Алексей Гагач
Как стать никем
Апокалипсис по-питерски
Рассказы

* * *

© Алексей Гагач, текст, 2024

© Алексей Петров, илл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Как стать никем? В наше время тренингов и семинаров, когда спикеры, коучи и иные «различных дел мастера» учат быть всем, кем хочешь – художником, музыкантом, бизнесменом, инвестором, проактивным долбодятлом с сертификатом, мне остаётся лишь обратное – научить снова быть никем, используя свой неоспоримо богатый, накопленный с годами опыт. Хотя ладно, зачем сразу пугать читателя? Никого учить я не буду.

Эта книжка про меня и про всё, что меня окружает, сконцентрированное в одной квазиличности – Алексее Гагаче – пареньке, что родился в СССР, рос в девяностые, возмужал в двухтысячные, помудрел в десятые и обмудел в двадцатые. Сборник юмористических рассказов, или «роман в рассказах», я писал с 2017 по 2024 год, особо не спешил, выкладывал потихоньку в интернет и радовался реакции читателей. Уверен, что тебе тоже понравится, если ты, конечно, не принадлежишь к белопольтной моралфажистой прослойке нашего излишне современного общества.

Мне помогали. Вот они, добрые люди: литературный редактор – Юрий Жуков (Мори), ошипки на первой стадии написания рассказов правила – Наташа Wisdom, художествами занимались Алексей Петрофф и Ринад Ахметов, Алексей Петрофф ещё занимался всяческой моральной поддержкой и порою заслуженными хвальбами (читать на обложке), Ольга Гарина помогла привести в адекватное состояние синопсис, а mobilshark и Антон Пункт задрали планку жанра контркультурного рассказа на недостижимый для меня уровень, но я всё же попытался прыгнуть. Поверила в меня и в книгу ведущий редактор издательства «Астрель» Ирина Епифанова. Но больше всех мне помогли вы – читатели сайтов ЯП, udaff.com, различных литературных сообществ, салонов, подписчики моих соцсетей. Низкий мой вам графоманистый поклон.

Глава 1. Мальчик

Могучие столпы литературы отбрасывают на землю тень, называемую – графомания.

Когда рождается графоман, великие классики всего мира делают в гробу полный оборот, словно бы приветствуя «сутулых дел» страдальца, предваряя долгое совместное физическое и философское взаимодействие, как инь и ян, как электрон и атом, как качели в мороз и язык любопытного дурака.

Я родился в самом подходящем для счастья месте – в городе Сочи. Родители рассказывали, что зачали меня под пальмами на правительственной даче Бочаров Ручей, в ауре власти и уверенного советского счастья. Гм. Кому ручей, а кому и речка-говнотечка, над которой нависал наш деревянный сортир.

Мы жили на Клубничной улице. Живописное, заросшее тропическим лесом место, неподалёку от побережья, которое нынче изнасиловано застройщиками.

Забор президентской резиденции был через железную дорогу от нас. Я даже сохранил воспоминания о том, как мы, перелезая через ограду, купались на пляже, ещё помнящем разлапистые шаги Брежнева и отпечатки его бровей. Я-то был совсем малышом, но ловкие старшие двоюродные братья успешно переправляли меня туда и обратно. Когда дача пустовала, охранники нас почти не гоняли. Да и смысл?

Гальку в промышленных масштабах мы украсть не могли. Море – тем более.

Начинался сезон. Над домом то и дело пролетали вертолеты, низко-низко, доставляя на отдых Андропова, потом Горбачёва, а заодно пугая меня до усрачки.

Сочи – это место для отдыха, не для политики. Рядом с нашим домом росли пальмы, инжиры, фейхоа и прочий невзрачный фундук. Бабушка с дедушкой разводили уток и кур, выращивали тюльпаны на продажу, у них – дико звучит в наши промышленные времена окостеневших мегаполисов – были свои голубятня и виноградник.

Длилось моё сочинское счастье три с половиной года. Родители-кочевники, прекрасные врачи, обрубили отцовскую пуповину и, в поисках независимости, покинули вотчину, притаранив бедного ребёнка в Ленинградскую область.

Это было жестоко!

Помню, как пучил свои глупые зенки на залитое солнцем окно и не верил, что пора ложиться спать. Маме приходилось завешивать окна плотной тканью. Но меня этот фокус не устраивал: я понимал, что за окном всё так же светло, и орал до изнеможения.

От распирающего щуплую грудь чувства внутреннего протеста я стал капризен и рассеян. Новая реальность дико мне не нравилась. Холодно и страшно.

Тропический рай остался в недосягаемой дали.

Родителям тоже переезд не пошёл на пользу. Мама ударилась в работу, а отец семейным обязанностям предпочёл крепкий алкоголь. В результате я бывал забыт в детском садике не менее раза в неделю. Бедные воспитатели выучили места, где можно было обнаружить кого-либо из моих предков, и таскали подкидыша по всему городу, в надежде сдать на руки нерадивым «шнуркам».

Садик…

В детском садике меня взяли главным героем на финальный праздник – выпускной. Ответственность огромная, опять же родители очень гордились. Радовался и я, ибо уже начинал смутно подозревать, что расту дуралеем. А тут вот нате – не дуралей. Мне доверяют, меня любят, на меня рассчитывают. Чувствовал себя самым важным и счастливым ребёнком на Земле; бегал, суетился, повторял песни, реплики и стишки, раздуваясь от важности, как воздушный шарик.

Чемпион и победитель. Я почти простил переезд.

На финальный смотр представления пришла заведующая и ещё какая-то, ранее невиданная тётя. Кудрявая, как барашек, толстая, очень строгая.

– Так! – сказала тётя, посмотрев выступление. – Почему столько артистов беззубых?

– Это же дети! – напряглась заведующая. – Молочные зубки выпадают…

– Я знаю! – перебила заведующую тётя и топнула ножкой. – Безобразие.

– А где я зубастых-то возьму? – возмутилась заведующая.

– Да хоть где! В соседнем садике займите, в школе! Выкрутитесь. У нас выпускной, а дети ротики беззубые раскрывают. Как будто в Советском Союзе цинга лютует! Тут проверки, комиссии! А у ЭТОГО ещё и рожа глумливая! Его точно вон!

Перст судьбы был направлен на меня.

Вот так, секунду назад я был всем, а теперь, указанием строгого пальца, я превратился в нуль. По тону жирного барашка стало ясно: сказка закончилась навсегда.

Я заревел. Воздушный шарик лопнул. Так «глумливая рожа» и осознал, что счастье – оно скоротечно. Однако жизнь только начинала свои эксперименты…

Глава 2. Гагарин

Вот раньше были детские площадки – да-а-а, не чета нынешним: скрипучая карусель с оборонного завода, песочница, обоссанная котами, и качели. В комплектацию «люкс» входила железная ракета, где завсегда было насрано. Я там первый раз покурил, в ракете, волнуясь перед первым в моей жизни Первым сентября. Слово «первый» при описании стартовых этапов жизни будущего гражданина вполне уместно, даже пусть и по три раза в предложении. После «взрослой» дозы никотина я почувствовал себя Гагариным, позеленел, как марсианин, сошёл по трапу, как Армстронг и, пошатываясь, направился на торжественное мероприятие как обычный лох. Вот такие вот ракеты у нас были на детских площадках. И сигареты «Космос».

Площадки, созданные для генерации нехитрого детского счастья, окружали тёмные покосившиеся сараи и унылые панельки с одинаковыми тюлевыми занавесками в тусклых окнах. Качели конструктивно различались – бывали с планкой и осевые. Если осевые, то можно было делать полный оборот, если с планкой, то нельзя – перекладина мешала, ограничивая амплитуду. Но я тогда не знал, что нельзя.

Попал я как-то в незнакомый двор и решил опробовать тамошние качели. Раскачался как следует, чтобы выйти на полный оборот, и – бац! Нулевое перемещение, слышали? Нахожусь в песочнице, которая котами обоссана. Что я там делаю? Нахожусь…

Качели качаются в сторонке, пустые. Как в фильме ужасов. У подъезда серенькие тётки с раскрытыми ртами стоят и смотрят, дополняя картину хоррора. А у меня голова вся в песке. Чудеса!

– Мальчик, иди-ка сюда! – позвали тётки.

Я подошёл, пошатываясь.

– У тебя всё хорошо?

– Всё хорошо! – ответил я.

– Ладно, иди.

Я зашагал в произвольном направлении, широко расставив глаза, ступая по лужам, в которых отражалась действительность. На несколько десятков секунд я узрел в небе северное сияние и какого-то мужика с бородой.

– …Я Гагарина тоже тут не видел! – неожиданно заявил мужик. – Передай всем, гуд?

Я кивнул, и морок исчез.

Осталось только выяснить, как я в песочнице очутился? Я направил стопы к качелям, изучил конструкцию. Так и есть – перекладина. Глянул на песочницу – далеко. Неужели долетел? Ну а какие ещё варианты? И во дворе, как назло, безлюдно, кроме тёток, никто не видел подвига. Да и подвиг ли? Вот если б орал во время полёта что-нибудь эпохальное, бессмертное – «поехали», например, или «слава КПСС», – то да, это подвиг. А я летел и молчал. И вообще, процесса полёта не помню. Единственный плюс – в отличие от Гагарина, я таки кого-то узрел. Но кто поверит?

Может, я попаданец и переместился в иную реальность? Ещё хуже, чем была раньше? Дома я подразнил кошку – поцарапала. На лестничной площадке загремело, захлопало, закричала тётя Наташа. Дядя Боря опять нажрался качественного авиационного спирта и отстаивал своё конституционное право быть пьяным. Всё нормально, всё как всегда.

Скорее всего, я не попаданец, а таки обыкновенный дуралей. От мысли этой на душе полегчало.

Глава 3. Татьяновна

Первый класс. Мы столпились у ворот школы. Стены заведения пугали нас своей сахарной белизной, сиянием кварцевой штукатурки. Было похоже, что строители взяли куски рафинада и проделали в них прямоугольные отверстия, выполняющие функцию дверей и окон. Толпа детишек была растеряна. Может, за дверями школы нас ждёт газовая камера или скотобойня? Иначе к чему такая торжественность? Детей приносят в жертву. Ясно как белый день. И мы не зря волновались: нас приносили в жертву Татьяновне.

За пару недель до старта занятий ко мне приходила знакомиться классная руководительница – Татьяновна. На самом деле Татьяна Изяславовна, но кому хотелось выговаривать эту белиберду?

Татьяновна протянула мне газету и попросила прочесть отрывок какой-то статьи. Я выполнил задание. С пяти лет я свободно читал.

– В конце статьи ты съел предлог «в», – заявила Татьяновна. У моей мамы полезли глаза на лоб. Ничего, что я вообще не обязан был уметь читать и писать?

Первое впечатление о Татьяновне оказалось верным. Я ещё не знал тогда, что бывают такие люди – сучки. Потом понял: Татьяновна была первой сучкой в моей жизни. Всё то, что дети подбирали на продлёнке, оседало в карманах Татьяновны. Кто-то нашёл двадцать пять рублей. Невиданная удача. Татьяновна тут же развела лоха на бабки, рассказав тому про какие-то взносы, которые он погасит за родителей. Я денег не находил, но, так как мы гуляли в сосновом лесопарке, часто находил съедобные грибы. Мне ни разу не удавалось скрыть находку от цепкого взора нашего надзирателя.

– Ой, Алёша, спасибо! – говорила Татьяновна и тянула хищную длань. – Ты опять мне грибочки нашёл?

Татьяновна била нас указкой, рисовала на лбу обидные слова, оценки. Однажды я умудрился выиграть в «Поле чудес». Был тестовый запуск новой популярной игры на параллели. Призов была куча. Организаторы явно просчитались с количеством баллов, которые можно набрать за игру. В результате в класс я вернулся со стопкой цветных коробок. Там меня поджидала Татьяновна.

– Лёшенька, правда, ты оставишь это всё в классе, чтобы дети могли играть в эти игры? Ты же не жадный мальчик? – Татьяновна била наверняка, и больше этих игр я никогда не видел.

Как-то во дворе старшие дети научили меня рисовать вагину. Да-да, мы тогда её называли пиздой. Рисуем лодочку, делим вертикалью напополам, сверху рисуем кустик.

В школе на перемене я научил рисовать пизду Ваню и Стаса. Мы упоённо тренировались на «ненужных» школьных плакатах, которые пылились в углу и никогда не разворачивались. А потом мы этими плакатами ещё и подрались.

Татьяновна, войдя в класс, сразу почуяла неладное.

– Кто это сделал?

В классе стукачей шансов уйти от возмездия не было. Татьяновна долго орала, била нас этими плакатами, а потом выставила за дверь, наказав достать точно такие и без них не возвращаться.

Миссию возглавил я. Рядом с сахарной школой высился такой же кварцевый кубик Центра детского творчества, где базировалась художественная школа.

– Там рисовать умеют, вот и нарисуют! – трезво рассудил я.

Но мои расчёты не оправдались. Преподаватель художественной школы, внимательно рассмотрев подранные плакаты с вагинами, сказал, что они такое не рисуют. Нам оставалось одно – пропадать.

Лютовал снежный февраль – морозы и метели. Пропадать надо было обязательно в лесу, в горах. Чтобы наверняка. Горами мы называли два высоких холма – Стрельбище и Штурмовой, которые высились в нескольких километрах от окраины города, отгораживая воинскую часть. В хорошую погоду там было весело кататься на лыжах. Сколько лыж, санок и ног там было переломано горожанами! Но в тот день на холмах не было никого. Только навсегда изгнанные из человеческой стаи дети.

Катались мы до темноты, до посинения губ, до промокания последней нитки ткани. Ваня и Стас взбунтовались, да и мне помирать расхотелось. Леденея на ходу, мы побрели обратно в город, просить, чтобы наши ничтожные тельца взяли домой без наличия таких важных плакатов. Надежды, конечно, было мало.

Вьюга замела тропинки. Мы шагали по сугробам через силу, с остервенением. Сквозь чёрные ели иногда было видно далёкие огоньки тёплых окон. Глупо было погибать, глядя на них. Я уже не мог поднимать ноги и наваливался на сугробы всем телом, как ледокол, прокладывая путь бредущим сзади одноклассникам.

Выбравшись из зарослей на простор, я увидел у одного из подъездов пятиэтажной панельки толпу взрослых людей. Я встал на четвереньки и пополз.

Я помню, как замолкли взрослые, глядя на выползающих из леса детей. Помню в толпе бородатое лицо отца. Помню колючие глаза Татьяновны. Помню, как кто-то крикнул: «Это она сказала им не возвращаться!» Помню, как отец взял Татьяновну за голову и приподнял сучащую ногами учительницу. Помню, как с её сапог посыпались в снег жёлтые ягоды морошки, облепихи, они растапливали снег, закапывались в землю, всходили молодыми побегами, вырастали, обвивая стеблями и ветвями Татьяновну, заползая ей в глаза, в рот, в уши.

Через месяц, когда я вернулся в школу, вылечив воспаление лёгких, Татьяновны там уже не было, кто-то замещал её. А потом нашли новую постоянную учительницу для первого класса. Круглую, уютную, добрую. На первом же уроке она рассказала нам про взаимоотношения полов, упоминала тычинку и пестик, оперировала понятиями «краник», «пещерка». Я поднял руку и нарисовал на школьной доске большую пизду. Девяностые годы шли по стране уверенной поступью.

Глава 4. Как посрать интеллигентно

Осень девяносто второго была тревожной. Ёмкой на события. Тёмной, мрачной и пугающей, как силуэт постового мента в свете фар. Особенно для некоего Алексея Гагача, единственного сына в распадающейся семье нищих врачей.

Стало быть, для меня.

Утешения и примеров для подражания в свои девять лет я искал в книгах. Их мои родители-бессребреники, в отличие от денег, накопили уже в гигантских количествах, хоть печь топи. Исторические романы, классики нашей и не совсем литературы уносили меня далеко от событий, страшных для ребёнка, который видел, как рушатся страна и собственная семья.

Вести себя я старался подобающе героям книг, честно и благородно. Не наступать никому на горло, да и себе на шею никого не сажать стало моим жизненным кредо. Неплохо для юного перестроечного интеллигента.

Как-то раз меня пригласили на день рождения к однокласснику.

Идти было неловко, я очень стеснялся. Именинник был выходцем из появившегося недавно в стране молодого класса нуворишей. Нуворишей, так скажем, стартаперов. Выражение «новые русские» не проникло ещё в толщу русского языка, я его тогда и не знал. Родители приятеля не до конца потеряли свои пролетарские корни, поэтому пригласили на именины к сыну почти всех его дворовых друзей и одноклассников.

Дарить мне было особо нечего: какая-то картонная коробка с дешёвой игрой. Кому-то, может, и пофиг было в девять лет, главное, сладостей нажраться в гостях, но… Но #яжинтеллигент, как бы написали сегодня в соцсети, всеми фибрами души ощущал свой классовый разрыв с хозяевами и жутко комплексовал по этому поводу.

Впрочем, поводов комплексовать у меня хватало и без этого.

Увидев пренебрежительный взгляд, коим окинули мой подарок родители именинника, я зажался ещё больше. Свернулся в шар на манер зверя броненосца, знакомого мне по иллюстрациям к Альфреду Брему. Даже когда нас отвели в большую комнату, где стоял огромный надувной бассейн, наполненный разноцветными пластиковыми шариками – невиданную на то время роскошь, – я отреагировал сдержанно.

В кого-то кидался, конечно. Машинально уворачивался от летящих в меня шаров, скромно улыбался и нервничал.

Признаться, скованности мне добавляло неудержимое желание какать.

Ни один, ни один литературный, с-сука, герой на страницах прочитанных книг так ни разу и не захотел справить большую нужду. Ни Том Сойер, ни Гекльберри Финн, ни, мать его, дядюшка Том нисколечко не обосрались во время своих приключений. Даже когда Том Сойер заблудился в пещерах с девочкой Бекки, он не решился посрать в присутствии дамы. Да что там! Даже индеец Джо, питавшийся свечным огарком и уханьскими летучими мышами, злодей и родственник Дарта Вейдера, так и умер, не обосравшись.

В общем, примеров для подражания у меня не имелось.

Казалось бы: вон туалет возле кухни, где сидели и выпивали родители именинника с родственниками. Берёшь и идёшь, сохраняя скромность, но не теряя внутреннего величия. Но вход в туалет был очень и очень близко к ним. Надо было осмелиться зайти туда на виду у всех, а потом смыть своё достоинство в унитаз, под звуки фанфар, издаваемых молодой интеллигентной жопой.

Да, даже у Пикуля не было инструкции, как вести себя в такой щекотливой ситуации. Позднее оказалось, что Пикуль многое не предусмотрел в моей последующей жизни…

Вот и сейчас красномордый отец именинника забежал в комнату и позвал детей на развлечения: с завязанными глазами срезать подарочки, подвешенные на нитки, сбивать палкой лошадь, набитую сладостями.

– Айда, детвора, безобразить! – орал богатый папа. – Камон, бейбиз!

И детвора побежала безобразить, оставив меня в комнате наедине с доеденным тортом, бассейном с шариками и неминуемой, надвигающейся как цунами, дефекацией. Я ещё раз подумал о туалете возле кухни и в ужасе помотал головой. Нет! Пердеть во всеуслышание в сортире? Отставить!

Пикуль мысленно улыбался мне в густые будёновские усы.

На глаза попались чистые салфетки, лежащие возле тарелки из-под торта. Я подбежал и схватил их. Инстинкт вёл меня неприхотливой дорожкой мелких пакостей по нарастающей. Половина дела была сделана.

Тут мой взгляд, блуждающий в поисках решения второй части вопроса, остановился на бассейне с шариками. Экстренно прошуршав в голове миллионами прочитанных страниц и не найдя в них ответа на вопрос об этичности и интеллигентности задуманного, я решился: «Том Сойер поступил бы так же!» – и нырнул в бассейн.

На самом дне я разгрёб руками под собой пещерку, в которую с удовольствием и насрал, искренне считая, что туда никто не доберётся. Тщательно подтёрся и встал. Цветные шарики, тихо шурша, укромно скрыли мою кладку.

Потом, много позже, я видел по телевизору откладывание яиц галапагосскими черепахами… Посмотрел и прослезился от идентичности деяний, от суровой физиологии этих больших кожаных зверей, так недалеко ушедших от нас своими яйцекладками.

Веселье было в самом разгаре, когда я незаметно примкнул к празднику и умудрился выиграть в конкурсе бутылку пепси. Настроение заметно улучшилось, тучи над головой и в кишечнике рассеялись. Жизнь была похожа на сказку со счастливым концом до тех пор, покуда родители именинника не погнали всех детишек назад в комнату.

Мною овладело смутное беспокойство.

Я скромно пристроился в углу комнаты и начал играть с машинками, в то время как не все, но большая часть детишек с визгами и писками снова полезли в чудо-бассейн. Я с ужасом смотрел на них, но остановить не решался. Через пару минут кутерьмы в комнате стало сильно вонять. Ребята один за другим останавливали озорство и недоумённо разглядывали себя и друг друга, морща носы. Потом нюхали свои одежду и пальцы. Воздух. Пол, стены и потолок.

Бассейн превратился в настоящую домашнюю говномешалку с высоченным КПД. Наконец, из шариков вынырнул именинник, с прилипшей ко лбу салфеткой, которой я вытер ранее афедрон.

– Па-а-па-а-а! – рыдал бедный мальчик, по уши вымазанный в какашках.

В комнату ворвался встревоженный папаша, за ним все остальные гости. Сцена, представшая перед моими глазами, была достойна пера живописца. Или кисти поэта. Обосранные с головы до пят дети в бассейне с шариками и кучка выпавших в осадок взрослых на почтительном расстоянии. Последние не решались подойти ближе.

Практически весь свой ругательный словарный запас я почерпнул из последующей речи богатого папы:

– Вы… бля… охуели? Серуны кривопиздые! Да я… я… да я вас ща всех хуем порешаю! Тримандаблядская пиздопроушина вам в полный рост!

И так на пять минут, с руладами, оттяжкой и фиоритурами.

Наконец очнулась одна из родственниц, чей ребёнок айсбергом дрейфовал в говнованне, ища если не «Титаник», то хотя бы какой-то выход.

– Стасечка, вылазь быстрее! – позвала она ребёнка, пока папаша именинника переводил дух.

– Стоять! – заорал вошедший в раж папан. – Вдруг это он насрал?!

Стасечка от такой обиды скуксился и заревел, несмотря на свои не детсадовские уже годы, размазывая по лицу слёзы и говно.

– Точно он! – не унимался папаша. – Вон как какахи свои по еблу упоённо размазывает! Своё не пахнет!

Тут бы мне встать и честно-благородно признаться: «Так и так, дамы и господа. Я, Алексей Гагач, насрал в ваш красивый бассейн, полагая по примеру классиков мировой литературы, что в туалете в гостях срать неинтеллигентно!» Но папаня был настолько грозен, что я побоялся отхватить недетских трындюлей. Поэтому просто пониже нагнул голову и энергично водил машинкой по полу, притворяясь, что меня всё это не касается.

– Ты чо, охуел, баран недоёбанный? – взревела мамаша. – Да это твой Борька и обосрался от радости, что мы ему «сегу» из Америки на день рождения привезли!

Ага, блядь! «Сегу»! Моя картонная игра упала в рейтинге подарков ниже подвала, и я задумчиво промолчал.

– Нийя-я-я! – завыл Борька и кинул в неё салфеткой.

Богатый папа не выдержал такого оскорбления и засандалил родственнице по уху. В бой тут же вступил её муж. Комната наполнилась криками, визгами, дерущимися людьми. Я вообще считал, что бить женщин – некультурно. Мой отец, каким бы пьяным ни был, мать ни разу не тронул.

А тут сразу видно – люди книг не читали.

Такое ёблобитие образовалось, хоть свет туши. Кстати…

Я подошёл к выключателю и вырубил свет. Возня в комнате поутихла, а я взял свою куртку, башмаки и тихо выскользнул в коридор. «Хуясе, – думал я, – у парняги обильный день рождения выдался. И „сегу“ ему подарили, и в бассейн насрали, и батьку отпиздили. Будет что вспомнить. „Богатые тоже плачут“ какие-то!»

Дома меня встретил пьяный бедный папа.

– Пап, а почему ты пьёшь? – спросил я.

– Не знаю, – грустно пожал плечами отец.

– Может, эта водка такая вкусная?

– Нет, сынок, горькая.

Я тоже пожал плечами. Тогда вообще непонятно, зачем её пить. Но тут пришла с дежурства мать и начала распекать отца за пьянство. Обычный вечер в нашей семье.

Я взял «Баязет» Пикуля и приступил к чтению.

«Когда-нибудь, – думал я, шурша страницами, – буду тоже писать книги. Про то, как в жизни бывает по-настоящему! И про говно напишу. Обязательно…»

Влекомый творческим порывом, я написал-таки во втором классе некую книженцию под названием «СПРУТ» про приключения «Камиссара Катане». Во время чтения родители чуть не погибли, валяясь по полу, дрыгая ногами и плача от смеха. Благодаря людям, с помощью которых появился на свет, я осознал свой жанр, можно сказать – амплуа, но писательскую стезю отложил на потом. Предстояло взросление!

Глава 5. Фира Филькенгауэр

Годы шли, шли. Был ребёнок, читал классиков, и – бац! – нет ребёнка, есть отрок. Беда была бы не бедой, если бы ребёнок внимал отечественным классикам, допущенным до читателя строгой цензурой, нет – окаянные родители заказали американца-СэШэАиста – Картера Брауна, полное собрание сочинений!

На одну книжку – целых три детектива! Истории американского классика отличались друг от друга, как сосны в бору. Одна повыше, другая пониже, следующая с дуплом, а на иной сидит белка. Ушлый писака менял цвет волос роковых красавиц, размер их сисек, форму челюсти детектива… больше ничего не менял. Но читал я Брауна не для эстетического наслаждения. В каждой серии кого-то эпично жахали! Драли блондинку с крепкой троечкой, дрючили брюнетку с осиной талией, лизали влажный кудрявый мох знойной шатенке. Именно этого не хватало постсоветскому бесноватому отроку – влажного кудрявого мха. Половой вопрос стоял колом, а из подходящей литературы – газета «СПИД-Инфо», с весьма противоречивым и отнюдь не приоткрывающим завесу женских тайн содержанием, да фишки-лизалки с голыми моделями. И где тут подростку брать гуманизм и мораль, завещанные нам глыбами литературы, когда всё его внимание обращено на пол на женский? Особенно – стойкость духа, целомудрие и предначертание? Где, спрашиваю?

Современным отрокам развивать мысль и фантазию не нужно, у них всё в смартфоне есть. Бабу голую – на. Двух баб голых – на. Математику можно так изучать. Сколько будет, если одну маленькую белую женщину поделить на пять здоровых негров? Правильно – полмиллиарда просмотров. Заодно и сочинение можно написать – «Первый кастинг Наташи Ростовой», «Что видел кожаный диван?», «Пьер Вудман – француз в плену у русских».

В отличие от миллениалов, мне, как и многим моим ровесникам, приходилось усиленно фантазировать ввиду отсутствия под рукой наглядных, тык сказать, пособий. И от этой напряжённой работы ума такие философия, гуманизм и мораль произрастали, что Нобелевская премия мира маячила ровно на расстоянии вытянутой мозолистой руки.

В мечтах, когда школьные красотки были трахнуты по сотне раз при всех возможных обстоятельствах, во всех возможных позах, озорной глаз юного гуманиста-фантазёра упал на персону попроще.

Я уверен, что Фира Филькенгауэр очень удивилась бы, если не сказать – охуела, узнав, что в школьные годы на неё кто-то вздумал дрочить. Да, глубокому мыслителю приходилось поднапрячься, чтобы выдумать обстоятельства, при которых соитие с Фирой было бы возможным, ибо девушка махнула рукой на половую жизнь ещё в первом классе. Блёклая, тонкая, длинная и угловатая Фира, слегка выпучив свои белёсые глазки, оттопырив ушки, с хрустом грызла гранит науки, намереваясь получить все золотые медали и прочие регалии, причитающиеся отъявленным зубрилам и ботанам. Поговаривали, что если выиграть все районные олимпиады, то победительницу ждёт интеллектуально-развратная ночь с Максимом Поташёвым или даже с Фёдором Двинятиным.

Единственным поступком, которым Фира запомнилась одноклассникам, был психоделический бросок стулом в учительницу по русскому языку, которая посмела поставить Фире четыре с плюсом за рядовое сочинение и оттого едва не попрощалась со своей низкооплачиваемой постперестроечной жизнью. Фира всерьёз рассчитывала на знатоков-дефлораторов и сметала все препятствия на пути.

Ваш покорный слуга тоже не искал лёгких путей. Визуализировать красоток каждый дурак может, а ты попробуй подрочи на долговязую Фиру Филькенгауэр, что из десятого «А». Решение творческой задачи я нашёл примерно в такой фантасмагории:

Прогуливаясь у речки, я застаю Фиру в отчаянном положении, при попытке наложить на себя руки, и спасаю деву в последний миг.

– Фира, – взываю я, – что заставило тебя совершить сей необдуманный поступок?

– Алексей, – плачет Фира, – никто не алчет сорвать невзрачный цветок моей невинности. Так и увянет он в поле у тропинки…

– Всему есть решение, Фира, – уверенно отвечаю я. – Главное, не впадать в отчаяние. Приходи ко мне после школы, и я покажу тебе выход из сложившейся ситуации. (Уже тогда я был склонен к канцеляриту.)

Фира, конечно, приходит. Неуверенно комкает свой серый беретик и теребит край платьица:

– Ах, Алексей, напрасно это я к вам припёрлась…

– Нет, Фира. Вы нашли силы, чтобы переломить свою судьбу через колено.

С этими словами я ставлю Фиру напротив зеркала. На нас смотрит заплаканное личико испуганной лупоглазой девчушки.

– Смотри, Фира!

Я начинаю освобождать обомлевшую девушку от мешковатой одежды, обнажая худенькое, стремительное тельце, однако не лишённое женской приятности. Лишь вихрастые волосы на сосках, в подмышках и в паховой области мешают назвать сие прозрачное тулово желанным. Мы идём в ванную, где я папиной опасной бритвой освобождаю девушку от волосяного покрова в одних местах, в других – лихо накручиваю на мамины бигуди и маминой же косметикой маскирую выпученные глазёнки да наштукатуриваю румянец. Непослушные уши прихватываю к черепу клеем «Момент».

– Смотри, Фира! – подвожу я девушку к зеркалу.

Прошу заметить, тогда не было на экране ток-шоу, проходящих по сходному сценарию. Мою идею создатели нагло свистнули из общего информационного эфира.

Фира открывает глаза и плачет уже от радости – на неё смотрит Джулия Робертс!

– Лёша, Лёша… – плачет она. – Что ты наделал?

– Ну что опять, Фира? – недоумеваю я.

– Ведь я совсем не умею трахаться! – стенает несчастная. – А с такой внешностью как не поебаться!

– Не беда, Фира Филькенгауэр! Я вас таки всему сейчас научу! – заявляю я и расстёгиваю ширинку…

Где-то, подсматривая мои фантазии, с улыбкой счастья плачет Чехов, кивая, гладит бороду Толстой, волнуется Пушкин. Уж мы-то знаем, господа, – где только ваша не пропадала. Теперь и вы всё знаете – больше гуманиста и гиганта мысли, чем простой российский парень – Алексей Гагач, – на свете нет! Подтверждением этому – следующая глава!

Глава 6. Новогоднее либидо Таньки

Нет границ женскому коварству. Когда дама положила глаз на приглянувшегося ей мужчину, все хитрющие рептилоиды, жидомасоны и прочие тамплиеры кажутся детским садом в каканных штанишках, такие многоходовочки она проворачивает, что диву даёшься и завидки берут.

Силу женской мысли, её стратегическую мощь пришлось испытать на себе и мне. Рассказываю по порядку.

В ноябре месяце девяносто восьмого года накосячил я так, что дело дошло до гороно. Разгневанная общественность жаждала моей крови и исключения из школы, но не тут-то было – в гороно, которое должно было утвердить состав комиссии, у меня имелись связи. Начальник учреждения, Михаил Викторович, был моим соседом и ходячей катастрофой. Педагог каждый раз забывал вовремя доставать из жены свою «указку», наплодив армию ребятишек-погодок.

На самом деле многодетные семьи я уважаю, не подумайте чего лишнего. Просто этот кекс реально забывал вынимать, отвечаю. Уж такой он. Жучит жену и думает: «Не пропустить бы момент. А то такую кодлу детишек нарожали, на зарплату учителя не прокормить. За Зюганова пойду голосовать на выборы или за Жириновского, во жизнь настанет…»

Туда-сюда! Ещё один спиногрыз готов. И жена такая: «Твою мать, Михаил Викторович… В честь какого политика на этот раз ребёнка назовём?»

Также он частенько бывал отбуцкан «втёмную» старшеклассниками за домогательства до вдувабельных ранеток, пойманных на курении и распитии алкоголя. Насколько я знаю, сиськи просил показывать. Тут я действия старшеклассников вполне поддерживал, ибо среди пубертатной стаи конкуренция на сиськи росла вместе с уровнем тестостерона и усами. Но соседей не выбирают. Что имеем, то имеем…

Да, а как я накосячил? Не виноват, поверьте!

Бежал по школьному коридору, и нога за ногу зацепилась. Полетел, как ядро, выпущенное из пушки. А впереди учительница наречия Шекспира и Маргарет Тэтчер ковыляла, тичер, так сказать, иноземной мовы.

Бабка была махровая, выдержанная годами, своим бытием ещё время царя-батюшки зацепила. Я боднул её головой прямо под зад и, придав бабке таким образом ускорение, в падении стянул с неё широкую цыганскую юбку вместе с трусами до уровня пола.

Бабка с криками побежала от меня без юбки, но не скажу, что без трусов. Трусняк был зацеплен каблуком и мельтешил по облезлой виниловой плитке вслед за училкой. Мимо толпы первоклашек, возвращавшихся с обеда, мимо остальных учеников разного возраста и пола, прямиком в учительскую.

Я остался лежать на полу с юбкой. Когда истошные вопли училки затихли в школьных коридорах и когда откачали попадавших в обморок первоклашек, слишком рано узревших сады Семирамиды, я решился поднять глаза и осмотреться. Тут-то я её и увидел…

На меня вожделенно смотрела она.

Одним глазом.

Второй глаз смотрел строго на нос. Брежневские брови вороньим крылом чернели над её похотливым взглядом, но всё равно казались ниточками на толстом и усатом лице девушки, тянувшей весом на полтора центнера. Она улыбнулась мне, обнажив крупные лошадиные зубы, и пошла, виляя внушительными окороками. Да, это вам не тощая Фира Филькенгауэр. У меня нехорошо засосало под ложечкой.

Девушку я узнал. Танька с одиннадцатого класса. В Доме пионеров участвовала в коллективе «А ну-ка, девочки!». Стайка бегемотов выходила на сцену и топотала мимо кассы под различную музыку. Танька была там самой худенькой, самолично участвуя в отборе товарок. Откуда в нашем маленьком городке столько страшных толстух, я понятия не имел. Но эта фурия сделала всё, чтобы быть там самой красивой.

Этим же вечером пришёл ко мне «на чай» сосед – вышеупомянутый политический скорострел и начальник гороно.

– Лёша, я обо всём договорился. Поступим так. Я убедил директрису, что тебе нужна социализация и полезные общественные нагрузки. Татьяна Кучмак из одиннадцатого «А» посоветовала, а я поддержал идею… – Тут Михаил Викторович сочувственно на меня посмотрел и покачал головой. – Придётся тебе играть Дед Мороза в новогоднем спектакле в Доме пионеров. Это тебе не школьная ёлка. Будут садики всего города и дети военных с подшефной части. Могу я на тебя рассчитывать?

– Да, Михаил Викторович, не подведу! – легкомысленно пообещал я, удивляясь такому активному участию жирной Таньки в моей горькой судьбине и вспоминая своё несостоявшееся выступление в садике. Как там по-современному говорят, оттопырив мизинец, – «гештальт»?

Через три дня я был уже на репетиции спектакля.

Что приятно, роль оказалась несложной. На самом деле мне даже не нужно было гримироваться. Я играл роль меркантильного мудилы, который шабашит Дедом Морозом, исключительно чтобы нажиться на бедных детишках, предоставляя им услуги класса «табуретка – стих – нассать под ёлку». Занавес открывается, я типа сплю, притопывает Танька в роли настоящего Деда Мороза, будит меня и методом словесного спора, а также вывалившейся из-под кафтана гранаты, прогоняет меня со сцены.

Драматургия зашкаливала, но куда деваться.

Ставил спектакль низенький такой мужичок с огромными очками в толстой оправе, кричавший нам с Танькой: «Вот! Верю! Настоящие таланты!» Мужичка звали Альфред Альфредович, а само представление было его дебютом на должности художественного руководителя Дома пионеров.

Всё это возвело его подход к делу в немыслимую степень.

Танька приносила мне на репетиции домашнюю хавку, смотрела одним глазом как удав на кролика, но своего полового влечения ничем не выдавала. Лишь исправно роняла учебную гранату, предоставленную подшефной военной частью как реквизит, и прогоняла меня со сцены строго по сценарию.

Медленно, но верно настал день премьеры.

Я сидел в подсобке и мандражировал: публики набился полный зал; родители гоняли непоседливых детишек, воспитатели роняли очки в лимонад, приближался апогей. Нарисовалась Танька, загримированная под Дед Мороза. Видок, конечно, у неё был максимально некошерный… Косорылая, толстая, в плешивом розовом кафтане, со сросшимися на переносице чёрными бровями и жёлтыми накладными усами с бородой. Сложная экономическая ситуация в стране в полной мере отразилась на этом новогоднем костюме.

– Лёшечка! А я забыла гранату! – кокетливо подмигнула мне косым глазом Танька. – Будем импровизировать! А после концерта трахнем хереса! Я из дома принесла…

Кучмак ещё раз мне подмигнула и скрылась из виду.

«Блядь! Блядь-блядь-блядь, – запаниковал я. – Какая импровизация? У меня зуб на зуб от страха не попадает! Дык вот как меня собираются трахнуть? Типа мы тут импровизируем, рвём в клочья публику, потом меня спаивают и ебут на волне успеха?! Так! Где херес?»

Я осознал, что мне срочно надо выпить этот сраный херес, чтобы расслабиться и не облажаться. Я забежал в театральный класс, по наитию открыл шкафчик со старым реквизитом. Вот они. Бутылка хереса, штопор, два стаканчика и четыре! четыре, с-сука, презерватива! Упаковка три штуки и ещё один сверху. Трёх ей, блядь, показалось маловато.

Меня собирались изнасиловать в Доме пионеров четыре раза!

Дрожащими руками я открыл пузырь и лихорадочно припал к нему губами. Крепкий, терпкий херес валерианой полился на мои расшатанные нервы.

– Готовность номер один! По местам! – начал орать режиссёр. – Деды Морозы, где вы?

Херес – опасная штука. Кумулятивный заряд для штурма пещер Бора-Бора.

Это не вино и даже не портвейн. Бутылка хереса на рыло гарантированно означает, что будут приключения и безобразия. Тогда я об этом не знал, но откуда-то об этих побочных эффектах напитка знала Танька. Уж она явно хотела безобразий.

На момент сбора я осилил половину бутылки и уже не волновался. Шарахаясь от стены к стене, я выбрался на закрытую занавесом сцену, сел за стол и притворился спящим, как того требовал сценарий. С другой стороны занавеса тем временем нарисовалась уже знакомая нам по первой главе тётка из администрации и стала вещать публике об успехах прошедшего года. Под её мерное гудение алкогольные вертолёты мягко унесли бухую душу в неведомые края…

Меня сильно хлопнули по плечу.

– Кто тут спит такой волшебной ночью?!

Я вскочил как ошпаренный, не понимая кто я, где я и зачем.

– А-а-а! – Какое-то уёбище напало на меня! – …н-н-на!

Хлёсткий удар по еблищу образины прозвучал как щелчок кнутом по твёрдой земле, заставляя почтительно поклониться мне всех киношных ковбоев.

«И всё же – где я?..»

Я оглядел залитое светом пространство, медленно приходя в себя… Освещённая сцена… темнота зрительского зала… Танька в костюме Деда Мороза… шатается… Здоровый глаз смотрит на меня с уважением, типа: «Охуенные у тебя, Гагач, импровизации!» – а зрачок подбитого мною косого глаза степенно переезжает от носа к уху. Пару секунд Танька балансирует в состоянии «грогги» и, не сдюжив удара, китовой тушей падает мне под ноги жопой кверху.

Сознание, покидая тело, как капитан на тонущем корабле, решило дать прощальный гудок. Долгий, протяжный пук, пройдя через примерно сорок сантиметров межбулочного пространства Татьяны, приобрёл неповторимые тёплые обертона и отзвуки.

Зал молчал. Люди за «святые» девяностые привыкли ко всему. Они заряжали воду у телевизора и смотрели Петросяна. Их пьяный президент дирижировал оркестром. Когда на детской ёлке дали пизды Деду Морозу, то никто и не предположил, что это была «импровизация».

«Значит, так и должно быть! – думали родители. – Постмодернизм, хуле. И свежий ветер перемен, как обычно».

– Папа, папа!!! – тишину в зале нарушил тоненький крик малыша. – Деда Молоза отхуялили, и он пёлнул!

– Так точно! – прозвучал чёткий ответ папы-офицера, после чего раздался звук смачной затрещины: видимо, маме не понравилось.

Зал взорвался. Мощный хохот снёс меня со сцены. Я бежал, не разбирая дороги. Не помню, каким образом оделся и очутился на улице. Холодные снежинки падали на моё лицо, а я старался привести мысли в порядок.

«Ударил Деда Мороза, девушку, пусть и страшную. При всём городе! Это же не в моих правилах. Гагач, Гагач… Блядь, конечно, нечего гранату забывать! Что теперь делать? Быть может, права была та кудрявая тётка из администрации, когда в садике меня прогнала?..»

Тем временем в Доме пионеров концерт катился дальше по заданному направлению. Напуганный звукооператор врубил финальную фонограмму, а в это время режиссёр, потерявший ключевую фигуру представления, экстренно выгонял на сцену ребятишек-зверят, которые должны были читать новогодние стишки.

Слонихи из ансамбля «А ну-ка, девочки!» в костюмах оленей, услышав музыку, под которую им нужно было танцевать финальный танец с Дедом Морозом, толпой ринулись на сцену, напугав до истерики бедных детей.

Костюмированные зверята с рёвом начали метаться между пляшущих туш. Режиссёр, потеряв управление спектаклем, безуспешно пытался оттащить бесчувственную Таньку со сцены, но не мог её сдвинуть ни на сантиметр. Та лишь дисциплинированно бздела, когда Альфред Альфредович дёргал её за ногу.

Всё это походило на циничное каббалистическое ритуальное убийство Деда Мороза шайкой новогодних лесных дикарей. Отменный сюрреализм конца девяностых.

От асинхронного топота товарок и плача детей очнулась Танька. На пару мгновений придя в себя, Кучмак вскочила, капая слюной с накладной бороды, ярко сияя свежим синячищем, коротко, агрессивно пёрнула и накренилась под углом в сорок пять градусов. Сместившийся центр тяжести повел её в сторону зрителей. Дробно топоча, Танька боком продефилировала по сцене и эффектно выбросилась на пол. Гренландские киты засвистели от зависти в своих ледяных шхерах. Кто-то догадался запустить занавес…

Но финальную точку спектакля поставил Альфред Альфредович. Когда за Кучмак приехала скорая, в зале оставалась ещё добрая сотня сочувствующих. На сцене горел яркий свет; зрителей так и скрывала темень. Все активно обсуждали случившееся, когда вдруг у занавеса появился кристально синий, как сапфир, Альфред Альфредович, близоруко щурясь под запотевшими от спиртовых паров очками.

Зрители смолкли.

Режиссёр оглянулся, наклонился вперёд и, забыв достать хуй, выссал на светлой штанине замечательную тёмную запятую, похожую на карту Южной Америки. Пару раз подпрыгнул, помахал руками возле паха. Затем, не найдя, пожал плечами, развернулся и ушёл в легенды постсоветского авангардизма местечкового масштаба.

Следующим днём Михаила Викторовича опять избили старшеклассники. Разбираться со мной ему было некогда, поэтому сосед наложил на мои документы простую, но точную резолюцию: «Спасите город. Дайте Гагачу спокойно свалить в институт!»

Глава 7. Финалгон

В двухтысячном году я приехал учиться в Питер из своего захолустного городка. Городок располагался на отдалённой периферии – три часа езды на электричке. Поэтому администрация учебного заведения мудро решила, что я особо не нуждаюсь в государственной студенческой жилплощади, и послала меня лесом.

– Ломоносов из Хабаровска дошёл! – сказала мне женщина – механизм по распределению благ за надменными дверьми администрации.

– Из Архангелогородской губернии вообще-то, это раз. И общагу ему дали, это два! – возразил я.

– Ты, Гагач, не Ломоносов ни хуя! Поэтому песдуй отседова и не забудь первого сентября явиться на сборы. Поедем на месяц в колхоз, собирать картошку!

Ага, практиковался ещё в некоторых учебных заведениях такой атавизм, но уже типа на коммерческой основе.

За колхозную работу таки заплатили, мне хватило денег сразу на три месяца аренды потрёпанной комнатушки в питерской коммуналке с тараканами и дыркой в полу общей кухни. «Жопа кухни», так мы её называли. Не было недели, чтобы из жопы не извлекали кого-то из моих соседей, угодивших туда по пьянке.

Контингент коммунальной квартиры составляла интеллигентная часть питерского алкогольного треш-бомонда и прибившиеся к ним дамы – «профуры карамчуги».

Непонятный термин? А вот да. Ну, профуры в близком родстве с профурсетками, только старше и матёрее печенью, утратили они свой игривый суффикс. Второе слово рождено, как Афродита из пены для бритья, от глагола «карамчить», в наших краях означающего «урвать по мелочи».

Необходимые алкашам для сексуальных утех, профуры являлись постоянным поводом для битв на почве ревности. Весь этот пёстрый люд слегка разбавляла молодёжь, подающая надежды на ниве борьбы с наличием алкоголя на магазинных полках.

Молодёжь эта, в виде девки Юльки и местного хулигана Бориса, собиралась пожениться. На свадьбу в ресторане денег не было, поэтому торжества они готовились провести в квартире. Меня эти приготовления мало заботили, волновало другое – после месяца работы в колхозе, видимо, от холода, царившего по ночам в деревянных бараках, у меня стали ныть яйца.

Не то чтобы нестерпимо болели, просто противно и тревожно ныли.

Профилактика онанизмом никак не повлияла на это нытьё, и я не на шутку испугался. Остаток денег с колхоза потратил на платную клинику, где мне, первый раз в жизни, выписали пивную провокацию, а потом вставили в член палку с ёршиком, типа как барбекю из хрена.

Не буду врать, какую-то жизнь там нашли, но не ту, от которой яйца могут болеть. «Нужны более глубокие и детальные обследования», – сказал доктор.

Я, представив, что мне засовывают ёршик ещё «глубже и детальней», чем в первый раз, вежливо отказался. Но яйца таки ныли, и я решил заняться самостоятельным поиском решения сложившейся проблемы.

В колхозе один наркоман, которого потом изгнали за воровство, шибко мёрз и, выходя в поле, мазал пятки финалгоном. Это такая согревающая мазь. Он наносил её на специальную пластиковую платформу, наяривал ею пятки, надевал шерстяные носки и резиновые сапоги. Бодро прыгая на колхозном поле, он кричал в сторону женской бригады:

– Девчо-о-онки! А у вас пёзды-то, пёзды есть?

И довольно хохотал. Раз наркоман был доволен и алкал размножаться, логично было предположить, что и мне данная мазь не помешает.

Когда я пришёл домой, сжимая в руках коробочку с заветным средством, алкосвадьба уже вовсю набирала обороты. Громко играла музыка, смеялись гости, по длинному коридору коммуналки деловито сновали тётки, бабки, неся с кухни блюда с закусками. Временами застенчиво проходили на перекур мужики, непривычно наряженные в старые советские костюмы.

Я прошмыгнул в свою комнату, переоделся в домашнее: спортивки и футболку с Кобейном, спустил штаны и густо намазал яйца чудо-снадобьем, мечтательно глядя в окно.

Дурное дело – оно ж не хитрое.

Эффект долго себя ждать не заставил. Буквально через десять секунд кокосы начали гореть адским пламенем, сжавшись до состояния грецких орехов и приняв радикально бордовый колер. Мало того, они начали интенсивно шевелиться. Я такого никогда не видел. Не ощущал. Представить себе не мог! Короче, яйца хотели сохранить генофонд и активно пытались сбежать, пока хозяин-идиот не уничтожил их совершенно столь варварским методом.

Как же это было больно!

Я повалился на пол и начал тихонечко выть, пытаясь сообразить, что же мне следует предпринять. Бежать в ванную? Там, сука, столько народу, что увидят, засмеют, тем более дверь в ванную плохо запиралась и зияла широкой щелью в филёнке. Щель обычно служила яблоком раздора в коммуналке. Побоище начиналось с того момента, как правообладатель моющейся в ванной профуры обнаруживал конкурента, подглядывающего за процессом омовения и недвусмысленно мнущего через штаны своё хозяйство.

Выбегавшая из ванной на шум драки Афродита, в морской пене рождённая, доставалась победителю.

Прошли секунды, которые мне показались целой вечностью, и я понял – придётся идти, прорываться. Какой тут, ё-моё, стыд, когда яйца зажаты раскалёнными тисками и невидимый экзекутор потихонечку их подкручивает, усиливая и без того нехуёвые (извините за каламбур) страдания.

«Не плачь, мой палач, лишь меня позови, бей меня, бей, если хочешь любви…»[1]

Я напялил штаны и ломанулся на выход. Удача подвела и тут. В коридоре меня подхватила и понесла в комнату, где проходило основное празднество, весёлая толпа вернувшихся с перекура друзей жениха во главе с самим женихом.

– Лёха, ты чё, не уважаешь меня?! – орал пьяный Борис. – Женюсь я, понимаешь? Женюсь!

Толпа гопников вынесла меня к столу, где немедля вручили полную до краёв рюмку.

– Тихо! Ща студент скажет тост! – скомандовал жених.

Наступила тишина.

Соседи и куча других незнакомых людей внимательно смотрели на меня, взяв стопки в руки. Тут раскалённые тиски сжали яйца ещё на один оборот. От боли брызнули слёзы из глаз. Вместе со мною, приняв мои слёзы за милое проявление сентиментальности, прослезилось ещё полкомнаты. Плакали бабушки, дедушки, дядья и тётки, соседи и жених. Только невесты не было на месте. Что же это за добрый парень Алексей, который так любит новобрачных? Что же он сейчас скажет?

Ничего не скажет! В этот момент безумие нахлобучило меня по полной программе. Отбросив стопку в сторону, я резко спустил штаны, схватил тарелку с крабовым салатом и надел на промежность. Всё произошло в одно мгновение.

– А-а-а! – заорал я от удовольствия.

Прохладный майонезный салат основательно притушил разгоревшийся пожар, вызвав ни с чем не сравнимые ощущения. Какой тут половой оргазм, не смешите! У меня подкосились ноги, остановилось время, салат флегматично падал в спущенные штаны.

Посыпались на тело удары, боли от которых я не ощущал. Это отошли от культурного шока опешившие поначалу гопники, решая все вопросы привычно.

– Борькя, бросай студента! – вбежал в комнату папаша жениха. – Там твою невесту в ванной ябут!

Комната возмущённо взревела, взорвалась и мигом опустела.

Я поднялся, надел устряпанные крабовыми палочками штаны и тихо пробрался в свою комнату. Весь оставшийся вечер я прислушивался к доносившимся из-за дверей звукам побоища и обильно смазывал яйца майонезом.

«Ведь я только что на свадьбе, при всех, чпокнул, суканах, салат! – думал я. – Никогда бы не мог подумать о себе ничего подобного. Я же Пикуля читаю, военно-исторические романы, да… Пикуль о таком не писал и яйца финалгоном не мазал. Вряд ли даже помышлял в минуты сочинения особенно важных эпизодов…

И жениху Борьке не повезло, накуканили невесту. Невесту и крабовый салат. Может, и ещё что-то накуканили, о чём я не знаю. Контингент тут такой, глаз да глаз… Та ещё свадебка».

А потом я заснул, и в наступившей тишине забытья с неба донёсся еле слышный хохот:

– Я ж говорил тебе, какой из него космонавт. Ах-хах-хах… Йумористом чувак растёт. Гагач – Гагарин. Разница в три буквы, но один в космос слетал, другой яйца себе финалгоном намазал. Ах-хах-хах… – То распахивала мне свои объятия вечность.

А яйца? Работают как часы и до сей поры.

Глава 8. Друг, закатай вату

Три года жизни в коммунальной квартире на Английском проспекте стали для меня входным билетом, можно даже сказать, ключом в Санкт-Петербург. Город трёх революций и одной «Авроры», стоящей на мёртвом приколе. На всякий пожарный случай.

Квартира была населена замечательными людьми. Это были незамутнённые кристаллы питерского общажного рая, эссенция бытия и гиганты духа. Они были искренни в своих поступках, понятны в своих желаниях. Там не наблюдалось хамов и хабалок, не было зажравшегося быдла и марамоев: просто опустившиеся на дно люди, которые обрели свободу.

Они могли быть честными забияками, негодяями, маньяками, смешными неказистыми алкоголиками, добряками и неудачливыми ворами. Среди них обретались архитектор, художник, очень крупный ранее бизнесмен, имевший в альбоме фото с сильными мира сего.

Но рассказать я хочу о деде. Имя его я не помню, да и не называл его никто по имени. Пусть будет просто – Дед.

Появился он на второй год моей жизни в Питере. Как он нам потом сообщил – вышел из тюрьмы. За нечто очень страшное на нары он сел совсем молодым, а вышел в пятьдесят лет. Что натворил – Дед никому никогда не рассказывал.

Занял пустующую комнату и сразу взял под патронаж общий туалет. Выглядел новый жилец соответственно: ноги колесом, как будто с раннего детства ездил на бегемоте; при передвижении он пользовался двумя костылями, которыми ловко орудовал в разборках с соседями.

Нос у Деда был сломан несколько раз и представлял собой загогулину в форме латинской буквы S.

Эдакий росчерк от левой брови к правому углу рта. Гарри Поттер со своим шрамом может отсосать, не разгибаясь.

– Засранцы, уёбища, дегенераты! – так начиналось каждое наше утро.

Дед вставал в шесть часов и, гремя костылями, отмывал заблёванный и засранный за прошлый день толчок. Мы всё слышали, так как жили напротив сортира.

Закончив утренние дела, Дед ковылял в синагогу. Та стояла на соседней улице, её присутствие сильно отражалось на жизни Адмиралтейского района. Помимо того, что в ней подкармливали тянувшихся к иудаизму гоев, сюда ордами съезжались ортодоксы со всего города. Антисемитизма это не вызывало, но и обострения любви к маленькому, но гордому народу – тоже.

– Простите, у вас случайно не найдётся сигар-р-реткой р-растр-реллиться? – характерно картавя, спросил у меня как-то на улице молоденький еврей, наряженный соответственно традициям в чёрный костюм и украшенный пейсами.

Я молча протянул ему пачку. Семит быстро засунул сигарету за ухо. Схватил ещё две.

– Ой, спасибо, спасибо! А вы таки случайно не в синагогу собр-рались?

Пришлось счесть это хамством, дюже глумливое выражение лица было у ортодокса. Бить не бил, врать не буду, но подошвой слегка чиркнул по полужопию шустро убегающего юноши.

Но это так, зарисовка, непосредственно к Деду она отношения не имеет.

Вернувшись из синагоги, Дед нам долго рассказывал о преимуществах еврейства:

– Адам был евреем, значит, все мы евреи. Где твой хлеб, там твой дом.

Так он считал, и мы его за это не били. Мы уважали седины, чью бы голову они ни украшали, такой вот парадокс. Но хитрый Дед не оставил и православия, ради бонусной хавки он посещал все храмы, расположенные в округе.

Дед много лет не видел, не щупал и не имел женщин. Часам к шести вечера он наряжался в старый пиджак, рассовывал по карманам два или три пузыря «Снежинки» и отправлялся на Московский вокзал. Иногда возвращался поздним вечером с уловом в виде грязной и вонючей вокзальной бичихи.

Но вы не думайте, что он пал так низко, нет.

Я не знаю, что он делал с профурами в своей комнате, и знать не хочу, но перед визитом в его комнатушку дама должна была пройти процесс посвящения, который состоял из двух стадий. Для начала Дед, не раздевая, купал свою избранницу в полной ванне холодной воды, а затем погружал в некий своеобразный микс православия и иудаизма. Делалось это на «кресле просветления», так мы его называли. Оно стояло в коридоре напротив двери в мою комнату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Песня группы «Агата Кристи» «Вольно», слова Глеба Самойлова.

Вернуться