Алекс Винтер
Штрафной удар сердца

© Винтер А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Несмотря на то что эта книга частично основана на реальных событиях, все ее персонажи вымышлены, а совпадения случайны.

Папе. Туда, в небеса

Пролог

Музыка, что доносится снаружи, не дает Елене покоя. Узнаваемая, но в то же самое время нет никакой возможности подпеть и как-то опознать, поскольку посторонние басы, что долбят в оконные стекла, обезличивают и мелодию, и исполнителя, точнее, исполнительницу. Где-то рядом с тренировочным центром стоит машина с открытыми окнами, откуда и доносится эта жуткая какофония звуков, убивающая нежную, трагическую музыку, которую так легко было вставить в программу. Елена все хочет спросить: что это такое? Но приятная мелодия обрывается, раздавленная бойким рэпом, совершенно безвкусным, тупым, прямолинейным, как отбойный молоток. Елена беспомощно оборачивается на подруг.

– Это бы взять на номер, но… – начинает она и смолкает.

Они валяются втроем, прямо на газоне, за крытым катком, где тренируются сами и где сейчас должна проходить тренировка команды хоккеистов. Если их тут увидят, то погонят вон с руганью: газон – предмет особой гордости местного флориста, нанятого за бешеные деньги. На вкус Елены ландшафт вокруг ледового дворца отвратительный, в духе начала двухтысячных, с непременными альпийскими горками, что напоминают могильные саркофаги, цветочными часами и мощенными плиткой дорожками. Часы сделали из петуний, часть из них при высадке не прижилась, поэтому циферблат зияет проплешинами. Только газон, изумрудно-зеленый, ровный, с редкими вкраплениями маргариток, радует глаз. Вдали небо наливается подозрительной синевой и пару раз огрызается беззвучными молниями. Душно до гула в висках, воздух начинает электризоваться, а ветер с севера все холоднее.

Ребята из хоккейной команды, мосластые, высокие, как молодые кони, подтягиваются ко входу, волоча с собой амуницию. Бо́льшая часть поглядывает на валяющихся девчонок с нескрываемым интересом. Кто-то отпускает пошлую шутку, и группка из трех парней начинает визгливо хохотать.

Елена поджимает губы. Таня опускает голову, а Алекс, напротив, поднимается, расправляет плечи, выставляя свой великолепный бюст, который перед тренировками приходится тщательно бинтовать. Гогот утихает, хотя можно было сразу догадаться, что валяться на газоне случайные люди не будут, а позволять себе пошлости в отношении коллег по сборной неспортивно и некрасиво. Но они все слишком молоды, поэтому ограничения и приличия еще не успевают затвердеть на подкорке.

– Придурки, – говорит Алекс. Не дождавшись от подруг одобрения, она потягивается и снова ложится.

– Я уже два дня хочу колы и шоколадного мороженого, – жалуется Алекс. – Аж в глазах темнеет. Вчера еле удержалась, чтобы не купить и не сожрать в два укуса. Намешала себе шоколадного протеина, пила и едва не плакала.

– Так купила бы, – лениво отвечает Елена. – Колу зеро, мороженое тоже есть без сахара. Чего так себя мучить?

– Тебе хорошо говорить, а у меня еще три кило лишних. На катке почти одышка. Хорошо еще, что мы одиночницы. Не представляю, как бы партнер меня выбрасывал. Я бы сносила бортики, как кегли в боулинге… Как вы, кстати, после вчерашнего?

Алекс бросает озабоченный взгляд на отдельно стоящее здание бассейна, где обычно тренируются пловцы, прыгуны в воду, а в свободные часы приходят поплавать и все остальные.

– Нормально, – пожимает плечами Елена.

Таня отвечает одновременно слабым голосом:

– Меня до сих пор мутит. Я вообще не пью пиво, а тут дала слабину. Это вы виноваты.

– Слабачка, – авторитетно констатирует Алекс, и все начинают смеяться, даже Таня.

Елена добавляет масла в огонь:

– Силком в тебя никто не лил.

– Да понятно, но не хотелось выглядеть пай-девочкой и выбиваться из толпы. Но прибухивать в ночи накануне тренировки – это неспортивно. Не хватало еще вылететь на отборе.

– Отдыхать иногда тоже надо, – назидательно говорит Алекс. – Тебе шел образ оторвы. А насчет отбора и волноваться не стоит. По-моему, нам не светит ничего, кроме скамейки запасных, даже если мы восемь раз подряд идеально выполним четверной аксель. А раз так, нечего трепать нервы. Жизнь не ограничивается одними тренировками.

Елена смотрит на Алекс и замечает пролетевшую тень на лице подруги, почти незаметную складку между бровей и дернувшиеся уголки губ. Бедняжка, ей и правда ничего не светит, скорее всего, это последний год, после которого с коньками придется попрощаться. Двадцать лет – возраст почти критичный, и, если до него добиться хороших результатов не удалось, дальше уже не получится, особенно при проблемах с дисциплиной и самоконтролем. А Алекс то и дело срывается, потом сидит на диетах, теряя время и силы. Для фигуристки в ней все стало «слишком». Она резко выросла, раздалась в бедрах, а аккуратный бюст вспух до почти устрашающих размеров. Ей все хуже удавались обязательные элементы, отчего Алекс приходила в отчаяние, а тренер уже готов был отказаться от нее. Таня тоже чует неладное и потому торопливо пытается разрядить обстановку.

– Конечно, надо отрываться. Только если мы сильно оторвемся, кто же нас потом пришьет?

Секундная пауза, а потом они начинают смеяться, нервически, почти с истерикой. Таня лежит на спине и дрыгает в воздухе ногами, Елена закрывает лицо руками, а Алекс гогочет, словно молодая гусыня. Напряжение, тяжелые мысли – все отступает перед молодой беззаботностью. И только где-то в глубине души еще тлеет крохотная червоточина неопределенности, смешанная со страхом и желанием что-то исправить, повернуть назад, туда, где еще была такая возможность.

Алекс вновь оглядывается на бассейн и даже приподнимается, щурясь и вглядываясь вдаль. Складка между ее бровей проступает все отчетливее.

– По-моему, там что-то происходит, – говорит она. Подруги оборачиваются на здание бассейна, где у дверей действительно начинается какая-то заполошная возня.

– Да, что-то есть, – соглашается Таня и испуганно добавляет: – Но это же не может быть?..

– Не мели ерунды, – обрывает Алекс. Ошалев от собственной смелости, Таня показывает ей средний палец. Подруги вновь хохочут, но смех быстро прерывается, поскольку каждой стало не по себе. Алекс решительно поднимается, отряхивает спортивные штаны и толстовку и, подхватив рюкзак, командует:

– Пошли, посмотрим.

Они торопливо пересекают газон, игнорируя тропинки и не думая, что, если их застукают за этим святотатством, головы точно не сносить. У дверей уже собралась небольшая толпа, а вахтер делает жалкую попытку остановить напирающих любопытствующих, но его попытки настолько неубедительны, что его просто сносят. На первом этаже пройти к цели уже невозможно, коридор перегорожен директором и охранником. Девушки, не сговариваясь, сворачивают на лестницу и бегут к вышкам. Двери на втором этаже не запирают, никому не приходит в голову выстроить охрану там. Алекс несется первой, Таня и Елена находятся в арьергарде, не отставая от своей предводительницы. Продираясь сквозь толпу, они вваливаются в распахнутые двери бассейна, принимая в лицо привычный удар влажного, смешанного с хлоркой воздуха. Они пробегают по коридору, сквозь душевые, раздевалки и выскакивают на втором этаже. Стеклянное ограждение не мешает видеть происходящее внизу.

Там, у самого края бассейна, лежит тело парня с раскинутыми в стороны руками. Его голова слегка свешивается с бортика, на безвольной шее острым углом торчит кадык. Багровая лужа расплывается по белой плитке, затекая в швы и расплываясь в прозрачной воде красным облаком. По безжизненной позе и вытянутым конечностям легко догадаться, что парень внизу окончательно и бесповоротно мертв.

Сейчас

Было невыносимо душно. Я оттянул ворот рубашки и подул на грудь, но легче стало лишь на какую-то долю секунды. Спина была абсолютно мокрой, ткань прилипала к коже, мне казалось, что от меня разит потом, как от лошади. Вдвойне невыносимее было то, что рядом, в шаговой доступности, синела поверхность тепловатой воды, так и маня к себе: мол, брось, Стас, и ты, и я знаем, чего ты хочешь на самом деле. И я бы прыгнул, честное слово, скинув с себя одежду и обувь. Мешали разве что две вещи: работа и свеженький труп, кровь с разбитой головы которого текла в воду.

Еще час назад, приехав на вызов, я подумал, что это будет не просто очередное дело, а какая-то муть, где все запутается с самого начала, начнут совать палки в колеса, в итоге оно закончится висяком. Первично осмотрев тело парня, я лишь вздохнул. Дело не просто пованивало, а смердело со страшной силой.

Я знал это лицо с закатившимися голубыми глазами, один из которых налился кровью и выглядел особенно жутко. Но даже смерть не сумела обезобразить парня так, чтобы он выглядел неприглядно.

Убитым оказался самый юный нападающий сборной «Стальные волки» Антон Романов, восходящая звезда, рекламное лицо нескольких демократичных брендов, подающий надежды и все такое… На Романова делали ставки, прогнозировали блестящее будущее, поскольку на льду этот парень творил настоящие чудеса, гоняя на свои «гагах», как локомотив на рельсах, быстро и неотвратимо, и горе было тем, кто попадался ему на пути. Двадцатилетний, не оперившийся птенец, сносил настоящих мамонтов, после чего лупил в десятку как из пушки. Ходили разговоры, что Романова вот-вот перекупят, но разговоры скисли после целой серии сокрушительных поражений «Волков», на поверку оказавшимися не такими уж и стальными.

Романов лежал на белом, подогретом кафеле бог знает сколько времени, в одних только плавках. Одежду, сложенную прямо на скамье неаккуратной кучкой, я нашел в раздевалке, там же, засунутый в довольно грязный кроссовок, был и «яблочный» телефон, который я безуспешно попытался разблокировать, а в результате просто отдал его на откуп эксперту. Во втором кроссовке я нашел ключи от машины, невольно удивившись, что Романов оставлял эти вещи не в карманах. Забрал ключи и пошел осматривать машину.

В салоне ничего интересного не нашлось. Машину словно вылизали, она хищно сверкала лаком, явно недавно побывав на мойке. Под передним пассажирским сиденьем я нашел крупный, заметно подвявший лепесток цветка, скорее всего, розы. Я аккуратно подцепил его и положил в пакет. Багажник тоже не порадовал – ничего лишнего, даже запаски нет. Я запер машину и вернулся в бассейн.

Агата Лебедева из Следственного комитета приехала последней. В помещение бассейна она вошла прямо с улицы, не сняв плаща, о чем наверняка быстро пожалела, но виду не подала. Отхлебнув из бумажного стаканчика кофе, явно купленного в местном автомате, она встала над трупом и без особого интереса поглядела на лицо. С ее видавших виды демисезонных берцев уже натекла грязная лужа, но Лебедева плевать на это хотела и проигнорировала укоризненный взгляд эксперта, которому и без того битый час пришлось возиться в сырости. Я же глядел на нее с любопытством: узнала она покойника или нет? И поняла ли, что, если мы по горячим следам не возьмем убийцу, нам придется отбрехиваться от Спортивного комитета, тренеров, депутатов, прессы, блогеров, возмущенной общественности, которой до всего есть дело.

Я подошел и поздоровался. Агата сунула мне стаканчик с недопитым кофе, словно я был официантом. Я огляделся по сторонам и, не найдя ничего лучше, поставил его на мокрый пол.

– Стас, – сказала Агата.

– Агата, – ответил я.

Со стороны это наверняка выглядело совершенно по-идиотски. Впрочем, с Лебедевой не бывает просто, а мне, хотя я на пять или шесть лет моложе ее, приходилось постоянно подыгрывать. У Лебедевой был сложный характер, работать с ней не любили. Я представлял редкое исключение. Следаком она была толковым, а на ее фанаберии мне плевать. Не ладили с ней, поскольку она всем и каждому, включая собственное начальство, демонстрировала, что по сравнению с ней они – идиоты и не стоят кончика ногтя на ее мизинце. С людьми она частенько разговаривала через губу, будто делая одолжение. Удивительно, что ее все еще терпели и не выгнали за какую-нибудь оплошность. В нашей работе без косяков не бывает, и Агата не была исключением. Но ее почему-то терпели. Я нечасто работал с ней и особых проблем не испытывал. Может, потому что она особо не удостаивала меня вниманием.

– Итак, что тут у нас? – начала она и нагнулась к покойнику. – Мне показалось, или я его где-то видела?

Я пояснил, и Агата чуть заметно помрачнела. Видимо, уже прикинула геморрой, который нам светил. Такое убийство не скрыть, не удивлюсь, если пресс-секретарь МВД уже поднят с постели и отбивается от нападок прессы. Фото с телом Романова уже в соцсетях, причем в весьма неплохом качестве. Контролировать кучу молодежи с мобильниками невозможно, тем более что то ли от безалаберности, то ли от испуга, доступ к телу перекрыли не сразу. Проснувшийся с утра город уже гудит.

– Поплавать пришел, а потом его по голове долбанули или о бортик приложился? – осведомилась Агата. Эксперт Жора Милованов, толстый, красный от духоты, аккуратно повернул голову покойника и продемонстрировал рану, которую было плохо видно из-за длинных мокрых волос.

– Это точно не о бортик. Удар тупым предметом четырехугольной формы, что-то вроде молотка. Ударили справа с большой силой, после чего, судя по следам, подтащили к краю и опустили голову под воду. Вскроем, посмотрю, есть ли в легких вода, возможно, он после удара еще дышал. Судя по отсутствию следов борьбы, он не сопротивлялся. Ребята поискали, но возможного орудия не нашли. Может, где на дне лежит, сверху не видно, придется воду спускать.

– Под каким углом был удар? – спросил я. Милованов поднялся с кряхтением, развернул меня спиной, поднял руку с воображаемым молотком и резко опустил. По моей спине пронесся холодок. Несмотря на то что в руке у Жоры ничего не было, я вздрогнул. Удовлетворенный Милованов вновь опустился на колени.

– Вот сюда ему попали, – пояснил Жора. – Парень был практически ростом со Стаса, так что убийца немного ниже, но точно я вам вряд ли скажу даже после вскрытия. Ну разве что он явно правша.

Агата нависла над экспертом и грызла колпачок ручки, а потом ткнула ею в сбитые костяшки на руках мертвеца.

– А это что?

– Да, я это тоже отметил, – согласился Милованов. – Но следы застарелые, им дня три-четыре. Вообще на теле много синяков, но, учитывая, что он занимался хоккеем, это не удивляет. Правда, следы на руках говорят, скорее, о драке. А еще у него синяки на скуле примерно того же периода. Может, конечно, он их на тренировке получил, но… Впрочем, к смерти это отношение не имеет.

– Подтащили к краю, макнули в воду, а потом вытащили? – уточнил я. Милованов кивнул.

– А зачем вообще вытаскивали? Во сколько его нашли? – нетерпеливо прервала Агата. – Он что же, пришел сюда с раннего утра?

– Ну, сложно сказать, тут вскрытие покажет, но я бы сказал, что он тут лежит еще с ночи. Вода теплая, пол с подогревом, надо разбираться. Но навскидку – между часом ночи и пятью утра. Еще мне почудился запах пива. Нашел высохшие лужи, судя по всему, тут была какая-то вечеринка. Пиво точно пили.

– Интересно, – протянула Агата. – И что это за ночной заплыв? Да еще с пивом… Он вообще входил в тренировки? Почему ночью? Я всегда считала, что у спортсменов режим. Кто-то уже разговаривал с его тренером?

– Он едет, – ответил я. – Тут еще такой момент: тренер еще и его отчим. Мать в отъезде, поправляет здоровье где-то за границей, или в командировке, не в курсе, но ей уже сообщили.

Агата скривилась, недолго подумала, отошла к своему одиноко стоящему и уже слегка размокшему стаканчику с кофе, подняла и сделала щедрый глоток. Коричневые капли упали прямо на ее берцы. Поставив стаканчик обратно, она вернулась ко мне.

– Свидетели? – кратко осведомилась она и завертела головой, разыскивая камеры. Обнаружив их под потолком, она слегка приободрилась, но совершенно зря, поскольку я поспешил ее разочаровать.

– Ни одного. Во всяком случае, никто не признался. И на камерах пусто.

– Как это?

– Так это. Камеры во всем комплексе отключили в двадцать два десять и до сего момента не включили. Ключи от серверной только у начальника охраны, и он божится, что никому их не давал. На пульте тоже не спохватились. Сторож клянется, что внутрь никого не пускал, но от него перегарищем несет за версту. Думаю, он спал и ничего не видел или врет. По его словам, он каждые два часа делал обход здания, но я в это не особо верю. В подсобке мятый лежак, в урне бутылка портвейна. Но напротив банк и бизнес-центр, я проверил, там минимум три камеры выходят на здание. С банком договориться полюбовно вряд ли получится, запрос нужен будет, а в бизнес-центр я сходил. Человечка нет на месте, но предварительно мне разрешили посмотреть.

– Потом доложишь, – сказала Агата. – Запрос на изъятие я сделаю, но пока они там зашевелятся, нас с дерьмом сожрут. Больше всего меня сейчас интересует, почему наш покойник оказался в бассейне среди ночи. На какую-то бытовую ссору это не похоже. Камеры выключили, по голове долбанули молотком. Кто ходит в бассейн с молотком? Ты бы не удивился, если бы на встречу с тобой человек пришел с молотком? Да еще и повернулся спиной?

Я пожал плечами.

– Если это кто-то из знакомых, то, даже увидев у него в руке молоток, я бы не убежал. Так что, либо это был тот, кого Романов не боялся…

– Либо молоток появился позже, – добавила Агата и посмотрела на меня с интересом. – И это точно не какая-то случайность. Молоток убийца принес с собой и унес, если, конечно, не бросил где-то в незаметном месте, которое мы прозевали. Романова явно шли убивать. Но почему сюда? Проще было выследить его на улице. Это очень сложная и странная схема, а я не люблю сложных схем. Слишком много вводных. Кто-то должен был знать, что он явится в бассейн, разденется, аккуратно сложит одежду… А потом отвернется и получит по башке молотком. Жил с родителями или снимал?

– Во всяком случае, по прописке за ним числится отдельная квартира. Пока не в курсе, находился ли он там постоянно.

– Проверь. Но где-то он жил и вряд ли делал из этого секрет. Проще было выследить его у дома, ударить, сымитировать ограбление. А тут… Это же спорткомплекс, а не проходной двор.

Если еще час назад ее голос просто источал ханжеское высокомерие, то теперь она забыла, что должна демонстрировать превосходство, и разговаривала вполне по-человечески. Я вспомнил про лепесток розы и продемонстрировал его Лебедевой. Она поднесла пакетик с уликой к свету и криво усмехнулась.

– Кажется, у нас объявилась дама сердца. Или же он решил с ней порвать. Прошерсти соцсети, если отчим, конечно, не в курсе его личной жизни и не выложит всю подноготную.

Я кивнул и, забирая лепесток, спросил:

– Почему ты решила, что он мог порвать со своей девушкой?

– Желтые цветы влюбленные редко дарят. Примета плохая. К расставанию, – снисходительно, как маленькому, пояснила Агата. Высокомерие вновь вернулось, и на этот раз я подавил в себе надежду, что нам удастся друг другу понравиться.

* * *

Агата не стала дожидаться, пока я распахну перед ней тяжелую деревянную дверь приемной директора спорткомплекса. Кафель был настолько скользким, что я едва не упал, – вовремя схватился за дверную ручку и втиснулся в приемную следом за Агатой, которая влетела туда стремительным болидом. Внутри нас встретила холеная брюнетка с ненатуральными губами и бюстом, такая тоненькая, что талия и соломенные ручки-ножки, казалось, переломятся от любого ветерка. На нас она взирала с плохо скрываемым ужасом. Я ее понимал. В упорядоченном беззаботном мире образовалась брешь, которую не залатать простыми отговорками. Брюнетка сделала жалкую попытку не пустить нас в директорский кабинет, но Агата, оставляя грязные пятна на ковре, пронеслась мимо и ввалилась туда без стука и приглашения. Я улыбнулся брюнетке, но она не ответила, сдвинула брови и подняла трубку.

В кабинете, среди полок, где красовались различные кубки, было тихо, словно на кладбище. На стене портрет президента, в центре большой тяжелый стол в форме буквы «Т», за которым в кожаном кресле сидела женщина с холеным, перетянутом пластикой лицом. Она поднялась нам навстречу.

– Лебедева, Следственный комитет, – сухо сказала Агата, отодвинула от стола массивный стул, швырнула на стол папку и села без приглашения. – Капитан Фомин. Госпожа Торадзе, давайте побеседуем о произошедшем.

– Очень… приятно, – ответила директриса хорошо поставленным голосом. – Насколько это вообще возможно в этой ситуации.

Руки нам она не протянула, мы тоже не подумали сделать это. Она вновь опустилась в свое кресло. Я сел напротив Агаты, которая открыла папку и приготовилась записывать. Я с любопытством посмотрел на хозяйку комплекса. Имя Софико Левановны Торадзе было хорошо известно всем, кроме разве что Агаты, которая спортом не интересовалась совершенно.

Торадзе, жена долларового миллиардера, бывшая фигуристка, давно перешедшая в тренерский состав, после удачного замужества не бросила пестовать молодые таланты, – выбивала под их надобности деньги, площадки, моталась с ними на чемпионаты и Олимпиады. Весь этот спорткомплекс был построен под нее за большие государственные деньги, хотя захоти Торадзе – она бы сделала это и за свой счет, причем гораздо быстрее. Со стройкой было связано много скандалов, кого-то даже посадили за растраты. Поговаривали, что отмыто было несколько миллионов, причем не рублей, и сама Торадзе тоже неплохо на этом наварилась, но никому не удалось прижать стальную леди, хотя, надо сказать, и команды такой не было. Торадзе было хорошо за шестьдесят, но выглядела она моложе благодаря операциям и косметике. Внушительная женщина с плотной, хорошо насиженной в директорских креслах фигурой. Я не особенно разбираюсь в женском шмотье, но костюм на директрисе явно стоил больше моей зарплаты за пару месяцев. В ушах хищно сверкали бриллианты, на шее на тонкой цепочке висел еще один камушек, стоимость которого я не мог определить даже приблизительно. Рядом с такой дамой любая почувствует себя ущербной. Агата делала вид, что ее это нисколько не колышет. Кажется, довольно успешно.

– Что вам известно о происшествии? – резко спросила она. На лице Торадзе появилось странное выражение, будто она пыталась изобразить приличествующую случаю скорбь, но получались только злость и досада.

– Только то, что мне сообщили. Утром меня тут не было, я даже ехать сюда не планировала. У меня были назначены две встречи, которые пришлось отменить. Но когда такое… Мне позвонили, и я приехала.

– Кто позвонил? – спросил я. Торадзе поморщилась.

– Какая разница? Кажется, кто-то с вахты.

Она схватила телефон, нашла в нем список вызовов и раздраженно продемонстрировала мне номер – действительно городской. Я обратил внимание, что с самого утра Торадзе звонили с разных номеров, включая и не фигурировавшие в записной книжке телефоны. Представляю, сколько раз ей уже пришлось объяснять, что произошло.

– Госпожа Торадзе, как могло получиться, что в вашем спорткомплексе убивают вашего спортсмена? – негромко, но подчеркивая каждое «ваш», осведомилась Агата. – Да еще среди ночи, когда нормальные люди спят?

– Вы намекаете, что я лично должна была стоять на вахте? – ледяным тоном поинтересовалась Торадзе.

– Я имею в виду, что время для тренировок было выбрано крайне странно. Хоккеисты часто тренируются в бассейне, да еще по ночам?

Торадзе чуть заметно пожала плечами, вынула из стола какой-то листок и протянула нам.

– Такое бывает. Особенно перед чемпионатом. Очень многие тренируются допоздна, график согласуют, чтобы не создавать толкотни, но для меня и самой загадка, что делал этот бедный мальчик в бассейне. Как видите, по графику никаких ночных тренировок вчера не было.

– А хоккеисты вообще плавают в бассейне?

– Я не знаю. Это надо с их тренером разговаривать, я не вмешиваюсь в процесс тренировок хоккейной команды. Если бы вы спросили про моих девочек-фигуристок, я бы сказала.

– А ваши девочки плавают?

– Редко. Можно сказать, нет. Плавание им не поможет сделать тройной тулуп. Разве что оно важно для правильного дыхания, но они же не первогодки, которые не могут правильно дышать. Что до хоккеистов, то… Мне кажется, они не бронировали бассейн никогда. Не помню, чтобы фамилия их тренера фигурировала в графике, но могу ошибаться. Бассейн чаще используют пловцы. Их тренировка завершилась в двадцать тридцать, потом пришли уборщики.

– А кто-то из ваших спортсменов мог пойти туда и позаниматься, скажем так, в частном порядке, не записываясь? – спросил я.

– Исключено, – резко возразила Торадзе. – Мы же не какая-то там шарашкина контора. Если спортсмену нужен бассейн, он может им воспользоваться в удобное время. В конце концов, там может быть спущена вода, может проходить дезинфекция. Есть график тренировок, есть дни, когда можно прийти и поплавать. Мы не запрещаем это делать нашим ребятам, для них же создавались все условия, но там всегда есть персонал, спасатели. И это никогда не происходило по ночам.

– И тем не менее Антон Романов оказался там среди ночи, оставил одежду в раздевалке, а потом был убит, – ехидно припечатала Агата. – Странно, вы не находите?

Козырь с выключенными камерами она решила пока приберечь. Торадзе выслушала ее с каменным лицом, вяло передернула плечами, будто замерзла и сказала с невероятной усталостью в голосе:

– Я же вас не удивлю, что везде есть человеческий фактор. Было бы глупо отрицать факт убийства, если труп лежит. И раз он в бассейне, значит, как-то там оказался. У меня совершенно раскалывается голова, но мне кажется весьма сомнительным вариантом, что мальчика туда принесли. А раз так, он пришел туда своими ногами. Я не знаю… Ну, посмотрите по камерам…

– А кто имеет доступ к вашей серверной? – спросила Агата. Торадзе дернула бровями, будто не поняла вопроса, а затем ответила:

– Я. Начальник охраны. А что?

– Вахтер?

– Нет, на вахте нет ключа, к тому же вахтер сидит в главном корпусе и просто делает обход. А что?

– Камеры в бассейне не работали. Их выключили вечером. Они и сейчас не работают.

Вот теперь ее проняло, да так, что слегка перекосило. Торадзе потянулась к телефону, а потом отдернула руку, будто телефон был ядовитой змеей. Я подумал, что начальнику охраны сегодня достанется на орехи.

– Этого быть не может, – сказала она, но голос слегка тренькнул, как битое стекло.

– Еще как может, – ехидно сказала Агата. – У вас какой-то бардак под носом, уважаемая Софико Левановна. Камеры выключены, в помещении посторонние. Вы храните здесь крупные суммы денег?

– Да откуда, что вы, сейчас же все онлайн. А в кассе денег нет, билеты на соревнования еще не продаются, – рассеянно отмахнулась Торадзе, а потом в ее глазах мелькнул ужас. – Погодите, погодите…

Она сорвалась, подбежала к шкафу, распахнула его и потянулась к дверце небольшого сейфа, намереваясь набрать код. И тут она глухо вскрикнула, схватившись за горло. Мы соскочили с места.

Дверца была приоткрыта. Отстранив Торадзе, Агата ручкой подцепила дверцу сейфа и распахнула, обнаружив внутри металлического хранилища какие-то документы, конверты и другую бумажную ерунду. Взгляд Торадзе был совершенно безумным, но она быстро справилась, и только дергающееся горло показывало, как она взволнована.

– У вас что-то пропало? – спросила Агата и тут же резко остановила Торадзе, порывающуюся забраться руками в сейф. – Нет, нет, трогать ничего не надо…

– Деньги, – глухо ответил Торадзе. – Но это ерунда, там было всего миллиона два или около того. Но главное – драгоценности. Я была накануне на приеме, ночевать осталась в отеле, а потом приехала прямо сюда. Чтобы не таскаться всюду в бриллиантах, оставила их здесь и все забывала забрать.

Я подумал, что тоже хотел бы небрежно говорить про свои сбережения «всего два миллиона». Дело начинало не просто дурно пахнуть: оно воняло изо всех сил. Выключенные во всем спорткомплексе камеры, украденные бриллианты и труп хоккеиста.

– Нужно собрать всех сотрудников, – скомандовала Агата. – Софико Левановна, у вас тут нехорошая очень ситуация. Нам необходимо срочно побеседовать с теми, кто имел доступ к бассейну, вашему кабинету и серверной, включая бывших сотрудников.

Торадзе бросила на Агату заполошный взгляд.

– Да-да, конечно, только… Нельзя ли сделать это как-то… по-тихому?

Агата подняла брови. Торадзе на мгновение смутилась и торопливо объяснила:

– Я все понимаю, следственные действия, но нам сейчас совершенно не нужна огласка. Понимаете, мы подали заявку на грант. Президентский, если быть точнее, и там очень большая конкуренция. Кандидатов прямо под лупой рассматривают, за малейшее нарушение выкинут из списков. А нам никак нельзя проиграть. Если узнают, что у нас убийство, да еще и ограбление…

– Вы хотите, чтобы мы промолчали? – спросила Агата.

Торадзе раздраженно махнула рукой.

– Да ничего я от вас не хочу, не на вашем уровне решают такие дела. Я соберу сотрудников и сообщу вам.

Она поднялась, показывая, что аудиенция завершена. Я тоже встал. Агата из вредности посидела еще, а потом нехотя поднялась и, не прощаясь, вышла из кабинета. Секретарь в приемной смотрела на нас вытаращенными глазами, а затем вздрогнула, подняла трубку телефона и пулей влетела в кабинет директрисы. Агата хмыкнула и вышла, я последовал за ней.

– Старая дура, – зло сказала Агата. – У нее под носом убили парня, брюлики из сейфа вынесли, и все, что ее волнует, – как бы решить по-тихому, будто это можно замять. Мне кажется, как только мы выйдем наружу, нас растерзают журналисты. А ей насрать на мертвого парня, главное, чтобы не трепали ее доброе имя. Не дай бог, борзописцы напишут плохо об ее спорткомплексе, тогда плакали президентские денежки… Что думаешь?

– Ограбление. Романов оказался свидетелем, – предположил я.

Агата покачала головой.

– Кабинет Торадзе в другом корпусе. Окна в бассейне высоко. Он не мог ничего увидеть.

– А с вышки? – спросил я. – Надо посмотреть, не видно ли с вышек окон кабинета. Если дело было ночью, Романов мог забраться на вышку и увидеть ограбление. Убийца заметил его…

– Как? – усмехнулась Агата. – В бассейне на стеклах зеркальная тонировка… Но проверить не мешает. Может, Романов узнал убийцу и позвонил ему? Скорее бы технари разблокировали телефон.

Едва она это произнесла, как зазвонил ее собственный мобильник. Агата поднесла трубку к уху, а затем махнула мне:

– Идем, там тренер приехал. Может, он знает, как его хоккеист оказался в пустом бассейне.

* * *

Тренер, он же отчим Антона Романова Сергей Андреевич Востриков, оказался невысоким мужчиной с ранней сединой, масляными глазами на лице дамского угодника и на удивление маленькими ладошками с нервно подергивающимися пальцами. Пасынку, поставь их рядом, он бы в пупок дышал. Удивительно, как этот хоббит мог вообще управляться с двадцатью двумя мужиками из команды и даже привести их к каким-то результатам. Обрабатывать его мы решили вдвоем, и, судя по быстрому взгляду Агаты, ей Востриков не понравился так же сильно, как и мне. На тренера он походил мало, скорее на альфонса. Я видел его на матчах, которые транслировались на местных каналах, и в паре репортажей, где Востриков просто сочился уверенностью, хотя результаты игр были весьма посредственные. Сейчас он выглядел понурым и растерянным, плечи опустились, лицо сползло в скорбной гримасе.

Тренерская, в которой мы его нашли, выглядела пошловато. Стандартная мебель, жалюзи, лампы, но всюду, куда ни кинь взгляд, кубки, медали, дипломы, причем даже с самых затрапезных соревнований. А еще обилие фото: Востриков с Торадзе, Востриков с главой хоккейной федерации, с кучей именитых спортсменов и даже с президентом. Правда, снимали не Вострикова, тот стоял где-то на заднем плане и выглядел глупо, с закрытыми глазами и широко открытым ртом.

– Сергей Андреевич, мои искренние соболезнования, – начала Агата.

Тот кивнул и опустил голову, разглядывая свои ботинки.

– Как он… как его?.. – глухо спросил Востриков. – Я ничего не понимаю. Пока ехал, мне прислали штук сто фото. Антон на полу, лужа крови. Вы бы со мной не разговаривали, если бы это был несчастный случай, так ведь?

– Мы пока выясняем, – уклончиво сказала Агата. – И нам не очень понятно, что он вообще делал в бассейне среди ночи. Плавание входило в тренировки?

– Плавание? У хоккеистов? – ядовито спросил Востриков, поднимая голову и глядя на Агату с нескрываемой злостью. – Вы в своем уме? Зачем им плавание? Вы бы еще про прыжки в воду спросили…

– Не знаю, Сергей Андреевич, я же не тренер. Может, это необходимо для дыхания или выносливости. Зачем другие спортсмены, например, бегают? Вот я и подумала… Простите, ничего в спорте не понимаю…

– Оно и видно, – ядовито ответил Востриков, но, сообразив, что Агата не из праздного интереса задает эти вопросы, выдохнул и помолчал, а потом сказал: – Я вообще не представляю, что он там делал, да еще ночью, перед тренировкой. Игра через неделю, надо выложиться полностью, а это в том числе и здоровый сон… Господи, кого мне на его место поставить…

Я подумал, что Востриков больше сокрушается от того, что на предстоящей игре его покойный пасынок не сможет встать в строй и поспешил спросить:

– Скажите, а каким он был человеком?

– Что? В смысле?

– Ну, добрым, злым? Контактным или наоборот? С кем дружил, с кем встречался? Вы лучше других можете рассказать о нем, не только как тренер, но и как родственник.

– А какое это имеет значение? – В голосе Вострикова вновь прорезалась злоба. – Он же мертв. Или вы репетируете надгробную речь? Так вас на похороны не пригласят.

– Сергей Андреевич, по вашим словам, вы не знаете, что Романов делал в бассейне, – вмешалась Агата, бросив на меня недобрый взгляд. – Он там был не один, и надо понять, кто мог так не любить вашего сына, чтобы пожелать его смерти. Мы должны понять его характер. Мог ли он подпустить к себе незнакомого или же мы имеем дело с кем-то из его окружения.

Востриков вскочил, а я подобрался, подумав, что он сейчас кинется на меня или Агату, но он только подбежал к окну и начал дергать ручку. Агата привстала, метнула на меня взгляд – мы были готовы броситься на тренера, если тому придет в голову прыгнуть, но тот и не думал этого делать. Востриков распахнул окно и жадно втянул в себя воздух, дыша с неприятным присвистом.

– Антон… – Востриков проглотил слово «был», – очень… очень контактный парень, душа компании, если вы это хотели знать. Улыбчивый, приветливый. Мне всегда было с ним легко, и дома, и на тренировках. Его все любили, и в команду он влился без труда. У него вообще все проходило, как по маслу, словно он, не знаю… играл, что ли… Когда мы познакомились с Ларой… ну, его мамой, ему было уже десять, и я побаивался, что он не примет меня. Но у нас… получилась… настоящая семья… Господи, я не знаю, что жене сказать…

Востриков вложил в этот крик все отчаяние, на которое был способен. Но я не поверил, и Агата, кажется, тоже – она недобро прищурилась. Судя по той театральности, которую вложил Востриков в свой крик, дела в этом благородном семействе шли не так уж блестяще. Хотя это еще не повод для подозрений. Отчима не всегда принимают благосклонно, для кого-то он навсегда остается человеком со стороны, которому в минуты гнева можно шипеть в лицо: «Ты мне не отец». Я еще раз взглянул на висящие на стенах фотографии. То ли мне показалось, то ли оттуда действительно пахнуло какой-то театральщиной, словно Востриков стремился выставить напоказ свои связи с медийными личностями.

– Вы сказали, что в команду он влился без труда? – уточнила Агата.

– Да. В прошлом году. У него были хорошие результаты. Ребята остались довольны, я тоже.

– А его друзья? С кем он дружил в команде?

Востриков тряхнул головой, будто отгоняя назойливого комара, но быстро взял себя в руки и, уставившись на свои ногти, глухо сказал:

– Сомов, Дмитрий Сомов. Они раньше вместе играли в другой команде, ну и оба перешли сюда. Еще там Денис какой-то появился в последнее время, но я его не знаю, он не спортсмен…

– А девушка у Антона была? – коварно спросила Агата. Востриков скривился. Мне показалось, что правды мы не услышим.

– Не знаю, – нехотя сказал он. – Он не докладывал о своих сердечных делах. А я не спрашивал. Антон… он… был довольно увлекающимся парнем.

Агата бросила на меня недовольный взгляд, и я поспешил вклиниться в разговор. Востриков чего-то недоговаривал. Для человека, который появился в семье Романова каких-то десять лет назад, он чересчур скорбел. Не верилось, что он и правда любил Антона, как родного сына, впрочем, в жизни и не такое бывает.

– Простите, что задаю этот вопрос, но нам нужно проверить все версии, – сказала Агата вполне миролюбиво. – Где вы были прошлой ночью?

Востриков поглядел на нее с отвращением, скривился, будто ему дергали зуб, и нехотя признался:

– В чем вы меня обвиняете, черт побери?

– Вас никто ни в чем не обвиняет, – возразила Агата, – но мы должны учесть все обстоятельства и рассмотреть варианты. Понимаю, трудно отвечать на подобные вопросы, но, уверяю вас, будет намного хуже, если убийца избежит наказания лишь потому, что мы вам их не задали.

Востриков скис и уставился в пол, а затем нехотя признался:

– У нас с женой… В общем, сложности. Мы думаем расстаться. У каждого давно своя личная жизнь. Я был у своей девушки, от нее и приехал сюда. Ее зовут Марина Завьялова. Вам, наверное, нужны будут ее контакты?

– Нужны, – согласилась Агата, посмотрела в телефон Вострикова и переписала цифры. – Простите, она, кажется…

– Ну да, дочь сенатора, – кивнул Востриков. – Так что вы поаккуратнее.

– Поправьте, если ошибаюсь, – вмешался я, – но, кажется, у Антона было несколько рекламных контрактов.

– И что? – нахмурился Востриков. – Да, он был лицом разных фирм. Антон хорошо выглядел, ему даже зубную пасту предлагали рекламировать, потому что он сумел сохранить все зубы, хотя нападающим был очень жестким. За это его в команду и взяли. А при такой игре сохранить идеальную внешность сложно. Почему вы об этом спрашиваете? Куда клоните?

Его голос сорвался почти до визга. Ага, обсуждать денежные темы ему не нравится. Я решил нажать.

– Реклама – это деньги, и деньги серьезные. Неужели ни у кого из сокомандников его положение не вызывало зависти? Ну, есть ведь более заслуженные игроки, именитые, а контракт какому-то сопляку, который в команде без году неделя…

– Вы пытаетесь оскорбить моего сына? – взревел Востриков. Как и в прошлый раз, его гнев показался мне излишне театральным.

– Сергей Андреевич, не нужно так возмущаться, – вновь вмешалась Агата, и на сей раз ее взгляд, брошенный на меня, излучал одобрение, – мы ведь имеем дело с убийством. Капитан Фомин просто пытается донести до вас, как могли думать его завистники. Есть… не знаю, как правильно сказать… преемственность? После смерти Романова его рекламные контракты могут отойти другому игроку?

Востриков тряхнул головой, будто Агата оглушила его, а потом криво усмехнулся.

– Нет, конечно. Мы на рекламодателя никак влиять не можем.

– А деньги от контракта? Кому они достанутся?

– Я думаю, их давно уже нет, – сухо пояснил Востриков, и мне показалось, что этот вопрос ему не особенно приятен. – Антон живет на широкую ногу и ни в чем себе не отказывает. Недавно вот квартиру купил, ремонт сделал, до этого – машину.

– Значит, в команде никакой выгоды от его смерти никому не было, и другие игроки его любили и ценили, – подытожила Агата. – А что вы знаете о конфликтах внутри коллектива или вне его? Мордобои часто у вас случаются?

– Мордобоев им и на арене хватает. На тренировках ничего подобного не бывает.

Сказал как отрезал. Нет, и все тут. В моем царстве такого быть не может… Впрочем, меня это нисколько не смутило, Агату тоже.

– Ваш сын не рассказывал о недавней стычке? – невинно поинтересовалась Агата.

– Нет, – быстро ответил Востриков.

– Точно? Подумайте, где-то два-три дня назад.

– Не, я бы запомнил.

Его взгляд снова завилял. Востриков опустил голову и вновь начал с интересом разглядывать свои ногти. Его левая нога ритмично дергалась, словно отбивая чечетку. Он врал, хотя из всех сил старался выглядеть убедительным и внушительным. Лоб Вострикова был совершенно мокрым, капля пота покатилась по виску, и он торопливо смахнул ее, думая, что никто не видит.

Но мы видели.

* * *

Квартира Романова, оформленная в стиле «суровый лофт», выглядела одновременно и захламленной, и нежилой. Антону, судя по всему, прибираться было некогда. Постель расправлена, на столе – вымытая посуда, которую почему-то не поставили в шкаф. В кресле стопка небрежно сложенных выстиранных вещей. В мойке – тарелка, вилка и нож, на сей раз грязные. Стиральная машина забита барахлом. На письменном столе открытый ноутбук, запароленный и, на данном этапе, недоступный. В углу коробка с кубками и медалями, словно Антону до своих спортивных достижений не было никакого дела. Но в целом бардак казался относительным, мы и похлеще видели.

– Давайте приступать, – скомандовала Агата, отодвинув ручкой штору. Створка окна была приоткрыта, на подоконнике – кактус, две непочатые банки пива и стопка бумаг в пластиковых папках. Света теперь было предостаточно, но мы зажгли все лампы и принялись копаться в вещах убитого хоккеиста, перетряхивая каждую тряпку. Агата пару раз потыкала в клавиши ноутбука, надеясь подобрать пароль, но, перебрав очевидные варианты, сдалась, уселась за стол и принялась вести протокол. Порадовать находками мы ее не могли.

– Не хата, а гостиничный номер, – проворчал я. – Никаких безделушек, фотографий с родителями, друзьями, девушками, привычных вещей, сувениров, магнитиков на холодильнике. Он будто тут особо не жил.

– По документам, покупка квартиры прошла в начале года, – ответила Агата. – Так что ты прав, он, по сути, новосёл. А учитывая его график, действительно тут часто не появлялся. Проверил холодильник?

– Первым делом. Там кроме льда и кетчупа ничего нет. Он походу дома даже не питался.

– Ну, что-то все-таки ел, – возразила Агата. – Глянь в мусорке.

Я выудил из-под мойки мусорное ведро, в котором обнаружились пластиковые контейнеры и чек по доставке готовой еды. Последний раз Антон Романов заказал мисо-суп, макароны с креветками и салат с тунцом. Также в ведре нашлась вскрытая картонная коробочка от презервативов той же марки, что мы нашли в его кармане, кофейная гуща, коробка от телефона. Я выудил ее и показал Агате.

– А я-то думаю, чего мне его телефон таким новым показался, – сказала она. – Где же старый?

Старого телефона мы не нашли. Я перетряхнул кровать, снял простыни и сложил их в пакет, в отдельный пошли наволочки. Агата отложила протокол и полезла в шкаф, начала вытаскивать стопки одежды и обшаривать карманы. Даже ее спина выражала недовольство.

– Что ты думаешь по поводу его отчима? – спросила Агата у задней стенки шкафа. Я перевернул матрас, разглядывая его с другой стороны, снял листы ДВП и заглянул в ящики под кроватью. Пусто.

– Неприятный тип, – признался я. – Скользкий. У него сына убили… ну, пасынка, а непохоже, что он скорбит. Кажется, его больше волнует, что будет с командой.

– Ну, это вполне естественно, – глухо ответила Агата и вынырнула из шкафа, разглядывая выуженную из кармана пальто бумажку, оказавшуюся салфеткой, которую она брезгливо бросила на пол. – Он приемный, а тут родные-то порой друг друга терпеть не могут, тем более они разводятся. И его беспокойство о команде тоже вполне объяснимо. Но у меня сложилось то же самое впечатление. Востриков просто красавчик, а я никогда не доверяла молодящимся мужикам с мордой, которую впору на рекламу шампуня отправлять. Но слащавая физиономия – еще не основание для подозрений. Тем более что ему смерть Романова как минимум не выгодна. Ну и, если бы он хотел расправиться с сыночком, наверняка придумал бы менее проблемный объект. Плюс алиби: трахал дочку сенатора. Я с ней еще не беседовала, но заранее чувствую, что будут проблемы.

Она задвинула дверь шкафа-купе, открыла вторую и нырнула в обитель постельного белья и маек.

– Бассейн вообще очень странное место для убийства. Мне кажется, его словно выставили напоказ, – поделился я, закончив с кроватью. В тумбочке нашлись куча таблеток, несколько авторучек, порванная золотая цепочка с крестом, внушительный спортивный золотой перстень с головой льва, загранпаспорт, батарейки и много проводов разного назначения.

– Хорошая мысль, – похвалила Агата. – Я думала об этом, но не ухватила. Еще помню, смотрела и размышляла: а чего он лежит почти голый? Даже еще один, в то время, как в кармане пачка презервативов. Нет, я уверена, он встречался там с какой-то бабой, иначе в этом заплыве нет никакого смысла. В одиночку он бы туда и днем явился.

Она оставила в покое шкаф, недовольно покрутила головой и уселась обратно в кресло, за письменный стол, внесла в протокол наши жалкие находки.

– Молодой, красивый, от девок отбоя не должно быть, – скривилась она. – А в квартире ни одной фотографии, никаких женских вещей, забытых заколок, помад, парфюма. Будто все собрали и выкинули или этого никогда тут не было. Может, он не по девочкам?

– Или не водил их сюда.

– А куда он их водил? В подъезд? Если у мужика есть возможность привести женщину к себе, он это сделает, лишь бы самому потом никуда не тащиться. Папашка-то утверждал, что парень очень контактный, все в нем души не чаяли. Запроси у управляшки видео с входной двери. Не хоккеист, а шпион какой-то…

В ванной, на расческе, нашлись длинные светлые волосы, и это развеяло подозрения Агаты. В мусорном ведре, среди ушных палочек, обнаружилась салфетка со следами розовой губной помады. Она была удовлетворена.

– Ну, слава богу, нормальный. Но, согласись, для парня, который имеет личную жилплощадь, отсутствие в ней женских вещей выглядит странновато.

– Не знаю. Я после развода к родителям вернулся, – ответил я. Агата поглядела на меня и прищурилась:

– Мы сколько уже знакомы? Лет десять?

– Ну, где-то, – сказал я. – Ты к нам в академию приходила на практику, лекции читала, агитировала идти в следаки. А я вот в опера пошел.

– Да, я тебя помню по тем временам, – призналась Агата. – Вечно куча вопросов, и ты был не прочь ко мне подкатить. Только я на тот момент уже по уши втрескалась в своего будущего мужа, поэтому на все ухаживания не реагировала, тем более от малолеток. Но ты был нормальным парнем, и это подкупало. И когда ты пошел работать в оперсостав, я за тобой наблюдала. Ты всегда был сам по себе, с мнением, и не хотел ни под кого подстраиваться, в то время, как половина ваших новобранцев налаживали связи, подлизывались к начальству, чуть ли не в зад их целовали. Мне нравилось, что ты не занимаешься этой ерундой.

– Потому я капитана только получил, – рассмеялся я. – А мог бы на пару лет раньше.

Я решил не уточнять, что моя независимость далась очень дорого. Порой мне очень хотелось примкнуть к общей массе сотрудников, а не гнуть свою линию, потому что самостоятельность в нашей структуре – вещь по-плохому уникальная. Если не станешь частью общей системы, пиши пропало, можешь подавать рапорт, иначе сольют свои же. Но мне как-то удалось плыть параллельно. И я понятия не имел, что за мной наблюдают такие акулы, как Агата Лебедева, с которой мы и пересекались только на общих делах. Я бросил на нее внимательный взгляд. С каких пор в стальной леди-терминатор проснулось что-то человеческое?

– К чему ты ведешь? – спросил я. Агата присела на краешек ванны.

– К тому, что я ожидала большего всплеска эмоций от всех, кто знал Романова. В молодости легко заводить друзей, это с годами становишься менее терпим к чужим недостаткам, начинаешь разбираться в людях и ценить личное пространство. Я думала, что у нас не будет отбоя от желающих поговорить, а где они? Где его девушка, где лучший друг? Романов же не вокзальный бомжара, он какая-никакая, а звезда. У меня должен телефон разрываться от откровений и подозрений. А тут – тишина, будто мы имеем дело с потенциальным серийным убийцей. Никто не хочет говорить о парне, который, навскидку, вполне себе положительный.

Агата осторожно выдвинула ящик тумбочки под раковиной и изучила взглядом тюбики с кремами, пену для бритья, бритвы и другие туалетные принадлежности. Не найдя ничего интересного, она так же аккуратно задвинула его и мрачно призналась:

– Это замкнутый кастовый мир, а мне такие не нравятся. Кажется, будто у всех рыльце в пушку. Антон ведь популярный парень, красивый. Такие вещи не проходят незаметно, его окружение довольно молодое и безмозглое, они должны были что-то такое ляпнуть. Я вчера полдня читала комментарии в соцсетях – ничего, только откровенный бред. Помимо сочувствия и откровенного злорадства – никаких реальных подозрений и предположений, кто мог быть причастен к убийству. Я даже подумала, что этот Романов выдуманный персонаж.

– Труп в морге вполне реальный.

– То-то и оно, – горько сказала Агата. – И у него должна быть личная жизнь, которая, вероятно, кому-то очень мешала.

Тогда

Чувствуя, что спортивный костюм промок от пота и противно прилегает к спине, Елена подъезжает к бортику. Остановившись, она оглядывается на тренера, но та не смотрит на нее, озабоченная совсем другим зрелищем. Алекс только что попыталась сделать двойной лутц уже второй или третий раз подряд – и вновь неудачно. Она падает, кувыркается и соскакивает, привычно изображая улыбку, хотя зрителей немного, и это все свои: тренеры, фигуристы и сочувствующие в виде родителей и друзей. Елена видит, что Алекс, разогнавшись на круге, всерьез задумывается пойти на очередную попытку, но в последний момент дрейфит. Тренер, великая и заслуженная Софико Торадзе, чуть заметно качает головой и отворачивается. На льду есть и другие ученицы, молодые и перспективные, не то, что этот утиль, негодный даже на то, чтобы сделать двойной лутц.

В новый дворец спорта они переехали всей командой всего месяц назад. Торжественное открытие состоялось чуть ранее, ожидалось даже, что прибудет сам президент. Подобные объекты возводились не так часто. Строительство откладывалось и грозило сорваться, уступив куда более перспективному в денежном отношении жилому комплексу. Однако стройку отстояли, и теперь здесь располагалась ледовая арена, где попеременно тренировались фигуристы и хоккеисты. Рядом стояло здание бассейна, где проходили тренировки пловцов и прыгунов в воду. По идее, архитекторов, и на части ледовой арены, и в бассейне было сделано витражное остекление, позволяющее тренерам наблюдать за своими подопечными, которые занимались на тренажерах и беговых дорожках.

Елене новая ледовая арена нравилась больше прежней, хотя привыкнуть к ней из-за масштабов было сложновато. Лед превосходный, свет тоже, но иногда ей было неуютно, как будто она находилась тут по ошибке и в любой момент ее могли выгнать вон, как самозванку. Подруги, кажется, ничего подобного не ощущали. Завершив тренировку, Елена привычно прислушалась к себе: все ли она сделала на сегодня, и осталась недовольна. Сделала все, но не на пятерочку. Ну и ладно. Хоть не упала, как Алекс, что катилась к ней, улыбаясь во вес рот.

– Я разбила себе все, что смогла, – почти радостно говорит та, но в ее голосе Елена слышит горькую злость. С колена Алекс сквозь ткань тонкого спортивного костюма сочится кровь. Она пытается опереться на пострадавшую ногу и морщится.

– Зачем ты прыгала лутц? – удивляется Таня. Она давно закончила тренировку и осталась посмотреть на подруг. Алекс скалится.

– Время удивлять. Я уже давно ничем не могу удивить Софико, и, кажется, она опустила руки. На тренировках мне почти не достается ее внимания. В прошлый раз я просто мотылялась туда-сюда и ни разу не прыгнула даже вшивый одинарный сальхов, а она мне ничего не сказала. По-моему, ей наплевать на мои результаты. Кроме своей распрекрасной Серебряковой никого не видит.

– Ты ничем не хуже Серебряковой, – не слишком убедительно говорит Таня и краснеет.

Алекс беспомощно улыбается и оборачивается, глядя, как на льду появляется затянутая в красное фигурка девушки. Новая фигуристка уверенно разгоняется и проносится мимо с пушечной скоростью, словно не замечая завистливых взглядов. Основательно разогревшись, фигуристка слегка наклоняется, а затем без видимых усилий делает двойной риттбергер, аккуратно приземлившись и не потеряв скорости.

– Черт возьми, – одобрительно говорит Алекс, и в ее голосе одновременно слышны и восторг, и зависть. – Я надеюсь, она хотя бы на триметазидине, и ее вытолкают с чемпионата поганой метлой? Невозможно так прыгать, если ты не под чем-то.

– Это допинг? – округляет глаза Таня. – Софико не позволит ей употреблять запрещенку, лучше загоняет до смерти. Серебрякова и без того лучшая. По-моему, у нее больше всех шансов попасть в сборную, зачем ей так подставляться?

– Твоя наивность иногда меня поражает, – морщится Алекс, открывает дверь и, надев на лезвия коньков чехлы, садится рядом с Еленой. На коленке бурое пятно крови, и, кажется, ее это тревожит. – Софико, конечно, и воробья в поле загоняет, но триметазидин пока еще не считается запрещенным, а подхлестывает не хуже экстази.

Они говорят излишне громко и осознают это, только когда позади кто-то чуть слышно ахает. Обернувшись, Таня замечает на задних сиденьях группку девчонок. Слишком молоденьких, чтобы знать их лично, но вполне созревших для того, чтобы Алиса стала их кумиром.

Они на мгновение замолкают, замечая, что их тренер Софико Торадзе оторвалась от наблюдения за своей лучшей фигуристкой Алисой Серебряковой, поднесла к уху телефон и внимательно глядит в их сторону. Серебрякова, проносясь мимо, на мгновение отвлекается от выполнения элементов и смотрит на девушек с легким раздражением. Те старательно делают вид, что не заметили ее перекошенного лица, впрочем, на такой скорости разглядеть его и правда нелегко. Алекс осторожно, кончиком пальца трогает разбитое колено и шипит, как кошка.

– Сходи к врачу, вдруг это серьезно? – говорит Елена. Алекс осторожно сгибает и разгибает ногу, после чего беспечно отмахивается.

– Схожу. Или не схожу. Там видно будет. Если все в порядке, попробую отработать этот чертов лутц, иначе мне надеяться не на что. Софико и так смотрит, как на врага народа. Сборная мне точно не светит.

В раздевалке Алекс внимательно осматривает разбитое колено и решает, что ссадина несерьезная и не заслуживает визита к врачу. Никому не хочется ехать домой, поэтому в сауне они сидят излишне долго, а затем, неохотно покинув ее и помывшись, долго сушат волосы. Когда они уже готовы покинуть раздевалку, туда входит Алиса и, привалившись спиной к двери, всем видом показывает, что они уйдут только через ее труп. За дверьми кто-то хихикает и шушукается.

– Какие-то проблемы? – невинно интересуется Алекс.

– У меня никаких. А вот у вас, похоже, есть, – с вызовом говорит Алиса. – Я была бы очень признательна, если бы вы засунули свои языки в ваши прекрасные задницы и завидовали молча, а не распускали обо мне грязные сплетни.

– В зависти молча нет никакого смысла, – глубокомысленно изрекает Алекс. – Если завидовать, то громко, с всхлипами и стонами. Но это не про нас. Может, подвинешься? А то я и подвинуть могу.

– Нисколько не сомневаюсь, – парирует Алиса. – Такой тумбе, как ты, это вообще ничего не стоит. Мне кажется, ты зарываешь свой талант. Вполне могла бы состояться, как бетономешалка.

– Да, я многогранна, как бриллиант, – отбивает атаку Алекс.

Ее выражение лица транслирует отчетливое «не суйся», и, кажется, надвигающаяся гроза заставляет Алису отказаться от открытой конфронтации. Алекс переступает с ноги на ногу и решительно выдвигает подбородок, – зная ее характер, многие в этот момент предпочитают бежать подальше. Алиса испепеляет ее взглядом, но затем, хмыкнув, отодвигается в сторону.

– Учтите, я вас запомнила, – грозит она. Алекс фыркает.

– Флешку не перегрузи. Удаляй лишнее.

В коридоре обнаруживается группка совсем юных фигуристок, тех самых, что сидели за их спинами на катке и, несомненно, передали подслушанное своему кумиру. Алекс грозно сдвигает брови, и те, как испуганные воробьи, растекаются в стороны.

– Напрасно ты ее задираешь, – говорит Елена.

– Ой, кто ее задирает, кому оно надо? – презрительно фыркает Алекс, но сама знает, что это неправда. – Что она может сделать, кроме как наябедничать Софико? Нет смысла поддерживать с ней хорошие отношения.

– Но раньше-то мы не враждовали, – замечает Елена. – До отбора в сборную еще три месяца. Даже если у нас не много шансов оказаться в ней, какой смысл собачиться с Алисой и портить себе кровь?

– Да просто надоело соседствовать с этой леди Совершенство, – вздыхает Алекс. – Похоже, меня ждет веселенькое лето.

* * *

В душевой Антон Романов бросил на скамейку форму, стянул майку и трусы и, вытащив из сумки флакон с шампунем, пошлепал босыми ногами к небольшой сауне, обматывая бедра полотенцем и напевая под нос неприличную песенку популярного исполнителя низким хриплым голосом. Часть скамеек уже были заняты. Антон растолкал товарищей и уселся между ними, с наслаждением откинувшись на горячие рейки. Просидев так четверть часа, он мужественно вынес новую порцию пара, когда кто-то плеснул водой на горячие камни, а потом, потный и красный, выскочил наружу и встал под душ, сбивая горячей водой пот и усталость. Одевшись, он оценил, как выглядит в зеркале, и улыбнулся во весь рот, радуясь, что пока еще все зубы на месте. Антон выходит из спортивного комплекса. В припаркованном автомобиле его ждет Дмитрий Сомов. Антон кидает сумку с формой в багажник и садится рядом. Видавшая виды «Ауди ТТ» прыгает с места, как норовистый конь. Антон думает о грядущем сезоне игр, к которому полностью готов, и не может дождаться осени. Он строит десятки планов, не подозревая, что ни один из них не сбудется.

Сейчас

Звонок Агаты и просьба (которая больше выглядела, как приказ) купить ей большой стакан кофе застала меня, когда я уже подходил к зданию Следственного комитета. Хорошо, киосков с кофе по городу понатыкано на каждом шагу. Я без проблем взял ей большой латте и поднялся на третий этаж. Агата нервно долбила по клавиатуре правой рукой, а левой загребала из пакетика тараллини с чесноком и грызла их. Мне она скупо кивнула, не отрываясь от своего занятия, получила кофе, сняла крышку и жадно отхлебнула, на миг блаженно закрыв глаза.

– Чем занята? – с любопытством спросил я.

– Говнюка одного закрываю. Дело простецкое, но он упорно косил под невменько, – буркнула Агата. – Три трупа, по синьке поругались, этот схватил нож и пошел кромсать собутыльников направо и налево. Я его быстро вычислила, только искать пришлось долго. Он свалил в деревню к бабке и залег там на дно. Знаешь, сколько у него было ходок?

Я покачал головой.

– Ну, предположи, – сказала Агата. – Чтобы тебе было легче, скажу, что ему сорок семь лет.

– Пять, – сказал я. Она улыбнулась.

– Ну, почти. Шесть. Начал он по малолетке. Как только стал совершеннолетним, присел на полтора года. Но убийств в его биографии еще не было. Воровство, разбой… А еще я порой удивляюсь, как стопроцентно работает генетика.

– В каком смысле?

– Ну, жил он в пьющей семье, и, в принципе, то, что он бухать начал с детства, вполне объяснимо. Но при этом и мать, и отчим были не сказать что совсем пропащими. Отчим – снабженец, мать – бухгалтер. А вот родной папашка зону топтал с детства и воровал так же. Причем клиент мой папашку никогда не видел, тот помер, когда сынок еще не родился. Судя по личному делу, пошел по папашиным следам, воровать начал, как только ходить научился…

Ее слова прервал звонок. Агата взглянула на экран. Я заметил, как сдвинулись ее брови, она моментально помрачнела, но тут же, словно ластиком стирая гримасу раздражения, улыбнулась, провела пальцем по экрану и вытянула руку, чтобы попасть в кадр сеанса видеосвязи.

– Здравствуй, Агатушка! – загрохотал мужской, слегка смазанный голос, словно ее собеседник говорил с полным ртом. Мне показалось, что она беседует со стариком. Агата метнула на меня осторожный взгляд, но продолжила улыбаться.

– Привет. Ну, как ты там?

Голос Агаты мгновенно поменялся, в него словно налили меда, придав бархатистости и тепла. Даже ее хриплый, словно с бритвами в горле, тембр стал совершенно иным. Стальная леди, которую я знал все эти годы, моментально испарилась.

– Да как… Сейчас вот поел немного… Мне тут кашу принесли, без соли. И еще суп, совсем пустой, ничего в нем нет, вода одна. И компот. А потом… ну, что, полежал, с мужиками погутарил, сейчас вот тебе звоню. А ты на работе?

– Да где мне еще быть?

– Всех переловила? Или еще кто остался?

– Всех не переловишь, пап, – вздохнула она, вновь посмотрела на меня и торопливо свернула разговор: – Я тебе вечером из дома позвоню.

Она отключила связь и поглядела на меня с вызовом, будто то, что у нее есть родители, должно было меня шокировать. Я не отреагировал, и этим, кажется, ее разочаровал. Не дождавшись боя, Агата быстро допила кофе и вновь застрекотала на клавиатуре. Я терпеливо ждал, пока она закончит. Завершив работу, она с облегчением отодвинула клавиатуру, подцепила еще одну крохотную баранку и отправила в рот, с наслаждением размолов ее зубами.

– Что у тебя? – сурово спросила она.

– Видеозаписи. Здания напротив, банк, камеры на площади. Их, конечно, никто не отключил, как в бассейне, и кое-что можно рассмотреть.

Я вынул флешку и подал Агате. Она торопливо воткнула ее в разъем компьютера и клацнула мышью. Я присел на краешек стола.

– Давай, покажу, я уже все посмотрел.

Агата уступила. Я перемотал на нужное время и остановил воспроизведение. На экране застыла компания из двоих парней и четырех девушек, которая заходила в здание бассейна через служебный вход. Расстояние не позволяло разглядеть их отчетливо. Однако было понятно, что им кто-то плохо различимый в полумраке открывает дверь.

– Незадолго до этого они приехали на двух машинах, – пояснил я и открыл другой файл, промотав видео до нужного момента. Парни и одна девушка прибыли на машине Романова, судя по всему, на видео был именно он. Еще три девушки прибыли на такси, шли от площади пешком. Внутри их кто-то ждал и открыл двери. Это случилось в двадцать два тридцать четыре. Камеры в здании не работали уже примерно полчаса.

– При этом вахтер уверял нас, что двери никому не открывал, – припомнила Агата. Я кивнул.

– Он был в своей каморке в соседнем крыле. Оттуда не только криков из бассейна не будет слышно, но даже стрельбы. Но вот, что интересно: в три двадцать вся эта компания выходит из дверей служебного входа.

Я вновь перемотал видео и показал Агате. Она нахмурилась, отняла у меня мышь и просмотрела фрагмент несколько раз.

– Вошли шестеро, а вышли семеро, – сказала она. – Ты заметил?

– Заметил. А теперь самое интересное.

Я вновь промотал видео до нужного момента. Агата уставилась на экран, сморщилась, не понимая, зачем я показываю ей здание, и нетерпеливо гаркнула:

– Ну?

– Я тоже не сразу обратил внимание, – усмехнулся я и вновь отмотал видео. Агата одарила меня ненавидящим взглядом и уставилась на экран. Происходящее она заметила только после третьего показа, торжествующе ткнув в монитор ручкой.

– Ага! – обрадовалась она, увидев, как смазанная черная тень перебегает неосвещенное расстояние и подбирается к окнам хозяйственной части бассейна, толкает створку и забирается внутрь.

– Это Романов? – спросила Агата. Я покачал головой, взял мышь и вновь перемотал видео на четверть часа вперед.

– Нет. Вот Романов.

Антон вновь приблизился к двери служебного входа, открыл ее ключом и вошел внутрь. На часах было четыре ноль две. Через полчаса из окна выскользнула темная фигура и растворилась в утренних сумерках. Романов из здания не вышел по простой причине: он был уже мертв. Агата, зло щурясь, таращилась в монитор и еще пару раз проматывала фрагмент, а затем накинулась на остальные файлы.

– Можешь не искать, – сказал я, прерывая ее занятие. – Кто бы это ни был, он все время находился в слепой зоне. Это единственный раз, когда он попал под камеры.

– А остальные? – прервала Агата и ткнула ручкой в монитор, где вновь застыла группа молодых людей в компании Антона Романова. – Они кто?

– Устанавливаем, – дежурно ответил я, прекрасно понимая: злая, как сатана, Агата сейчас скажет мне что-нибудь едкое, мол, очень долго устанавливаем, уже сутки прошли… Но она промолчала. Когда зазвонил ее служебный телефон, она сухо бросила холодное «да», а потом велела:

– Пусть поднимается.

Я вопросительно уставился на нее. Агата махнула рукой в сторону стула у стены.

– Не уходи пока. Там внизу мать Романова, она только что вернулась в Россию и пришла поговорить. Может, расскажет, с кем ее сын мог плескаться в бассейне.

* * *

Светлана Романова, что по какой-то причине не взяла фамилию второго мужа, напомнила мне знаменитую Рыжую Соню, точнее, актрису Бриджит Нельсон: высокую, широкоплечую, с высокой грудью и зачесанными назад белыми волосами. Определить ее возраст я затруднился: можно было дать и тридцать, и пятьдесят. Пластика лица была сделана очень умело и естественно, и, если бы не странно искривляющийся лоб, перекачанный ботоксом, я бы смело решил, что эта женщина просто очень хорошо сохранилась, и хирургическое вмешательство тут ни при чем. Романова была так же просто и дорого одета, как и Торадзе. Черные воздушные одеяния невероятно шли ей. А еще я подумал, что она очень хорошо держится для матери, потерявшей единственного сына.

Мы представились, Агата предложила Романовой стул. Светлана села, привычно закинув ногу на ногу, с прямой спиной и изящно сложенными руками, и уставилась на Агату. Глаза у нее были бледно-голубыми, почти белыми, как у хаски. И только безумные зрачки были расширены почти до предела. За внешним спокойствием бушевало истинное горе. Я перевел взгляд на ее руки. Пальцы мелко тряслись. Заметив мой взгляд, женщина сжала их в кулаки так, что костяшки побелели.

– Когда мне можно будет… его забрать? – спросила Светлана. Голос был глух, словно звучал из пыльного сундука. Стало понятно, что она лишь огромным усилием воли держит себя в руках, и этот стержень не прочнее хрусталя, нажми, и сломается в мелкое крошево.

– Идут следственные действия, – мягко сказала Агата. Бритв в ее голосе все еще не было, а сочувствие к матери убитого хоккеиста казалось почти искренним. – Так что пока мы не можем выдать тело. Нужно установить причину его смерти.

– Да какая, к чертям, причина? – с яростью выдохнула Светлана. – Я только что ездила в морг, делала официальное опознание, как будто кроме меня… Мой мальчик, мой дорогой мальчик лежит там совершенно голый, синий, с разбитой головой… Какая разница, отчего он умер?

– Разве вы не хотите покарать убийцу? – спросила Агата. – Разобраться?

– Я хочу похоронить сына, – ответила Светлана. Ярость в ее голосе сдулась до булавочной головы. – А потом лечь на его могилку, свернуться клубком и сдохнуть. Это все чушь, мол, если узнаешь правду, станет легче. Ну, найдете вы убийцу, и что? Это Антона воскресит?

Хрусталь все-таки треснул. Она не смогла договорить, всхлипнула и закрыла лицо руками. Я налил ей воды, но Светлана не стала пить. Сгорбившись, она просидела несколько минут, не отнимая рук от лица. Плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Затем она выпрямилась. Глаза были красными и влажными.

– Ладно, – сухо сказала она. – Ладно… Вам ведь нужно что-то спросить? Да, я на все вопросы отвечу.

– Нам сейчас важна каждая деталь. Скажите, а отец Антона… Он сейчас где? – спросила Агата. Светлана вынула из сумочки платок, высморкалась и бросила его обратно.

– Он умер. Мы с Андреем… ну, отцом Антона, давно расстались, и как-то по-дурацки все получилось. Я сама была виновата. Встретила это ничтожество, повелась на смазливую мордашку и сладкие речи, а потом… Андрей был слишком гордый и благородный. Он очень красиво ушел, оставив мне все, платил алименты честь по чести. И с сыном виделся, – никогда не ругался, не пытался настроить против меня. Антон в него пошел, такой же честный стал и благородный. А потом… Андрей умер. Сгорел от рака за считаные месяцы. После развода он так и не женился.

Я заметил, что Агата дернулась при этих словах. Поднявшись, она налила воды в свой стакан и подлила Светлане, но та лишь замотала головой.

– После смерти бывшего мужа я все переосмыслила. Поняла, какой дурой была, но поздно, да и оставаться одной не хотелось. Одно дело – сознавать свои ошибки, а другое дело их исправлять. Вот я и закрывала глаза на то, что Востриков долгое время существовал на мои деньги, на его бесконечные измены… А потом стало все равно. Сергей сейчас спит с дочкой сенатора, причем уже пару месяцев, а я этого как бы не замечаю. Собственно, в Мюнхене у меня не было никаких дел, я там встречалась с любовником… Я бы даже хотела сказать, что если кто и виновен в смерти Антона, то это Сергей. И пусть это несправедливо, я бы позлорадствовала.

Любовью к нынешнему мужу здесь явно не пахло. Я заметил, что Агата напряглась, как гончая, почуявшая след.

– Почему вы назвали мужа ничтожеством?

Светлана покосилась в угол и зло ухмыльнулась.

– Разве его можно назвать по-другому? Ничтожество, приспособленец, альфонс. Все, что у него есть сейчас, пришло от меня. Если бы не я, он бы до сих пор тренировал детишек в Задрипанске. А сейчас один из самых известных тренеров в стране. Только за душой ничего нет, одна фотокарточка красивая.

– А как ваш сын относился к Вострикову? – спросил я.

– Антон никогда не любил Сергея, с самого детства. А Сергей не особенно старался заменить ему отца, его куда больше интересовало, как Антон справляется с тренировками. Сергей на него делал ставку, как на породистого жеребца, днем и ночью заставлял тренироваться. А потом Антон ушел к другому тренеру, Семенову… Илье, кажется. Да, Илье Борисовичу. И там еще больше вырос. Ну, Сергея и переклинило. Он считал Антона предателем, но ведь за это не убивают, верно? Тем более через пару лет Антон вернулся в команду, и это Сергей преподносил, как свое достижение. На самом деле Антона просто перекупили, его и Диму Сомова, они с самого детства были вместе. Для команды два таких мощных нападающих стали хорошим вливанием. Они просто должны были выигрывать. В позапрошлом году так и было. А потом…

Светлана порылась в сумочке и вынула сигареты. Агата покопалась в столе и нашла там пепельницу, подвинула ее.

– В прошлом году в конце сезона «Волки» провалились с треском. Это был невероятный позор, их освистали все, кто только мог. Команда начала скатываться в пропасть, ребята играли все хуже и хуже. На последнем матче на выезде, на прошлой неделе, результат был «два-один», еле выиграли, причем одну шайбу Антон забросил. Комментаторы говорили, что ребята, как сонные мухи катались, только Антон летал как пуля. Там еще какой-то конфликт случился.

– Какой конфликт? – насторожилась Агата. Разговор преподносил сплошные открытия. Я вспомнил, в каком состоянии было тело. Светлана развела руками и ответила, шмыгнув носом.

– Я не знаю. Заметила, что у него пальцы разбиты, ну и спросила. Антон не вдавался в детали, но он с кем-то подрался из команды противников. Встретились в баре и надавали друг другу по мордасам, точнее, Антон ему надавал, потому что тот мужик был сильно пьян. Их разняли, конечно… Я говорила Сергею, что надо разобраться, но его только деньги интересовали. Он стал нормально зарабатывать, а шлюхи стоят дорого, даже если они дочки сенаторов.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– То, что сказала. Сергей спит с дочкой сенатора Завьялова и думает, что я об этом не знаю. Это такой стыд, знаете ли, находить в собственной квартире чужие трусы. Хоть бы постеснялся. Неужели нет денег на гостиницу? Нашел тоже, с кем связываться, она же тусовщица и алкоголичка.

Мы переглянулись. Слухи, что дочь сенатора Вадима Завьялова – Марина – плотно сидела на кокаине, в наших кругах ходили. Завьялову то и дело задерживали за экстремальное вождение, однажды она даже сбила ребенка, но дело замяли, к счастью, тот выжил. Поговаривали и об экспрессивном поведении дочки сенатора, которая, не стесняясь в выражениях, крыла матом персонал ресторанов, гостиниц и прочих заведений. Вадим Завьялов публично от дочки открестился, назвав ее своим позором, однако Марину с завидной регулярностью отмазывали. Из всех передряг она выходила сухой, как лист.

– Антон знал об изменах вашего мужа? – спросила Агата.

– Я об этом не говорила, но, если слухи дошли даже до жены, вряд ли они его миновали.

– И как бы он отреагировал, если бы узнал об этом только что?

– Думаю, мой муж сейчас выглядел бы немного по-другому, а, может, я навещала бы его в реанимации. Ну или я бы убедила его, что это не имеет значения. Собственно, для меня это действительно не имеет значения. Я собираюсь разводиться, и он может спать с кем хочет. Господи, что я говорю… Не обращайте внимания. Меня что-то понесло не туда. Сергей и Антон, конечно, никогда не пытались полюбить друг друга, даже ради меня, но ведь они и не враждовали… Простите. Это моя личная обида. Я сама не знаю, что сказать. Просто мне хочется кого-то обвинить, а я не знаю, кого. А тут Сергей, которого я давно уже очень сильно не люблю…

– Мы понимаем, – сочувственно сказала Агата. – Скажите, вам известно что-то о врагах Антона? Может, о его финансовых проблемах или о чем-то еще, что может нам помочь?

О врагах Антона Светлана ничего не знала. По ее словам, молодой хоккеист не вступал в серьезные конфликты, и до сегодняшнего дня она понятия не имела о каких-то сложностях. Ничего ей не было известно и о его финансовых трудностях. Антон хорошо зарабатывал, спускал почти все деньги, но в долги не влезал. Во всяком случае, она про это не знала. Хотя матери мало что знают о жизни собственных детей, если те не желают открываться, это я по своим родителям мог сказать. Не смогла Светлана пояснить, и что Антон делал в бассейне среди ночи. Упомянутого Востриковым Дениса Светлана тоже не знала. Агата продолжала строчить в протоколе.

– Что вы можете сказать о его девушке? – спросил я. Светлана пожала плечами.

– Он встречался с Алисой какое-то время. Алисой Серебряковой, фигуристкой. Она еще тренируется у Торадзе. Очень перспективная девочка, из приличной семьи. Не удивлюсь, если на Олимпиаде она будет первой на пьедестале. Я, правда, не поняла, до чего у них там дошло. Мы с Серебряковыми иногда сталкивались и, в общем-то, были не против их отношений. Антон меня редко знакомил со своими девушками, пару раз всего, очень давно. Он их периодически менял, я даже не успевала запомнить имена. А вот с Алисой, кажется, было по-другому.

– У них все было серьезно? – уточнила Агата.

Светлана грустно улыбнулась, в ее глазах вновь заблестели слезы.

– Они же спортсмены. Алиса очень упертая и целеустремленная, как и Антон. У обоих на первом месте голы, очки, медали, секунды, а уж потом личная жизнь. Им и встретиться-то порой было некогда – сборы, соревнования, тренировки. Но они давно дружили, лет пять, как-то притерлись друг к другу. Хотя я не видела, что Антон вот прямо не может надышаться ею. Я бы, если честно, предпочла кого-то более земного, простого, чтобы девочка сидела дома, готовила борщи и ждала Антона с матча.

– Алиса борщи готовить не станет? – уточнил я.

– Боюсь, она не знает даже, как включать плиту. Если бы они сошлись, это была бы очень красивая пара. И возможно, крепкая семья, но уже после завершения карьеры.

Агата заерзала на месте, а затем пощелкала мышью и развернула монитор с видеозаписью ночного похода молодежи в бассейн.

– Посмотрите, пожалуйста, этот фрагмент. Вы никого не узнаете?

Светлана прищурилась, попросила остановить запись и несколько минут смотрела на застывшую картинку.

– Мне кажется, это Антон. А рядом точно Дима Сомов. Он такой… мосластый, как лось, его легко узнать. Насчет девушки не уверена, но, судя по росту, это Алиса, – неуверенно сказала она.

Агата ткнула ручкой в монитор.

– А вот эти девушки?

– Не знаю. Нет, не разберу. Это имеет значение?

Агата не ответила и запустила новое видео, сразу остановив его.

– Теперь посмотрите вот это. Рядом с вашим сыном еще один мужчина. Вы можете его опознать?

Светлана долго разглядывала стоп-кадр, но сокрушенно покачала головой:

– Нет, боюсь, он мне никого не напоминает. А кто это?

Не ответив, Агата вздохнула, внесла записи в протокол и протянула его Светлане. Та взяла ручку и размашисто черкнула, не перечитывая. Поднявшись, она сделала шаг к дверям, но остановилась и повернулась. Агата подняла брови.

– Вы отдадите мне записи? – попросила Светлана. В ее голосе отчетливо звучала мольба. – Это ведь, наверное, последнее видео, где Антон еще жив…

– По окончании следственных действий, – пообещала Агата. – Вообще, это против правил, но вам я лично все перешлю.

Романова кивнула и вышла за дверь. Я проводил ее взглядом и повернулся к Агате, которая вновь таращилась в монитор, разглядывая видеозапись.

– Итак, что мы имеем, – подытожила она. – В бассейне с Антоном предположительно находились фигуристка Алиса Серебрякова и нападающий Дмитрий Сомов. Если, конечно, Романова не ошиблась. А это уже хорошая зацепка. Они точно скажут, кто с ними был в бассейне. Я выпишу повестки, а ты притащишь их ко мне.

– Это явно была Серебрякова, – ответил я и протянул Агате телефон.

На экране высвечивался профиль фигуристки в соцсетях. На последнем селфи Алиса Серебрякова позировала с букетом роз того же цвета, что и найденный в машине лепесток. Под фотографией, рядом с грустным смайликом, виднелась лаконичная надпись: «Вот и всё».

– Интересно, что она имела в виду, – заметил я. – Запись датирована сегодняшним утром, за час до того, как нашли тело.

– Выпишу им повестки, тащи всех на допрос, – приказала Агата.

* * *

Побегать пришлось изрядно. Новое дело не отменяло всех имеющихся, и до самого вечера даже присесть было некогда. Из положительного – одно из моих дел решилось само собой. По убийству на бытовой почве фигурант сам пришел с повинной, совесть замучила.

Агата показалась мне не такой, как всегда, – излишне взвинченной и мрачной. Я готов был поклясться, что от нее, как от старухи, попахивает корвалолом, пробивающимся сквозь аромат сладкого французского «Пуазона». Следак, что принимает сердечный препарат вместо алкоголя, – настораживающий пунктик. Ранее на сердце Агата не жаловалась, даже когда влипала в различные переделки из-за своего характера, неуживчивости и длинного языка. Что-то такое в ее жизни происходило, но лезть с вопросами я не стал. Захочет – расскажет, нет, значит, не мое дело. Ее прежняя язвительность нравилась мне гораздо больше этой угрюмой замкнутости, что торчала сквозь напускную деловитость. Да и, вообще, Агата мне нравилась. Особенно после того, как стряхнула с себя неудачный брак с местным криминальным журналистом Никиткой Шмелевым, легкомысленным балбесом, что уже лет пятнадцать, как сох по другой. Пару месяцев назад я даже попытался подкатить к Агате, но был недвусмысленно послан в пеший эротический тур.

Ладно.

Я позвонил в контору, которая занималась охраной объекта, и отправился туда для беседы, благо, там работал бывший сослуживец, который согласился без запроса проверить, что интересного происходило с бассейном. Оказалось, интересного было много. Регулярно, по ночам, последние три месяца кто-то снимал бассейн с охраны, используя код сигнализации, а потом ставил вновь. Жалоб на несанкционированное проникновение от руководства спорткомплекса не поступало. Все, что запечатлевали камеры до того, как их выключали, так это одинокого мужчину с капюшоном от толстовки на голове, полностью скрывающим лицо, – он подходил к дверям, вводил код, а потом шел к дверям серверной. После – темнота. Затем камеры включались, мужчина запирал двери и уходил. Я посчитал: за три месяца таких случаев было девять.

Жора Милованов сообщил, что Антона Романова действительно оглушили предметом с небольшой тупой поверхностью, которым мог выступить, например, молоток. Рана была не смертельной. После хоккеиста сунули головой в воду и держали, пока он не захлебнулся, причем макнули целиком, а потом вытащили наружу. Ни на теле, ни под ногтями не обнаружили чужого ДНК, фрагментов кожи и крови. Если что и было, все смыла вода из бассейна.

В разблокированном телефоне – никаких угроз. Да и, вообще, телефон оказался новым, его практически не использовали. В переписке – несколько чатов, однако в большинстве своем или безобидная болтовня, или рабочие моменты, датированные двумя-тремя днями. В настройках почти всех чатов стояло автоматическое удаление через неделю. И только один чат насторожил сразу. Это был неизвестный номер, с которого Антону прислали сообщение, на которое он ответил: «Да, я сейчас вернусь». Судя по времени, сообщение пришло примерно через полтора часа после того, как Романов покинул бассейн. А вот что было в сообщении, прочитать не удалось, поскольку его удалил или сам Романов, или его отправитель. Агата сообщила, что отправила запрос на восстановление переписки, но это требовало времени. Номер, с которого пришло последнее сообщение Антону Романову, не отвечал и в сети не был зарегистрирован.

Тогда

Ледовая арена заполнена зрителями едва ли на четверть, и даже те, кто купили билеты на самые дешевые места, постепенно спускаются туда, где лучше обзор, а хоккеисты не выглядят букашками. «Стальные волки» играют с белорусами, исход матча предрешен с самого начала, так что эта игра особого интереса у зрителей не вызывает. На трибунах в основном фанаты «Волков». Белорусы чудом победили своих соперников в прошлый раз, но в этот им ничего не светит, и все, что им оставалось, – проиграть с наименьшим позором. В первом же тайме Антон Романов выиграл вбрасывание, сделал пас Сомову, а тот заколотил шайбу в ворота противника на третьей минуте.

– Это похоже на избиение младенцев, – недовольно говорит Таня. – Сдавались бы сразу, все равно продуют всухую. Зря мы пошли. Даже ради «Волков» не стоило.

– Я пошла не ради «Волков», а ради одного конкретного волка, – говорит Алекс и тычет пальцем в арену, где под номером «восемь» катается Антон Романов. – На него я готова смотреть бесконечно.

– Только громко об этом не кричи, – усмехается Елена и дергает подбородком в сторону. Алекс оборачивается и презрительно щурится. Там в первых рядах сидит Алиса Серебрякова и пялится в телефон. Игра Серебрякову не слишком волнует, она лишь изредка поднимает голову в особо опасных моментах, когда комментатор бесстрастно говорит об очередной атаке. Словно почуяв спиной, что о ней говорят, Алиса отвлекается от экрана, начинает ерзать и вертеть головой.

– Какое лицемерие, – хмыкает Алекс.

– По-моему, это мило, – с сомнением говорит Таня. – Они все-таки пара. Поддержка даже в такой явно выигрышной позиции очень важна. Я бы хотела, чтобы мой парень ходил на все соревнования.

– Да чихала она на поддержку, – кривится Алекс. – Им светит совместный контракт на рекламу каких-то там кроссоверов. Смотри, где она сидит, – прямо под камерами. Как только «Волки» бросаются в атаку или забивают, на всех мониторах появляется ее счастливая морда, посылающая воздушные поцелуи. За бабки я бы и не так старалась.

– Это зависть, Саш, – говорит Елена.

– Зависть, я и не пытаюсь отрицать, потому что мне бы тоже денежки не помешали, вы же в курсе моей ситуации. Но я не реагирую с таким негативом на просто богатых людей, а вот эти псевдоголубки меня до ужаса бесят. Противно, когда люди изображают любовь, которой нет и в помине.

Таня и Елена переглядываются – голос Алекс звучит зло и раздраженно. Да и в целом она сама на себя не похожа. В том, как она смотрит на Антона Романова, есть нечто большее, чем раздражение и зависть. Недавнее веселье пропадает, подруги видят, как Алекс хмурится, согнувшись почти пополам, складывает руки на коленях и таращится на хоккеистов, что носятся за черным кружком шайбы. Лицо Алекс, освещенное далекими прожекторами и экранами, становится прозрачным и неземным. В этом неверном свете она кажется то ли демоном, то ли святой.

– Саш? – говорит Таня и трогает ее за плечо.

Та выныривает из своей неподвижности и оборачивается на подругу. Лицо моментально меняется, с него сползает угрюмая безнадежность, уступая место напускному веселью.

– А?

– Сань, что-то случилось?

Алекс улыбается, но ее глаза, обычно беззаботно голубые, как незабудки, сейчас серые и мертвые, и улыбка, как оскал животного, жестокая и агрессивная. Таня ежится, но не убирает руку, вонзаясь ногтями другой в собственную кожу, сквозь джинсы, и Алекс спустя мгновение обмякает.

– Да ерунда. Что могло, то со мной уже случилось. Вы не хотите пить? Я бы бахнула газировки или минералки хотя бы.

Таня и Елена одновременно мотают головами. Алекс встает и, заставляя людей подтягивать коленки, направляется к выходу с арены. Подруги провожают ее многозначительными взглядами. Таня поворачивается к Елене и открывает рот, чтобы высказать свое мнение, но «Волки» забивают очередную шайбу.

– Что-то наши сегодня грубо играют, – рассеянно говорит Таня. – Очень жестко и грязно. Особенно Антон. Ему обычно все с рук спускают, но, кажется, сейчас точно удалят. В прошлой предсезонке он так не лютовал. О, ну все, точно, смотри, его удаляют!

– За что?

– Здрасте! Он шестой номер клюшкой прямо в лицо ударил. Ты не заметила? Это же грубейший фол. Хотя в прошлый раз он кого-то по спине огрел, и ничего, прокатило. Они с Сомовым прямо жестят, бывает, тот вечно со скамейки штрафников не вылезает. Он так хитнул нападающего казахской команды, что тот половины зубов лишился. Но его ни разу еще не дисквалифицировали ни на игру, ни на сезон, хотя Сомов прямо напрашивался.

– А ты нахваталась терминологии, – удивляется Елена.

– Ну, я в прошлом году часто ходила на хоккей, – смущается Таня. Глядя на подругу, она торопливо добавляет: – Чего ты? С папой, он фанат. Вы с Сашкой на соревнованиях были, я как раз потянула связку, долго восстанавливалась, ну и от нечего делать ходила. А папа, ты же знаешь, все подряд комментирует. Я поначалу не очень интересовалась, а потом стала понемногу разбираться, ну и втянулась.

– А чего же перестала ходить? – спрашивает Елена. Таня пожимает плечами, но подруге кажется: и эта от нее что-то скрывает.

– Да просто перестала, – отвечает Таня. – Стало некогда, да и надоело. Иногда с папой выбираемся. Ну, сегодня вот пошла за компанию с Сашкой. Ты не находишь, что с ней неладное творится?

– Может, влюбилась? – предполагает Елена, радуясь, что ее голос звучит естественно. Таня фыркает.

– В кого? В Романова? Я вообще никогда не поверю, что она способна любить кого-то, кроме себя. Ну, точнее, способна, конечно, нас же она любит, но Сашка никого не полюбит больше себя, слишком эгоистична. Да она никогда бы и не сказала об этом прямо. Нет, если и смотрит на Антона, то, по-моему, исключительно из инстинктов. Тем более он такой козлина самовлюбленный. Тут что-то другое.

Подруги ненадолго замолкают, прокручивая в голове недавний разговор, и одновременно произносят:

– А, может, это…

Таня и Елена глядят друг на друга понимающе и кивают, не вдаваясь в объяснения. Проблемы Алекс лежат в иной плоскости, чем любовь, они глобальнее и серьезнее, чем какое-то увлечение. А самое плохое, что помочь они не могут, разве что поддержать морально.

– Я не знаю, как она до сих пор держится, – печально говорит Елена. – Все-таки Сашка стальная. Какая жалость, что ей конституция не позволяет быть лучше. Она бы всех затмила с ее характером и силой воли.

– Ты думала, что будет с ней в следующем году? – спрашивает Таня. – Ее точно выпрут, и что дальше? Куда она пойдет? Господи, это так несправедливо! Она могла бы горы свернуть. Я бы уже сто раз сломалась и бросила коньки, а она каждый раз пытается освоить новую гору.

– И каждый раз ей это не удается, – мрачно говорит Елена. – Рано или поздно она расшибется. Не понимаю, почему Софико не скажет ей: Саша, уймись уже.

– Ну, у Софико Левановны есть причина держать Сашку в команде, – с неожиданной жесткостью говорит Таня. Елена кивает.

– Это да. Но у нас шансов вылететь не меньше. В сборную в этот раз мы можем и не пробиться, кроме Алисы на что-то рассчитывать некому. И что нам делать потом? Тренировать малолеток? Выходить замуж и торчать на кухне? Или же повезет устроиться на телевидение. Можно будет карьеру сделать.

– Это неправда, – горячо возражает Таня. – У тебя прекрасные результаты. А если ты решишь пойти на ТВ, то станешь превосходной ведущей. Будешь комментировать матчи и потом возглавишь канал. Может, его даже назовут в твою честь.

– Льстунья и льстица, – ехидно усмехается Елена, и Таня наконец-то хохочет. Чтобы развлечь зрителей, из динамиков льется нестареющая «Седая ночь», и кучки фанатеющих нестройным хором подпевают вечно юному голосу из далекого прошлого. Таня и Елена не поют, но музыка подхватывает их, и они синхронно притоптывают носками туфель. Сидящая внизу Алиса не реагирует на песню, пялясь в экран своего телефона. Игра ей все так же безразлична.

Алекс возвращается, вновь заставляя редких зрителей пропустить ее на место. Она выглядит гораздо бодрее, от нее пахнет кофе.

– О чем шепчетесь? – спрашивает она.

– О карьере телеведущих, – отвечает Таня. – Если нас выпрут из команды, мы пойдем на телевидение. Что бы ты хотела вести?

– Почему вас должны выпереть? – удивляется Алекс.

Подруги одновременно отмечают это «вас» вместо «нас», с трудом удерживаясь от того, чтобы переглянуться, но Алекс внутренним радаром засекает эту паузу и торопливо добавляет: – Я буду вести «Фабрику звезд». Там мне самое место. Потом меня заметит продюсер, и я стану солисткой девчуковой группы. А что? Мы все прекрасно знаем такие примеры.

– Там же петь надо, а у тебя голос, как у козы, я же помню наше стихийное караоке, – смеется Елена. Алекс кривится.

– Я тебя умоляю. Кого волнует голос, когда есть это? – Она проводит руками по груди и удовлетворенно усмехается, заметив, как со всех сторон на нее пялятся мужчины. – Нет, кроме шуток, о чем вы болтали?

– О тебе, естественно, – отвечает Елена. – Гадали, в кого ты влюбилась. Романова отмели сразу, слишком очевидно, да и играет он тут постоянно, только ты и не думала на игры ходить. Признавайся, это кто-то из белорусов?

– Черт, я так и знала, что говорили обо мне, – притворно сокрушается Алекс. – Ладно, вы меня раскусили. Я влюблена во вратаря белорусов. Выбирала самого усатого. Очень хочу, чтобы в ночи он шепнул мне на ухо: «Девочка моя, доведи меня до оргазма, нажарь картошечки!»

Алекс неумело басит, скверно пародируя акцент, но девчонкам много не надо. Они хохочут, позабыв о мрачных мыслях, которые еще минуту назад не покидали их головы.

Сейчас

Пока Агата корпела над протоколами, я вновь отправился в спорткомплекс – пообщаться с персоналом.

Атмосфера внутри была напряженная. На меня косились, однако упорно делали вид, что им нет никакого дела до того, чем я тут занят. Ладно, хоть пальцем не тыкали и не снимали на камеру мобильного. Начальник безопасности, как туманно объяснил мне вахтер, находился «где-то на территории», – универсальная отговорка для тех, кто не ходил на работу и занимался своими делами. Однако я ошибся: безопасника быстро вызвонили, и он обещал подойти минут через десять. Я потребовал пустить меня на место преступления, хотя сам не знал, что рассчитываю там найти.

Бассейн оказался заперт, мне разрешили войти после нескольких звонков и согласований, что не добавило позитива. Воду спустили, из-за чего помещение стало еще больше похоже на мертвецкую. Кровь Антона отмыли. Пахло хлоркой, сыростью и чем-то ароматическим, неестественным и немного неприятным.

Начальник службы безопасности Владимир Лаврентьев, лысый, слегка обрюзгший мужчина лет сорока пяти с остатками былой привлекательности, встретил меня с показной готовностью к сотрудничеству. В бассейне ему было заметно неуютно, он потел, то и дело бросал взгляды на место, где еще недавно лежало тело, отворачивался и косился по углам, лишь бы не смотреть на отмытый от крови кафель. Я подумал, что сам безопасник – не из бывших оперов, уж больно он пуглив. У ментов, пусть даже бывших, во взгляде остается настороженность немецкой овчарки, как бы ласково они ни смотрели, у этого типа ничего подобного не было. Поэтому особой откровенности от него не ждал, предполагая, что Лаврентьев будет изворачиваться изо всех сил. Как он ни храбрился, вид у него был довольно жалким, учитывая масштаб произошедшего. Даже странно, что ему доверили эту должность. Обычно в безопасность уходят вышедшие на пенсию менты и военные, этот же тип производил впечатление тыловой крысы. Я показал ему видео, но Лаврентьев лишь пожал плечами, не опознав даже убитого Романова, потому что лично с ним знаком не был, остальные фигуранты ему тоже знакомыми не показались. Проку от такого безопасника как от козла молока.

– Понятия не имею, как это произошло, – сокрушенно признался он. – Сам понимаешь, пацаны куда угодно проникнут, если им надо, но чтобы камеры отключили… Не понимаю, зачем такие сложности. Да еще сейф в соседнем здании выпотрошили…

Полная неосведомленность Лаврентьева, мягко говоря, обескураживала. Он уже должен был составить внятную версию, а не ходить растерянным и напуганным. Найдись любой человек, на которого можно было бы свалить ответственность, он, не задумываясь, это сделал бы. Я подумал, что надо уточнить у Торадзе, откуда взялся этот хлыщ на столь солидном объекте, но решил оставить выяснение Агате.

– В административный корпус можно попасть, не выходя из бассейна, верно? – уточнил я. Лаврентьев кивнул:

– Ну да, по стеклянному переходу на третьем этаже, но там двери запираются.

Я посмотрел в окно. Да, два здания связывал стеклянный мост, что, конечно, облегчало перемещение нашему убийце и взломщику, если это одно лицо.

– Как мы уже выяснили, это для ваших спортсменов не проблема, – констатировал я. – Кто имеет доступ к ключам, сейфу и серверной?

Лаврентьев изо всех сил пытался держать удар, но получалось плохо. От напряжения у него даже уши покраснели, а лицо пошло пятнами. Я пока не понял, скрывает ли он что-то или боится за свою хлебную должность.

– Я. Директор. Хотя кода от сейфа я, например, не знал. Не думаю, что его можно было подглядеть, Торадзе не из тех, кто светит код направо и налево. Черт, с работы турнут, как пить дать, а у меня ипотека… Честно говоря, я поначалу голову ломал, кто мог все это провернуть. Что там ваши эксперты, нашли следы взлома?

– Давай-ка прогуляемся, – предложил я, решив проигнорировать его вопрос. – И возьми ключи от всех дверей от бассейна до директорского кабинета.

Лаврентьев угрюмо кивнул и ушел, а я остался ждать и прикидывать, сколько потрачу времени на спонтанную пробежку. Мы вышли к бассейну, где я, стартовав от дверей, побежал на третий этаж. Безопасник, сопя и топая, следовал за мной. Добежав до двери, ведущей в стеклянный переход в соседнее здание, я дождался, пока мне откроют, а затем побежал дальше. Вновь дождался Лаврентьева и уже потом спустился по лестнице на первый этаж, к кабинету директора, где в приемной перепугал секретаршу. Бросив взгляд на часы, я удовлетворенно хмыкнул. Лаврентьев, красный от напряжения, согнувшись пополам, уперся ладонями в колени и посмотрел на меня недобро.

– Хорошо бегаешь, капитан, – сказал он.

– Да, неплохо, – скромно ответил я. – А ваши ребятки еще лучше. При определенной сноровке могли добежать до кабинета директора быстрее меня.

– Думаешь, сейф они ломанули? – поинтересовался Лаврентьев. Я пожал плечами и спросил:

– После происшествия больше никаких инцидентов не произошло?

– Например, каких?

– Ну, не знаю. Кто-то резко купил машину, уехал на Бали, на работу не пришел.

– Насчет машин и Бали не скажу… Бухгалтер отдыхать уехала за границу, это да, но за день до убийства, и о ее планах мы прекрасно знали. Машину точно никто не покупал, во всяком случае, я об этом не знаю… Да, один работник после убийства ушел на больничный.

Я насторожился.

– Кто такой?

– Да дядя Миша, наш электрик, сердце прихватило. Но ему в обед сто лет, вряд ли он по коридорам бегал.

– А раньше он больничные брал?

– Нет, – медленно ответил Лаврентьев. – И на сердце не жаловался.

– Давай-ка мне адрес этого дяди Миши, – скомандовал я. – Кажется, надо с ним пообщаться.

* * *

Дядя Миша, или Михаил Михайлович Потапов, жил в спальном районе и визита полиции точно не ожидал. После того как я представился, Потапов заметно скис и даже побледнел. Однако в квартиру впустил, предложил чаю, а когда я вежливо отказался, уселся на табурет, нервно покачивая ногой. Ему было около шестидесяти на вид, хотя по паспорту гораздо меньше – изрядные возлияния серьезно ударили по его здоровью. Лицо было морщинистым, землистым, с нездоровым цветом. Для сердечника он слишком много курил. На кухне я не заметил никаких лекарств, что, впрочем, ни о чем еще не говорило. А вот сивушное амбре витало довольно отчетливо. Загляни я сейчас в холодильник или мусорное ведро, точно нашел бы пустую бутылку.

Мне показалось, что жены у Потапова нет, – квартира хоть и была прибрана, но в ней не чувствовалось уюта, который могла придать только женская рука. К нам из комнаты пришел толстый серый кот, потерся об ногу хозяина и улегся у батареи, время от времени бросая на меня взгляды, полные презрения. Я решил сразу взять быка за рога.

– Вы знали о том, что по ночам молодежь собирается в бассейне?

Потапов заметно приободрился, сообразив, что его никто ни в чем не обвиняет. Взяв с блюдечка дольку лимона, он выжал ее в остывающий чай и кивнул.

– Ну, видел как-то, – признался он довольно равнодушно. – Я же не сторож. Мое дело – сторона. Купаются себе и купаются, я не возражал, мне не мешали. Свет, правда, жгли, но после себя всегда выключали. Наверное, думали, что никто об их развлечениях не знает.

– А многие знали?

– Обслуживающий персонал знал. Технички, например, – они же не особо следы заметали. А вода тоже оставляет отметки. С чего бы сухие полы вновь мокрыми становились? Иногда находили что-то вроде полотенец и очков. Но ничего такого. Если кому-то из персонала и не нравилось, все помалкивали. Кто мы такие? А они, может, чемпионы будущие.

Особого почтения к будущим чемпионам я в его голосе не услышал, только раздражение. Видимо, дядя Миша принадлежал к той части персонала, которым игры молодежи были не по душе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.