только там, за углом, Николай припал к стене, коротко выдохнул, а потом осторожно выглянул из своего укрытия.

На улице Вахтангова всё оставалось по-прежнему: тот, кто шпионил за Скрябиным, совсем не спешил снова себя выдавать. Арка, над которой нависал (фонарь) эркер, отлично прятала его от посторонних глаз. Конечно, соглядатай запросто мог бы уже скрыться, нырнуть во двор с другой стороны арки. Но Николай считал: мерзавец по-прежнему там. Не ушел бы он просто так.

4

Человек в сером костюме шел за Николаем Скрябиным от самого Театра Вахтангова. Однако старался держаться от него на достаточном расстоянии, не попадать в поле его зрения. Он оплошал, подошел к Скрябину слишком близко, лишь возле мемориальной квартиры композитора – однофамильца старшего лейтенанта госбезопасности. А всё потому, что Николай Скрябин внезапно застыл, как памятник Пушкину, примерно на углу Вахтангова и Среднего Николопесковского. Да так и вцепился взглядом в дом знаменитого композитора. А потом сорвался с места и почти бегом устремился к крыльцу мемориального особняка.

Человек в сером увидел, как Скрябин чуть ли не уткнулся носом в окно рядом с этим крыльцом, а потом что-то произнес: губы его шевельнулись. Но наблюдатель стоял слишком далеко – произнесенных слов не разобрал. И поддался любопытству – позабыл об осторожности. Он тоже перешел улицу и двинулся к музею, рассчитывая хоть издалека поглядеть на то, что так заинтересовало старшего лейтенанта госбезопасности.

Тут Николай Скрябин и заметил его. Наблюдатель понял это мгновенно: по внезапно напрягшей спине молодого человека, по тому, как непроизвольно дернулась его правая рука – словно он хотел указать на что-то. И всё, что наблюдатель смог сделать – это поспешно укрыться в арке под эркером.

Он вжался в арочную стену, не зная, что ему предпринять: то ли попытаться сбежать, затеряться в арбатских двориках, то ли поджидать старшего лейтенанта госбезопасности здесь? В том, что тот пойдет за ним, наблюдатель не сомневался.

«Ну, значит, так тому и быть», – решил он.

Однако прошла минута, потом – другая, а Николай Скрябин в арку всё не входил.

«Неужто он взял, да и сбежал?» – не веря себе, подумал человек в сером. И собрался уже высунуть голову из арки – осмотреться. Но не успел: улица Вахтангова начала вдруг изменяться.

5

Знойный воздух заколыхался, пошел волнами, а потом ясным безветренным днем на улице возник самый натуральный смерч: пыльный ураган. Его мутная мгла мгновенно скрыла от глаз человека в сером и деревья на противоположной стороне улицы, и узкий тротуар перед домом, и даже мостовую под его ногами.

А потом он ощутил у себя на шее и на плечах чью-то хватку – жесткую, как железный занавес в старинном театре.

– Самое темное место – под фонарем, не правда ли? – услышал он прямо над своим ухом насмешливый голос.

И сразу же вся пыль разом осела, словно никакого урагана и не было вовсе. Наблюдатель дернулся, пытаясь высвободиться из рук того, кто захватил его шею в удушающий захват. Но с таким же успехом он мог пытаться выпрыгнуть из собственной кожи.

Впрочем, его пока еще не душили – просто держали.

– Вы ведь старший лейтенант госбезопасности Скрябин? – спросил человек в сером.

– И как это вы догадались? Да, я – Николай Скрябин. А вы, как я понимаю, Данилов Святослав Сергеевич. Младший лейтенант госбезопасности. Я видел ваше фото в личном деле. И прямо-таки жажду узнать: что вам от меня нужно? Для чего вы за мной шпионили?

– Я всё объясню… – вздохнул Святослав Сергеевич, точнее – попытался вздохнуть; для полноценного вздоха воздуху ему не хватило.

6

Вызвать небольшую пыльную бурю оказалось проще, чем сам Николай ожидал. То ли взвинченность нервов дала ему дополнительную энергию, то ли помогли гулявшие в переулке сквозняки. Скопившаяся на тротуаре летняя пыль завихрилась, заходила волнами, как только Скрябин смёл в небольшую горку десяток её пригоршней. А потом вся она взлетела в воздух, притом что вокруг самого Николая пространство осталось чистым – образовав своего рода воздушный скафандр.

И в этом скафандре он прошествовал до самой арки дома № 11 по улице Вахтангова. Правда, там контроль над пылью он утратил: его дар требовал полной концентрации. Но к этому времени бесцеремонный шпик был уже в его руках.

– Всё верно, моя фамилия Данилов, – признал соглядатай. – И я хотел переговорить с вами. Без свидетелей. Раньше, чем вы начнете опрашивать всех из нашей следственной группы. Я знаю, что заключение, которое мы дали по белорусскому делу – вранье.

– Как интересно! А не вы ли – выпускник МХТИ – и были автором этого заключения?

– Я бы такую чушь не написал! – вознегодовал Данилов. – Я же знаю, как жидкий азот действует на живые организмы. Но, может, вы отпустите мою шею? Мне не очень сподручно так разговаривать.

Скрябин это предложение обдумал. Сказать, что Данилов вел себя подозрительно – значило бы: ничего не сказать. Но Николай не ощущал, чтобы от этого человека исходила какая-то угроза для него лично.

Разжав руки, он выпустил мужчину из удушающего захвата. И, когда Данилов отступил на два шага, пристально вгляделся в его лицо. Перед Николаем стоял человек тридцати с небольшим лет, среднего роста, светловолосый и голубоглазый, с испуганным, но одновременно полным решимости лицом.

– Так что вы намеревались мне сказать без свидетелей? – спросил Николай. – Говорите – я весь внимание!

– Я хотел отдать вам кое-что. Эта вещь принадлежала погибшему директору льнокомбината – Соловцову. И его вдова заверила меня: это не игрушка их сына. Да и выглядит она так, будто ей уже лет сто. И я готов её вам отдать. Но только в том случае, если всё то, что говорят о вас в «Ярополке» – правда. Иначе этот предмет может просто-напросто погубить вас – чего я вам совсем не желаю.

– И как же вы намерены проверить – правдива молва обо мне или нет?

– Если правдива, то вы без труда скажете мне, что это за вещь. Она сейчас лежит у меня в кармане.

И Николай Скрябин сказал первое, что пришло ему в голову:

– Думаю, у вас в кармане находится маленький мячик.

Данилов сунул руку в оттопыренный карман своего серого пиджака и вытащил оттуда свернутый коричневый бумажный пакет – в каких продают продукты. А потом протянул его Скрябину. Внутри лежало нечто небольшое, круглое. Николай заглянул в пакет, хмыкнул и пробормотал:

– Ну, надо же… – Он глянул на Святослава Сергеевича, рассчитывая по его лицу определить, какого эффекта тот ожидал. – Это не вы, случайно, поместили ту репродукцию в окно?

– Какую репродукцию? – Данилов совершенно искренне удивился.

– Ладно, неважно. Так почему вы не поделились с Назарьевым своими соображеньями насчет жидкого азота? И насчет той липы в отчете следственной группы?

– А кто вам сказал, что я не поделился?

– И что же? Андрей Валерьянович проигнорировал ваши слова?

– Думаю, – человек в сером костюме в очередной раз вздохнул, – о реакции Андрея Валерьяновича на мои слова вам лучше спросить его самого. Вы же в любом случае будете с ним беседовать. И, кстати, в «Ярополке» все уже знают, что товарищ Резонов передал вам для изучения материалы белорусского дела. Откуда-то пошла утечка. Но вы наверняка и сами уже об этом догадались.

И Николай мысленно признал справедливость всех этих утверждений.

– Но от себя лично, – прибавил Святослав Сергеевич, – я хочу попросить вас кое о чем. Потому-то я и шел за вами сегодня от самого театра – искал возможности с вами переговорить.

– Вы рисковали, – заметил Скрябин. – Я мог не понять, кто вы, и серьезно вам навредить.

– Нет, я не рисковал. Я много знаю о вас. Знаю, что вы умны и не жестокосердны. Вы не стали бы причинять кому-либо вред, не разобравшись предварительно, в чем дело.

– Даже если и так, чего вы всё-таки от меня хотите?

И Данилов объяснил – чего.

– Ладно, – сказал Николай, – будь по-вашему. В столь небольшой просьбе я вам отказать не могу.

7

Святослав Сергеевич прикинул, что лучше им будет расходиться поврозь. И Николай Скрябин с этим его предложением согласился – сказал, что он уйдет первым. Данилов вышел из арки и следил взглядом за удаляющимся коллегой, пока тот не дошел до пересечения улицы Вахтангова с Арбатом. И после этого он сам зашагал в противоположную от Арбата сторону. Очень уж он хотел узнать, что же такое разглядывал Скрябин в окне дома № 11? Он, Святослав Данилов, всегда был любопытен – чем и объяснялись его успехи на научном поприще.

Но в одной половине оконного стекла лишь отражались небольшие облачка, плывшие по небу. А в другой половине – белела афиша, извещавшая о том, что 5 августа 1939 года, в субботу, в доме-музее состоится фортепьянный концерт, составленный из произведений Александра Николаевича Скрябина. Афиша успела слегка пожелтеть от солнца, и ясно было, что в окне она висит уже несколько дней.

8

Нынешний руководитель проекта «Ярополк» под своей настоящей фамилией – Смышляев – был известен когда-то всей театральной Москве. Но теперь – тому уже почти три года – он скрывал свою личность псевдонимом Резонов. Мало кто знал об этой его трансмутации. И одним из осведомленных был именно тот человек, который попросил его сегодня об аудиенции: старший лейтенант госбезопасности Скрябин. Разумеется, Валентин Сергеевич согласился его принять.

Три года назад он, Валентин Смышляев, был худруком и режиссером Московского драматического театра, актером и теоретиком театрального искусства. Но с тех пор многое переменилось. Официально он ухитрился за это время умереть. И его оплакали друзья и коллеги, не ведавшие о том, что их друг и товарищ по цеху не умер, а всего лишь сменил свою ипостась. А всё, из чего ныне состояла его жизнь, было связано единственно с «Ярополком» – самым засекреченным и опасным проектом НКВД СССР. И он, руководивший «Ярополком» с декабря 1937 года, обязан был защитить этот проект любой ценой.

А Николай Скрябин, едва переступил порог его кабинета, тут же спросил:

– Вы уже знаете о смерти Татьяны Рябининой – артистки Театра Вахтангова?

И – да: он знал. Равно как много чего знал и о самом театре, который помещался в просторном здании на углу Арбата и бывшего Большого Николопесковского переулка.

Бесконечно давно, в 1922 году, Валентин Смышляев присутствовал в Театре Вахтангова на премьере «Принцессы Турандот», а в 1926-м – на премьере пьесы «Зойкина квартира», которую написал его хороший приятель, Миша Булгаков. И Валентин Сергеевич помнил, как в марте 1929 году «Квартиру», которая выдержала 189 представлений, запретили с формулировкой за искажение советской действительности. И как меньше, чем через месяц, МХАТ снял с репертуара «Дни Турбиных». И как потом друг Валентина Сергеевича, Юрий Завадский, уже покинувший к тому времени Театр Вахтангова и служивший в Художественном театре, должен был сыграть короля Людовика XIV в пьесе Булгакова «Мольер» – да так и не сыграл. И как Юра Завадский уже в своей театральной студии хотел поставить другую булгаковскую пьесу – «Полоумный Журден», но так и не получил разрешение от Главреперткома.

И, казалось, имелся некий потаенный смысл в том, что молодой человек, на которого Валентин Сергеевич возлагал столь серьезные надежды, волею случай тоже оказался связан с Вахтанговским театром. Принц Калаф имел немалое сходство с Юрой Завадским, первым исполнителем роли Калафа в «Принцессе Турандот». И тот, и другой обучались на юридическом факультете Московского университета – хоть и в разное, конечно, время. Оба обладали поразительной красотой. И, главное – им обоим было тесно в заданных обстоятельствами рамках. Оба жаждали творить свою собственную реальность. Так что Завадский почти полностью отказался теперь от актерской карьеры, предпочел режиссерскую деятельность.

Однако Николаю Скрябину становиться режиссером было пока рановато.

– Мне всё известно о Театре Вахтангова, – сказал Смышляев. – Но наша с вами договоренность остается в силе. Официально – вы догуливаете свой отпуск. Можете вообще не приходить на Лубянку, если это вам за чем-либо не понадобится.

– Это неправильно. – Скрябин даже не присел на указанный ему стул – встал возле стола Валентина Сергеевича, чуть наклонившись вперед и упершись в столешницу обеими руками. – То, что происходит – это не частное дело «Ярополка». Три человека погибли за три дня. И у меня есть основания думать, что преступник имеет к «Ярополку» самое прямое отношение.

– Именно поэтому, – сказал Валентин Сергеевич, – я и считаю своим долгом сохранить неофициальный статус вашего расследования. И не смотрите на меня с таким гневным выражением. Я и без вас знаю, что поступаюсь своей совестью. Однако «Ярополк» слишком важен. Куда важнее моей или даже вашей совести. И подставить его под удар я не имею права. Проводите ваше расследование! Достигнете результата – тогда и решим, что нам делать дальше.

И Николай Скрябин, не попрощавшись, вышел из его кабинета. Спасибо, хоть дверью не хлопнул – должно быть, не захотел дискредитировать шефа перед секретарем. А Валентин Сергеевич облегченно перевел дух. В действительности-то он уже решил, что станет делать дальше с тем предателем, когда – и если – Николай Скрябин его найдет. Даже у Скрябина – с его экстраординарными способностями – имелись в «Ярополке» конкуренты не из рядовых. И, ежели предатель окажется из их числа, разоблачить его может не суметь даже принц Калаф. Но если преступник всё же будет найден (а Валентин Сергеевич всем сердцем хотел верить именно в это), судьба негодяя предрешена.

У «Ярополка», как и у некоторых других подразделений НКВД, имелась в подчинении собственная «шарашка»: секретный исследовательский институт, где трудились проштрафившиеся специалисты. Смышляев и сам чуть было не угодил туда три года тому назад – когда шли повальные аресты участников московского кружка тамплиеров, в котором Валентин Сергеевич состоял. Но – нет: Смышляеву оказалась уготована иная судьба. А вот предателю из числа сотрудников «Ярополка» было в такой шарашке самое место. Ни суда, ни приговора, ни компрометации проекта.

Глава 6. Мячик на веревочке

18 июля 1939 года

Вторник

1

Михаил Кедров даже и не помнил, когда видел своего друга в таком раздраженном и взвинченном состоянии. Тот влетел в свой кабинет, где Миша его поджидал, словно какой-нибудь безумный берсерк. При его появлении все папки с документами, лежавшие на столе, заскользили в разные стороны и попадали на пол – хоть Николай к ним и пальцем не прикоснулся. Артефакты и книги за стеклянными дверцами шкафов завибрировали – все разом. И даже стул, на котором сидел Михаил, вроде как подпрыгнул – вознамерился сбросить его с себя. Так что Кедров поспешно вскочил на ноги. И встретился взглядом со своим другом.

А у того в светло-зеленых глазах плясали чертики. Так Михаил называл это для себя – не в первый раз уже эту диковину созерцал. Он увидел, как расширяются и пульсируют мелкие иссиня-черные крапинки на радужке, обрамлявшие зрачки его друга, словно пояса астероидов. Вкрапления эти напоминали сейчас крохотные бутоны диковинных цветов, распускающихся в морской воде. И это означало: его друг использует один из своих особых талантов. Телекинез, психокинез – это называли в «Ярополке» по-разному. Но в данный момент Миша понимал: Николай Скрябин выпустил свой дар из-под контроля. А ведь пределов этого дара не знал никто – включая самого Николая!

– Что? – Кедров боялся отвести взгляд от его лица. – Еще что-то стряслось? Кого-то убили уже после Рябининой?

– Меня убили, – пробормотал Николай.

И, глядя в пол, не поднимая своих нефритово-крапчатых глаз, он стал подбирать с пола упавшие папки. А Миша тотчас кинулся ему помогать – даже не рискуя спросить: кто и каким образом мог убить его друга?

– Вот что, Мишка, – проговорил Скрябин – по-прежнему глядя в пол, – мне нужно сейчас переговорить с Андреем Назарьевым. И я прошу тебя пойти со мной вместе – вести протокол.

И вот это уже напугало Михаила по-настоящему. По всему выходило: его друг всерьез боялся сотворить что-нибудь скверное с потенциальным подозреваемым. А, стало быть, дела с расследованием обстояли гораздо хуже, чем он, Кедров, мог себе вообразить.

2

Назарьев Андрей Валерьянович тоже имел свой кабинетик в обширном здании на Лубянке. И Николай счел удачей, что им с Мишей пришлось по пути к этому кабинетику прокатиться на лифте и еще пройти длинный коридор, устланный податливо-мягкой ковровой дорожкой красного цвета. Пока они шли, Николай успел немного поостыть – усмирить своих демонов. По крайней мере, желания кого-то прикончить он больше не испытывал.

Но он всё равно был рад, что позвал друга с собой. Михаил Кедров не обладал никакими специфическими талантами, но делал при этом для «Ярополка» больше многих одаренных сотрудников. И неподкупный Мишин здравый смысл всегда помогал Скрябину оценивать ситуацию трезво, без ненужных фантазий. А сейчас ему это было необходимо как никогда прежде. Одно дело – искать преступника, являющего сторонним лицом. И совсем иное – вычислять ренегата, врага в собственных рядах.

Впрочем, план допроса возник у Николая еще до разговора со Смышляевым. И он собирался этому плану следовать. Потому-то он и нес теперь в левой руке бумажный пакет, полученный от Святослава Данилова.

Миша шел чуть впереди – явно на всякий случай, чтобы не допустить нежелательных инцидентов. Он-то и постучал в дверь Назарьева – что, по мнению Николая, являлось вовсе не обязательным.

– Да-да! Входите! – раздался из-за двери довольно бодрый мужской голос.

И Скрябин с Кедровым вошли в кабинет.

Николай и раньше видел Андрея Валерьяновича, но всё больше – мельком. Хозяин кабинета – мужчина тридцати четырех лет от роду – был ростом невысок, в плечах довольно узок, да еще к тому же и слегка сутулился. Вопреки уставу – которого, впрочем, в «Ярополке» почти никто не придерживался – свои рыжевато-русые волосы он оставлял довольно длинными. И сейчас они практически лежали на вороте его белой рубашки с короткими рукавами. Как и все они, Назарьев был в штатском – не в форме НКВД. Да и не пришлась бы ему к лицу эта форма. «Он похож на церковного дьячка, – подумал отчего-то Николай. – Или на семинариста, не окончившего курс».

А мнимый семинарист самолично выдвинул для двоих гостей стулья и сам уселся рядышком – не отгородился от них письменным столом. На ярко-розовых губах Назарьева играла дружелюбная, совсем не деланная улыбка.

– Валентин Сергеевич мне позвонил еще вчера – сказал, что вы придете, – обратился он к Николаю Скрябину.

И тот – уже в который раз за нынешний день – помянул своего шефа недобрым словом. Заранее предупреждать потенциального подозреваемого о предстоящем допросе – это было нечто в духе следователя Порфирия Петровича из романа Достоевского.

Возможно, для бывшего актера и режиссера Смышляева в этом и содержался какой-то глубокий психологический смысл. Но в самом Николае лишь всколыхнулось уже затихшее было раздражение. Порфирий Петрович отнюдь не входил в число его любимых литературных персонажей. Николай, как и все, сопереживал Раскольникову, а не ему. Так, видно, Достоевский всё и задумал. И еще – Скрябин полагал: изначальным преступлением Раскольникова, которое решило его судьбу, было не то, что он зарубил топором старуху-процентщицу и сестру её Лизавету. Топор – уже составлял часть наказания, которое Раскольников сам себе назначил. А преступление, за которое он себя наказывал, состояло в том, что он выносил в своей душе, а потом еще и изложил в статье, довел до всеобщего сведения идею разрешения крови по совести. Идею, способную уничтожить род людской вернее, чем все топоры в мире, вместе взятые.

– Я готов изложить вам всё, что мне известно, – говорил между тем (дьячок) Андрей Валерьянович. – Как я понимаю, речь пойдет о том расследовании, которое моя следственная группа проводила в Белоруссии?

Вместо ответа Николай сунул руку в пакет из бумаги, вытащил оттуда маленький округлый предмет и показал его Назарьеву:

– Вам знакома эта вещь?

Андрей Назарьев перестал улыбаться и пристально, цепко поглядел на тряпичный детский мячик: очень старый, из выцветшего красного сатина. Швы на нем разлезлись, и наружу выглядывала набивка из грубой волокнистой ткани, напоминавшей джут. К мячику крепилась не слишком длинная веревочка с петелькой на конце – явно предназначенной для детской ручки. Эту петлю Скрябин сейчас надел на свой указательный палец – держал игрушку на весу.

– Нет, – Назарьев качнул головой, – никогда прежде я эту вещицу не видел. У меня хорошая память на материальные объекты – я бы запомнил.

Николай другого ответа и не ожидал. И проговорил – исполняя просьбу того, кто шпионил за ним сегодня на улице Вахтангова:

– Ваш подчиненный, младший лейтенант госбезопасности Данилов, просил меня от его имени извиниться перед вами за то, что он изъял этот предмет из числа улик по делу, над которым вы работали в Минской области. И еще – он попросил передать вам дословно следующее: он с этим делом не химичил. – Скрябин сделал акцент на слове он, как давеча и сам Данилов.

Но Назарьев будто и не услышал второй половины сказанного Скрябиным. С удивлением он вскинул взгляд на Николая.

– Святослав Сергеевич просил мне это передать? Но ведь мы с ним виделись нынче утром. Почему же он сам ничего мне не сказал?

– Понятия не имею.

И тут, похоже, до Назарьева дошел смысл и последней фразы Скрябина.

– Он – не химичил? – переспросил Андрей Валерьянович. – То есть, кто-то другой – химичил?

– А вам самому так не показалось?

Назарьев уставился на Николая со столь явным недоумением, что тот решил: либо его визави чист, как младенец, либо он – актер такого уровня, что и Валентину Сергеевичу Смышляеву даст вперед сто очков.

– Нет, – произнес Назарьев после долгой паузы, – а почему мне должно было так показаться? Что – причиной смерти Соловцова стало не то, что его заморозили в цистерне с жидким азотом? Он умер еще до того, как его в эту цистерну обмакнули?

Миша Кедров издал горлом какой-то сдавленный звук – словно бы он поперхнулся чем-то и пытался прокашляться. Да Николай и сам едва сдержал усмешку.

– Скажите, Андрей Валерьянович, – спросил он, – а какое у вас образование? Какое учебное заведение вы окончили?

В личном деле Назарьева – Николай это хорошо помнил – упоминаний об этом отчего-то не содержалось.

И от этого простого вопроса Андрей Валерьянович смутился так сильно, что краска залила его лицо – вплоть до самых корней рыжевато-русых волос.

– Я, – проговорил он, – в 1927 году окончил Высшие богословские курсы в Ленинграде. Ровно через год после этого их расформировали.

И тут Николай не выдержал: громко, в полный голос расхохотался – хоть и понимал, насколько это не к месту.

– Не в бровь, а в глаз! – выдавил он из себя сквозь смех.

Миша глядел на него удивленно и непонимающе, Назарьев – по-прежнему смущенно, но уже и с заметной обидой.

3

– Извините меня, Андрей Валерьянович, – сказал Николай; отсмеявшись, он снова стал серьезен. – Мой смех – он был не по поводу вашего образования. Хотя теперь мне всё ясно: на богословских курсах свойства жидкого азота не изучают. Однако для «Ярополка» образование сотрудников не играет приоритетной роли. Для нас важно другое. Так что я прошу вас взять в руки эту вещь и дать по ней свое заключение.

И Николай протянул Назарьеву тряпичный мячик. Андрей Валерьянович принял предмет обеими руками, сложив их лодочкой. И прежде всего остального поднес мячик к лицу – к самому носу, чтобы втянуть в себя его запах. А дальше – произошло нечто такое, отчего Скрябин и Кедров одновременно ахнули: лицо Андрея Назарьева, тридцатичетырехлетнего сотрудника НКВД СССР, при вдыхании этого запаха просто-напросто исчезло. И его место заняло лицо маленького мальчика – не более двух лет от роду: кареглазого, с каштановыми кудрями, красивого, как ангелок со старинной рождественской открытки.

– Вот это да… – прошептал Скрябин.

А детский облик Назарьева тем временем начал претерпевать изменения. Ангельское личико мнимого малыша несколько раз дернулось, как бы заколыхалось, а потом черты ребенка трансформировались в лицо юной женщины: тоже очень красивой, имевшей с мальчиком очевидное сходство. Кудрявые волосы и карие глаза у неё были в точности такие же, как у него. Но в глазах этих стояло выражение уже отнюдь не детское: в них читались ярость, обида, страх и мстительная злоба. Скрябину показалось, что взгляд этих глаз остановился на нём, и у него перехватило дыхание – хотя он считал себя человеком отнюдь не робкого десятка.

Но лицо яростной женщины тоже просуществовало недолго. Не прошло и минуты, как оно начало будто растягиваться, как надуваемый воздушный шарик. А черты его сделались резче, грубее – но в то же самое время добрее и простодушнее. Теперь на Николая и Мишу глядел крестьянский детина лет двадцати пяти: с круглым лицом, чувственными, слегка оттопыренными алыми губами, над которыми темнели усы, и с глазами ярко-голубого цвета. Его взгляд выражал одну эмоцию: горе. Причем горе это казалось столь неизбывным, беспредельным, что пугало чуть ли не сильнее, чем давешняя ярость кареглазой красавицы.

Лицо это недолго оставалось молодым: через пару секунд оно начало худеть, бледнеть, под глазами возникли тени, а на щеках и на подбородке проступила густая седоватая щетина. А потом постаревшее лицо и вовсе пропало – его будто снесло потоком воздуха. И на смену ему пришла череда быстрых, почти неуловимых для глаза трансформаций. Николай Скрябин едва успевал различить мужские или женские черты на новом лике, как они уже сменялись новыми.

Зато два последних лица он разглядел великолепно. Одно принадлежало Святославу Сергеевичу Данилову. А второе – ему самому. И черты его лица отображали такое негодование, такую сардоническую язвительность, что почти казались чертами старика. Николай даже расстроился при виде этого. Но тут лицо Назарьева внезапно расправилось и обрело свой изначальный, натуральный вид.

Андрей Валерьянович выпустил выцветший красный мячик из рук – положил на стол. И часто, мелко задышал.

4

– Это и было мое заключение, – сказал Назарьев. – То, что вы увидели. Так уж работает мой дар. Это приходит и уходит помимо моей воли. Управлять своим даром я не умею, к сожалению.

– Невероятно! – воскликнул Миша. – Вы показали нам всех, кто когда-либо держал эту вещь в руках.

Но Николай восторга своего друга не разделял. Увиденное впечатляло, вне всяких сомнений. Но очень мало давало им в плане текущего расследования. Да еще и, к тому же, никак не характеризовало личность самого психометрика – Андрея Назарьева.

– И вы ничего не можете прибавить от себя? – спросил Скрябин. – Дать какой-то комментарий?

– Да если бы я это мог – меня, наверное, приглашали бы для расследования самых громких преступлений в СССР! Увы: я даже не знаю, что вы видели, пока я держал эту вещь.

Скрябин взял сатиновый мячик со стола и опустил обратно в бумажный пакет.

– Хорошо, – сказал он, – тогда на сегодня – всё.

– Но ведь я так и не сделал никаких записей, – напомнил ему Миша.

– Запиши: товарищ Назарьев отрицает, что ему известно, кто мог фальсифицировать результаты расследования и с какой целью.

Бывший слушатель богословских курсов слегка подпрыгнул на стуле при этих словах и уже открыл было рот – намереваясь внести какие-то уточнения. Но Скрябин и Кедров (который на ходу быстро карябал что-то в своем блокноте) уже вышли в коридор.

5

Следующим номером в списке Скрябина значился Федор Великанов. У лейтенанта госбезопасности своего кабинета не было, так что Скрябин с Кедровым перехватили его, когда он возвращался с обеда – выходил из столовой НКВД. А теперь они втроем сидели в кабинете Николая. Но Скрябин допрос не начинал – прислушивался вместо этого к тому, что происходило наверху, этажом выше.

Прямо над ними располагалась библиотека – хранилище документов проекта «Ярополк». И Скрябин всегда считал это помещение самым тихим на Лубянке. Считал – вплоть до сегодняшнего дня. Поскольку, едва он сам, Кедров и Великанов в кабинет вошли, прямо над их головами раздался дробный перестук чьих-то шагов. Через библиотеку словно бы кто-то пробежал, хотя стеллажи в ней стояли так тесно, что и ходить-то между ними можно было лишь бочком, приставным шагом.

Миша тоже услышал шум, удивленно поднял глаза к потолку. А вот Федор Великанов внимания на странные звуки не обратил – продолжал себе сидеть рядом с письменным столом Скрябина, с любопытством разглядывая книги и артефакты в шкафах. Это был довольно привлекательный мужчина двадцати шести лет от роду, высокий, с тонкими чертами бледного худощавого лица. Его сухопарая фигура заставила Скрябина вспомнить изображения с древнеегипетских фресок: Федор Васильевич здорово напоминал долговязого широкоплечего египтянина с головой ибиса. То есть, по сути – древнеегипетского бога Тота. И Скрябин, вслушиваясь в звуки беготни у себя над головой, всё же успел про себя подумать: наверняка и сам Великанов об этом сходстве знал, коль скоро он окончил истфак МГУ.

– Скажите, Федор Васильевич, – обратился к нему Скрябин, – вы видели раньше этот предмет?

И он вытащил из бумажного пакета всё тот же ветхий мячик блекло-красного цвета.

Великанов – удивив Скрябина – коротко кивнул:

– Видел. Данилов мне его продемонстрировал. Мы с ним, видите ли, совершили обмен. Так сказать, quid pro quo. Баш на баш. Я ему рассказал одну историю. А он показал мне это.

– Что за история? – спросил Миша.

– Напрямую связанная с белорусским делом. Тем самым, из-за которого теперь и разгорелся сыр-бор. Я раскопал в минском архиве сведения об одном предке Семена Соловцова.

– О его деде, который тоже замерз? Надо полагать, и его в 1888 году окунули в цистерну с жидким азотом? – спросил Скрябин.

Он продолжал прислушиваться к звукам в архиве. Беготня там сменилась каким-то топтаньем – как если бы некто в одиночку вальсировал, не сходя со своего места.

Федор Великанов пристально посмотрел на старшего лейтенанта госбезопасности, потом ответил – без улыбки:

– Да нет, не в цистерну. И, упреждая ваш вопрос: я не знаю, кто подбросил Назарьеву ту версию. Насчет жидкого азота. А история, – теперь он повернулся к Михаилу, – действительно связана с Артемием Соловцовым. Дедом Семена Ивановича. Причем она – эта история – известна практически всем. Хотя имен её участников никто не знает.

– Ну, вы нас заинтриговали, – сказал Николай; в библиотеке перестали топтаться, и он – почти не отдавая себе в том отчета – перевел дух. – Так что мы рассчитываем от вас эту историю услышать. И собираемся всё запротоколировать.

Миша Кедров в подтверждение этого чуть приподнял свой блокнот, в котором открыл чистую страничку, но тут Великанов удивил их во второй раз.

– Не нужно ничего протоколировать, – сказал он. – Я уже сам всё записал. И подписал – оформил показания. Распорядилась ими, как пожелаете.

Он сунул руку в нагрудный карман рубашки и вытащил оттуда незапечатанный почтовый конверт, на котором в графе адресата стояла фамилия Скрябина.

– Я хотел отправить вам письмо, – сказал (бог Тот) Федор Великанов. – Еще до того, как всё закрутилось. Можете сами посмотреть дату в конце моих показаний. – И он передал конверт Николаю.

Миша хмыкнул:

– Ну, дату-то вы могли поставить любую – откуда нам знать, когда вы это на самом деле писали?

Но Скрябин даже не услышал, ответил ли что-то Великанов. Он вытащил из конверта свернутый вчетверо лист писчей бумаги, исписанный аккуратным убористым почерком, и стал читать.

6

История, случившаяся на почтовом тракте «Санкт-Петербург – Варшава» в феврале 1844 года, получила широкую огласку, – писал Федор Васильевич. – Так что белорусский поэт польского происхождения Владислав Сырокомля даже переложил её на стихи. Свое стихотворение он назвал «Почтальон». В нем он детально изложил, как некий ямщик, возивший почту на упомянутом тракте, невольно стал причиной смерти собственной невесты. «Ямщиком», впрочем, его назвал уже русский переводчик этого стихотворения – Леонид Трефолев. И это было не вполне верно с формальной точки зрения. Ямщиками в царской России именовали возниц на почтовых тройках, а на том тракте почту доставляли верховые почтальоны. Но в целом стихотворение и его перевод весьма точно воспроизводят суть произошедшего. Могу это утверждать достоверно, поскольку сверялся с архивными записями.

Правда, «народная» песня, в которую преобразовалось стихотворение Трефолева, отличается недосказанностью. Из неё не ясны причины, по которым замерзла невеста ямщика, поскольку изначальный текст стихотворения был для песни почти вдвое сокращен. В итоге слушателям непонятно, из-за чего ямщик винил себя в смерти невесты, тогда как баллада Сырокомли трактует это однозначно. Почтальон спешил доставить «эстафету», с которой его отправил почтмейстер. А потому проигнорировал зов замерзавшего в поле человека. И только на обратном пути понял, что позволил погибнуть своей возлюбленной. Имя ямщика было – Артемий Соловцов, имя его невесты – Ганна Василевская, фамилия почтмейстера – Уваров.

При этом Соловцов явился с повинной: признался в судебной палате, что оставил человека в смертельной опасности. Однако никакого наказания за причинение смерти по неосторожности не понес. Председатель судебной палаты, Платон Александрович Хомяков, по невыясненной мною причине отпустил Соловцова. И в дальнейшем никакое дознание относительно обстоятельств смерти Ганны Василевской не производилось.

– Платон Александрович Хомяков, – прошептал Скрябин, а потом быстро перевел взгляд на дату внизу листка: 17/VII.1939.

– Так точно, – кивнул Великанов. – И я почти не сомневаюсь в том, что ваш сосед, который замерз в собственной квартире – один из его дальних родственников.

– Вот, прочти! – Николай протянул листок Мише, а у Великанова спросил: – Почему вы не сообщили обо всем этом Андрею Валерьяновичу Назарьеву?

– А с чего вы взяли, что я не сообщил?

– В отчете о белорусском деле я такой информации не нашел.

– Ну, стало быть, Андрей Валерьянович не счел нужным внести её туда. История-то – столетней давности. Вот он и решил: интереса она не представляет.

А Миша, быстро просмотрев записи Великанова, вернул листок Николаю и спросил:

– Это что же получается: кто-то сто лет спустя решил свершить возмездие? Отомстить за Ганну Василевскую?

– Ну, сам-то Артемий Соловцов погиб намного раньше, – заметил Федор Великанов.

«Да и другие погибали раньше», – мысленно прибавил к этому Скрябин.

– Что же, Федор Васильевич, – сказал он, – если у вас появятся для меня еще какие-то истории – милости прошу в мой кабинет. А сейчас вы можете идти.

7

Когда Великанов ушел, Николай и Миша снова вышли на лестницу и поднялись вверх на один этаж. На двери библиотеки – архива «Ярополка» – стоял кодовый сейфовый замок. Но Скрябин его код знал: Валентин Сергеевич давно предоставил ему доступ без ограничений ко всей информации, касавшейся проекта.

– Кто же мог здесь бегать полчаса назад? – удивленно проговорил Миша, когда они с Николаем вошли в архив и включили свет.

Помещение выглядело совершенно безжизненно: папки стояли на стеллажах безукоризненно ровными рядами, стулья возле двух письменных столов были аккуратно задвинуты, черные фланелевые шторы на окнах – опущены. Но главное – здесь не ощущалось недавнего присутствия человека: воздух не был взбаламучен. Николай не знал, каким еще словом можно выразить то впечатление, которое производила на него аура мест, недавно посещенных людьми.

– Кто бы это ни был, – сказал Скрябин, – нас он дожидаться не стал.

И, едва он это произнес, сейфовая дверь архива отворилась наружу. И в дверном проеме возник человек, чью фотографию Николай видел вчера в личном деле: красивый грузин тридцати лет от роду. Ростом немногим ниже Скрябина, стройный, с осанкой, как у балетного танцора, с крупными и правильными чертами смугловатого лица.

– Здравствуйте, товарищ Скрябин, – проговорил он. – Я узнал, что вы с товарищем Кедровым пошли сюда, и решил не ждать, пока вы меня вызовете – сам пришел к вам. – Если в его речи и слышался грузинский акцент, но легчайший, едва уловимый.

– От кого вы узнали, что мы в архиве? – Николай никого об этом не информировал – просто не успел бы этого сделать.

– Федор Великанов предположил, что вы сюда поднялись.

По всему выходило: Федор Васильевич всё-таки слышал звуки, доносившиеся сверху, только виду не подал. И выводы сделал правильные.

Скрябин пожалел, что оставил тряпичный мячик в своем кабинете – запер в шкафу, где хранились артефакты. Но решил: он всё равно побеседует сейчас с последним из четырех участников белорусской следственной группы.

– Что же, давайте присядем и поговорим. – И Николай указал грузину на один из библиотечных письменных столов, к которому как раз были приставлены три стула.

Глава 7. Невеста ямщика

18 июля 1939 года. Вторник

1

Абашидзе уселся, держа спину всё так же прямо. Миша Кедров притулился к столу сбоку и положил перед собой блокнот. А вот сам Николай отодвинул свой стул от стола – сел от него метрах в полутора. И принялся разглядывать грузина.

Ничего особенного он в Отаре Абашидзе не наблюдал. Не замечал ничего такого, что могло бы способствовать его ускоренному забыванию всеми знакомцами – мнимой размытости облика, к примеру. Дар Абашидзе – способность отводить глаза – не был в действительности такой уж редкостью. Знахари исстари пользовались подобными приемчиками, чтобы упростить психологическое воздействие на объект. Но тут, похоже, имело место забывание самопроизвольное: воспоминания об Отаре Абашидзе начинали блекнуть, едва он выходил из поля зрения человека.

«Интересно, – подумал Николай, – а мы с Мишкой тоже его забудем?»

И он обратился к другу – официально и сухо:

– Товарищ Кедров, я прошу вас дословно протоколировать всё, о чем мы с товарищем Абашидзе будем говорить.

Михаил коротко кивнул и нацелил на страницу блокнота карандаш.

– Вот мой первый вопрос, – проговорил Николай. – Какое вы получили образование, Отар Тимурович?

– А какое это имеет отношение к делу? – удивился грузин, однако тут же спохватился: – Извините, я знаю, что должен ответить. Вплоть до 1922 года я обучался на дому, а потом экстерном сдал экзамен на аттестат зрелости. Никакого иного образования у меня нет.

– То есть, в тринадцать лет вы получили аттестат и не стали учиться дальше?

– Не имел такой возможности. Вы же, вероятно, догадываетесь о моем… скажем так: сложном социальном статусе.

Скрябин хмыкнул, но потом утвердительно кивнул.

– А о свойствах жидкого азота вы знаете что-нибудь? – спросил он.

– Не знаю ничего. Мой учитель не придавал химии особого значения. У меня и в аттестате выведено по ней «удовлетворительно».

Николай, впрочем, и сам не знал: открыли уже в 1922 году свойства жидкого азота или еще нет? И задал следующий вопрос:

– А что вам известно о формальной причине прекращения расследования по белорусскому делу?

– Ничего не известно. Товарищ Назарьев забыл поставить меня об этом в известность. И я не удивлюсь, если он вообще обо мне позабыл.

– Ну, а ваше личное мнение: имелись основания то дело закрывать? Вы ведь наверняка хотели мне что-то сообщить, когда шли сюда.

– У меня есть, что вам сообщить, – подтвердил Абашидзе. – Однако к белорусскому делу это, пожалуй, имеет лишь косвенное отношение.

– Будьте любезны, поясните.

– Видите ли, – сказал грузин, – инженер Хомяков, который проживал с вами в одном доме, был не первой, а второй замороженной жертвой здесь, в Москве.

Абашидзе выдержал паузу – ждал, вероятно, каких-то вопросов от Скрябина. Но тот лишь неотрывно глядел на него – ничего не говорил. И грузин продолжал – с едва заметным разочарованием в голосе:

– Первым замерз в ночь с 27 на 28 июня заведующий одного из крупных московских гастрономов: Уваров Константин Александрович, 1885 года рождения, беспартийный. Ночью он не пришел домой, а утром его тело, вмерзшее в глыбу льда, нашли прямо в подвале гастронома.

– И милиция, – сказал Николай, – пришла к заключению: завмаг ухитрился замерзнуть в холодильнике собственного магазина.

– Так вы уже всё знаете!.. – с еще большим разочарованием протянул Абашидзе.

– Я понятия не имел об этом инциденте, – сказал Скрябин. – И ваши сведения чрезвычайно важны – особенно с учетом того, какова фамилия жертвы.

Грузин воззрился на Николая с недоверием и непониманием – не мог решить, говорит ли тот на полном серьезе или просто хочет посмеяться над ним? Потом спросил:

– Как же вы тогда узнали о заключении следствия? Ведь это же надо было придумать такую нелепицу: указать, что Уваров захлопнулся в холодильнике в результате несчастного случая, а потом был извлечен оттуда неизвестным лицом, которое и вызвало милицию!

– А сами-то вы, Отар Тимурович, как узнали об Уварове? – спросил Николай. – Раз уж в деле не нашли состава преступления, к экспертам «Ярополка» оно никак не могло попасть.

Абашидзе опустил взгляд.

– Я узнал обо всем от жены. Ну, то есть – от моей бывшей жены Веры. Её подруга работает в том гастрономе продавщицей.

У Скрябина так и чесался язык спросить: «А жена-то ваша не забывает вас, когда вы выходите из дому?» Но это было бы грубо и неуместно – особенно с учетом того, что отношения Абашидзе с женой явно разладились. Возможно – как раз из-за того, что ответ на незаданный вопрос Николая был бы: «Да».

2

Через четыре часа после встречи в архиве Николай Скрябин помнил Отара Абашидзе по-прежнему ясно. И, пожалуй, только это и можно было отнести к более или менее сносным итогам всего дня. Миша Кедров спросил сегодня Николая, когда они покидали здание НКВД, кого он считает главным подозреваемым. И тот лишь пожал плечами. Хотя один-то подозреваемый у него, конечно, имелся – однако не из числа тех, кого можно вызвать на допрос или поместить в камеру предварительного заключения.

И вот теперь, в половине девятого вечера, Скрябин собирался обсудить дело о замораживании с Ларой Рязанцевой. Как они и договаривались, она пришла к нему на квартиру. И принесла с собой черную кожаную папку с содержимым, а заодно и целую кипу собственных записей. Девушка расположилась за столом в той комнате Скрябина, которая была наполовину гостиной, наполовину библиотекой, а на коленях у неё по-хозяйски устроился Вальмон. Лара гладила его и почесывала ему за ушами, так что комната оглашалась такими звуками, будто в ней урчал мотор крохотного трактора.

– Картина, по-моему, ясная, – говорила девушка. – В Белоруссии еще с прошлого века фиксировали трагические происшествия, связанные с необъяснимым замерзанием людей – обращением их в лед. И на карте, которую ты мне передал, снежинки обозначают как раз те места, где такое происходило. А там, где нарисованы кружочки, люди видели в воздухе блуждающее зеркальце.

– Это не зеркальце, это детский мячик.

– Да, конечно же! Судя по тому, что показал этот ваш Назарьев, у Ганны был ребенок – почти наверняка внебрачный. И кто-то – скорее всего, отец мальчика, – ребенка у неё отобрал. А потом еще и оставил её замерзать в поле – с мячиком её сына в руке. Бедная Ганна! Жалко, что ты не принес этот мячик сюда! Я хотела бы на него посмотреть.

«Еще не хватало – и тебе с ним соприкоснуться!» – подумал Николай, вспомнив беготню и топот над своим кабинетом. А Лара продолжала:

– Вероятно, и замороженные видели Ганнин мячик перед смертью в его фантомной версии. Но рассказать об этом уже не могли. А замораживал их всех, надо полагать, мстительный дух Ганны Василевской.

– Дух изгнанья… – пробормотал Николай.

– Да, пожалуй что – дух изгнанья, печальный демон, как у Лермонтова, – согласилась Лара. – Только мне непонятно: каким образом кому-то удалось его изгнать из окрестностей Минска? Ведь призраки обычно теснейшим образом связаны с конкретным ареалом обитания!

– Этот кто-то, – сказал Николай, – один из сотрудников «Ярополка», которые ездили в Белоруссию расследовать гибель Семена Соловцова. А в «Ярополке», как тебе известно, имеются разные специалисты.

– Да, мне это известно, – сказала Лара. – Но, если призрака притащил в Москву кто-то из твоих коллег, то почему этот «дух изгнанья» совершил первое убийство лишь через месяц после возвращения следственной группы из Белоруссии? А потом возникла пауза почти в три недели, после которой случились три убийства подряд. У призрака возникла заминка с поиском жертв?

– Заминка наверняка возникла, но у самого ли призрака?

А мысленно Скрябин прибавил: «Да и Евграфа Иевлева убил вовсе не призрак».

– Думаешь, кто-то подбирал для него жертв? – Лара даже перестала гладить Вальмона, и персидский котяра тут же требовательно боднул её лбом в ладонь.

– Уверен, что да, – сказал Николай.

3

Пока Лара и Николай обсуждали modus operandi призрака Ганны Василевской, замерзшей невесты ямщика Соловцова, кое-что снова происходило на Казанском вокзале. Там – правда, не на том перроне, где зарезали несчастного Евграфа Галактионовича, а на соседнем, – появилась обремененная багажом парочка. Мужчину Скрябин тотчас узнал бы – то был Святослав Сергеевич Данилов. А слева от него – с чемоданом в руке – вышагивали очень красивая блондинка лет двадцати семи или двадцати восьми. Её Николай никогда не встречал и даже на фотоснимках не видел.

Чемодан, который несла женщина, вряд ли был таким уж тяжелым: она не проявляла никаких признаков того, что ей трудно нести его. И не просила своего спутника забрать у неё ношу. Да и вряд ли он смог бы помочь ей. То, что он тащил в руках, было не чемоданом, а больше походило на несуразно огромный портплед, который Данилов почти что волочил по перрону. А когда они встали среди других пассажиров, ожидавших прибытия поезда «Москва-Новороссийск», Святослав Сергеевич опустил свой багаж наземь с видимым облегчением. И при этом раздался отчетливый звук удара – звонкого, металлического.

Данилов и его спутница с тревогой огляделись по сторонам. Однако люди вокруг: галдящие, беспокойные, потеющие – не обратили на их багаж никакого внимания. А если бы и обратили – что с того? Если кому-то пришла фантазия отвезти к Черному морю несколько килограммов, скажем, железного лома, то никому не было до этого дела.

4

Лара снова принялась гладить Вальмона, и тот подставил ей теперь свой округлый мягкий живот. А Николай проговорил – почти без иронии:

– Что же, вот завершится это расследование, и ты сможешь написать научную работу о возможности управления фантомными сущностями.

– Написать!.. – Лара при его словах даже хлопнула себя по лбу, а потом выхватила из кожаной папки, что лежала перед ней на столе, листки старых писем и потрясла ими в воздухе. – Я же забыла о главном! Ты ведь прочел переписку этих двоих?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Прототипом отца Николая Скрябина стал крупный сталинский сановник, известный всем под партийным псевдонимом, но в действительности носивший фамилию Скрябин. В 1939 г. этот человек возглавлял Совет Народных Комиссаров (СНК) СССР и Народный комиссариат иностранных дел (НКИД). Есть сведения, что он и вправду являлся родственником великого композитора.

Вернуться