Тим Ингольд
Линии: краткая история

Tim Ingold

Lines: A Brief History

© Tim Ingold 2007, 2016

Authorised translation from the English language edition published by Routledge, a member of the Taylor & Francis Group

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Предисловие к русскому изданию

В старой русской сказке говорится о колдунье Бабе-Яге и ее неудачной попытке поймать маленькую девочку с добрым сердцем. Жестокая мачеха отправила ребенка с поручением одолжить иголку и нитку у своей тетки, которая оказалась самóй Бабой-Ягой. Но то была лишь уловка, ведь колдунья планировала приготовить девочку на ужин и уже приказала своей работнице вскипятить воду в котле. Однако план был сорван благодаря сообразительности худого черного кота. Баба-Яга, ткавшая на станке, велела девочке продолжать работу, в то время как сама вышла за иголкой и ниткой. Но едва старуха скрылась из виду, кот велел девочке бежать. Тут же заняв место у ткацкого станка, кот продолжил ткать, а станок – клацать: «кликети-клак, кликети-клак». Каждый раз, когда Баба-Яга окликала девочку: «Ткешь ли, племяннушка?», кот отвечал детским голосом: «Тку, тетушка». Но на самом деле кот не ткал, а путал. Никогда еще не было такой путаницы, как та, с которой столкнулась Баба-Яга, войдя в избушку и обнаружив, что девочки нет. Представьте себе ее ярость!

От начала и до конца это история о нитях. Не будь здесь подвоха, что могло бы быть естественнее ситуации, когда мать посылает дочь к тетке за иголкой и ниткой? Маленькая девочка сама служила бы человеческой иголкой, продевая нить родства, или филиации, туда и обратно между тетиным домом и своим. В обычной жизни именно из таких нитей, которыми шьют в ходе выполнения повседневных поручений – передвижений туда-сюда, – и сплетается паутина родства. Баба-Яга – это чудовищное олицетворение преданного родства. Но на ткацком станке тоже есть нити: туго натянутые нити основы и свободная нить уткá, которая змеится между ними – то над, то под, – когда челнок движется взад и вперед. Так на ткацком станке времени ткется гобелен жизни. Пока утóк продолжает свой путь, вторя ритмичному колебанию челнока, жизнь продолжается, а основа поддерживает ее течение. Но в мире Бабы Яги не только предано родство, но и связь времен распалась. Нити основы и уткá настолько переплелись, что создали лабиринт, в котором заблудится каждый, кто в него попадет. Запутавшись в собственных кознях, колдунья может только корчиться от досады.

Всякая нить – это линия, но не всякая линия – нить. Линия другого вида – след, запечатленный в поверхности. Это может быть тропа, проложенная на земле, по мере того как люди пробираются между знакомыми местами. В этой истории мачеха велела девочке идти по дороге в лес до поваленного дерева, а затем повернуть налево, держа нос по ветру. Так она и нашла дорогу к дому своей тетки. Но в реальной жизни держать нос по ветру – значит идти по следу, обращая пристальное внимание на все те маленькие подсказки, что оставлены в земле теми, кто прошел раньше. Это странствие. Но можно быть странником и в пространстве страницы, идя по следам, оставленным рукой писца. Ведь так же, как в ткачестве нити уткá проходят взад и вперед между нитями основы, в письме – по крайней мере, до появления печати – чернильный след, оставляемый пером, проходил вверх и вниз, между линейками на странице. Не могли ли параллельные линейки страницы манускрипта быть созданы по образцу нитей основы ткацкого станка, а письменный текст – по образцу тканого полотна? Тому есть немало подтверждений. Похоже, в странствии, равно как и в письме, нити становятся следами.

Разумеется, в наши дни люди склонны отбрасывать народные сказки как устарелые диковинки. Мы живем в эпоху, когда повседневное ремесло швеи или вышивальщицы, орудующих иголкой и ниткой, стало анахронизмом, когда ткани, изготовленные вручную, существуют разве что в музеях и галереях, а искусство письма стало заповедной зоной каллиграфов. В опыте сегодняшних молодых поколений, привыкших к моторизованному транспорту и воспитанных на клавиатурах, тропы уступили место дорогам с твердым покрытием, а письмо от руки – набору текста. Больше нет линий, которым следуют, есть лишь входные данные, которые складывают. Вот почему мы не можем мыслить о линиях, не подумав сперва о соединяемых ими точках. В сетевом мире модным словцом является гиперконнективность. В таком мире фиксированных точек, а не блуждающих линий, нет места шитью, ткачеству, странствию и письму от руки. Многие возразят, что желать их возвращения – это просто ностальгия. Но я с этим не согласен и предлагаю эту книгу в качестве противоядия. О каком будущем может идти речь там, где все уже соединено? Я считаю, что для того, чтобы следующие поколения продолжили там, где мы остановились, необходимы свободные концы. Молодые поколения должны уметь собирать нити и следы прошлых жизней в процессе плетения и написания своих собственных. Лишь тогда можно надеяться на обновление в грядущие времена.

Тим Ингольд

Абердин, 17 мая 2023 года

Предисловие к изданию Routledge Classics

«Это теория? Это метафора?» Сидя за большим прямоугольным столом, мои инквизиторы – группа видных специалистов в области общественных наук, членам которой поручено отбирать кандидатов на присуждение престижных профессорских грантов, – хотели выяснить, что именно я имел в виду, предлагая проект исследования в области «сравнительной антропологии линии». Линия – это не название теории, ответил я, и она не используется мной в качестве тропа, призванного, по аналогии, вызвать в воображении некое свойство или свойства мира, которые могли бы стать темой моего исследования. Линии, настаивал я, сами представляют собой феномены, достойные исследования. Они реально существуют – в нас и вокруг нас. Действительно, от них не скрыться, ведь при любой попытке ускользнуть от линий мы лишь проводим еще одну. Не знаю, ухватили ли члены комиссии мою мысль, поскольку я не присутствовал на их совещании, но они всё равно присудили мне грант – и очень кстати, поскольку, если бы они этого не сделали, «Линии» наверняка так и не были бы написаны. Но я часто размышлял над их вопросом, поскольку впоследствии его задавали многие другие. Почему теория и метафора должны считаться единственными альтернативами в отношении линии? Почему линия не может быть столь же реальной, как и то, что вдоль нее проходит, если, конечно, первую вообще можно отличить от второго? И если идея о том, что линии могут быть реальными, чужда нашему мышлению, то что побудило меня погрузиться в странный мир их переплетений? На данный момент у меня есть три возможных ответа, и в каждом из них, как мне кажется, содержится доля истины.

Первый возможный ответ кроется в моем воспитании. Мой отец был микологом, специализирующимся на исследовании микроскопических грибов, которые скапливались в солоноватых речных заводях. Наука, которой он занимался, была скромной и включала в себя прогулки вдоль речных берегов; с этих прогулок он возвращался с пробирками, наполненными образцами воды для изучения под микроскопом, установленным на столе у нас в столовой. Из стопки томов «Британской энциклопедии», стеклянной пластины и старой настольной лампы он соорудил приспособление, которое позволяло ему проецировать формы грибов, обнаруженных под микроскопом, так, чтобы их можно было аккуратно зарисовать. Он делал это с особой тщательностью, используя картографическое перо, индийские чернила и бристольскую бумагу. Хотя мой отец никогда бы так не сказал, таким образом он выражал почтение формам природы – не просто созерцая их красоту, а познавая их изнутри, – и в результате получались настоящие произведения искусства. Он любил свои грибы. Однако в то время я не до конца понимал, что микология как область ботаники является подрывной дисциплиной. Ведь грибы просто не соответствуют нашим обычным представлениям о том, какими должны быть живые организмы. У грибов нет ни внутреннего, ни внешнего, их взаимодействие со средой не предполагает никакой внешней границы. Скорее, мицелий – паутина линейных волокон, расходящихся во всех направлениях; для мицелия не существует ни «внутри», ни «снаружи»; у него отсутствует целостная оболочка; он проникает в окружение, а не противостоит ему. Что, если бы мы взяли мицелий за образец организма? Вероятно, вся биологическая наука стала бы другой. И наука об обществе тоже изменилась бы, если бы каждая личность, подобно мицелию, рассматривалась как состоящая из линий, а социальное – как область их переплетения. Возможно, именно поэтому мои собеседники, сидящие за прямоугольным столом, нашли идею антропологии линии столь обескураживающей.

Второй возможный ответ – в моем собственном антропологическом образовании, которое давным-давно, в 1970–1971 годах, привело меня в северо-восточную часть Финляндии на 16-месячную полевую работу среди саамов-скольтов. Там я делал то, что должен был делать: участвовал, насколько мог, в промысловой деятельности – оленеводстве и рыболовстве, посещал домашние хозяйства, собирал материалы о семье, родственных связях и домашней жизни, следил за ходом политических переговоров между скольтами и их соседями, саамами и несаамами, а также переговоров с органами власти и их представителями. Я фиксировал всё это, делая заметки, которые использовал при написании докторской диссертации. Но эти месяцы в поле были для меня и периодом становления. Часто он был сопряжен с одиночеством. В Лапландии люди не окружают вас постоянно; напротив, вам приходится прилагать усилия, чтобы их найти, а необъятные просторы окружающей среды и ее пустое безмолвие могут подавлять. Здесь антрополог, работающий в поле, во многом предоставлен самому себе: от меня, как и от всех остальных, ожидалось, что я буду идти своим путем и всё узнавать сам. У каждого есть своя собственная тропа – по ней его и узнают; а знакомство с ландшафтом заключается в умении распознавать эти тропы по следам на земле или едва заметным знакам – то тут, то там на камнях или деревьях – или по старым кострищам. У троп, как и у людей, есть свои истории. Буквально следуя по стопам своих наставников-саамов и стараясь учиться на их примере, я также приобрел определенную манеру поведения – сочетания движения и внимания, – которую стал называть «странствием». Но в отличие от наблюдений, которыми были заполнены мои тетради, эта манера подкралась ко мне незаметно. Тогда я не обратил на нее внимания. Однако без этого опыта я вряд ли когда-нибудь пришел бы к написанию этой книги.

Третье, что, возможно, вовлекло меня в мир линий, – мой опыт игры на виолончели. Незадолго до того, как мне исполнилось двенадцать лет, мама купила мне виолончель и договорилась, чтобы я брал уроки игры в школе. Я всё еще играл, когда поступил в аспирантуру, и даже взял виолончель с собой в поле – хотя там она выглядела слегка неуместно. Впоследствии, на протяжении примерно двух десятилетий, в течение которых мы с женой поднимали собственную семью, виолончель стояла в углу, никому не нужная и нелюбимая, пока смерть моей матери не побудила меня снова взяться за игру. Я чувствовал, что в долгу перед матерью. С удивлением я обнаружил, что, несмотря на отсутствие практики, мастерство не до конца утрачено, и с тех пор я стараюсь играть как можно чаще. Должно быть, в этом инструменте что-то есть, поскольку я заметил, что из многочисленных читателей «Линий», которые, написав о книге, прокомментировали тот или иной аспект представленной в ней аргументации и, похоже, действительно «ухватили суть», оказалось непропорционально много виолончелистов или тех, кто какое-то время в своей жизни играл на этом инструменте. Потому ли, что это в высшей степени жестовый инструмент, из которого играющий извлекает мелодию, как бы вытягивая линию – почти как прядильщик вытягивает нить из прялки? Потому ли, что смычок ходит взад-вперед по натянутым струнам, как ткацкий челнок по нитям основы ткацкого станка? Потому ли, что гриф сам по себе подобен ландшафту, где играющему приходится искать свой путь и где каждая нота подобна найденному месту, которое наделено особыми вибрационными свойствами, гармоническими резонансами и тембром? Несмотря на то, что эти идеи вряд ли удастся четко сформулировать, мне кажется, они всё-таки могут объяснить, почему для многих виолончелистов параллели с прядением, ткачеством и странствием кажутся столь естественными.

В «Линиях» оставили свои следы микологические изыскания моего отца, мои полевые исследования среди саамов и попытки освоить игру на виолончели. В главе 1 приведена страница из моей обильно нотированной копии шестой из знаменитого набора сюит для виолончели Иоганна Себастьяна Баха; в главе 2 вы найдете один из рисунков моего отца – мицелий; а в главе 3 я вспоминаю, как пастухи-саамы странствовали не только пешком или на лыжах, но даже и на снегоходе с механическим приводом. Лично для меня опыт написания этой книги стал особенно приятным, поскольку он объединил музыкальное, семейное и антропологическое измерения моей жизни. Для меня эта книга открыла новую фазу мышления, которая продолжает приносить плоды в моей последующей работе, например, в нескольких главах сборника эссе «Быть живым» (2011), в заключительной главе «Проводя линию» моей книги «Делание» (2013) и совсем недавно в «Жизни линий» (2015), где я сосредоточился на связи между линиями и атмосферой. Но меня также поразило внимание, которое «Линии» привлекли к себе за девять лет, прошедших с тех пор, как я дописал эту книгу. Похоже, в соответствии со своей темой, «Линии» проложили себе путь в те уголки практики и исследования, которые были мне почти неизвестны или в которых я всё еще остаюсь новичком, и в результате эта книга привела ко всевозможным разговорам – с архитекторами и дизайнерами, художниками и каллиграфами, поэтами и художниками, ткачами и корзинщиками, музыкантами и композиторами, танцорами и хореографами, экологами и географами, теологами и философами, а также с исследователями языка и литературы во всех ее проявлениях. Книга вдохновила как минимум две выставки современного искусства – одну в Городской художественной галерее в Эдинбурге (май – июль 2012 года) и другую в Центре Помпиду в Меце (январь – апрель 2013 года) – и была переведена на французский, испанский и японский языки.

Всё это внимание было очень лестным. Но меня озадачило, что единственная гуманитарная дисциплина, в которой эта книга остается изгоем, – моя собственная: антропология. Я часто задавался вопросом, почему так вышло. Для меня антропология тем и замечательна, что она дает свободу, которая доступна немногим другим научным дисциплинам: следовать собственным склонностям, мыслить вне рамок академических условностей и писать так, чтобы письмо отвечало вызовам живого опыта. В этом смысле «Линии» – вполне антропологическая книга. И всё же порой мне кажется, что она также знаменует собой момент, когда наши с антропологией пути окончательно разошлись. Может, это и не повод для беспокойства. В наши дни принудительной междисциплинарности, когда дисциплинарная ученость не приветствуется, а то и активно порицается, можно – и зачастую мне казалось, что так я и делаю – жить жизнью пирата в открытом исследовательском море, нападая на любые корабли, встретившиеся на пути, ради богатств, которые там можно отыскать. Однако, как и многие другие, я нахожу официальную риторику междисциплинарности отупляющей, поскольку в ее основе лежат нетерпеливые и непрекращающиеся требования данных и результатов, навязываемые агрессивной неолиберальной экономикой знаний. «Линии» выступают за другую науку – не требующую спешки, щедрую в своих обязательствах по отношению к тем, у кого нам есть чему поучиться, бескомпромиссную в сопротивлении разного рода окончательным решениям, которые принесли столько бед в истории человечества, сравнительную в своем признании, что всё и всегда может быть другим, и критическую в том смысле, что никогда нельзя довольствоваться тем, что есть. На мой взгляд, эти качества лежат в основе антропологии, и именно поэтому, несмотря на все соблазны со стороны других дисциплин, я продолжаю считать себя антропологом.

Тим Ингольд

Абердин, ноябрь 2015 года

Список иллюстраций

1.1 Язык на стыке между мыслью и акустическими образами

1.2 Различия между текстом, партитурой, рисунком и гравюрой

1.3 Текст и партитура как «восприятие» и «выражение»

1.4 Рукопись конца IX века, помеченная невмами

1.5 Невмы григорианской нотации

1.6 Параллельные регистры слов и музыки, из современного сборника рождественских песен

1.7 Речь, письмо, дикция и мануальный жест

1.8 Фраза из участка какари в чу-но-май

1.9 Уроки декламации с килика Дуриса

1.10 Первая сёга, написанная для Кавори Игути ее учителем игры на флейте

1.11 Часть страницы партитуры шестой сюиты для виолончели соло Баха

1.12 Узор из священной книги шамана шипибо-конибо

2.1 Мицелий

2.2 «Протоптанная линия»

2.3 Страница из книги с метками на ушах оленей

2.4 Кора спелого сладкого каштана

2.5 «Общая карта руки»

2.6 Созвездия северного небесного полушария

2.7 Рисунок пещер Гортины на юге Крита

2.8 Чукотский рисунок, изображающий пути в царстве мертвых

2.9 Узоры kōlam из Тамилнада и кельтский спиральный узел

2.10 Абеламские мужчины за работой над рисунком

2.11 Женская мантия шипибо-конибо

2.12 Таитянская to'o в узловатой обтяжке

2.13 Формирование стороны треугольника в одеяле индейцев навахо

2.14 Завязанный узлами шнур палингави

2.15 Кипукамайок, или «тот, кому поручено кипу»

2.16 Шарф, сотканный майя-киче

2.17 Рукописная хартия IX века

2.18 Текстурный шрифт Иоганна Зензеншмидта

3.1 Сплетение и сеть

3.2 Линии оккупации: римский город Дуробривы

3.3 Карта ручья Скельбеккен на датско-германской границе

3.4 Карта профиля слоев грунта, обнаженных на археологическом объекте

3.5 Написанное печатными буквами имя и подпись автора на пунктирной линии

3.6 Иерархия уровней интеграции в современном печатном тексте

3.7 Часть доски для игры «Путешествие по Европе»

3.8 Модели места как ступицы-и-спиц и как узла переплетенных линий

3.9 Изображение мест и троп, скопированное с рисунка, сделанного вальбири на бумаге

4.1 Французское arbor consanguinitatis XVIII века

4.2 Генеалогия Дома Франции, 1350–1589 годы

4.3 Диаграмма родства в виде печатной платы

4.4 Модификация и диверсификация видов вдоль линий происхождения

4.5 Линии передачи и перемещения

4.6 Два изображения последовательности из пяти поколений

5.1 «А» Иа-Иа

5.2 Варианты буквы «А»

5.3 «От точки к точке: в воображаемой „Н“»

5.4 Эволюция буквы «А» от иероглифа в виде головы быка до римской заглавной буквы

5.5 Рисунок Джона Рёскина, изображающий побеги вокруг корня итальянской сосны

5.6 Деталь из каллиграфии Сянь-юй Шу

5.7 Печати, вырезанные известными китайскими каллиграфами

5.8 Классическая римская капитель на надгробной плите I века нашей эры

5.9 Надпись на табличке из Джемдет-Насра, Шумер

5.10 Лоуренс, приор Дарема, изображенный в качестве писца

5.11 Развитие почерка викария

6.1 Скелеты ископаемого неандертальца и современного австралийца

6.2 Проекция на плоскость изображения в альбертианской перспективе

6.3 Выдержка из совместного эскизного чертежа

6.4 Эскиз Алвару Сизы: адаптация двух небольших сельскохозяйственных зданий

6.5 Эскиз из последней композиции Яначека «Я жду тебя»

6.6 План первого этажа Еврейского музея в Берлине

6.7 Страница из партитуры «Сицилиано» Сильвано Буссотти

Благодарности

Эта книга была задумана в июле 2000 года, когда я получил приглашение от тогдашнего директора Общества антикваров Шотландии Фионны Эшмор поучаствовать в Риндских лекциях 2003 года. Эти лекции, читаемые ежегодно по исторической, археологической или антропологической тематике, проводятся с 1876 года. Они посвящены Александру Генри Ринду из Сибстера (1833–1863), известному шотландскому антиквару, родившемуся в Уике, которого помнят прежде всего благодаря его новаторской работе по древнеегипетским гробницам в Фивах. Я был польщен приглашением прочитать лекции и, думая, что трех лет, отведенных на подготовку, будет достаточно, охотно согласился. Я искал повод выделить время для работы над темой, которая меня давно интересовала, но о которой я мало что знал, – над сравнительной историей взаимосвязи между речью, песней, письмом и музыкальной нотацией. Я выбрал для своих лекций такое название: «Линии из прошлого: к антропологической археологии инскриптивных практик».

Само собой, время, которое, как я думал, у меня будет на подготовку лекций, так и не появилось. Впрочем, как всегда. Период с 2000 по 2003 год был суматошным. Я прибыл в Абердинский университет всего за год до этого: мне было поручено разработать новую программу преподавания и исследований в области антропологии, и на это ушла бóльшая часть моей энергии. В итоге программа стартовала успешно, и к 2003 году у нас уже была собственная кафедра антропологии, ядро крайне преданных своему делу сотрудников и подрастающая когорта студентов-исследователей. Первые студенты-антропологи, получившие дипломы с отличием, выпустились летом того же года. За всеми этими делами время летело незаметно, пока в марте 2003 года меня вдруг не осенило, что на подготовку лекций осталось чуть больше месяца. Отложив всё остальное на потом и не имея ни малейшего представления о том, как будет продвигаться подготовка, я приступил к работе над намеченной мной темой языка, музыки и нотации.

Поначалу дело шло медленно, но каким-то образом – к моему большому удивлению – тема «взлетела» так, как я и не предполагал, так что моя изначальная задача оказалась всего лишь стартовой площадкой для куда более широкого и амбициозного исследования всевозможных форм создания людьми линий. Как будто я почти случайно наткнулся на интеллектуальную золотую жилу. С тех пор я не был уверен, я ли писал лекции или лекции писали меня. Казалось, будто они появляются сами собой. Всё еще строча в поезде до Эдинбурга, где тем же вечером должен был начаться лекционный цикл, я написал все лекции, кроме последней, поэтому, когда текст закончился, пришлось импровизировать. Мне кажется, что этого, к счастью, никто не заметил. Итак, лекции были успешно прочитаны в Королевском музее Шотландии в течение трех дней, 2–4 мая 2003 года. Возможность изложить свои идеи «в сыром виде» перед благодарной аудиторией в течение шести 50-минутных лекций, уместившихся в один длинный уик-энд, была уникальной, и опыт этот незабываем. Это было похоже на конференцию, о которой можно лишь мечтать: когда вы единственный докладчик, когда все пришли послушать вас и никого другого и когда у вас в распоряжении сколько угодно времени на изложение своих идей. За эту возможность и за гостеприимство, оказанное мне и моей семье, я хотел бы выразить признательность Фионне Эшмор, а также тогдашнему президенту Общества антикваров Шотландии Лисбет Томс и самому Обществу.

Как только лекции закончились, мои мысли обратились к публикации. Осознавая, что потребуются десятилетия работы, чтобы отдать должное предмету, и что это, вероятно, в любом случае вне моей компетенции, поначалу я решил оставить лекции более или менее такими, какими они были, в грубоватой форме, даже не пытаясь их доработать. Я знал, что в них есть пробелы, которые надо восполнить, и что мне нужно изменить порядок изложения некоторых материалов, но на этом всё. Обычное давление академической жизни снова взяло верх. Сначала я собирался выполнить эту работу летом 2003 года, затем она была перенесена на следующее лето, а потом на лето, следующее за ним, но всегда находилось что-то более срочное. И всё это время мои идеи двигались дальше.

У меня была возможность представить то, что в итоге стало первой главой этой книги, на семинаре Лоуренса по «Сенсорному восприятию» на факультете классической филологии Кембриджского университета в мае 2003 года, а некоторое время спустя на семинаре по антропологии в Лондонской школе экономики. Ранний вариант второй главы был представлен в Институте социальной и культурной антропологии Оксфордского университета, а затем, в мае 2005 года, в виде лекции, которую мне предложили прочитать на кафедре археологии Университета Порту, Португалия, за что я должен особо поблагодарить пригласившего меня Витора Хорхе. Третья глава приобрела свою нынешнюю форму и название благодаря тому, что была представлена в рамках серии семинаров в Школе антропологических исследований Университета Квинс в Белфасте, а позднее на конференции «Культура, природа, семиотика: локации IV» в Таллине и Тарту, Эстония (сентябрь 2004 года) и на Пятом Международном симпозиуме по пространственному синтаксису в Делфтском техническом университете (июнь 2005 года). Хотя материал оставшихся трех глав (4–6) не был представлен нигде, кроме книги, должен отметить, что пятая глава фактически берет начало на Лекциях Манро в Эдинбургском университете, где я выступал еще в 1995 году. Хотя с тех пор она почти полностью изменилась, думаю, что именно здесь мой интерес к теме «технологии письма», предмету той моей лекции, впервые начал приносить плоды.

На мои идеи последних нескольких лет также повлияло участие в крупном исследовательском проекте, финансируемом (на тот момент) Советом по исследованиям в области искусств и гуманитарных наук (Arts and Humanities Research Board, AHRB), в течение трех лет (2002–2005), с безнадежно громоздким названием «Обучение – понимание на практике: изучение взаимосвязей между восприятием, творчеством и умением». Действительно, во многом эта книга является одним из результатов указанного проекта, и я хочу выразить благодарность AHRB за поддержку. Проект осуществлялся в сотрудничестве между кафедрой антропологии Абердинского университета и Школой изящных искусств Университета Данди и включал в себя этнографическое исследование познавательных практик изобразительного искусства, проведенное среди студентов Данди, а также проведенное в Абердине исследование применимости практических студийных подходов в изобразительном искусстве к преподаванию антропологии. В качестве контекста для последнего исследования я разработал и вел курс под названием «4 A: Антропология, археология, искусство и архитектура» («The 4 As: Anthropology, Archaeology, Art and Architecture»), который я впервые представил студентам старших курсов в весеннем семестре 2004 года и повторял в последующие два года. Студенты, посещавшие курс, не только услышали много нового о линиях, но и привнесли множество собственных идей, из которых я извлек непосредственную пользу, за что им всем благодарен.

Кроме того, я в долгу перед Мердо Макдональдом, который вместе со мной руководил проектом, перед Венди Ганн, которая выполнила бóльшую часть работы и чьи идеи – на протяжении многих лет – оказывали глубокое влияние на мои собственные, и перед Рэем Лукасом, чье докторское исследование, финансируемое AHRB, было неотъемлемой частью проекта. Исследование Рэя, обширное междисциплинарное изыскание в области инскриптивных практик и обозначений как инструментов мышления, чрезвычайно сильно перекликалось с моими собственными интересами в области создания линий, и для меня было честью работать с ним. Следует упомянуть еще два результата проекта, повлиявших на данную книгу. Первым из них стала выставка «Полевые заметки и альбомы для набросков», организованная Венди Ганн и проходившая в Художественной галерее Абердина с апреля по июнь 2005 года. Выставка исследовала нотационное и дескриптивное использование линии в таких дисциплинах, как искусство, архитектура и антропология. Вторым стала конференция Ассоциации социальных антропологов на тему «Креативность и культурная импровизация», которую мы с моей коллегой Элизабет Халлам организовали в Абердинском университете в апреле 2005 года. Мне было приятно работать с Лиз, и многие из ее идей, а также идеи, возникшие в ходе самой конференции, нашли отражение в этой книге.

Конечно, люди проводят линии, не только жестикулируя, но и гуляя. Это тема третьей главы настоящей книги, и в некоторой степени эта глава воплощает результаты проекта под названием «Культура с земли: ходьба, движение и создание мест», профинансированного за счет премии от Совета по экономическим и социальным исследованиям (Economic and Social Research Council, ESRC) (февраль 2004 – апрель 2006); в рамках этого проекта мы исследовали, как ходьба связывает время и место в человеческом опыте, отношениях и жизненных историях. Я в долгу перед ESRC за поддержку, а также перед Джо Ли, который проводил этнографическое исследование для проекта и был неиссякаемым источником идей и помощи. Однако у меня есть еще больше оснований быть благодарным ESRC, поскольку в 2005 году Совет присудил мне трехлетнюю профессорскую стипендию для программы работы под названием «Исследования в области сравнительной антропологии линии».

В более долгосрочной перспективе длительный отпуск для научной работы, который предоставила мне эта стипендия, даст мне возможность развить некоторые идеи, которые в этой книге лишь намечены. Однако в ближайшей перспективе, должен признаться, без этого отпуска я бы вообще не смог закончить книгу. Уже отложив работу над ней на два года, я планировал завершить ее летом 2005 года, до начала моей стипендии. Однако, по иронии судьбы, именно ESRC разрушил этот план, потребовав от меня – и от моих многочисленных коллег по всей стране – посвятить единственное время, которое у нас могло быть для исследований, сбору данных и заполнению форм для оценки программы аспирантской подготовки. Действительно, между чрезвычайно бюрократизированными и отнимающими много времени операциями по финансированию исследований, с одной стороны, и по их оценке – с другой, остаются лишь самые небольшие промежутки для их реального проведения, и нужно быть благодарным за любую возможность открыть эти промежутки. Даже сейчас, когда я пишу, отложив все остальные дела на последний месяц, чтобы закончить книгу, меня преследуют за отложенный проект заявки нашего департамента на участие в следующей программе оценки качества исследовательской работы!

Однако я не хочу заканчивать на жалобной ноте. Я, скорее, хотел бы признать и по достоинству оценить поддержку, которую мне посчастливилось получить от стольких людей. Идеи, информация, предложения по литературе и прочее буквально сыпались со всех сторон. Мне помогло слишком много людей, чтобы всех перечислить, поэтому, вместо того чтобы называть имена, я просто скажу всем большое спасибо. Вы знаете, кто вы. Особенно большая благодарность всем моим коллегам с факультета антропологии Абердинского университета, которые являются лучшими коллегами, каких только можно пожелать, моим студентам, у которых я многому научился, и всем членам моей семьи, которые поддерживали во мне жизнь. Один из них, в частности, сыграл решающую роль в том, что я вообще появился на свет. Сейчас ему 101 год, и он будет первым, кто прочтет эту книгу, в которой я продолжаю проводить именно его линию. Он тоже знает, кто он, и я посвящаю эту книгу ему.

Тим Ингольд

Абердин

Сентябрь 2006 года

Источники иллюстраций

1.5 Из книги Карла Пэрриша «Нотация средневековой музыки». © 1957 W. W. Norton & Company Inc. Используется с разрешения W. W. Norton & Company Inc.

1.6 Из «Оксфордской книги торжественных песен». © Oxford University Press, 1928. Воспроизведено с разрешения правообладателя.

1.8 Воспроизведено с разрешения Кавори Игути.

1.9 bpk/Antikensammlung, Staatliche Museen zu Berlin. Фото: Йоханнес Лаурентиус. Воспроизведено с разрешения правообладателя.

1.10 Воспроизведено с разрешения Суги Итикадзу.

2.2 Воспроизведено с разрешения Ричарда Лонга.

2.4 Фотография: Иэн Александер. Воспроизведено с разрешения правообладателя.

2.5 С разрешения Отдела исторических коллекций Королевского колледжа Абердинского университета.

2.7 С разрешения Отдела исторических коллекций Королевского колледжа Абердинского университета.

2.10 Фотография: Йорг Хаузер. Воспроизведено с разрешения Йорга Хаузера и Бригитты Хаузер-Шойблин.

2.11 Воспроизведено с разрешения Бодлианской библиотеки Оксфордского университета, полочный шифр 247236 d.13.

2.12 Воспроизведено с разрешения Музея археологии и антропологии Кембриджского университета E 1907.342 (Z 6067).

2.16 Фотография: Барбара и Деннис Тедлок; воспроизведена с их разрешения.

2.17 С разрешения Издательства Оксфордского университета.

3.2 Воспроизведено с разрешения Военно-геодезического управления Великобритании от имени HMSO (Her Majesty's Stationery Office, Управление информации государственного сектора). © Crown Copyright 2006. Номер лицензии Военно-геодезического управления 100014649.

3.3 Воспроизведено с разрешения Sonderjyllands Statsamt из Grænseatlas 1920 года.

3.4 Charles Goodwin, 'Professional Vision', American Anthropologist, Vol. 96, No. 3: 606–633. © 1994, Американская антропологическая ассоциация. Используется с разрешения правообладателя. Все права защищены.

3.9 С разрешения Издательства Оксфордского университета.

4.2 С разрешения Éditions Gaud.

4.3 С разрешения Издательства Кембриджского университета.

5.1 © Поместье Э. Х. Шепарда, воспроизведено с разрешения Curtis Brown Limited, Лондон.

5.5 С разрешения Отдела исторических коллекций Королевского колледжа Абердинского университета.

5.10 MS Cosin V.III.1, f.22v. Воспроизведено с разрешения библиотеки Даремского университета.

5.11 Воспроизведено с разрешения Розмари Сассун.

6.3 Воспроизведено с разрешения Венди Ганн.

6.5 Воспроизведено с разрешения издательства Marion Boyars Publishers.

6.6 © Студия Даниэля Либескинда. Воспроизведено с разрешения правообладателя.

Введение

Что общего между прогулкой, плетением, наблюдением, пением, рассказыванием историй, рисованием и письмом? Ответ в том, что все они осуществляются вдоль линий того или иного рода. В этой книге я хочу заложить основы того, что можно было бы назвать сравнительной антропологией линии. Насколько мне известно, ничего подобного прежде не предпринималось. Действительно, когда я делился этой идеей с друзьями и коллегами, их первоначальной реакцией обычно было полнейшее недоверие. Может, они ослышались: я говорил о львах? «Нет, – отвечал я, – я имею в виду линии (lines), а не львов (lions)». Их замешательство было вполне понятным. Линия? Вряд ли это нечто такое, на что мы привыкли обращать внимание. Существуют антропологические исследования визуального искусства, музыки и танца, речи и письма, ремесел и материальной культуры – но не производства и значения линий. И всё же достаточно лишь на секунду задуматься, и мы поймем: линии – повсюду. Будучи существами, которые ходят, говорят и жестикулируют, люди – куда бы они ни отправились – генерируют линии. Дело не просто в том, что производство линий столь же распространено, как использование голоса, рук и ног – в говорении, жестикуляции и передвижении соответственно, – но, скорее, в том, что оно включено во все эти аспекты повседневной человеческой деятельности и, таким образом, сводит их в единую область исследования. Эту область я и стремлюсь очертить.

Однако я ступил на этот путь не с такими грандиозными целями. Напротив, я был озадачен конкретной проблемой, которая, на первый взгляд, вообще не имеет никакого отношения к линиям. Проблема заключалась в том, чтобы разобраться, как мы пришли к различению между речью и песней. Дело в том, что это различение, по крайней мере в той форме, в которой оно известно нам сегодня, в западной истории появилось относительно недавно. На протяжении большей части этой истории музыка понималась как словесное искусство. То есть музыкальная суть песни заключалась в звучности ее слов. И всё же сегодня мы каким-то образом пришли к понятию музыки как «песни без слов», лишенной вербальной составляющей. И в дополнение к этому мы также пришли к понятию языка как системы слов и значений, которая дана совершенно независимо от ее актуального выражения в звуках речи. Музыка стала бессловесной; язык замолчал. Как это могло произойти? Поиск ответа привел меня от уст к рукам, от вокальных декламаций к мануальным жестам, а также к отношению между этими жестами и следами, которые они оставляют на различных поверхностях. Может быть, затихание языка как-то связано с изменениями в понимании самого письма – как искусства вербальной композиции, а не письма от руки? Так началось мое исследование создания линий.

Однако вскоре я обнаружил, что недостаточно сфокусироваться лишь на самих линиях или на руках, которые их производят. Также необходимо было рассмотреть связь между линиями и поверхностями, на которых они проведены. Слегка обескураженный обилием различных видов линий, я решил составить предварительную таксономию. Хотя даже так оставалось много непроясненных моментов; два вида линий, похоже, выделялись на фоне остальных, и я назвал их нитями и следами. Впрочем, при ближайшем рассмотрении нити и следы оказались не столько безоговорочно различными, сколько взаимообратимыми. Нити способны превращаться в следы – и наоборот. Более того, всякий раз, когда нити превращаются в следы, формируются поверхности, а когда следы превращаются в нити, они растворяются. Следуя за этими трансформациями, я перешел от написанного слова, с которого начал свое исследование, к изгибам и поворотам лабиринта, а также к искусствам вышивки и ткачества. И как раз через ткацкие переплетения я в конечном счете окольным путем вернулся к письменному тексту. Тем не менее, независимо от того, в каком виде предстает линия – как тканая нить или как письменный след, – она всё еще воспринимается как линия движения и роста. Тогда почему так много линий, с которыми мы сталкиваемся сегодня, кажутся такими неподвижными? Почему само упоминание слов «линия» или «линейность» пробуждает в умах у многих современных мыслителей образ ограниченности и стерильности, а также негибкой логики – модерной аналитической мысли?

Антропологи имеют привычку настаивать на том, что есть нечто принципиально линейное в том, как люди в современных западных обществах понимают ход истории, смену поколений и течение времени. Они настолько убеждены в этом, что любая попытка найти линейность в жизни незападных людей может быть отвергнута в лучшем случае как слегка этноцентричная, а в худшем – как равносильная преступному сговору с проектом колониальной оккупации, посредством которого Запад провел свои границы поверх всего остального мира. Нам говорят, что инаковость нелинейна. Другая сторона медали, однако, состоит в допущении, что проживать жизнь аутентично – значит проживать ее на месте, в местах, а не вдоль троп. И всё же, задавался я вопросом, как могут существовать места, если люди не приходят и не уходят? Жизнь на месте, конечно, не может дать опыта места, опыта пребывания где-то. Чтобы быть местом, всякое «где-то» должно находиться на одной или нескольких тропах движения в другие места и обратно. Жизнь, рассуждал я, проживается вдоль троп, а не только в местах, а тропы – это своего рода линии. Именно двигаясь вдоль этих троп, люди обретают знания об окружающем мире и описывают этот мир в рассказываемых ими историях. Стало быть, колониализм – это не навязывание линейности нелинейному миру, а навязывание одного вида линий другим. Сначала он конвертирует пути, вдоль которых протекает жизнь, в границы, в которых она содержится, а потом соединяет эти ставшие замкнутыми сообщества, каждое из которых ограничено одним местом, в вертикально интегрированные сборки. Жить вдоль (living along) – одно, а присоединять (joining up) – совсем другое.

Таким образом, линия движения и роста привела меня к своей противоположности, пунктирной линии – линии, не являющейся линией, – последовательности моментов, в которых ничто не движется и не растет. И это сразу напомнило знаменитую диаграмму из «Происхождения видов» Чарльза Дарвина, которая визуализирует эволюцию жизни на протяжении тысяч и тысяч поколений, где каждая линия происхождения показана в виде последовательности точек! Дарвин нарисовал жизнь размещенной внутри каждой точки, а не вдоль линий. Антропологи поступают точно так же, рисуя генеалогические диаграммы родства и происхождения. Линии диаграммы родства соединяют, они устанавливают связи, но это не линии жизни и не повествовательные линии. Похоже, то, что модерная мысль сделала с местом, пригвоздив его к пространственным локациям, она сделала и с людьми, упаковав их жизни в отрезки времени. Если бы мы только изменили эту процедуру и представили саму жизнь не в виде веера пунктирных линий, как на диаграмме Дарвина, а в качестве многообразия, которое сплетено из бесчисленных нитей, свиваемых существами всех видов, как человеческими, так и нечеловеческими, по мере того как они прокладывают свои пути сквозь клубок отношений, в которые они впутаны, тогда всё наше понимание эволюции изменилось бы бесповоротно. Это привело бы нас к открытому взгляду на эволюционный процесс и нашу собственную историю, населенную теми, кто своей активностью непрерывно создает условия для собственной жизни и жизни других. Действительно, линии способны изменить мир!

Вдохновившись этой мыслью, я вернулся к теме письма. Многие авторы утверждали, что письменность навязала человеческому сознанию такую линеаризацию, которая была неизвестна людям дописьменных обществ. И всё же несомненно, что с тех пор как люди начали говорить и жестикулировать, они также создавали линии и следовали им. До тех пор, пока письмо понимается в его исходном смысле, как практика начертания, не может быть никакого раз и навсегда установленного различия между рисованием и письмом или между ремеслом рисовальщика и писца. Это навело меня на мысль, что вид линеаризации, который порвал с сознанием прошлого, был линеаризацией точечных соединений, то есть связывания точек. Таким образом, сегодняшний писатель – это уже не писец, а мастер слова, автор, чьи словесные сборки переносятся на бумагу путем механических процессов, которые обходят стороной ручную работу. При наборе текста и печати нарушается тесная связь между мануальным жестом и инскриптивным следом. Автор передает чувства через свой выбор слов, а не через выразительность своих линий. Здесь, наконец, проглянуло решение моей первоначальной проблемы – как получилось, что язык отделился от музыки, а речь – от песни. И, конечно, та же самая логика привела к современному отделению письма от рисования, которые сейчас разведены по разные стороны преобладающей, но, несомненно, модерной дихотомии между технологией и искусством.

Наконец, тогда я задался вопросом, что значит быть прямолинейным. Вообще, это для нас не характерно – ни в повседневной жизни, ни в обычном дискурсе. Нас привлекают определенные темы, и мы блуждаем вокруг них, но к тому времени, когда мы подходим к ним вплотную, они как будто исчезают – как холм, на который мы взбираемся и который уже не похож на холм, едва мы достигли вершины. Как же тогда получилось, что линия, которая является собственно линейной, превратилась в прямую? Похоже, что в модерных обществах прямота стала олицетворением не только рационального мышления и ведения диспутов, но и таких ценностей, как вежливость и порядочность. Хотя идее прямой линии как соединения между точками, у которого есть длина, но нет ширины, уже больше двух тысячелетий (она восходит к геометрии Евклида), пожалуй, лишь в эпоху Возрождения она начала занимать доминирующее положение в мышлении о причинно-следственных связях, удерживаемое сегодня. В поисках исторических источников прямой линии я начал искать примеры прямолинейности в своем собственном повседневном окружении. И стал замечать их в очевидных местах, куда раньше не смотрел: в тетрадях, половицах, кирпичных стенах и тротуарах. Эти линии вызывали недоумение. Они разлиновывали поверхности, но, казалось, ничто ни с чем не соединяли. Я понял, что их источник не в геометрии – буквально «землемерии» – Евклида, а в натянутых нитях основы ткацкого станка. Опять же, нити обернулись следами в ходе образования поверхностей: линованных поверхностей, на которых все вещи могут быть соединены друг с другом. Но по мере того, как уверенность модерна уступает место сомнению и путанице, линии, которые некогда были прямыми, фрагментируются, и задача жизни вновь состоит в том, чтобы найти путь через разломы.

Вот она: тропа, по которой я шел при написании этой книги. Как я упомянул в начале, идея книги о линиях на первый взгляд кажется странной, даже нелепой. Но едва приходит понимание, оно, подобно прорыву дамбы, высвобождает поток идей, которые ранее были заперты в оградах более сдержанных способов мышления. Я обнаружил, что в беседах на тему линий – не только с коллегами по академии, но также с друзьями и родственниками – почти каждому есть что предложить, от примеров линий, о которых я мог бы подумать, до книг, которые я должен прочитать и которые так или иначе затрагивают эту тему. Все эти предложения были хороши, но на каждую зацепку, которую я сумел изучить, осталась сотня неисследованных. Дабы изучить их все, потребовалась бы не одна жизнь. Вместе с жизнью антрополога мне пришлось бы вести жизнь археолога, тогда как в других случаях мне потребовалось бы стать филологом-классиком, историком Средневековья, историком искусства и архитектуры, палеографом, географом, философом, лингвистом, музыковедом, психологом, картографом – если перечислить лишь некоторые из этих жизней. Я могу лишь извиниться перед экспертами в этих дисциплинах – людьми, которые, в отличие от меня, действительно знают, о чем говорят, – за невежество и неуклюжесть в областях, через которые мне приходилось с трудом пробираться.

Впрочем, я не ставил перед собой цели попытаться охватить то, что по любым меркам является необъятным, до сих пор неисследованным интеллектуальным ландшафтом. Я представляю эту краткую историю линий с куда более скромными намерениями: просто нанести на поверхность этого ландшафта пару царапин – что-то наскрести на ней. Таким образом, книгу следует читать как пролегомены, чья цель состоит в том, чтобы наметить линии исследования, которые могли бы вдохновить других на продолжение, в каких бы направлениях собственные знания и опыт их ни повели. Я написал эту книгу как открытое приглашение присоединиться к начинанию, у которого, насколько я знаю, нет названия. Люди, изучающие вещи, называют себя исследователями материальной культуры. Люди, изучающие линии, называют себя… Я не знаю, как они себя называют, но я точно знаю, что стал одним из них. И при этом я пополнил ряды рисовальщиков, каллиграфов, писцов, рассказчиков, пешеходов, мыслителей, наблюдателей – на самом деле практически всех, кто когда-либо жил. Ведь люди обитают в мире, который состоит в первую очередь не из вещей, а из линий. В конце концов, что такое вещь или даже личность, если не сплетение линий – путей роста и движения – всех многочисленных составляющих, что собраны в вещи или личности? Первоначально слово «вещь» означало собрание людей и место, где они собираются для решения своих дел. Следуя происхождению слова, можно сказать, что всякая вещь есть парламент линий. В этой книге я надеюсь показать, что изучать людей и вещи – значит изучать линии, из которых они сделаны.

1. Язык, музыка и нотация

Песни – это мысли, которые пропеваются дыханием, когда людьми движет великая сила… Когда из нас вырываются нужные слова, получается новая песня.

Орпингалик, старейшина нетсилингмиутов (эскимосов нетсилик) (цитируется по: Adams 1997: 15)

О различии между речью и песней

Проблема, которую я пытаюсь решить в этой главе, проистекает из загадки, связанной с различием и взаимосвязью между речью и песней. Те из нас, кто, подобно мне, воспитан в западной «классической» традиции, склонны противопоставлять эти способы использования голоса по оси различия между языком и музыкой. Слушая музыку, будь то вокальную или инструментальную, мы, несомненно, обращаем внимание на сам звук. И если бы мы задались вопросом о смысле этого звука, ответ мог бы быть сформулирован лишь в терминах чувства, которое он вызывает. Поскольку музыкальный звук проникает в сознание слушателей, он придает очертания или форму самому их восприятию мира. Но, думаю, большинство из нас убеждены, что когда мы слушаем речь, всё совершенно иначе. Мы говорим, что смысл произносимых слов нельзя найти ни в их звучании, ни в том воздействии, которое они на нас оказывают. Скорее, предполагается, что он находится за звуками. Таким образом, слушатели концентрируются не на самих звуках речи, а, скорее, на значениях, которые они передают и для доставки которых в некотором смысле служат. Как будто слушая речь, наше сознание проникает сквозь звук, достигая мира смысла за пределами звучащего слова. И как раз поэтому мир этот абсолютно безмолвен – действительно, так же безмолвен, как страницы книги. Иначе говоря, в звуке – сущность музыки, тогда как язык беззвучен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.