Светлана Тюльбашева
Лес

© Светлана Тюльбашева, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

Часть 1

* * *

Мы исчезли 24 июля, через пять часов после того, как, стоя на опустевшей парковке придорожной гостиницы, пытались запихнуть вещи в багажник. Дальнобойщики, спавшие ночью в фурах, уже разъехались, на стоянке были только мы. Проезжавшие по трассе машины обдавали нас облаком теплой пыли. Часть сумок, как ни укладывай, оставалась на земле, будто вещи за время поездки размножились. Мало того что теперь чемоданы мы могли закрывать только вдвоем – я вставала сверху коленями, а Лика застегивала молнию, – так еще появилась куча пластиковых пакетов непонятно с чем.

– Может, лучше этот чемодан боком поставить? – предложила Лика.

Лучше было бы, во-первых, не брать столько вещей, а во-вторых, не доставать их из багажника и не перетаскивать в номер, чтобы на следующее утро тащить обратно, но нам предстояло провести вместе еще неделю, поэтому я ответила:

– Давай! – И вернулась в гостиницу.

С номером повезло: окна выходили на лес, шума дороги не было слышно. На двух узких кроватях валялись скомканные простыни с синими штампами, в проходе, прижавшись друг к другу, стояли две тумбочки. Я встряхнула простыни, заглянула в тумбочки и под кровати, смахнула мусор со стола в урну, зашла в ванную. Там под разорванным пакетиком шампуня лежали маникюрные ножницы Лики (вечно она все забывает), и я положила их в карман куртки. Больше наших вещей в номере не было.

Я вышла в коридор, застеленный длинным красным ковром, обернулась, посмотрела на номер в последний раз, и у меня возникло чувство, которое я тогда не поняла, но понимаю сейчас. Смутное ощущение, что нужно бежать – бросить Лику, поймать машину, доехать до Петрозаводска и оттуда первым же поездом в Москву. Я стояла в коридоре, смотрела на номер и вспоминала свою маленькую квартиру с желтыми обоями в цветочек, которые я давно хотела переклеить, но все никак, кухню с красным чайником на плите, расшатанный кухонный диванчик, застеленный полосатым пледом, вид из окна на ряды серых типовых девятиэтажек. В той квартире – и только там – я чувствовала себя в безопасности.

В конце коридора появилась уборщица, лязгающая ведром, морок рассеялся.

– Выезжаете? Чего так поздно-то, все уже выехали, я уже все номера убрала, одни вы остались, мне весь день тут из-за вас убираться?

– Извините, – ответила я и пошла к лестнице.

На первом этаже сидела администраторша с длинными бордовыми ногтями, усыпанными стразами, и каким-то пергидролем на голове. Ночью она заселяла нас с таким видом, будто делает личное одолжение. Работал телевизор. Пятеро людей в студии с желтыми диванами пытались друг друга перекричать, назревала драка.

– Можно заплатить?

Администраторша придвинула ко мне пачку бланков, не отрываясь от телевизора, и ткнула в них длинным ногтем – заполните. Я начала заполнять бланк, в студии началась драка, мужик ударил жену (или сестру, я не поняла) в челюсть и назвал ее тварью, а ее мать (или тетка) с воплем вцепилась ему в волосы. Что она говорила – было запикано, но в целом можно было догадаться. Тетка вырывала клоки волос из головы мужика, тот в ответ бил ее кулаком в живот. Охранники разнимать драку не торопились.

– Что же вы делаете, Василий? Как можно бить женщину? – сказал ведущий в микрофон, не сдвинувшись с места.

Бланк подошел к концу, незаполненной оставалась только дата.

– Какое сегодня число?

Администраторша молча ткнула длинным бордовым ногтем в календарь.

– Двадцать третье? Разве не двадцать четвертое?

Драка закончилась, вмешались охранники. Администраторша оторвалась от телевизора, окатив меня презрительным взглядом, посмотрела на календарь и молча передвинула прозрачную рамку. «Вот дура», – подумала я, вписала дату, отдала бланк, деньги и вышла из гостиницы.

Лика успела переставить «фольксваген» прямо ко входу и ждала меня с очень довольным видом.

– Все влезло! – сказала она.

– Едем, – ответила я.

Мы сели в машину, по диагонали проехали пустую стоянку и выехали на трассу. Про странное предчувствие в коридоре гостиницы я к тому моменту уже забыла и думала только о том, где бы позавтракать.

1

Эта история началась из-за жары в Москве. То лето было невыносимым: температура стабильно держалась выше тридцати градусов. Плавился асфальт, воздух был раскаленной смесью выхлопных газов и пыли, казалось, сделав глубокий вдох, можно сжечь легкие. Люди ехали на работу в шортах и вьетнамках, иначе в метро можно было получить тепловой удар, и затем натягивали колготки и брюки на мокрые потные ноги в офисных туалетах.

Мне повезло: в июне меня уволили с работы, то лето принадлежало только мне, и это было первое по-настоящему беззаботное лето. Искать новую работу я не торопилась: весной умерла бабушка, оставив небольшое наследство, на него можно было спокойно прожить до осени. Я гуляла по улицам, ходила в парки, читала Брэдбери, взятого в районной библиотеке, ела мороженое и смотрела, как дети купаются в фонтане – хоть кто-то радуется жаре. В особенно жаркие дни я оставалась дома, лежала под мокрой простыней, пила чай с кубиками льда и смотрела в окно. В один из таких дней мне позвонила Лика.

Мы не были близкими подругами, мы не были подругами вообще, мы когда-то работали в одной компании и с тех пор иногда общались – встречались раз в полгода, гуляли по парку, ходили в кино, обсуждали, что изменилось на нашей бывшей работе, кто женился, кого уволили и всякое такое. Я удивилась звонку Лики – кто-кто, а она точно должна была отдыхать где-нибудь в Турции со своим очередным парнем. Отец Лики был бизнесмен.

Но Лика сказала, что она в Москве, с парнем рассталась – поняла, что он не ее человек, – а еще отец ей на день рождения подарил машину, и она хочет куда-нибудь поехать, куда-нибудь на север, может в Карелию, где прохладнее и где интеллигентнее люди. Откуда такие мысли? Но ведь на севере люди всегда интеллигентнее, сравнить хотя бы север и юг Италии. И можно поехать на машине через всю Карелию, ночевать на турбазах, собирать ягоды, купаться в озерах, будет здорово, если я поеду с ней, потому что одна она ехать боится.

Я сказала, что подумаю.

Той весной я потратила часть бабушкиного наследства на права, поехать куда-нибудь на машине мне хотелось очень. Тем более в Карелию – моя давняя мечта. Но ехать с Ликой… Однажды Лика побывала в Ульяновске – ездила знакомиться с родителями ее парня – и с тех пор рассказывала, как сильно она была травмирована нищетой и местными реалиями, какие там были странные люди и как она боялась там гулять. С парнем она после той поездки сразу же рассталась – поняла, что парень из Ульяновска ей не пара. Больше за МКАД не выезжала, не считая поездок в Шереметьево. Поехать с Ликой в Карелию означало согласиться, что, если что-то пойдет не так, я буду решать проблемы, пока Лика будет пытаться дозвониться до отца.

В квартире было невыносимо жарко. Мокрая простыня уже порядком нагрелась, я хотела намочить ее заново, но из крана текла только теплая вода. Я подошла к окну и посмотрела на ряды серых девятиэтажек, будто на глазах плавившихся от жары. Тогда я перезвонила Лике и сказала, что поехать в Карелию – отличная идея.

Через три дня я приехала к ней с рюкзаком вещей.

– У тебя всего лишь рюкзак? – удивилась Лика и показала на лежащие на полу три огромных чемодана и четыре сумки.

– У тебя там и вечернее платье, наверное, есть?

– Конечно, – сказала она. – А ты не взяла? А если в ресторан пойдем? В Петрозаводске? Ладно, если что, у меня три платья, наденешь одно из них. Думаю, тебе черное будет отлично. Или есть еще синее с блестками. Короче, примеришь, посмотрим, какое-нибудь да подойдет.

Мы сделали бутерброды в дорогу, заварили чай в большом термосе, в три захода спустились с вещами, уложили все в новенький «фольксваген». Я вспомнила, что мы оставили термос на столе. Лика дала мне ключи от квартиры, а сама продолжила распределять вещи по карманам машины. Я поднялась в квартиру, взяла термос и спустилась.

– Ты в зеркало посмотрела? – спросила Лика. – Ну, примета такая: если возвращаешься в квартиру, нужно в зеркало посмотреть. Иначе не к добру. Блин. Может, поднимемся, посмотрим?

Я молча посмотрела на Лику, и она засмеялась.

– Ладно, я все поняла, не поднимемся, только не бей.

Она завела машину и тронулась, медленно объезжая машины во дворе. Мы выехали на широкий проспект, без пробок промчались по городу, проехали под МКАДом и выехали на шоссе. Вскоре мелькнула табличка с перечеркнутой надписью «Москва».

– Ура! – сказала Лика. – Едем!

2

Наблюдать за Ликой в Карелии было даже интересно: как она фотографируется с коровами, как кокетничает с чумазым, не понимающим, как реагировать, деревенским пастухом, как с красной помадой и в новом наряде (дважды ходить в одном и том же – преступление против женственности) входит в кафе «У Натальи», смотрит на тарелки с подсохшими бутербродами под полукруглым мутным стеклом и спрашивает, могут ли для нее сварить кофе, только не растворимый, а нормальный, в турке, и можно ли перекусить чем-нибудь без мяса, сыра и хлеба. В итоге Лике приходилось питаться йогуртами, ягодами, зеленым чаем и рыбой, которую мы пару раз жарили на углях, но она не унывала, говорила, что в следующий раз просто возьмет чемодан с нормальной едой, кто же знал, что еды в Карелии нет, зато в остальном здесь классно.

Мы катались на лодке по озеру, гладили северного оленя в зоопарке, ездили смотреть на шхеры, поднимались на небольшие горы, заходили в заброшенные кирхи – в одной из них нам даже удалось ударить в колокол. Лика была счастлива, а я напряжена, будто ждала чего-то, будто что-то могло произойти с минуты на минуту – либо поссоримся, либо машина сломается, либо еще черт знает что. Я смогла расслабиться только 23 июля – забавно, что на следующий день все и произошло. Говорят, молодые пилоты редко попадают в авиакатастрофы, потому что они нервничают, не отпускают контроль и действуют строго по инструкции. Опытные же пилоты начинают чувствовать себя бессмертными, расслабляются – и тогда все и происходит. Вот и со мной получилось так.

Лика оказалась приятной попутчицей, раздражали только два момента – ее двухчасовые сборы каждое утро и помешательство на морошке. Со сборами все стало понятно еще в первое утро, когда оказалось, что одна из сумок доверху забита косметикой. Лика попыталась выгрузить ее на полочку в ванной, туда поместилось меньше трети.

– Кто делает такие маленькие полочки? – возмутилась Лика. – Нет, ну ты посмотри, дизайнер этого интерьера просто профнепригоден.

Сомневаюсь, что к оформлению этой гостиницы приложил руку дизайнер интерьеров, сомневаюсь, что владелец гостиницы вообще слышал о такой профессии. Я зашла в ванную, посмотрела на полочку – у меня дома была такая же – и стоящую на полу сумку с косметикой.

– Это тоник, это крем, это сыворотка, это активатор, это для загара… – объясняла Лика.

– Зачем все это?

– Ну это же разные продукты: это тоник, это сыворотка…

По утрам Лика не выходила из номера, пока не нанесет это все на себя, не накрасится и не уложит волосы. Иногда ее не устраивал получившийся макияж, и тогда она умывалась (в три этапа – для каждого свое средство) и шла на второй круг: это тоник, это сыворотка, далее по списку. Я в такие моменты выходила на улицу и старалась дышать. Однажды Лика перекрасилась четыре раза за утро.

Проблема бесконечных сборов была ожидаемой, проблема морошки – нет. В каком-то смысле великую охоту на морошку спровоцировала я. Все началось с того, что Лика выбирала себе новый шарф в палатках у причала в Сортавале, а я рассматривала еду на прилавке.

– Смотри, желтая ежевика, – сказала я.

Промолчала бы – все было бы иначе.

– Это не ежевика, это морошка, – ответила Лика, подойдя к палатке. – Ты что, никогда не ела морошку? Нам это надо, леди, мисс, мы тут, нам вот эту банку, будьте добры! – И купила морошку.

Мы поехали ночевать на турбазу, за рулем сидела Лика и уговаривала немедленно попробовать морошку. Я сказала, что не хватало еще разлить морошку по всей машине – банка была наполнена какой-то жидкостью, – а Лика стала уговаривать. На дороге было столько поворотов, а она отпускала руль и размахивала руками – я решила, что лучше разлить морошку, чем погибнуть в автокатастрофе, достала нож, открыла банку и съела несколько ягод. Это была водянистая горькая дрянь, по сравнению с которой брусника бы показалась нормальной ягодой.

– Ну как? – спросила Лика.

– Вкусно! – ответила я. – Интересно, с кислинкой и легкой горечью. Необычно, никогда такого не пробовала.

– Тебе нравится?

– Да.

– По-моему, тебе не нравится.

– Нравится.

– А мне что-то кажется, что тебе не нравится.

– Мне нравится.

Лика затормозила так резко, что я чуть банку на себя не опрокинула, мужик, ехавший за нами, просигналил и заорал матом. Лика, не обращая на него внимания, съехала на обочину.

– Дай попробовать.

– Не дам, – испугалась я. – Очень вкусно, сама все съем. Давай дальше ехать, скоро темнеть начнет, ты же боишься водить в темноте.

Лика вырвала у меня из рук банку, набрала полную ложку ягод и засунула в рот. Задумчиво пожевала. Открыла окно, высунулась и выплюнула ягоды.

– Это не морошка, – сказала она, – это какая-то водянистая горькая дрянь. К морошке это не имеет никакого отношения. Стыдно должно быть такое продавать. Было бы время, вернулись бы к этой продавщице и заставили бы вернуть деньги, но уже темнеет, черт с ней. Ладно, поехали дальше.

После этого эпизода Лика сдвинулась на морошке. До этого мы проезжали за день около трехсот километров, не торопясь, останавливаясь во всех красивых местах. После истории с морошкой мы чаще стояли, чем ехали.

– Этот лес очень похож на лес, в котором может быть морошка, – говорила Лика, мы останавливались на обочине и шли искать морошку в кустах, которые ни на первый, ни на второй взгляд ничем не отличались от предыдущих сотен кустов, которые мы проверили за сегодня, и морошки в них не было.

– Понимаешь, – говорила Лика, – морошка – это самая вкусная северная ягода. Это северная клубника, северный арбуз, северная черешня. Обидно, что мы уже неделю в Карелии и так и не поели нормальной морошки, зато съели какую-то водянистую дрянь, и ты теперь навсегда запомнишь морошку такой вот гадостью. Мы должны найти нормальную.

– Слушай, – отвечала я, – может, не сезон. Ну посмотри, она нигде не продается, кроме того ларька, в котором мы купили последнюю банку. Продают чернику, бруснику, грибы, морошку не продают, а раз ее не продают, видимо, она либо закончилась, либо еще не началась, и мы ее не найдем. Зато, если продолжим шариться по кустам, найдем медведя или кабана. Я не хочу, чтобы нас из-за морошки задрал медведь, скажу честно – морошка не то, ради чего я готова умереть.

– Вот! – отвечала Лика. – Ты так говоришь, потому что ее не пробовала. Если бы ты ее попробовала, ты бы поняла: морошка, возможно, единственная ягода, ради которой можно и умереть.

3

Поиски морошки начались 20 июля. Спустя четыре дня мы выехали с пустой гостиничной стоянки на трассу, позавтракали в придорожном кафе «Калевала» (я съела яичницу и бутерброд, а Лика – йогурт и стакан черники), погуляли по Петрозаводску и ехали на север, когда Лика сказала:

– В этом лесу точно должна быть морошка.

Я искать морошку не хотела, но очень хотела остановиться, я была за рулем весь чертов день и порядком устала. Идея размяться и поесть черники (в лесах ее была просто тьма) была неплохой.

– Давай. Я поеду помедленнее, посмотрим, где можно свернуть в лес.

Через пару километров мы увидели грунтовку, я съехала на нее. Грунтовка была однополосной и без обочины, я ехала минут пятнадцать, ожидая какого-нибудь кармана, затем дорога закончилась совсем, уперевшись в лес. Там мы остановились.

Лика пересела на заднее сиденье и начала переобуваться в резиновые сапоги; я вышла в кроссовках, взяв из машины только чашки (морошку мы вряд ли найдем, зато соберем чернику), и осмотрелась. Лес уходил от грунтовки во все стороны. Воздух пах хвоей, шумели деревья, перекрикивались птицы. Мы отъехали от трассы так далеко, что ее совсем не было слышно. Казалось, на много километров мы совершенно одни. Я сделала глубокий вдох и походила по дороге, размахивая руками. Лика закончила переобуваться и вышла из машины.

Мы зашли в лес неглубоко – метров на двадцать, так, чтобы продолжать видеть машину. Под ногами был карельский мох, мягкий и влажный, стопы проваливались в него практически целиком. «Может, тоже переобуться в сапоги…» – подумала я, но не стала возвращаться к машине. Морошки, конечно же, не было, но чернику и бруснику можно было собирать ведрами.

Кружка была уже практически полной, когда я услышала резкий и глухой хлопок и поняла, что это хлопнула дверца машины. Я подняла голову – Лика в десятке метров от меня сидела на корточках и собирала бруснику. Дальше все было очень быстро.

Я вскочила на ноги, обернулась и увидела, что на грунтовке нет других машин, перевела взгляд на нашу и поняла, что за рулем кто-то сидит. Окна бликовали на солнце, я не могла рассмотреть, кто внутри, но видела тень, склонившуюся над рулем. Я закричала: «Лика!» – схватила с земли какую-то палку и побежала к машине. Сердце колотилось, казалось, сейчас разорвутся барабанные перепонки, я не слышала ничего, кроме стука в ушах, и не видела ничего, кроме приближающейся машины.

Десять метров, девять, восемь. Я запнулась и упала на землю. Мох будто спружинил и вытолкнул меня обратно на ноги. Я поднялась в ту же секунду и посмотрела на машину. В ней никого не было.

Руки тряслись, сердце стучало, я медленно подошла к машине и заглянула в салон, казалось, сейчас оттуда выскочит кто-то. Машина была пустой, только ворох наших вещей на заднем сиденье. Я обошла машину. Сзади тоже никого не было. Не отрывая взгляда от кустов по ту сторону грунтовки, я протянула руку назад, нащупала дверцу и подергала ручку. Машина была закрыта.

В этот момент до меня добежала красная, испуганная, запыхавшаяся Лика.

– Что… – сказала она. – Да что… Ты чего творишь?

– В машине кто-то был. Дверца хлопнула, ты слышала? Я видела, как кто-то сидел в машине, потом я упала, и, видимо, он вышел из машины.

– Я ничего не слышала. Я видела, как ты закричала, а потом схватила палку и побежала к машине, я вообще не поняла, что происходит! Давай, пожалуйста, больше не будем так делать, у меня чуть сердце не остановилось, я подумала, там медведь, а ты на него бежишь с палкой и…

Я не отрывала взгляда от кустов по ту сторону дороги. Ветки кустов немного покачивались. Кто-то зашел за них, но ушел ли он в лес или спрятался в кустах и продолжает за нами наблюдать?

Руку обожгло болью, я вздрогнула и посмотрела вниз. По ладони стекала капля крови: я сжимала палку так крепко, что сучком пробила кожу. Лика продолжала говорить. В ушах стучало.

– Уезжаем отсюда, – сказала я очень тихо, почти беззвучно. – В машину – и валим, быстро.

Лика растерянно посмотрела на меня.

– Ладно. Как знаешь.

Мы сели в машину, я уже завела двигатель и поставила первую передачу, когда она сказала:

– Блин, я забыла кружку в лесу, бросила на землю, когда побежала за тобой, надо вернуться, я мигом.

Я подавила желание ее ударить и сказала:

– Черт с ней, купим новые, я тоже свою бросила.

– Нет, – сказала Лика, – не купим. Это была кружка моего деда, я ее не брошу, меня отец убьет. Пять секунд, ты пока разворачивай машину.

И, не дожидаясь ответа, она выскочила из машины и хлопнула дверцей. На секунду мне захотелось бросить ее здесь и уехать одной, но все-таки я выругалась, вышла из машины и пошла за ней.

Лика успела отойти метров на пятнадцать. Я шла, оборачиваясь на машину и кусты по ту сторону грунтовки. Из кустов никто не выходил, и они будто перестали шевелиться. Может, и правда померещилось – в чем смысл? Допустим, кто-то сидел в нашей машине, а потом сбежал, увидев меня и не зная, сколько в лесу еще человек. Но сейчас он уже понял, что здесь всего лишь две девчонки. Если он хочет напасть, чего ждет?

Я почти поравнялась с Ликой, она сказала:

– Вон, похоже, кружка.

Что-то блестело недалеко от нас, мы пошли туда, но, когда дошли, оказалось, это консервная банка из-под тушенки. Видимо, у кого-то был пикник. Я осмотрелась и увидела блеск чуть дальше. Мы пошли туда, но то была всего лишь фольга от чипсов.

Меня пробрал озноб, в лесу будто резко похолодало. Что-то изменилось, что-то было не так. Я остановилась и поняла, что перестали перекрикиваться птицы. В лесу была мертвенная тишина.

– Черт с кружкой, Лика, валим отсюда, – сказала я.

Она задумчиво смотрела куда-то мимо меня. Я обернулась и увидела, что ни машины, ни дороги больше нет. Во все стороны от нас был только лес.

4

Когда я увидела, что мы потеряли дорогу, я все поняла. Оно не нападало, пока мы были в машине, потому что хотело, чтобы мы зашли в лес. Лика же поначалу совсем не испугалась: может, потому что не видела тень в машине, может, потому что не заметила, как затихли птицы, а может, потому что, в отличие от меня, никогда раньше не сталкивалась с лесом.

– Пойдем, мы оттуда пришли, – сказала она, махнула рукой, и мы пошли, но ни через пять, ни через десять минут грунтовка не появилась.

– Так, – сказала она, – запутались, блин, в трех соснах заблудились, ладно, давай рассуждать. С одной стороны грунтовка, перпендикулярно ей трасса. Грунтовка была на севере, трасса на востоке. Дело идет к закату, солнце на западе, значит, идем так, чтобы солнце все время было слева, и придем к грунтовке.

И мы пошли по прямой, солнце было по левое плечо, но ни через десять, ни через двадцать минут грунтовка не появилась, хотя иногда казалось, что мы видим в деревьях просвет. Солнце садилось ниже. Я переводила взгляд с дерева на дерево, с куста на куст.

– А неплохо гуляем, – говорила Лика, – свежим воздухом дышим, проводим время на природе. Где бы в Москве так погуляли. Опять же, история, будет что друзьям рассказать. Надо будет сегодня нормально поужинать, что-то я есть уже хочу. Если в гостинице будет грибной суп, съем две тарелки сразу.

По ее лицу невозможно было понять, действительно ли до нее все еще не дошло или она бодрится. Я остановилась.

– Мы мимо этой сосны уже в третий раз идем.

У сосны был дважды изогнут ствол, будто она пыталась закрутиться в спираль. Когда я увидела ее второй раз, подумала, что это просто похожая сосна, но на всякий случай положила в корни несколько ягод черники. Ягоды были на месте. Я показала на них рукой. Лика замолчала.

Мы продолжили идти и шли, пока окончательно не стемнело, и в темноте шли тоже, хотя уже понимали, что потеряли направление. Лес затих. Стало еще холоднее. Лика несколько раз запнулась и один раз упала, порвав куртку сучком сосны и поцарапав плечо, потом мы обе чуть не свалились в овраг и только тогда признали, что лучше остановиться.

– У тебя есть спички? – спросила Лика.

– Спички, компас, нож, фонарик. Все это лежит в пакете в багажнике машины. Я боялась заблудиться в лесу, поэтому взяла с собой все необходимое.

– И положила в багажник?

– И положила в багажник.

Лика засмеялась и похлопала себя по карманам.

– У меня тоже ничего нет, у меня с собой только помада и резинка для волос.

– У меня ключи от машины и твои маникюрные ножницы.

– Сперла мои итальянские ножницы?

– Ты их в гостинице забыла, я подобрала, просто отдать забыла.

– Да я шучу.

В темноте где-то вдалеке раздался протяжный вой, мы вздрогнули.

– Это собаки ведь, да? – спросила Лика. – Значит, деревня где-то недалеко?

Вой усилился. Лика нервно засмеялась.

– Какой-то дурной сон. Волки воют, мы в лесу. Вот это, я понимаю, туризм.

Сзади треснула ветка, я вскрикнула и обернулась. Ничего не разобрать. Я схватила Лику за руку.

– Слушай, ты чего нервная такая? Я сама начинаю бояться уже, – сказала она. – Держи себя в руках, я внушаемая, легко поддаюсь панике.

Вой будто приближался. Лика наклонилась и подняла с земли камень. Я сказала ей:

– Извини. Я читала книжку про животных, в общем, волки нам ничем не угрожают. Они же стайные, охотятся на крупных животных, таких, чтобы вся стая смогла поесть. На человека они не нападут, в человеке нет столько мяса, да и боятся они людей, чувствуют издалека и обходят. Волков можно не бояться, они сами к нам не подойдут.

Мы как могли при свете звезд собрали гору веток, сложили их в подобие матраса и попытались лечь. Ветки кололись, я подумала, что конец моей куртке, с другой стороны, хорошо, что куртка принимает удар на себя. Было очень холодно, мы попробовали накрыться вырванными из земли кусками мха, но это не помогло. Не замерзнуть бы за ночь.

– Красивые звезды, да? – сказала Лика и ответила сама себе: – Красивые.

Я лежала на матрасе и вслушивалась в звуки. Не видно было ничего, за пределами пятачка, освещаемого луной, начиналась непроницаемая тьма. Мы тихо разговаривали о какой-то ерунде. Не знаю, задремала ли я или просто смотрела во тьму, когда меня будто дернуло. Кто-то был рядом. Я повернула голову к Лике: она дремала, отвернувшись в сторону от меня. Холодно, я видела, как из моего рта выходит пар, кожа будто покрылась инеем. В темноте треснула ветка, кто-то сделал шаг по направлению к нам. Я вздрогнула. Треснула еще одна ветка.

– Кто здесь?

Из темноты никто не отвечал. Я села. Ветки оглушительно захрустели. Казалось, Лика должна проснуться, но она только пробормотала что-то во сне. Ничего не было видно. Я подумала, что нужно встать и посмотреть, но моей храбрости не хватило даже просто встать на ноги. Я протянула руку, нащупала на земле палку и подтащила к себе. Тьма молчала. Я сжала палку. Хрустнула ветка. Волки снова завыли.

– Кто здесь?

Черное небо было усыпано звездами, через него тянулся прекрасный и бесконечный Млечный Путь. В кустах кто-то был, но я то ли убеждала себя, то ли знала, что идти выяснять, кто там, – плохая идея. Я быстро прочертила палкой полукруг вокруг нашего матраса и тихо сказала вслух:

– Ты к нам не подойдешь.

Тьма ухмыльнулась. Хруст веток начал удаляться. Лес затих. Мне стало спокойнее то ли от дурацкой черты (чистое самовнушение), то ли от палки в руке (дважды самовнушение: чем могла помочь палка против того, что было в этом лесу), и я все-таки задремала и проспала минут пять или десять, когда из сна меня выдернул отчетливый шепот:

– Зря вы сюда пришли.

Я вздрогнула и очнулась. Шумел ночной лес. От неожиданности и страха я заплакала и плакала час или два, а потом сидела и вглядывалась в темноту. И только когда рассвело, запели птицы и первые лучи солнца коснулись земли, то ли от усталости, то ли от ощущения, что нам теперь ничего не угрожает, я провалилась в сон.

5

С каждой минутой он уходил все глубже в чащу. Что может не найти обратную дорогу – не волновался: во-первых, в любой момент можно вернуться по тем же следам к тропе, а во-вторых, компас есть, не первый день в тайге, чай. Сгинуть в этих местах, конечно, раз плюнуть, каждый год кто-нибудь да пропадает, но то не местные обычно, то туристы-идиоты: приезжают и идут в тайгу как на пикник. Местные тоже, бывает, плохо заканчивают, но обычно по случайности: кто с медведем столкнется, кто заблудится и не выйдет. Из местных бабки обычно погибают, мужики по тайге ходить умеют, а женщины всю жизнь могут прожить рядом с лесом, потом на старости лет пойти за грибами, в километре от деревни заблудиться и замерзнуть.

Воздух посерел, смеркается уже. Что за лось такой живучий. Иван остановился передохнуть. Возвращался с рыбалки, повезло: наткнулся на лося, подстрелил. Одному, конечно, тушу в деревню не дотащить, но главное: найти и добить его. Потом сбегает в деревню, мужиков позовет, помогут донести.

Из размышлений его вырвал детский плач. Не очень громкий, но вполне отчетливый. Иван вздрогнул и повертел головой. Слева. Метрах в ста между деревьями был просвет, плач доносился оттуда. Что за чертовщина, здесь до троп далеко, места глухие, кто с младенцем сюда приперся? Туристы наверняка, кто еще. Иван прислушался. Ни звука, только плач доносится. Непохоже на туристов, они обычно горланят так, что за километр слышно. А тут ничего, обычный шум леса и только детский плач.

Иван быстро прошел сто метров влево, обогнул плотный кустарник и выбрался на поляну, заросшую травой почти по колено. Ребенка видно не было, но плач был уже близко. Он подобрал палку покрепче и пошел на голос, раздвигая траву перед собой: не хватало еще наступить на гадюку. Плач приближался.

Да вот он!

Иван от удивления открыл рот. На притоптанной траве на краю поляны сидел плачущий ребенок, весь в соплях и слезах, со скорчившимся от негодования маленьким красным лицом. Год, может, даже меньше, мальчик или девочка – не понять. Грязный весь, чумазый, в лохмотьях каких-то. Будто от картофельного мешка кусок отрезали, дырку проделали и на голову ребенку надели. Нет, у нас не миллионеры, конечно, живут, но чтобы в мешок ребенка нарядить…

– Ты чей? – сиплым голосом сказал Иван. – Эй, ты откуда взялся?

Он сел на корточки и потыкал ребенка пальцем. Тот заметил мужчину и сразу замолчал, уставился, только по инерции взрыднул один раз напоследок.

– Ты говорить умеешь уже, эй? – Иван потыкал пальцем еще раз.

Вроде на мальчика больше похож. Ребенок внимательно смотрел на мужчину. На грязном лице были розоватые бороздки слез. Взгляд такой осмысленный, но ничего не говорит, видимо, не умеет еще. Откуда он взялся, это что получается, кто-то ребенка в лесу выкинул? Иван потыкал ребенка в плечо. И что с ним делать теперь, не бросать же тут, в деревню отнести надо. Он достал сотовый из куртки, посмотрел на экран. Нет сигнала. Естественно. Зачем доставал. Посмотрел на ребенка.

Вдруг ребенок улыбнулся ему радостно так, по-детски, и что-то залепетал. Иван улыбнулся в ответ, ребенок улыбнулся еще шире. Странный такой, взгляд будто не фокусирует, будто насквозь смотрит. «Он не на меня смотрит, а за меня», – дошло до Ивана, и он начал поворачиваться, но повернуться уже не успел.

Его ударили по голове так, что в глазах потемнело. Чуть не вырвало, поляна качнулась, и верхушки сосен стали будто наискось, блевота к самому горлу подступила. На лохмотья ребенка брызнули капли крови. Еще удар. Ребенок засмеялся. Иван чуть не рухнул на него, но кто-то схватил его за куртку и отбросил вбок с нечеловеческой силой. Теперь ребенок смотрел на него сверху вниз с ухмылкой, напоминающей звериный оскал. Иван из последних сил перевернулся спиной на землю и увидел, кто стоит над ним. Если бы мог, он бы закричал, но из горла вырвался только булькающий звук. Ребенок продолжал смеяться. Через секунду Ивана не стало.

6

Лика умудрилась долго собираться даже в лесу, хотя из вещей у нее были только помада, резинка для волос и маникюрные ножницы.

– Посмотри, нормально?

Я сидела на корточках и ела чернику, пытаясь напиться. Рядом с местом, в котором мы сидели ночью, не было воды, зато черники было сколько угодно. Матрас, на котором мы сидели, ночью казавшийся аккуратным прямоугольником, при свете дня оказался кривым гнездом, собранным из мха, веток, шишек и грязи. Джинсовая куртка была в проколах, зацепках и фиолетовых пятнах. Я отгоняла мошкару рукой, вся шея болела и чесалась. Не сожрали нас за ночь – и на том спасибо.

– Отлично.

Лика потрогала получившийся пучок.

– Ну как отлично, если петухи.

Она развязала пучок и начала укладывать волосы заново. В третий раз.

– Зубы бы почистить, блин, вернемся к машине – почищу прямо из бутылки.

От черники становилось немного легче, но все равно очень хотелось пить. Лика закончила завязывать пучок, потрогала волосы и осталась довольна результатом. На этот раз спрашивать моего мнения она не стала. Я подавила раздражение. Интересно, может ли она накрасить губы без зеркала, и если да, то зачем занимала ванную каждое утро по два часа. Словно в ответ она вытащила из кармана помаду и накрасила губы ярко-красным цветом. Получилось вполне аккуратно. Лика потрогала кожу вокруг губ, убедилась, что помада не размазалась, и повторила вчерашний речитатив про «трасса на востоке, грунтовка на севере, выйдем за полчаса и поедем в гостиницу, классное приключение, будет что рассказать», посмотрела на солнце и махнула рукой – идем туда.

Это место ничем не отличалось от того, где мы собирали чернику накануне: ровная плоскость, рыжие сосны, мягкий мох под ногами, практически нет кустов, лес просматривается далеко. Это же хорошо – значит, мы недалеко ушли вчера.

Лика шла в метрах двадцати от меня зигзагом, двигаясь то правее, то левее, казалось, совсем не нервничала и получала искреннее удовольствие. Иногда она останавливалась и махала мне рукой. Муравейник! Нора! Дупло! Лосиное дерьмо! Кружок «Юный натуралист», удивительные находки.

Гудела спина, плечи, поясница, я на ходу пыталась размять тело рукой, чесала укусы на шее, отгоняла мошкару. Мы шли десять минут, двадцать, час, стараясь ориентироваться по солнцу и идти по прямой. Лес было видно на сотни метров вперед, где-то вдали рыжие сосны сливались воедино, превращаясь в сплошную коричневую стену. Ни намека на дорогу или тропинку.

Один раз нам показалось, что мы увидели сидящего человека, мы начали ему кричать и побежали навстречу, но это оказался всего лишь гигантский валун, заросший мхом.

– Смотри, – показала рукой Лика, – там.

Между соснами метрах в двадцати от нас виднелось что-то темное. Лика пошла туда, я осталась стоять на месте. В рот будто насыпали песка, хотелось воды, кофе, чая, поспать, но больше всего хотелось сидеть в машине, наблюдая, как за окном проносится темный карельский лес. Разболелась и начала опухать правая ладонь, которую я поранила сучком от ветки накануне. На расчесанную до крови шею слеталась мошкара. «А вот если бы появился волшебник и предложил выйти из леса в обмен на мою правую ладонь?» – подумала я.

По ощущениям, был уже полдень. Солнце висело высоко над головой, по небу медленно плыли облака. Сосны, сосны, валуны. Ни дороги, ни тропинки, ни воды. Одно радовало: ни медведя, ни волка, ни кабана. Мошкара только чертова.

Лика замахала рукой, я пошла к ней. Небольшой квадрат между соснами был очищен от мха и камней, в центре кострище – рассыпанные угли и две воткнутые рогатки по бокам. Сбоку валялся пакет с мусором, Лика разворошила его палкой – пара консервных банок, картофельные высохшие очистки и смятая пустая пластиковая бутылка. Я нашла осколок стеклянной бутылки, положила в карман. Подняла с земли консервную банку, покрытую пеплом, – она кишела муравьями – бросила.

– Как-то эти люди сюда пришли. Недавно, в банке тушенка еще осталась, муравьи не доели. Где-то рядом должна быть дорога.

Мы прошли метров триста. Вернулись к кострищу и пошли в другую сторону. Вышли на крошечную полянку. Остановились отдохнуть. Лика собрала горсть черники, устроилась на поваленном дереве и стала есть. Я пыталась разжечь огонь, направляя солнечные лучи через осколок бутылки на небольшую кучку из сухой травы и мха.

– Знаешь, – сказала я, – некоторые люди платят большие деньги за курсы выживания в лесу. Я читала в журнале про одну женщину в Америке, которая живет в лесу в шалаше, ест только то, что нашла или поймала, носит одежду из шкур, вернулась к истокам, типа, в каменный век. Она проводит курсы выживания для всех желающих. Приезжаешь к ней, платишь немаленькие, кстати, деньги и тоже живешь в шалаше, охотишься, ешь то, что сам добыл.

Чертова кучка травы не хотела загораться, я вертела стекло, пытаясь сфокусировать луч.

– Ты это к чему?

– Я к тому, что у нас то же самое, но бесплатно. Сэкономил – считай, заработал, как говорит один мой знакомый.

Лика засмеялась.

– А ты читала, как они там ориентируются в лесу? Может, мы можем что-нибудь применить? Например, может, они знают, как найти выход из леса без карты и компаса?

– Я помню только про этот способ разжечь огонь с помощью стекла.

– В каменном веке, по мнению этой тетки, было стекло? Осталось после того, как древние люди сбили ракетой «земля – воздух» инопланетный корабль?

– Вот и я об этом подумала, поэтому про стекло и запомнила. Больше ничего не запомнила. А, еще копья они там делали, из камней, палок и лиан. Черт, ничего не получается, не работает эта хрень. Выйдем из леса – запишемся на курсы выживания, пусть научат.

– А они в лесу проводятся?

– Ага.

– Тогда я пас.

Солнце скрылось за облаками, пытаться разжечь огонь стало бессмысленно. И так-то ничего не получалось. Я вертела осколок в руках. На мутноватом выпуклом стекле была видна полустертая цифра четыре. Откуда-то пришли эти люди – с консервами, котелком, пивом. Наверное, жарили сосиски на костре, пели песни под гитару. Возможно, переночевали. Где-то должна быть тропинка, по которой они пришли. Где-то рядом.

– …Отец сейчас в Турции, на переговоры поехал. Знаю я их переговоры, пьют, наверное, целыми днями…

Тропинка ведет к тропе, тропа ведет к дороге, дорога – к деревне. Выйдем к деревне, попьем воды, поедим что-нибудь. Хотя как мы поедим – у нас денег с собой нет. Наверное, можем что-то попросить у местных, хлеба, может. Молока. Воды хотя бы. Вряд ли откажут. В животе заурчало. Я поняла, что не ела уже сутки.

– …Знать не знает, что мы в лесу ночевали. Представляю, какое у него лицо будет, когда я ему расскажу эту историю. Опять скажет, что все потому, что я не думаю своей головой. Надо думать своей головой, и тогда ты не будешь попадать в неприятности… Ты очень разочаровываешь меня, когда делаешь глупости… Вместо того чтобы думать головой!

Хоть бы дождь не пошел. Я подняла взгляд на Лику и увидела, как за ее спиной, метрах в десяти, между деревьев мелькнула тень. Я отпрянула, потеряла равновесие, упала на влажный мох.

Лика быстро обернулась и снова посмотрела на меня.

– Ты, может, перестанешь меня пугать? Я дорожу своим психическим здоровьем. Я же говорила: я внушаемая, меня нельзя пугать.

В лесу потемнело, стало зябко. Что-то, приходившее ночью, вернулось и наблюдало за нами. Я переводила взгляд с одной сосны на другую – никого. На секунду я представила, как между соснами воздух сгустится и превратится в старуху в белом саване с длинными седыми волосами и желтыми ногтями. Как она ухмыляется и смотрит на нас. Я вздрогнула и отогнала от себя этот образ.

Лика вертела головой. В лесу никого не было, по крайней мере никого, кого можно было бы увидеть. Только ряды рыжих сосен, уходящие в горизонт. И только ощущение чужого недоброго взгляда.

– Пойдем отсюда, а? Надо дорогу искать.

– Пойдем, – легко согласилась Лика и поднялась с бревна. – Нам вон в том направлении, через полчаса выйдем к дороге. Вообще через десять минут выйдем, полчаса я на всякий случай закладываю. Поедем в гостиницу, помоемся, поедим. Я буду грибной суп. Сразу две тарелки.

Мы пошли дальше между рядами сосен, стараясь идти прямо. Лика хоть и хорохорилась и делала вид, что ничего не боится, но стала держаться ко мне поближе, шла всего в паре метров от меня, иногда оборачиваясь – то ли посмотреть, как там я, то ли убедиться, что за нами никто не идет.

– А на что она деньги тратит?

– Кто?

– Та женщина, про которую ты рассказывала. С курсами выживания.

– Ты о чем?

– Ну, она на что-то должна деньги тратить, которые зарабатывает на курсах. А она в лесу живет, еду сама добывает, одежду тоже сама делает. У нее же каменный век. Зачем ей деньги?

– Про это в статье не было написано.

– Может, врет она все? Не живет она в лесу, она живет где-нибудь в Лос-Анджелесе, ездит на «бентли», шкуры покупает на барахолках. Раз в год выезжает в лес и курсы проводит, деньги гребет, такой вот бизнес.

– Может.

– Может, поэтому огонь разжечь не получилось? Потому что все наврали в статье?

– Может.

– Может, и нам таким заняться, как выберемся? Отец даст денег, не вопрос, давно мне предлагает заняться каким-нибудь бизнесом.

– Может.

На идею выйти на грунтовку мы уже забили, она была короткой и тупиковой, ее можно было пройти, не заметив, возможно, это уже произошло предыдущей ночью. Теперь мы пытались двигаться на восток к трассе «Кола», пересекающей всю Карелию. Мимо трассы ночью мы пройти точно не могли, а значит, если идти на восток, она должна появиться. Но она все не появлялась. Солнце начало садиться. Найти воду в тот день так и не удалось. Я снова и снова думала, не попробовать ли пожевать влажный мох, отказывалась от этой идеи (не хватало еще отравиться) и думала об этом снова.

7

На закате мы соорудили что-то вроде шалаша: положили длинную палку одним концом в расщелину осины, другим на землю и с двух сторон прислонили к ней палки покороче, а затем положили поверх траву и мох. Лика предположила, что спать в такой конструкции должно быть теплее, и может, это самовнушение, но мне показалось, что внутри и правда было теплее. Наступали сумерки.

Я пыталась заточить ножницами конец длинной сосновой палки, чтобы получился кол.

– На медведя пойдем? – прокомментировала Лика.

Сама она пробовала выбить искру, чиркая ключом от машины по камню, но это было так же бессмысленно, как мои эксперименты с осколком бутылки.

– Надо уметь огонь разводить без спичек, видимо, – говорила Лика. – Может, камень какой-то специальный нужен. Знала бы, не прогуливала уроки туризма в школе.

– У вас были уроки туризма?

– Ага.

– А чему вы на них учились?

– А я не знаю, я прогуливала, у меня тогда первый парень появился. Такой урод он был. Рассказывала тебе про него? Короче, Леха…

Между деревьев мелькнула тень. Я вскочила на ноги.

– Там кто-то есть.

– Слушай, хватит уже. – Лика подняла голову, посмотрела в лес и перестала улыбаться. – Что это?

В пятидесяти метрах от нас двигалось что-то темное. Были уже сумерки, рассмотреть, что это, было невозможно. Лика встала и подняла с земли камень. Я сжала в руке все еще тупой кол и зачем-то быстро прочертила им полукруг на земле, будто это он помог нам предыдущей ночью.

– Это медведь? – тихо спросила Лика. – Кабан? Твою мать, надо на дерево.

Сосны там, где мы остановились, были высокие, ветки начинались где-то высоко над головой. Залезть на такую сосну было невозможно, и мы обе это понимали. Еще была осина с расщелиной в стволе и ветками в паре метров от земли, но как забраться даже на такую высоту, было непонятно.

– Давай кричать, – шепотом сказала я.

– Зачем?

– Если это медведь, он поймет, что тут люди, и уйдет.

– А если это кабан, он поймет, что тут люди, и придет нас сожрать?

– Кто бы это ни был, он уже нас учуял.

Тень двигалась между деревьями. Лика сделала несколько шагов по направлению к ней, всмотрелась и сказала:

– Да это же лось. Пойдем поближе.

И быстрее, чем я успела что-то сказать, решительно пошла к тени. Я подумала, что в фильмах ужасов убивают обычно поодиночке, по двое убивают редко, и пошла за ней, оглядываясь на темный шалаш и кусты рядом с ним.

– Точно лось! – крикнула мне Лика.

От ее крика тень сорвалась с места и с грохотом помчалась прочь. Лика засмеялась.

– Видела, как испугался? Мох из-под копыт летел. Вот ты боишься чего-то, от каждой тени шарахаешься, а на самом деле это нас тут все боятся. Стаи волков обходят за километр. Медведи в берлогах попрятались. Лоси разбегаются. Птицы перестали орать. А все потому, что человек…

Не успела она договорить, как сзади раздался грохот. Мы вздрогнули и обернулись. Шалаш упал на землю, и на мгновение я увидела, как от него отделилась и растворилась в воздухе тень. Лика схватила меня за руку. От шалаша осталась только груда палок. Когда мы подошли, то увидели, что мой полукруг на земле перечеркнут чьей-то ногой.

В ту ночь мы шли в темноте еще несколько часов, непонятно куда, держась друг за друга, просто стараясь отойти от рухнувшего шалаша как можно дальше.

– Этот полукруг, который ты начертила… – спросила Лика. – Я его и вчера утром увидела. Что это и зачем?

– Не знаю, я просто подумала, что нужно что-то делать, а это единственное, что пришло мне в голову. Ну, будто можно обозначить черту, за которую нечто, что бы это ни было, не может переступить. Как видишь, может оно переступить.

– Ты правда видела кого-то в машине?

– Правда. А ты видела тень, когда шалаш рухнул?

– Я не понимаю, что я видела.

Полная темнота, даже луна скрылась за облаками. Не видно ничего, я выставляла вперед руку, чтобы не напороться на ветки. Второй рукой я держалась за Лику. Больше всего на свете я боялась, что она исчезнет и я останусь в лесу одна.

– Знаешь, я над тобой смеялась, но я на самом деле тоже кое-что видела. В детстве. Однажды что-то хотело утащить меня в болото.

– Лика, давай не будем это обсуждать? Никаких страшных историй, пока мы не выберемся отсюда. Ты вроде психикой своей дорожила.

– Ладно. Как думаешь, нас уже начали искать?

В темноте ухнула сова. Лика вцепилась мне в руку.

– Никто не знает, что я в Карелии, – сказала я. – У меня даже работы сейчас нет. Если я не вернусь в Москву, этого никто не заметит, представляешь. Я могу умереть, и никто этого не заметит. Разве что коммунальщики заметят, что я за квартиру перестала платить. А у тебя? Твой отец начнет нас искать?

– Он ждет, что мы тридцатого июля вернемся. Сегодня двадцать пятое? Думаю, через пять-шесть дней он начнет беспокоиться, но сначала не сильно. Решит, что задержались где-то… Какой же идиотизм, он даже не знает, какой у нас был маршрут. Если мы не вернемся, где он искать-то нас будет – по всей территории от Москвы до Карелии? Как он нас найдет?

– Не придется ему искать, мы сами выберемся. Быстрее, чем он заметит, что мы потерялись.

– Думаешь?

– Уверена. Завтра мы найдем дорогу.

Хотя, конечно, ни в чем уверена я не была. Когда мы выдохлись окончательно, то сели на землю и сидели до самого рассвета. Мы сидели всю ночь на земле, прижавшись друг к другу, и тихо разговаривали, всматриваясь в темноту, вздрагивая от каждого шороха и воя то ли собак, то ли волков. Было очень холодно. Раскалывалась голова. На рассвете мы пошли дальше.

8

Если бы кто-то нанес на карту наш путь, то увидел бы, как мы ходили кругами, как проходили в ста метрах от озера, так и не услышав плеска воды, как шли в километре от деревни, так и не услышав лая собак, как еще пятьдесят метров по прямой – и мы вышли бы на тропинку, которая вывела бы нас к тропе, в конце которой была деревня, но мы не прошли эти пятьдесят метров. Круги расширялись, мы слабели.

Люди начали появляться на пятый день. Первой человека заметила Лика.

Она сильно хромала – резиновые сапоги натерли ей ноги. Мы пробовали поменяться обувью, но мои кроссовки, хоть и растоптанные, все равно были меньше на два размера, влезть в них она не смогла. Ходить босиком было еще хуже.

– Как ты до сих пор идешь? – спросила я, когда утром она обкладывала ноги листьями осины и натягивала поверх окровавленные носки.

– Я с тринадцати лет на каблуках, поверь, это не самая страшная обувь в моей жизни. Слушай, что, если попробовать собрать березовый сок, можно расковырять дерево ключом от машины или ножницами.

Она предлагала это в сотый раз. Ни одной березы за прошедшие дни мы не видели. Получить сок из осины у нас не получилось, думаю, нет в осине никакого сока, осина – бессмысленное депрессивное дерево, на ней разве что вешаться хорошо.

– Крутая идея, – в сотый раз ответила я. – Заметишь березу – скажи.

Но она заметила не березу. Лика шла сзади, и я услышала, как она закричала:

– Там человек!

Я обернулась и увидела ее. По лесу шла старуха, она была довольно далеко, седая и в черной куртке, в руке палка. Она шла по лесу, внимательно рассматривая мох под ногами.

– Эй! – закричала я. – Подождите!

Старушка остановилась и начала что-то выкапывать из земли.

– За грибами пришла, – сказала я Лике. – Господи, наконец-то повезло.

Бежать мы не могли, тяжело было даже просто идти, но я шла так быстро, как могла, а Лика хромала за мной. Старушка была совсем недалеко, я рассмотрела ее куртку с белыми надписями, увидела, как она топорщится на спине.

– Здравствуйте! – крикнула я. – Бабушка, помогите нам, пожалуйста, мы заблудились.

Она даже не обернулась, поднялась и пошла дальше, продолжая вглядываться в землю. «Не слышит, – подумала я, – старая совсем. Может, еще и видит плохо». Я ускорила шаг.

– Подождите!

Старушка зашла за сосну и исчезла. Будто испарилась. Я остановилась и вертела головой, пока не заметила ее снова – метрах в ста от меня, седая старушка в черной куртке с белыми надписями. Она вглядывалась в землю, я услышала, как она напевает песенку себе под нос. Как она смогла так быстро переместиться?

Дохромавшая до меня Лика положила мне руку на плечо. Она хрипло сказала:

– Стой. Это не человек. Не надо за ней ходить.

Старушка снова исчезла. Хотелось пить. Голова болела так, будто вот-вот расколется на части.

Через пару часов мы увидели еще одного человека: мужчину в синих джинсах и кофте, стоявшего к нам спиной. Мы окликнули его, он, не обернувшись, сделал шаг вперед и исчез.

– Не пойдем туда, – сказала я Лике, – опять мерещится.

– Мне кажется, там просвет какой-то. Земля вниз будто уходит – может, это овраг? Может, там вода есть?

Там действительно был просвет. Земля уходила вниз, образовывая небольшой карьер, из его стен торчали огромные корни сосен и валуны. Внизу был непроницаемо зеленый заросший тиной пруд. По его краям распустились красивые белые кувшинки.

– Попробуем воды набрать? – спросила Лика.

Мы стояли на вершине, не хотелось тратить силы на спуск по корням и камням к пруду, а потом на подъем.

– Отравимся и умрем.

– Думаешь, кувшинки могут цвести в совсем плохой воде?

– Не знаю.

– Без воды мы тоже умрем.

– Пока не умираем. Лучше так, чем отравиться и умирать от боли.

– Ты права, ладно, пошли.

Усталость была невыносимой, голова кружилась, болел живот, хотелось пить, но больше всего хотелось остановиться, сесть, прислониться к сосне и заснуть. Лес не кончался, ни намека на просвет, по-прежнему, куда ни посмотри, были одинаковые ряды сосен, одинаковый мох, валуны и сосновые иголки под ногами.

Лика окликнула меня. Она стояла позади, оперевшись рукой о сосну. Лицо у нее было серое в фиолетовых пятнах от черники. И хлопья красной помады на потрескавшихся губах.

– Ты чего?

Больше всего я боялась, что она скажет, что не может больше идти.

– Давай вернемся к пруду, – сказала она. – Мы умрем без воды.

И мы пошли обратно. Она говорила, что нужно все-таки проверить, что там с водой, хотя бы понюхать ее, пусть не пить, если она гнилая или что-то еще, черт с ней, тогда мы уйдем, но хотя бы будем знать наверняка. Мы вернулись, спустились по корням, Лика не удержалась и упала на мох в низине. Я спрыгнула и провалилась в мох по щиколотку.

– Это не пруд, я думаю, это болото, – сказала я. – Смотри, какой мох мягкий вокруг.

– Плевать.

Лика осторожно шла к пруду. Я осмотрелась, пытаясь найти какую-нибудь длинную палку, но рядом не было ничего. Я думала, что будет, если ее начнет засасывать, как я буду ее вытаскивать, и не могла найти ответ. Я обернулась. На краю оврага на секунду показался мужчина в синих джинсах и кофте. Он встретился со мной взглядом и довольно ухмыльнулся, показав желтые зубы. Я хотела крикнуть, но от страха не хватило воздуха, обернулась на Лику, попыталась ее позвать, но изо рта вылетел только хрип, а когда я подняла голову снова, мужчины уже не было.

Лика встала на какую-то кочку, нагнулась и потянулась к воде. Разворошила тину на поверхности, вздрогнула, будто увидев что-то на дне, и выдернула руку. Посмотрела вбок. Еще раз протянула руку вниз, набрала воды и сделала глоток. Выплюнула.

– Нельзя это пить, уходим отсюда, – сказала она, и мы начали медленно подниматься обратно, хватаясь руками за корни деревьев и опираясь о камни, торчащие из стен оврага.

Пока мы поднимались, Лика говорила, что вода на вкус была такая же омерзительная, как на вид и запах, так что она ее выплюнула и надеется, что не успела отравиться, и что я была во всем права. Я все ждала, что из-за края оврага выйдет этот мужик в синей кофте и столкнет нас в последнюю секунду, поэтому смотрела только наверх и неудачно поставила ногу.

Камень под ногой провалился, и я полетела вниз. Падать было совсем не больно, я провалилась в мягкий мох и почувствовала, как промокает куртка. Ладонь стала влажной, я лизнула руку. Опустила ладонь в мох еще раз и начала жадно слизывать капли воды. Кружилась голова, лес качался, стоявшая на краю оврага Лика была размытой, за ее спиной скользили тени. Я лизала воду вперемешку со мхом и грязью.

– Помочь?

Я подняла глаза и посмотрела на размытый силуэт Лики.

– Ударилась?

Со второго раза у меня получилось забраться наверх. Этот подъем стоил нам последних сил, теперь мы выдохлись окончательно. Мы лежали на краю оврага.

– Я маленькая была, – вдруг сказала Лика, – и мы пошли с родителями за морошкой. Родители ругались, как обычно, кричали друг на друга, я не хотела их слушать, отошла от них и увидела пруд. Точно такой же, как этот. На пруду кувшинки росли, красивые такие, с белыми цветами. Точно такие же, как эти. Я решила кувшинку попробовать сорвать и маме подарить, подошла к берегу и зашла в воду. На мне резиновые сапоги были, короткие, детские, розовые такие, я зашла в воду, а нога сразу провалилась в грязь так, что в сапоги залилась вода. Я потянулась к кувшинке…

Лика замолчала, пытаясь отдышаться. Ей было тяжело говорить, я увидела, насколько она ослабела. «Господи, – подумала я, – что будет, если она не сможет больше идти? Я сама еле иду. Как я понесу ее?»

– Там со дна что-то поднималось. Какая-то тень поднималась со дна и двигалась ко мне. Я так испугалась, закричала, попыталась рвануться назад к берегу, но не смогла вытащить сапоги из грязи, они вязнуть начали, и я упала. А меня будто что-то потащило в пруд за ноги. Я под воду ушла, захлебываться начала, подняться не могла.

– Ты все-таки решила рассказать мне страшную историю, хотя я и просила не делать этого?

– Отец меня вытащил, я уже с лицом под воду ушла. Он меня поднял, перевернул, из меня воды столько вышло. Я плакала, он куртку снял, закутал меня в нее и на руках домой понес. И родители в тот вечер не ссорились больше, я даже подумала, что они помирились и все хорошо будет, но они потом все равно разругались и разошлись. А мне это снилось долго – как кто-то утягивает меня под воду, в этот зеленый непроницаемый пруд. Я воды начала бояться, в ванную даже ходить боялась, представляешь. Мама говорила: «Не будешь мыться, кто тебя замуж возьмет?» – а я плакала и отказывалась идти, она тащила меня силком. И замуж хотелось, и мыться было страшно. Меня папа потом убедил, что это просто ил на дне был, я сама воду взбаламутила и увязла в иле. Что не было там никого. А сейчас…

– А сейчас ты решила рассказать мне эту историю, хотя я и просила не рассказывать никаких страшилок, пока не выберемся из леса?

– Я на тебя так разозлилась тогда, когда ты сказала, что видела какую-то тень в машине, потому что если она была, то и в пруду, возможно, кто-то был. А я хотела верить, что там ничего не было. Как думаешь, кто был в том пруду?

– Не знаю и не хочу знать. Давай считать, что там был только ил.

Мы лежали на вершине оврага у того болота до темноты и ночь провели там же. Помню ту ночь смутно. Иногда Лика трясла меня и говорила: «Не спи, ты не проснешься, здесь холодно, не спи». Но я и так не спала.

9

Между деревьев мелькнула тень. Кто-то шел по лесу.

– Помогите! – из последних сил закричала Сергеевна. – Люди добрые! Помогите-е-е-е!

Она засеменила, вскрикивая от боли в ногах, стараясь не шевелить опухшей рукой, похоже сломанной после падения в овраг. Хоть бы рука зажила, хоть бы без руки не остаться. Дура, какая же дура, как можно было так глупо…

Сергеевна пропала два дня назад, когда пошла за грибами. В первый день этого никто не заметил, на второй ее сестра Анна пришла в гости, узнала, что старуха не ночевала дома, а накануне пошла за грибами, и сразу поняла, что произошло. Подняла на уши всех, человек пятьдесят вышли на поиски. Ходили по лесу весь день, кричали, не нашли, не отзывалась, и только под вечер мужики обнаружили ведро брошенное, полное грибов. Вроде ее.

– Это же хорошо, значит, жива она, – сказал Лешка. – Если бы звери напали или сердце прихватило, тело бы нашли. А она сама бросила ведро и ушла куда-то. Найдем завтра, сейчас поздно, смеркается уже. Ты не бойся, найдем, ночи сейчас теплые, ничего с ней не станет.

Как не бояться, когда сестра в лесу где-то одна совсем. Была глубокая ночь, Анна стояла на краю леса и кричала, звала сестру. Собаки отзывались громким лаем, шум стоял на километр вокруг. Впрочем, Сергеевна ничего не слышала, она находилась в 20 километрах от деревни и из последних сил ковыляла к темному силуэту, остановившемуся между деревьев. Лица было не разобрать, но он явно видел и слышал ее, потому и остановился.

– Помогите! – крикнула она. – Я… заблудилась… Помогите.

Силуэт неторопливо пошел навстречу старухе, не произнося ни слова. На дереве каркнула ворона. Сергеевне стало не по себе.

– Помогите, – сказала она тише.

Силуэт продолжал молча идти к ней, ускоряясь с каждым шагом и приближаясь к ней все быстрее.

Она попятилась, ничего не понимая, но чувствуя неладное, запнулась о корень дерева и упала прямо на сломанную руку, скорчившись и взвыв от ужаса и боли. Сергеевна пыталась подняться, оперевшись на здоровую руку, но так и не поднялась. Не следовало ей спотыкаться. Впрочем, даже если бы не споткнулась, разве сумеет больная старуха далеко убежать.

10

Помню, как мы сдались. Начинался закат, воздух уже был оранжевым, привычно похолодало. Мы собирали валежник для сна, у Лики впервые за несколько дней было хорошее настроение. Она говорила, что сегодня мы должны были вернуться в Москву, а значит, завтра-послезавтра ее отец поймет, что что-то случилось, и начнет нас искать. Он поднимет на уши всю республику, заглянет под каждый куст, под каждый камень, он найдет нас, чего бы ему это ни стоило. «Ты просто не представляешь, что за человек мой отец, – говорила она, – это самый крутой мужик на свете».

– Завтра, послезавтра максимум, мы проснемся от шума вертолета, вот сюда упадет веревочная лестница, мы откроем глаза и увидим, как в небе мой отец высовывается из двери вертолета и орет в рупор: «Сколько можно спать, кто рано встает, тот хорошо живет, умывайтесь и поднимайтесь, в темпе, в темпе, я опаздываю на встречу!» Ты его не пугайся, он резкий, разговаривать может грубо, зло даже, но он не злой совсем, он хороший человек, просто общается вот так. Вы похожи, кстати, с ним, думаю, ты бы тоже могла бизнесом заниматься.

– Я резкая и грубая?

Лика всмотрелась вдаль, прищурилась и сказала:

– Там сидит человек.

Я решила, что она просто уходит от ответа, и разозлилась.

– Там никого нет, не переводи тему.

– Там человек. К сосне привалился.

Я обернулась. Лика бросила палку на землю и пошла, прихрамывая на обе ноги, я пошла за ней. Не знаю, на что мы рассчитывали, мы видели издалека, что человек не шевелится, и поэтому даже не звали, просто молча ковыляли, в надежде, я не знаю, на что, может, на то, что он просто спит. Лика дошла до человека и остановилась. Я увидела, как она протянула руку и сразу же отдернула ее, все было очевидно, но все равно зачем-то продолжила идти.

Старуха в красной спортивной куртке сидела, привалившись к валуну, роились мухи. Ее голова лежала на груди, свисали редкие седые волосы. Лица не было видно. Я посмотрела на синеватые руки, на вздувшееся под курткой тело. Наверное, там все кишит личинками. Рядом стояло пустое ведро, на дне налипло несколько листьев.

– Пойдем отсюда, – сказала я.

Мы повернулись и дошли до лагеря, посмотрели на кучу валежника и, не сговариваясь, пошли дальше в лес.

– Она грибы выкинула, – сказала Лика непонятно зачем, все и так было ясно. – Собрала грибы, заблудилась, тяжело нести стало, грибы выкинула, ведро бросить было жалко. Так и шла с ним.

Я не видела ее лица, но мне показалось, что она плачет.

– Мы не выберемся отсюда, да? – сказала она вдруг очень спокойно. – Нас никто не найдет. Как нас искать в этих бескрайних лесах? Мы умрем здесь.

Я остановилась и прислонилась к сосне. Штаны сползали, куртка стала такой огромной. Раньше она сидела вплотную, а теперь в нее можно закутаться. Я чувствовала себя легкой, хрустальной, будто если упаду, то разобьюсь на тысячу осколков. Я закрыла глаза и вспомнила свою маленькую московскую кухню с красным чайником на плите.

11

Ночью я задремала и проснулась от крика.

– Помогите! Помогите! Мы здесь!

Я проснулась мгновенно, будто и не спала вовсе. Лика стояла и кричала в темноту.

– Что там?

– В лесу кто-то есть, я слышала, они зовут кого-то, – ответила она и продолжила кричать: – Помогите! Мы здесь!

Я поднялась и встала рядом. Лика замолчала. Лес тихо шелестел в ответ.

– Ты что-нибудь слышишь? – спросила Лика.

– Нет, – ответила я.

– Перестали сейчас, но они кричали, я точно слышала.

– Давай вместе попробуем.

И мы кричали: «Помогите! Мы здесь! Кто-нибудь!» – потом молчали и вслушивались в темноту, но нам никто не отвечал. Мы кричали снова и снова, пока я не сказала:

– Там никого нет, давай немного поспим.

– Ты спи, я покараулю, – ответила Лика.

В ту ночь я несколько раз просыпалась от треска веток, открывала глаза, и видела, что Лика стоит и вглядывается в темноту. Потом она возвращалась и садилась рядом.

– Ты в порядке? – один раз спросила я.

– Да, спи.

Когда я проснулась, солнце уже вовсю светило. Лика снова пыталась разжечь костер с помощью осколка стекла. Луч вроде бы фокусировался, но кучка травы и мха не загоралась. Ровная плоскость, ряды рыжих тонких сосен, зеленый мох. Этот лес будет мне сниться в кошмарах. Правая ладонь болела, пальцы почти не сгибались. Шея опухла от укусов мошкары. Было больно все: ходить, сидеть, лежать. На нас не осталось живого места. «Повезло, что мы в тот день были в куртках, – снова подумала я. – Повезло, что зашли в лес в куртках, не повезло, что вообще туда зашли». Я думала одни и те же мысли день за днем.

– Ты поспала хоть немного?

– Нет. Ты ничего не слышала ночью?

– Только тебя.

Лика отбросила кусок бутылки.

– Ничего не получается. Зараза. Черт-черт-черт. Я слышала, будто кто-то кричал, звал кого-то. Слушай, я вот что думаю. Та женщина, которую мы видели, она недавно совсем умерла, так?

– Я похожа на судмедэксперта?

– Мне кажется, недавно, мне кажется, она слишком на человека была похожа, и мухи вокруг нее эти. Так вот, если она недавно умерла и она грибница, она из какой-то соседней деревни должна быть, верно?

– Верно.

– И ее должны искать. И возможно, те, кто ее ищет, в лесу сейчас, думают, что она жива, и будут ее звать. А найдут они нас.

– Ты гений!

Мы шли, кричали, делали паузы и прислушивались в ответ. Нам никто не отвечал. Мы снова шли и снова кричали. Лес молчал. Один раз мы видели бредущего человека впереди, но он не отозвался на крик, а у нас было правило: если кто-то не отвечает, мы за ним не идем.

Через пару часов мы вышли на тропинку, первую встреченную тропинку за неделю. Лика от радости разревелась, села на землю и рыдала, я села рядом и смотрела на нее, грязную, изможденную, исцарапанную и искусанную насекомыми, больше похожую на бомжа, чем на ту Лику, которую я знала прежде, но все еще с красной помадой на губах, и мы сидели на тропинке и не могли заставить себя встать и пойти. Не знаю, почему мы не шли: то ли от того, что не было сил, то ли от страха, что тропинка может кончиться тупиком.

– Ладно, пойдем. – Лика поднялась, вытирая слезы рукавом куртки. – Пойдем. У меня помада не размазалась?

– Все отлично у тебя.

– Ну смотри, в деревне зеркало будет, если размазалась, я запомню, что ты мне соврала.

– Пойдем.

Слезы оставили на лице Лики бороздки, и стало видно, насколько же у нее грязное лицо. Наверное, я выглядела еще хуже, она хоть как-то старалась следить за собой, хоть без воды это было и сложно.

Мы пошли по тропинке, наугад выбрав направление. Лес был густым, ветки деревьев опускались низко, я могла пройти, а Лике приходилось идти пригнувшись.

– Отец одно время увлекался разными духовными практиками, – сказала она, – и ездил даже в Индию медитировать и молчать в монастыре. Такая практика: медитируешь и молчишь десять дней. Разговаривать совсем нельзя, нельзя произносить ни звука. Ну и он решил меня тоже отправить, потому что я много говорю всегда, он сказал, что мне может быть полезно некоторое время помолчать. А мне интересно было, и я поехала.

– Так-так?

– Десять дней провела там. По утрам завтракали какой-то кашей на воде, потом три часа медитировали, потом обедали какой-то кашей на воде и овощами какими-то сырыми, после обеда было свободное время – я в основном гуляла вокруг монастыря, – потом медитация, ужин (угадай, что было на ужин) и отбой. И ни слова произнести было нельзя. Я в первый день попробовала, на меня монахи зашипели так злобно. Говорить, значит, нельзя, а шипеть можно.

– Понравилось тебе молчать?

– Ты знаешь, да. Это прикольно. Первые дня три молчать приятно, появляется ощущение спокойствия какого-то внутреннего. Следующие пару дней очень хочется что-нибудь сказать или даже закричать. А потом появляется страх, что, когда все это закончится, ты начнешь говорить, но никто тебе не будет отвечать. Я последний день молчания так боялась, прямо представляла, как все закончилось, я возвращаюсь домой, звоню подруге, а она берет трубку и молчит. Я что-то ей говорю, а она молчит. Приезжаю домой, открываю дверь, а отец молча уходит в другую комнату. И куда бы я ни пошла, что бы я ни сказала, все в ответ будут молчать. И со мной никогда больше никто не заговорит, никто.

– Как жутко.

– Я это к чему. У меня сейчас, знаешь, какой самый большой страх?

– Какой?

– Что в мире не осталось никакой еды, кроме черники и брусники. Мы выйдем из леса, придем в деревню, постучим в дом, откроет бабушка. Спросим, есть ли у нее что-то поесть, а она такая: «Конечно, деточки, есть пирожки с черникой».

– А потом добавит: «И с брусникой»?

– Именно.

Я засмеялась. Ветки стали еще ниже, теперь пригибаться приходилось и мне. Лес сгущался. Я подумала, точно ли эта тропинка ведет к деревне или дороге, или, наоборот, уходит глубже в лес, но решила, что день в любом случае в самом разгаре, так что если мы в течение часа или двух не выйдем к деревне или тропе пошире, то до вечера еще успеем развернуться и пойти в противоположном направлении.

– Представляешь, как местные обалдеют от нашего появления. Выйдем к тихой деревне какой-нибудь, пасторальной такой, стада коров пасутся на лугу, босые дети гоняют палкой велосипедные камеры, ничего не происходило с 1975 года.

– А в 1975 году один мужик у другого украл козу и вся деревня год это обсуждала?

Лес привычно шуршал, птица перелетела с ветки на ветку. Было тихо. Дороги не было слышно. Впереди треснула ветка. Затем еще одна. Затем еще. Кто-то шел по лесу.

– Помогите! – закричала Лика. – Мы здесь! Помогите!

– На помощь!

И мы побежали вперед по тропинке, забыв о том, что решили не бежать навстречу тому, что нам не отвечает. Ветка хлестнула меня по лицу и обожгла нос, затем еще одна, губа стала мокрой, я почувствовала стекающую каплю теплой крови, на секунду остановилась, и Лика успела убежать вперед.

Треск веток усиливался, тропинка начала петлять, Лика то скрывалась из виду, то появлялась снова. Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

– Подожди!

Кажется, она меня не услышала. Я слышала, как она бежит впереди и нарастающий треск веток. Я отдышалась и бросилась бежать дальше, первый поворот – ее нет, второй – ее нет, за третьим поворотом я чуть не налетела на нее, она стояла как статуя, не шевелясь, я затормозила в последнюю секунду, споткнулась об корень и упала, задев рукой ее ногу. Она не произнесла ни звука. Я поднялась.

В паре метров от тропинки стоял медведь. Большой коричневый медведь стоял на задних лапах и внимательно смотрел на Лику. Его голова немного покачивалась, он разглядывал нас и не издавал ни звука. «Какой худой и высокий, – мелькнула мысль, – почему он такой, может, болеет? Совсем не похож на плюшевого мишку». Я посмотрела на его руки. Всегда думала, что у медведей лапы – большие мягкие круглые лапы, как у кошек, – но у него были не лапы, а длинные руки, обтянутые мехом, с длинными почти человеческими пальцами, заканчивающимися черными ногтями. Он пошевелил пальцами на правой руке, будто размышляя о чем-то. Затем опустился на четыре лапы, и стало ясно, что он вовсе не худой, он огромный. «Сейчас кинется», – подумала я.

Лика схватила меня за запястье и крепко сжала, ее ладонь была мокрой и сильно тряслась. Я мельком посмотрела на нее, она стояла с закрытыми глазами. Нужно было поднять что-то с земли, какой-то камень или палку, нужно же как-то бороться, нельзя умирать вот так, но я боялась отвести от него взгляд даже на секунду. Медведь, посмотрев на меня в последний раз, повернулся, показал свой гигантский меховой зад и, перекатываясь со стороны на сторону, неторопливо ушел за бурелом. На секунду он скрылся из вида, но затем появился вдали, он все так же шел прочь своей неторопливой походкой.

– Он ушел, – тихо сказала я. – Ушел.

Лика открыла глаза. Мы повернулись и пошли обратно, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее. Я постоянно оборачивалась назад, но медведю, видимо, не было до нас никакого дела.

Вскоре мы вышли к реке. Это была первая нормальная вода, увиденная за неделю, но сил не было даже на то, чтобы нормально обрадоваться.

– Здесь нельзя оставаться, – только сказала я, – сюда звери приходят воды попить. Пойдем вдоль берега. Река в любом случае приведет к деревне.

Прежде чем пойти дальше, мы все-таки подошли к воде, умылись и напились.

12

Мы шли вдоль реки три дня. Она была узкой, с прозрачной водой и валунами на дне. Пляж – мы так называли каменисто-песчаную полоску земли между водой и обрывом – порой прерывался, и приходилось карабкаться по обрыву наверх, цепляясь за корни деревьев, и идти по кромке соснового леса, а когда пляж начинался снова, мы спускались и шли рядом с водой.

Река петляла, течение было быстрым, иногда мы видели небольшие пороги, образованные валунами на дне. Каждый раз, услышав издалека бурление воды, я думала, что сейчас из-за поворота появятся веселые туристы на байдарках, но там не было никого. Во всем мире будто не осталось никого, кроме нас с Ликой.

У нас больше не было проблем с водой, мы стали чувствовать себя лучше, мои головные боли почти прекратились, но появилась, а точнее проявилась, новая проблема: очень хотелось есть. Лика рассказала, что она много раз голодала – чтобы похудеть, конечно, а не как сейчас, – и основной фокус в том, что если не пить, то и есть не хочется. А если ударить топором по ноге, голова перестанет болеть. Думаю, так это работает. Мы часто останавливались и ели горстями чернику и бруснику. Лика хотела есть грибы, я была против: мы не разбирались в грибах, да и знакомыми сырыми грибами можно отравиться, – но она все равно ела их, когда думала, что я не замечаю. Иногда мы ели мягкие иголки лиственницы, один раз я съела червя, это была просто мерзость.

Лике приходилось поддерживать джинсы руками, чтобы они не падали при ходьбе, пока мы не нашли обрывок веревки, заменивший ей ремень. У меня в штанах был ремень, но дырок в нем перестало хватать, и я проделала еще одну маникюрными ножницами, а затем и еще одну, и еще. По ночам снилось, будто я в магазине хватаю с полок продукты и швыряю их за пазуху. Пространство между футболкой и телом было таким огромным, что я кидала туда еще и еще: и курицу, и картошку, и банки консервов, и бутылки масла, – и там все еще оставалось место. В одном из таких снов ко мне подошла продавщица и попыталась отобрать у меня банку горошка, я разозлилась и била ее банкой по лицу, пока оно не превратилось в кровавое месиво. Потом я продолжила хватать продукты.

– Отец с ума сходит, – говорила Лика. – Теперь уже все. Теперь он точно понимает, что что-то случилось, он ищет нас. Интересно, нашли ли уже машину, и если да, то прочесывают ли лес. Господи, нужно было что-то в лесу оставлять, стрелки, может, на деревьях выпиливать, знаки какие-то, почему мы такие идиотки.

– Скоро выйдем отсюда. На реке должна быть деревня, не может не быть.

В особенно жаркий день мы постирали белье и футболки и искупались. Река была очень быстрой, было страшно, что может унести течением и ударить об камни, да и сил держаться на воде не было, поэтому мы просто зашли по колено, полили себя ледяной водой, потерли травой и как могли постирали футболки. Потом мы пошли дальше.

Вечером худшие опасения оправдались: река закончилась большим безлюдным озером, окруженным соснами и травой. Начинало темнеть. Вода блестела в закатных лучах и тихо, уютно плескалась о песчаный берег. Противоположный берег было плохо видно, но, насколько мы могли рассмотреть, домов там не было, только темные верхушки бесконечного соснового леса.

– К черту, – сказала Лика, отошла от воды и легла на траву. – Нет здесь никаких деревень. Ничего здесь нет.

Я подошла к воде и умылась. Вгляделась в противоположный берег. Ни домов, ни намека на дым.

– Давай валежник собирать? – сказала я Лике. – Холодает.

– К черту, – повторила Лика.

Я зашла в шумящий, перекрикивающийся разными голосами лес и начала собирать валежник. Были сумерки, время теней, иногда казалось, что кто-то стоит сзади, я спиной ощущала чей-то взгляд, но не обращала внимания – может, мне просто надоело бояться, а может, просто не осталось сил. Я собирала ветки.

Куча веток была уже больше, чем удобно нести, и я вернулась на пляж, бросила ее возле Лики. Села рядом.

– Может, плот сделаем?

– Чего?

– Плот. Найдем пару бревен, скрепим веревкой, ремнем, еще что-нибудь найдем, да хоть из осоки, вон, сплетем. Построим плот и поплывем обратно вниз по течению реки. Если деревни нет здесь, то она должна быть там.

– Отличный план, ни одного слабого места.

– Я пытаюсь тебя подбодрить.

– Извини. Знаешь, о чем я думаю? – сказала Лика. – Тот день, когда мы в лес зашли. Мы собрались, выехали из гостиницы, позавтракали.

– В кафе «Калевала».

– Ага. Потом выехали на трассу. Ты за рулем была. Разогналась, как обычно, ехала агрессивно, всех обгоняла.

– Ну извини.

– Да я не об этом. Мы начали обгонять грузовик, а там машина на встречке была. Она так близко была, я лицо водителя увидела: он бледный был, молодой, в очках. На желтой «Ниве». Я увидела его лицо и поняла, что мы не успеем вернуться на свою полосу. Что некуда возвращаться – справа фура, слева обрыв и озеро, а прямо перед нами эта «Нива».

– Фуру мы уже успели проскочить, наша полоса свободна была.

– Не была она свободна. Я посмотрела в правое стекло, там были задние колеса фуры, а прямо перед нами уже «Нива». Мы не успевали ни вернуться обратно и спрятаться за фуру, ни ее обогнать. Я от страха вдох сделать не могла, вцепилась в сиденье и зажмурилась. Не знаю, какая у нас скорость была, но думаю, больше ста двадцати. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, мы уже в своей полосе были, фура далеко позади осталась. И после этого я предложила остановиться морошку поискать, потому что нужно было остановиться, а я боялась просто начать на тебя орать и поссориться, ведь нам же дальше еще ехать. Мы съехали на грунтовку, ушли в лес. И тогда все и началось.

– Ты это к чему?

– Я к тому, что не могли мы успеть проскочить, мы должны были врезаться в эту «Ниву».

– До «Нивы» еще метров тридцать оставалось, а фуру мы уже проехали. Я перестроилась на нашу полосу, и все.

– Не проехали мы фуру, я ее задние колеса в боковом окне видела. И «Нива» была прямо перед нами. Лес этот странный, бесконечный. Как думаешь, что, если мы разбились тогда на трассе? И поэтому можем без воды и еды жить, и поэтому тени видим, и голоса слышим, и звери нас не трогают. Я все истории разные вспоминаю, всю жизнь в голове прокручиваю. А лес не кончается, и мы идем, и идем, и идем.

– Ты что несешь? Думаешь, мы в аду?

– В чистилище.

Я села и посмотрела на Лику. Она лежала с закрытыми глазами, раскинув руки, видимо представляя себя долбаным князем Болконским на Аустерлицком поле. Только не было никакого поля, был небольшой пляж, покрытый травой и засыпанный сосновыми иголками, с узкой песчаной полоской у воды. Футболка и куртка Лики были в серо-коричневых разводах, как и ее лицо. На иссушенных, потрескавшихся губах – красная помада. Наверное, когда помада закончится, она свихнется окончательно.

Пауза затянулась.

– И давно ты об этом думаешь?

Лика не открывала глаза.

– С того дня, как увидела тот зеленый пруд с кувшинками. Это был тот самый пруд из моего детства, не просто похожий – тот самый. Я сразу вспомнила его, тебе только не хотела говорить.

– Слушай, пойдем валежник собирать. Стемнеет сейчас. Холодно.

– Ну пойдем.

Лика открыла глаза, поморщилась. Села и посмотрела по сторонам. Вгляделась куда-то влево.

– Это дом? Ты видишь это? Вон там, почти на том берегу, между соснами что-то большое и темное.

Я поднялась и всмотрелась вдаль.

– Мне кажется, это кусты.

– Это не кусты. Пойдем.

Стремительно темнело, заухали первые проснувшиеся совы. Где-то вдали привычно завыли не то собаки, не то волки. Мы пробирались через лес минут тридцать, и с каждым шагом становилось очевиднее, что в лесу действительно что-то есть.

Наконец мы вышли на небольшую поляну, на которой стоял темный двухэтажный бревенчатый дом с деревянным крыльцом, верандой и широкими ступеньками. За домом стояли два сарая, дальше еще один сарай поменьше, похоже туалет. Непроницаемые зашторенные окна. Сосновый лес с трех сторон и темно-синее озеро с четвертой.

– Эй! Здесь есть кто-нибудь? – крикнула Лика.

13

Катя вышла на кухню, поставила чайник и кастрюлю на плиту, вернулась в комнату, села на кровать, закрыла лицо руками. Вскочила, поправила криво стоящий стул. Подобрала медвежонка, посадила его на кровать. Чайник же на плите. Вернулась на кухню.

В деревне практически никого не было: муж и почти все соседи продолжали искать Оленьку. Катя тоже искала до самой ночи, потом подумала: а вдруг она сама вернулась, а вдруг нашлась, а дома никого, а вдруг она и не уходила в лес, а где-нибудь в деревне спряталась в сарае чьем-нибудь и заснула, – и прибежала обратно домой, но дома Оленьки не было, и у соседей не было, они с мужем обыскали всю деревню, прежде чем пойти на поиски в лес.

И теперь Катя кипятила чайник, подогревала суп – найдут ее, принесут, а дома нет горячей еды – и вглядывалась в темноту за окном. «Права была мама, – отстраненно подумала Катя, – из меня мать никудышная, как можно было ребенка потерять».

Оленька пропала несколько часов назад. Она играла во дворе со щенком, привезенным ей папой накануне из соседней деревни, громко разговаривала с ним, Катя прекрасно слышала ее из дома. Потом забегалась, не заметила, как смолк голос, а когда во двор вышла, там не было ни дочери, ни щенка. «Права была мать, – подумала Катя, – права».

Часы на стене оглушительно тикали, она раньше и не замечала, как громко они тикают. Тик-так, тик-так. «Господи, если ты есть, пусть Оля найдется, пусть найдется». В соседнем дворе оглушительно залаяла собака, будто учуяв кого-то, Катя бросилась на улицу. Нет, никого, кошка, может, мимо прошла. Катя всмотрелась в темноту. Через два дома уже начинался мрачный лес, где-то там соседи ходили с фонарями и звали девочку. Надо к ним, надо с ними искать. Катя чуть не побежала к лесу прямо так, в домашних тапках, но вспомнила про плиту и вернулась. Выключила, сняла чайник. Просто пусть она найдется.

Тик-так, тик-так. Час ночи. Господи. Катя пошла в детскую, села на кровать. Надо фонарь взять и бежать в лес. Чего тут сидеть, нет ее здесь. Соседская собака снова залаяла, ей начали вторить другие собаки. Катя не шелохнулась: опять кошка.

Послышался скрип калитки и голос Вермеевой, жившей в доме на краю леса:

– Хозяйка, открывай, нашлась малая твоя!

Катя рванула в прихожую так, что чуть не упала, распахнула незапертую дверь, схватила дочку из рук Вермеевой, прижала к груди. Оленька была грязной с ног до головы, в листьях и сосновых иголках, с царапиной на щеке. На крыльце стоял и вилял хвостом лопоухий серый щенок.

– Стук в дверь, представляешь, а у меня бессонница, повезло, что я не сплю. Я в окно выглянула, там вроде никого. Ну я подумала – померещилось, хотела уже лечь обратно, как что-то дернуло меня. Будто почувствовала что-то, понимаешь? Халат надела, пошла, открываю дверь, а там малая твоя сидит и щенок ваш рядом. Я ей говорю: «Ты чего тут делаешь, тебя все обыскались…»

– Спасибо, – сказала Катя Вермеевой. – Господи, спасибо.

– Мама, пусти, больно, – сказала Оленька, начала брыкаться и захныкала.

– Надо мужикам позвонить, а то так до утра и будут по лесу ходить, ты позвонишь или мне позвонить? Во дает твоя малая, всех переполошила. Я ее спрашиваю: «Ты где была?» А она мне: «В лесу». – «А что ты там делала?» – «Я к маме хочу». Ну, если бы мои дети такое устроили, я бы им устроила…

– Спасибо, – повторила Катя. – Мы пойдем, я позвоню всем, спасибо вам большое!

Она занесла Оленьку в дом и начала суетиться: помыть дочку (хорошо, что чайник вскипятила), дозвониться до мужа или кого из соседей (не получается), покормить ребенка (хорошо, что еда готова). Катя то плакала – и Оля, посмотрев на нее, начинала плакать тоже, – то благодарила Господа, то ругалась и заклинала: «Никогда больше, никогда больше не уходи со двора, а то посажу тебя на цепь, как собаку», и дочка начинала хныкать и капризничать. Предположения Кати были верными: щенок убежал в лес, и дочка пошла за ним да и заблудилась, испугалась и сидела, спрятавшись в овраге, все это время.

И только глубокой ночью, когда ребенок был сыт, вымыт, одет в пижамку с клоунами и укутан в одеяло, до мужиков удалось дозвониться и они уже возвращались из леса, Катя спросила:

– Оль, а как ты из леса-то смогла сама выйти? Тебя щенок обратно привел?

– Не скажу.

– Почему не скажешь?

Оленька посмотрела по сторонам и, убедившись, что вокруг никого нет, сказала шепотом:

– Если я скажу, ведьма вернется и убьет тебя.

14

Я разбила окно. Мне пришлось спорить с Ликой, кутаясь в куртку, прыгая на месте и дрожа от вечернего холода: она говорила, что разбивать окна в чужом доме нехорошо и лучше переночевать в незапертом сарае, а наутро, может, появятся хозяева. Я объясняла, что, если бы хозяин знал, что с нами случилось, он наверняка не был бы против, если мы залезем внутрь. Когда меня достал этот разговор, я просто взяла камень и швырнула в окно, стекло с грохотом разлетелось, камень всколыхнул темную штору и глухо упал на пол в доме. Я обмотала руку курткой, убрала крупные осколки и залезла внутрь.

В доме было совсем темно, я шарила рукой по стене рядом с дверью и искала выключатель, но потом сообразила, что проводов рядом с домом не было, да и откуда в этом глухом лесу может быть электричество. Тугой замок на двери не поддавался, только минут через пять я смогла его открыть и впустить Лику внутрь. В свете луны угадывались очертания дивана, кухни, лестницы на второй этаж. Мы попытались найти спички, или свечи, или хоть что-то, но было слишком темно, я порезалась ножом, лежавшим в одном из ящиков, после чего мы решили обыскать дом утром. Дом скрипел и недовольно потрескивал, явно не радуясь нашему вторжению, Лика периодически пугалась и оборачивалась в темноту комнат.

Мы поднялись на второй этаж по шаткой – то ли временной, то ли паршиво сделанной – лестнице и на ощупь нашли дверь в комнату. Распахнули шторы, в свете луны стала видна небольшая комната без какой-либо мебели. На двери, к счастью, был замок, я закрыла его, и мы легли на пол, накрывшись нашими куртками и сверху еще куском полиэтилена, найденного на первом этаже. Я подумала, что спать обеим нам нельзя, кто-то должен дежурить на случай внезапного появления хозяина или хозяйки дома, но под полиэтиленом было так тепло, практически как под пуховым одеялом, даже ноги будто начали согреваться впервые за эти недели, и я все-таки заснула.

Когда я проснулась, в доме было уже светло и под полиэтиленом была та еще парилка. Судя по солнцу, была уже середина дня. Лики рядом не было. Я спустилась на первый этаж, осматривая место, в котором мы ночевали: стены из бревен, деревянная, качающаяся лестница без перил, небольшие комнаты практически без мебели, большая белая печь на первом этаже. Полное отсутствие личных вещей, будто в доме и не жил никто никогда, будто кто-то начал его строить и бросил. Вид на лес из всех окон, только из кухни был виден берег озера.

На небольшой кухне стоял круглый стол, на нем рядком лежали газовая горелка, кастрюля с желтоватой водой, видимо, набранной в озере, пачка чая и сахара, несколько коробков спичек, начатая пачка макарон, упаковка длинных восковых свечей, карта, миска, накрытая куском полиэтилена, в ней немного уже сваренных макарон. О боже, чай и еда. Я потрогала кастрюлю – еще горячая, – нашла в ящике кружку с изображением веселого Деда Мороза, скачущего на олене, – «С Новым годом!» – заварила чай с тремя ложками сахара. Стала пить чай маленькими глотками, одновременно запихивая в рот уже остывшие макароны. Выглянула в окно. Лика сидела на берегу озера и кидала камни в воду. Я пошла к ней вместе с кружкой и миской. Камни отскакивали и весело прыгали по блестящей ровной поверхности озера.

– Здесь никого нет, – сказала она. – Похоже, тут не живет никто. И тропы рядом нет. Но я нашла чай, макароны, спички, свечи – хоть что-то. Может, печку затопить? Может, дым из трубы увидят те, кто нас ищет?

15

Мы прожили в этом странном доме около двух недель, днем он был спокойным и уютным, безопасным, а по ночам шумел и потрескивал, будто призраки ходят по его комнатам и скрипят половицами. Мы не смогли нормально растопить печь: дым начал идти в комнату, и мы испугались, что можем угореть, но жгли костер рядом с домом. Один раз над нами пролетел вертолет, мы побежали за ним и прыгали на берегу озера, размахивая руками, пока вертолет не скрылся за деревьями.

– Сейчас вернется, – сказала Лика. – Он не мог нас не увидеть, сейчас развернется и вернется. Надо подать сигнал.

Мы сложили на берегу большие буквы SOS из веток и подожгли их, но вертолет так и не вернулся. Больше над нами никто не пролетал, кроме стай крикливых ворон. Лика нашла в доме фольгу и завернула в нее камушки. Вечерами она выходила на крыльцо и бросала их высоко в небо, вороны пикировали вниз, пытаясь подхватить блестевшие камушки, а она веселилась и хохотала. Мы жарили грибы все в той же кастрюльке и ели их с макаронами, растянув единственную пачку почти на неделю, а потом просто ели грибы без ничего. Варили компот из ягод черники. Шли дни, иногда я думала: а что, если началась война, что, если России больше нет, и поэтому нас никто не ищет, и поэтому вертолеты не обращают на нас внимания. Может, и нет никаких Москвы и Петербурга, может, уже все превратилось в пепел, может, и во всем мире так. Может, на Земле не осталось никого, кроме нас в лесу. Что, если этот лес – все, что у нас осталось.

Однажды вечером, когда мы ложились спать, я сказала Лике:

– Знаешь, человек, построивший этот странный дом, в каком-то смысле исполнил мою мечту.

– Жить в лесу?

– Не совсем, скорее в крепости. Я, когда маленькая была, мечтала, что вырасту, построю себе крепость, поставлю часовых по периметру, буду там сидеть, а они будут меня охранять и никто не сможет меня оттуда достать, а если кто-то приблизится к крепости, часовые начнут стрелять. Не сразу, конечно, сначала они крикнут: «Стой, кто идет?!» – и только потом откроют огонь, а я буду спать в темной маленькой комнате на вершине башни, читать книжки, смотреть на бескрайние поля вокруг и знать, что мне не нужно оттуда выходить никуда. Этот дом… это, конечно, не крепость, но вокруг тайга, к нему даже тропинки нет. Может, человек, строивший его, думал о чем-то похожем.

Лика села на кровати, в темноте было не разобрать ее выражение лица, но голос прозвучал удивленно:

– Что у тебя было за детство, что ты мечтала быть запертой в башне?

– Давай спать, – я уже пожалела, что брякнула это ей, – ненавижу трепаться о своем детстве.

16

Макароны закончились, закончился газовый баллон для горелки, топить печь мы так и не научились. Нас никто не смог найти, а может, даже и не пытался. Оставаться в доме – хотя в нем и было определенно безопаснее, чем в лесу, – мы не видели смысла. К тому же становилось все холоднее, все чаще шли дожди, приближалась осень, и мы понимали, что скоро наступят настоящие холода и мы уже не сможем выйти из леса.

От найденной в доме карты особо не было толку: мы понятия не имели, где находимся. Может, мы вообще уже в Финляндии и, когда выйдем из леса, увидим не разбитый асфальт и бабушку, продающую пирожки у обочины, а гладкую аккуратную дорогу и фермера Йоханнеса.

Мы видели на карте, что похожих безлюдных озер в Карелии были десятки, определить, какое из них наше, было невозможно, но в любом случае выглядело так, что правильнее двигаться на юг: там больше деревень. Мы собрали вещи: закутали спички в полиэтилен, из него же сделали что-то похожее на куртки, взяли остатки чая, сахара, кастрюлю – и двинулись на юг.

Погода портилась. Ночевать в лесу без костра стало невозможно, однажды ночью выпал снег, но, слава богу, у нас теперь были спички, и вечерами мы разводили огонь и следили за ним по очереди. Идти стало тяжелее, казалось, передышка в доме не принесла новых сил, а отняла последние. Мы выпиливали зарубки на деревьях, чтобы, если что, вернуться обратно к дому. У меня снова начались головные боли.

– А почему ты после развода с отцом осталась? – спросила я однажды Лику.

Последние дни мы почти не разговаривали, молча шли по лесу друг за другом, стараясь двигаться точно по прямой.

– Да это как-то не обсуждалось, – сказала она. – Отец просто сказал, что я остаюсь с ним, и все. И забрал меня. Мама с ним боялась спорить.

– Круто. Обычно отцам плевать на своих детей, а он тебя забрал.

– Мой отец – сложный человек. Я в детстве его очень боялась, хотя он не бил меня, ничего такого. Но я все равно его боялась. Я хотела остаться с мамой, но меня никто не спрашивал, как ты понимаешь. Сейчас я лучше отца понимаю, он хороший человек и любит меня очень, но в детстве мне он казался настоящим монстром. Я только недавно поняла, что мне с ним на самом деле очень повезло.

Мы остановились. Я выпиливала черточку на сосне, Лика, воспользовавшись моментом, села на землю и обхватила ноги. Небо заволокло низкими серыми облаками. Снова начинался дождь.

17

Дождь лил три дня практически без остановки. Полиэтилен больше не спасал, мы промокли и продрогли. Развести костер не удавалось; мы пытались сделать небольшой домик из веток и развести огонь внутри него, но ничего не получалось. Мы больше не спали: было понятно, что если заснем, то уже не проснемся. Стало слишком холодно.

Я продолжала идти и пыталась подбадривать Лику, но на самом деле уже сдалась. Я понимала, что нам не выжить. Мы делали остановки часто, слишком часто, было ясно, что после очередной остановки мы не сможем идти дальше. Так и произошло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.