Рёко Секигути
Голос в темноте

La Voix sombre

Ryoko Sekiguchi

P.O.L

© Editions P.O.L, 2015

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency &amp; Associates

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Мир погружается в темноту.

Или, может быть, это не мир погружается в темноту, а я уже изъята из него прежнего, полного свежести и света.

Это личная история – не потому, что она касается меня, пишущую эти строки, а потому, что она касается человека – лица, – жившего в конкретном мире.

Она касается голоса.

Потому что голос – всегда конкретный.

* * *

Цель этой книги, вернее – мораль, которую можно вынести из ее прочтения, проста: записывайте голоса тех, кто вам дорог.

Литературе случается давать советы, полезные для нас в повседневной жизни. Мой совет – единственный, какой я когда-либо вкладывала в книгу, – однажды, уверена, вам пригодится.

Даже если записанный голос непоправимо нарушит ход вашего времени.

* * *

Это история голосов ушедших. Прежде всего – история любимого голоса, который не был записан. Тело исчезло и унесло его с собой; остался только внутренний голос, не способный явиться вживе.

Это история другого голоса, записанного сотни раз, звучавшего в эфире. Отданного в общее владение. Голоса, который может слышать каждый, день за днем, без перерыва.

А еще, опосредованно, это история тел, в которых жили голоса. Исчезнувших тел, изъятых из мира. Или, может, наоборот, это я изъята из мира, который был и их миром тоже.

Словом, я советую вам записывать голоса тех, кем вы дорожите, в предчувствии – увы – их ухода из мира, момент которого не предугадаешь заранее. Грустная ирония в том, что тело – вещество куда более хрупкое, чем записанный на пленку голос.

Если, конечно, не смириться с тем, что все следы человека пропадут без остатка, как это рано или поздно случится.

* * *

Голос нарушает ход времени.

Голос нарушает ход времени потому, что он обречен пребывать в настоящем, всегда. Реальный голос – бесспорно, но и записанный тоже: когда бы он ни звучал, это неизбежно происходит в настоящем. Иначе и быть не может.

Нам, живущим в настоящем, не под силу его повторить: оно было – и вот его нет. А записанный голос на это способен. Или, вернее, мы не можем овладеть настоящим, которое всё время ускользает.

Тогда мы слушаем этот голос, живущий в другом – своем – времени. Два времени пересекаются в одном мире, и нам становится не по себе.

Существует ли этот голос как след человека, доказательство его существования, навсегда привязанное к настоящему?

Да, как и все следы человека.

Конечно, голос – не сам человек, который, увы, не вернется.

Но голос – и не часть человека, чье настоящее мы могли бы собрать по крохам.

Он – воплощение «настоящего времени» человека.

Не человек как таковой, а его настоящее – «настоящее» того, кто был настоящим прежде, а теперь продолжает жить в форме голоса.

* * *

Почему присутствием всегда дорожат, а отсутствие ненавидят?

Почему отсутствие всегда так болезненно? Почему оно не может даровать никакой радости, как будто эта однозначность вписана в него раз и навсегда, в то время как другие состояния доставляют нам самые разные чувства?

Но, может быть, противоположность присутствия – не отсутствие, а исчезновение? Ведь присутствие царит, пока длится жизнь, тогда как после чьей-то смерти нами завладевает не отсутствие – нечто статичное, а исчезновение, возобновляющееся вновь и вновь… Не оно ли нас мучит и изводит – не состояние, а без конца повторяющееся действие?

Должно быть, отсутствие – тоже отчасти присутствие, одно из его состояний в числе прочих, пусть временное и, конечно, непохожее на остальные.

После смерти кого-то каждый раз, когда мы о нем думаем, да и не только в такие моменты нам то и дело напоминает о себе исчезновение, заставляя вновь и вновь переживать потерю: клинок глагола «исчезать» падает и падает, режет по живому.

Но чтобы что-то исчезло, скажете вы, разве не должно оно прежде быть? Всякий раз, когда происходит исчезновение, оно сменяет собой мгновение присутствия: чему иначе было бы исчезать? Даже если человека уже нет и никакое присутствие невозможно.

Да, и всё же именно в такой момент появляется отсутствие, затягивает нас в себя, как какая-то прародина, и мы устремляемся в пропасть, еще более глубокую, чем исчезновение.

С каждым днем траура атаки исчезновения ослабевают. Но отсутствие не уходит, обосновывается навсегда. Отсутствие не исчезает.

* * *

Изгнанникам часто приходится оставаться вдали от близких, умирающих на покинутой ими родине. Слишком часто. В таких обстоятельствах весть о смерти приносит голос из телефонной трубки.

Голос, доносимый в настоящем телефонной линией, извещает вас об исчезновении другого голоса.

Голоса, который у вас незаметно отняли и которого – как предупреждает вас голос из телефона – вы больше не услышите.

Когда об исчезновении одного голоса объявляет другой, изгнанник на другом конце провода не видит тела, которое унесло этот голос с собой. Смерть остается абстрактной, будто умерший испарился. Тот, кто для всех остальных умер, лишь для него, изгнанника, исчезает. У него отнимают голос живого человека, но вместе с этим голосом у него отнимают само понятие смерти. Это двойное лишение и есть изгнанничество, невозможность увидеть, как исчезает тот, кто тебе дорог.

Я не успевала застать живым своего умирающего деда и понимала, что мне не хватит времени. Тогда я позвонила маме на мобильный, и она приложила трубку деду к уху: мне казалось, что я слышу звук его слез. Но он хотя бы слышал мой голос сейчас – в настоящем времени мгновения своей смерти, когда всё уже начало отступать для него – и для нас – в прошлое?

В ситуации смерти на расстоянии изгнанник вправе решить, что все ему лгут. Что это не для него недоступна смерть и, следовательно, траур, а просто то, о чем говорят на другом конце провода, – неправда. Он может продолжать надеяться без всяких на то оснований, ждать возвращения голоса, который, конечно же, не вернется.

Тогда исчезновение, пусть даже где-то оно уже состоялось, отодвигается в бесконечность, впредь и навсегда.

Бывает и наоборот. Атик Рахими[1] рассказывает, что он много лет не знал о смерти своего брата, так как жил в изгнании – во Франции, а близкие молчали о случившемся, чтобы его пощадить.

Дидро пишет, что живущие далеко друзья, которых мы видим лишь изредка, остаются для нас живыми, пока мы не узнаем, что они умерли. В этот момент, хотя больше ровным счетом ничего не меняется, они переходят в разряд мертвых.

Простой фразы достаточно, чтобы один человек умер для другого.

Если только другой не продолжает верить, вопреки словам, что тот, кого называют мертвым, жив.

Мертвое тело служит абсолютным доказательством необратимости, перехода по ту сторону жизни. Но если мы не видим тела, смерть не доказать ничем. Могила, фотографии похорон… Всё это теоретически опровержимо.

Только с течением времени бесплодного ожидания, когда тот, кого мы ждем, всё не появляется и не появляется, это в конце концов становится невыносимым, и мы решаем поверить в «историю», которую нам рассказали.

Но тогда и сообщения на автоответчике, пока мы не узнаем правды, пока не смиримся с тем, что оставивший их умер, остаются сообщениями живого?

Пока мы слышим голос умершего по радио, не зная, что тело, которому он принадлежал, уже исчезло, будет ли умерший всё тем же, каким он был в одном мире с нами?

* * *

В наше время напоминания о человеке сохраняются главным образом в визуальной форме. Голос присутствует и в видеозаписях, но его редко записывают отдельно, без изображения.

С некоторых пор смерть означает переход тела в виртуальное существование. Но до изобретения фотографии и звукозаписи, когда тело исчезало, живыми оставались предметы, которые его сопровождали, запах, переданный им одежде.

И записи – следы жестов человека, если он умел писать.

И живописные портреты тех, кто мог их себе позволить.

И волосы.

Когда-то о человеке напоминал его запах. Сегодня немногие связывают с запахами моменты жизни.

Флаконы с запахами дней и путешествий – вместо фотоснимков?

Запах дома в какой-то момент дня, способный воскресить в памяти его атмосферу, всё то, из чего складывался его чувственный мир… Как его сохранить?

Запах ушедших… Кто его помнит?

Вообще, нашему обществу неинтересно сохранение непосредственных следов тела, будь то запахи, волосы или записи. Да и предметов, кем-то сделанных, связанных, сшитых, выточенных. Тем более – кожи, самого тела в виде мумии. Остается бестелесное: фотографии и видеоролики.

Были времена, когда люди обменивались в знак дружбы прядями волос. В том, чтобы держать при себе частичку тела своего друга, не было ничего противоестественного; такой обычай сохранялся еще в двадцатом веке. Но сегодня мы ушли с территории тела в область без запахов и – ведь волосы обращались к осязанию – без прикосновений.

Голос – единственная часть тела, неподвластная погребению. Можно похоронить голосовые связки, но голос, звуковые волны, – нет.

Фотографии – это следы тела, голос – его продолжение.

Казалось бы, кожа и волосы ближе к телу, они свои; можно сказать, они и есть тело. Но всё равно они говорят о человеке меньше, чем тело. Голос говорит за двоих.

А взгляд? А запах?

Бывает, что много времени спустя после смерти человека ловишь на себе его взгляд с фотографии. Так выплескивается «настоящее», пространство мгновения. Но этот взгляд быстро сдается образу по воле тела, в котором он укоренен, – тела, определенного во времени. Во всём, кроме взглядов, еще поражающих нас живостью, фотографии, как и их сюжеты, подчинены нашему времени. Что же касается запаха, то он обычно вбирает в себя множество элементов: это не только след человека. К запаху одежды примешиваются частички стирального порошка или духов. Когда он дает о себе знать, в нем тоже выплескивается «настоящее», но только на миг. И потом, мы не в силах сохранить запах надолго, если только не в какой-нибудь осмотеке[2]. Археологи иногда находят в древних гробницах лепестки цветов: даже если их запах там сохраняется, он недоступен без потерь – стоит попробовать его вдохнуть, как он улетучится.

Голос остается в неприкосновенности.

Почему мы так упорно разделяем голос и взгляд? Голос непосредственно касается барабанных перепонок – это факт. А взгляд не «касается», как бы сильно он нас ни задевал, – что взгляд живых, что мертвых.

Помимо кожи, которой мы можем соприкоснуться с кожей другого, только голос, доносящийся волнами, касается нас напрямую, дует нам в уши.

Две территории осязания.

Их природа не меняется даже после смерти. Единственные органы «чувств», единственное, до чего можно дотронуться, когда человека уже нет: мы прижимаемся к ним как к последнему, что от него осталось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Атик Рахими (род. 1956) – афганско-французский писатель, фотограф и кинорежиссер. В 1984 году, во время афганской войны, получил политическое убежище во Франции, после чего не возвращался в Афганистан семнадцать лет. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Осмотека – хранилище ароматов, как правило – духо́в.

Вернуться