Лорен Маккензи
Три пары

Брендану, Алексу и Сэму с любовью

The Couples

Lauren Mackenzie

Copyright © John Murray Publishers Ltd

Перевод с английского Ксении Новиковой

Литературный редактор Иванова Людмила

© Новикова К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформлениеООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1
Мы как дети

Любовь не начинается и не заканчивается так, как мы полагаем. Любовь – это битва, любовь – это война. Любовь – это взросление.

Джеймс Болдуин. Мое имя никому не известно: Записки сына Америки

Ева свернулась калачиком на подоконнике раздвижного чердачного окна, задернула шторы и плотно прижала колени к груди. Снаружи висел густой утренний туман. Она была как астронавт в космической капсуле, парящий в невесомости. Она дрожала.

Ее замутило. Ева опустила верхнюю створку окна и высунулась в мягкий, влажный воздух. Вчера ей было видно на многие мили во всех направлениях: леса и горы, нетронутые поля и ветряную электростанцию. Сегодня утром ориентиров, по которым можно было понять свое местоположение, не осталось. Залаяла собака. На лужайке под ее окном лежал босой мужчина в черном костюме, свернувшийся в позе эмбриона.

Фрэнк.

Она задумалась, не следует ли спуститься вниз и проверить его: вдруг он мертв? Но тут он перевернулся на спину и широко раскинул руки, словно на распятии. Это ее рассмешило. Даже в свои худшие моменты Фрэнк ее забавлял. А вчера вечером он был очень забавным.

Они потратили не одну неделю, убеждая Фрэнка, что необходимо отпраздновать его сорок восьмой день рождения и что поездка куда-нибудь на выходные будет лучшим способом это сделать. После финансового краха[1] не было ничего, кроме плохих новостей. Восстановление казалось невозможным, полный коллапс общества был неизбежен, и никто, даже правительство, казалось, не знало, что делать: кроме того, что вина лежит на них, на людях. Ева не понимала, как ей удалось справиться с этим хаосом, учитывая, что большую часть последних семи лет – с момента рождения близнецов – она провела, загружая и разгружая стиральную машину.

Когда Фрэнк сдался с условием, что они не возьмут с собой детей – против этого никто не возражал, – поиски няни для трех комплектов детей на выходные чуть не уничтожили их. Потом начались поиски места, достаточно далекого от Дублина, чтобы почувствовать, что они и правда уехали, но достаточно близкого, чтобы не потратить драгоценное время на длинную дорогу. Выбор пал на Харвуд-хаус, георгианское загородное поместье в графстве Лиишь. Дом был слегка запущен: согласно отзывам, в нем гуляли сквозняки и шумела сантехника, – что обеспечило его доступность.

В ту сентябрьскую субботу они приехали сразу после трех: три пары на двух машинах. Харвуд-хаус был великолепен: трехэтажный, возвышающийся над густой бархатной лужайкой, желтовато-зеленой в золотистом дневном свете, с гранитными ступенями, спускающимися от обшитой панелями входной двери, словно шлейф вечернего платья. Ева вылезла из своего крохотного «Фиата», вытянула ноги, расправила плечи и глубоко вдохнула. Ее удивил запах гнилых апельсинов.

– Чем это пахнет?

Ее муж стоял у багажника машины, выгружая вещи. Зазвенели бутылки. Шэй остановился, принюхался и пожал плечами:

– Деревней?

Ева потеряла Конора и Беатрис из виду на автостраде вскоре после того, как они выехали, но сейчас их серебристый «БМВ» был припаркован на обочине гравийной дороги: передние сиденья были пусты, двери нараспашку. Они стояли возле дома, указывая друг другу на какие-то его элементы, как будто обдумывали его покупку. В толстых шерстяных свитерах и зеленых резиновых сапогах «Хантер» они выглядели так, словно уже его купили.

Обе задние двери «БМВ» распахнулись. Фрэнк и Лиззи медленно вылезли каждый из своей, их одежда была замята и топорщилась, а глаза они прикрывали от неяркого света. Они остановились бок о бок и заморгали.

– Господи, ого… – сказала Лиззи.

– И тут будем только мы, да? – спросил Фрэнк.

– Больше никого, – подтвердила Ева. – С днем рождения.

– Юх-ху-у… – сказал Фрэнк.

Покрытая слоями черной краски входная дверь открылась, подрагивая и грохоча. Хозяйке дома Давине Фицсаймонс было около семидесяти, но она носила длинные седые волосы распущенными. Она вытянула одну руку в знак приветствия, в другой торчала зажженная сигарета. Рядом с ней стоял черный лабрадор и осматривал их. Они все встали немного ровнее.

– Добро пожаловать! Mi casa es su casa![2] – сказала Давина.

Так оно и оказалось: сначала напитки перед ужином в обшитой панелями библиотеке, где все вели себя наилучшим образом, потом сам ужин: бефстроганов и шоколадный мусс – их подавала сама Давина, которая все время курила и рассказывала им очаровательные эпизоды времен былой славы этого дома. Она родилась в Харвуде, в Харвуде и умрет. Последняя фраза сопровождалась подмигиванием и отрывистым кашлем.

При свете свечей потрескавшаяся штукатурка и рваные шторы утонули в тенях, и былое величие дома выступило на поверхность. В свою очередь, мужские голоса замедлились и стали ниже, а женский смех обрел мелодичность. К тому времени, когда все шестеро отправились в деревенский паб на поиски местного колорита и пинты пива после ужина, они уже вовсю нежничали друг с другом.

Экстази купил Фрэнк: полдюжины таблеток у парня, что болтался возле автомата по продаже сигарет. Фрэнк пил без перерыва с тех пор, как они приехали, и от этого становился еще больше самим собой, чем когда-либо, – неистовым, общительным и громким. Ева напрягалась всякий раз, когда он подходил слишком близко: с одинаковой вероятностью он мог начать и тыкать ее, и обниматься. Их усадили в уютном уголке с красными велюровыми диванчиками и стенкой из янтарного бутылочного стекла, закрывавшей стол от остальных посетителей.

– Ты ненормальный? – спросил Конор.

Все обернулись посмотреть на паренька. Молодой, в футболке «Манчестер Сити».

– У меня есть вопросы к его выбору футбольной команды, но он вроде нормальный, – сказал Фрэнк. Он запил таблетку пивом, а затем вытянул ладонь с оставшимися, предлагая их другим. – У меня же день рождения. – Это было одновременно и констатацией факта, и мольбой.

– Конечно, а на случай бэд трипа у нас есть дежурный врач, – сказал Шэй, взяв одну.

– Даже не думайте, – Конор сделал большой глоток пива. – И не надейтесь на меня.

Несмотря на то что они с Шэем достигли совершеннолетия в девяностых, на пять лет позже всех остальных, Ева не могла вспомнить, когда они в последний раз что-нибудь принимали, – и даже тогда ни за что не купили бы наркотики у незнакомца.

– Давай, Ева. Я знаю, ты этого хочешь, – Фрэнк иногда смотрел на нее так, что ей хотелось извиниться перед Лиззи.

– Я приму, если ты примешь, – сказала Лиззи.

Шэй зашептал Еве на ухо:

– Без тебя будет не так весело.

Ева не хотела, чтобы вечеринка распалась так рано. Все или ничего – и варианта «ничего» уже не осталось. Она взяла таблетку, разломила ее ногтем пополам и передала половинку Лиззи.

– Умница, – сказала Лиззи.

Ева запила свою половинку глотком мерло и почувствовала, как сводит желудок. Лиззи выдохнула.

– Хочу, чтобы вы все знали, что я вас люблю, на случай, если что-нибудь пойдет… через жопу. – Кажется, у нее заблестели глаза. Лиззи была актрисой и умела плакать по требованию. С ней надо было оставаться начеку. Фрэнк наклонил голову, рассматривая ее с таким холодным скептицизмом, что все рассмеялись. Ева заметила, как Беатрис и Конор обменялись одними из тех косых взглядов, движений бровей и наклонов головы, которыми умеют обмениваться только пары. Беатрис постучала по ладони Фрэнка, и он передал ей таблетку. Диван вздохнул, когда Конор откинулся на него.

– Было так весело, – сказала Беатрис. – До детей. Тогда мы ничего не боялись.

– Это потому, что нам тогда нечего было терять, – сказал Конор. Он издал высокий, слишком нарочитый смешок.

– А нам до сих пор нечего, – сказал Шэй со смехом.

Фрэнк повернулся к Конору и предложил ему таблетку:

– Ты же не хочешь отрываться от компании.

– Да ну? – Конор бросил таблетку в карман рубашки. – Коронеру она понадобится как улика.

– Конор! – взвизгнула Лиззи и мягко шлепнула его. Они флиртовали как подростки, притворяющиеся, что ненавидят друг друга.

Фрэнк опустошил свой бокал.

– Туше.

Когда они вышли из паба, дул ветер, дорога к дому светилась в лунном свете. Беатрис шла впереди, ее волосы засеребрились, а широкий подол синего платья развевался во все стороны. Лиззи повисла на руке Шэя, утверждая, что ей страшно. А еще она была пьяна, а ее длинное бархатное платье и босоножки на платформе представляли собой опасную для ходьбы комбинацию. Ева, Конор и Фрэнк замыкали шествие, двигаясь гуськом и погрузившись в себя.

Ева услышала шорох и обернулась, заметив, как Фрэнк исчезает на тропинке, ведущей в лес у поместья. Приложив палец к губам, Конор схватил ее за руку и потянул вслед за ним. Они нашли Фрэнка в куче листвы, его выдали сияющие глаза. Он затащил Еву и Конора в свое укрытие.

Где-то на дороге запела Беатрис.

Ноздри Евы наполнились острым запахом перегноя от влажной земли и солодовым жаром от мужчин спереди и сзади. Ее щека касалась колючего подбородка Фрэнка. Рука Конора, горячая и влажная, крепко сжимала ее ладонь. Ей было снова двадцать, она танцевала в толпе тел, касалась их, а они касались ее. Это было почти невыносимо, и она почувствовала облегчение, когда их обнаружили остальные.

Со своего чердака Ева смотрела, как восходящее солнце ползет по лужайке, и чувствовала ужас. Целый день без сна продержаться не удастся, но лечь и не двигаться она не могла. Дом под ней затрясся, когда захлопнулась тяжелая входная дверь. Через лужайку трусцой пробежала Беатрис, вернулась к Фрэнку, ненадолго остановившись, вероятно, чтобы проверить, дышит ли он, потом побежала дальше, ее гладкий светлый хвост подпрыгивал при каждом шаге. Невероятная выносливость.

Беатрис была почти ровесницей Фрэнка, но выглядела на двадцать лет моложе. Ева видела, как люди врезались в столбы, сворачивая шеи, чтобы еще разок взглянуть на нее. Никто никогда не оспаривал ее красоту: никто никогда и мысли не допускал, что ее глаза расположены слишком близко или что ее бедра немного широковаты. Однажды за столом Беатрис заявила, что это трудно: выглядеть так, как она выглядит, – внимание не всегда бывает желанным и добрым. Ева покраснела от смущения. Она часто ловила себя на том, что пялится на Беатрис, вместо того чтобы слушать ее. Когда ее познакомили с Конором и Беатрис на вечеринке у Лиззи и Фрэнка, Ева не могла поверить, что эти двое – пара. Конор был ничем не примечателен: среднего роста, светло-зеленые глаза, каштановые волосы – ни урод, ни красавец. Сначала она решила, что Беатрис вышла за него ради его медицинского диплома. Она не осуждала: иногда и ей хотелось бы вступить в брак с такой же практичной предусмотрительностью.

Спустя семь лет знакомства Ева считала, что знает Конора достаточно хорошо, но вчера вечером наедине с ним она обнаружила, что он похож на игру «Угадай, что внутри», где форма упаковки не дает ни малейшего намека на спрятанный в ней подарок. Она пыталась вспомнить, о чем они говорили, но из клубка мыслей всплывали только самые случайные воспоминания: оба любили лазанью с картошкой фри, но стеснялись есть это сочетание на публике; срезали этикетки со всей своей одежды, потому что те невыносимо раздражали кожу. Конор пошел в медицину, потому что в ней можно сделать многое из того, что меняет к лучшему жизнь отдельного человека, – по той же причине Ева стала учительницей начальных классов. А еще у него была привычка втягивать в себя воздух и широко раскрывать глаза, когда она высказывала что-то, что приходилось ему по душе, и, кажется, вчера вечером ему пришлось по душе все, что она говорила. Вряд ли она была такой уж остроумной – они оба слишком плохо соображали, но разошлись, только когда свет начал пробиваться сквозь щели ставен.

Поднявшись по лестнице в свою комнату на чердаке, Ева обнаружила приоткрытую дверь и мужчину в своей постели. Сперва она решила, что это какой-то чужак, но это оказался всего лишь Шэй: он крепко спал именно там, где и должен был.

Конор тоже обнаружил свою жену в постели, именно там, где она должна была спать: лицо умыто, вчерашнее платье висит в шкафу. Он улегся рядом с ней и заснул, растворившись в ее тепле. Когда он проснулся, то ощутил холод и одиночество. Казалось, ее присутствие рядом всего несколько часов назад ему приснилось. Но ее пижама сложена. Беговых кроссовок нет. Она вернется.

Он почистил зубы, принял душ, побрился, оделся, зашнуровал ботинки и причесался, полностью игнорируя то, насколько плохо себя чувствует. Последствия ущерба, который он нанес сам себе. Он разместил два чемодана на кровати, сложил все их вещи и соединил попарно грязные носки, прежде чем их упаковать. Когда он начал складывать синее платье Беатрис, то заметил сзади пятно, похожее на старый синяк, возможно, от травы и грязи. Она что, упала? Если так, он этого не помнил.

Он все еще держал в руках платье, когда Беатрис вернулась с пробежки. Ее кожа пошла пятнами от холодного утреннего воздуха, а на лбу выступил легкий пот. Она, казалось, была так же удивлена, как и он, увидев пятно.

– Ой. В химчистке отстирают. – Она забрала у него платье, смяла его в комок и засунула в угол чемодана. – В коридоре воняет. Блевотиной. – Она села на кровать и расшнуровала кроссовки.

– Действительно? Где?

– Я не стала проверять, потому что тогда мне пришлось бы ее убирать.

– Нам придется ее убрать.

– Не буду тебя останавливать, – она издала звук: медленное урчание из недр живота. Конор ухмыльнулся, но, когда ее охватил смех, он забеспокоился, что все-таки не понял шутку.

– Что? Что такое?

Она заикалась, задыхаясь.

– Мы. Как. Дети. – Она принялась скатывать легинсы и стягивать с каждой ноги по очереди. – Но мы уже не дети.

– Ну да. – Он привык к небольшому расхождению между немецким английским Беатрис и его собственным, как к воздушному карману в окне, благодаря которому тепло удерживается внутри или снаружи, но сегодня это его нервировало.

– Это не смешно?

– Думаю, зависит от того, как на это смотреть, – сказал Конор. Она снова засмеялась, чмокнула его в щеку и кинулась в ванную. Он собрал разбросанную по пути одежду из влажной лайкры и упаковал ее. Сквозь шум душа он крикнул: «Ты не падала?» – но она, казалось, его не услышала.

Фрэнк оставался бы в отключке еще какое-то время, если бы не мокрый собачий нос, ткнувшийся ему в ухо. Он оттолкнул пса и заставил себя встать. Газон был усеян опавшими листьями, большими и маленькими ветками. Должно быть, прошлой ночью налетел сильный ветер, но он понятия не имел, когда именно. Он подтянул брюки и обнаружил, что его вялый пенис свисает из ширинки. Фрэнк засунул его на место и принялся искать ботинки. Единственное, что удалось обнаружить при беглом обыске, – пустая бутылка из-под водки.

Он двинулся вокруг дома – острый гравий колол босые ноги – и подошел к окнам эркера. Высокие стены комнаты за окном были заставлены книжными полками, но на столиках громоздилось множество пустых стаканов и бутылок из-под спиртного. Персидский ковер был свернут и отодвинут в сторону. Диваны и кресла поставлены кругом у черного мраморного камина. На паркетном полу валялись туфли, носки и зеленая бархатная куртка.

Все это напоминало место преступления. Фрэнк ничего не узнавал и совершенно не мог вспомнить свою роль в этом. Кто знает, может быть, в ковер завернут труп. Его сердце забилось немного быстрее.

Настойчивое желание его друзей отметить именно этот день рождения, не привязанный к какой-либо знаменательной дате, было своего рода жестоким комментарием к тому факту, что к сорока восьми годам он ничего знаменательного так и не достиг. Его кинокарьера, когда-то столь многообещающая, что ему даже звонили из Голливуда, свелась к истории о посещении церемонии вручения премии «Оскар» с короткометражкой. Которая была его вторым снятым фильмом. Почти двадцать лет спустя эта история вывернулась наизнанку и стала самым печальным событием, что когда-либо с ним случалось. С тех пор в нем поселился тихий гул гнева. У него был гардероб, состоявший из мятых костюмов из секонд-хенда «Оксфам», и четверо детей, которых он не мог себе позволить. Его бывшая требовала пятнадцать тысяч евро алиментов, которых у него не было. Единственная причина, по которой он согласился на эти выходные, заключалась в том, что его друзья предложили все оплатить. Как подарок ему на день рождения. Отсутствие торта за ужином подтвердило, что это был просто повод уйти в отрыв, и Фрэнка это устраивало, потому что он чувствовал то же самое. И целенаправленно пошел в отрыв, как только они прибыли. Текила. Соль. Глоток. Лимон. Он позаботился о том, чтобы никто не избежал этой участи. Можно было только догадываться, что последовало дальше. Он надеялся, что все остальные чувствуют себя такими же разбитыми, как он.

Когда Фрэнк попробовал открыть заднюю дверь, дерево, разбухшее от многовековых дождей, не поддалось. Он врезался в нее плечом, пока она с грохотом не распахнулась, и потащился наверх по лестнице. Еще несколько шагов до комнаты – он был почти уверен, что это его комната. Заглянув внутрь, он увидел Лиззи, сидящую в пижаме на огромной кровати с балдахином: светлые локоны взъерошены, черты лица смазаны от вчерашнего макияжа.

– Где ты был? Я тебе писала! Почему ты мне не отвечал?

Фрэнк понятия не имел, о чем она говорит. Все, о чем он мог думать, – это как добраться до кровати.

– Фрэнк!

Откуда ни возьмись прилетела подушка и ударила его по лицу. Возможно, она была набита перьями, но обрушилась на него как кирпич. Он рухнул лицом вниз рядом с Лиззи.

– Где ты был? – Она ударила его в бок, под ребра. Но не считая тихого свиста воздуха, ответом была тишина.

Ева парила на пороге сна и яви, когда вверх по ее бедру медленно поползла рука. Она вздохнула, понимая, что она и не бодрствует, и не спит и рука может быть ненастоящей. Рука скользнула между ее ног. Ева была мокрая и не оказала ни малейшего сопротивления. К ней прижалось теплое обнаженное тело. Она продолжила притворяться спящей, чувствуя себя воровкой, когда представляла, как кто-то другой проскальзывает в нее.

Шэй быстро кончил, оставив постскриптум из поцелуев на ее спине.

Ева застонала:

– Не понимаю, мне хочется есть или меня тошнит.

– Оставайся здесь. – Шэй вскочил с кровати и подошел к своей сумке, голый и грациозный. Благодаря его работе ландшафтным дизайнером в нем было больше энергии и энтузиазма, чем в пятилетках, которых она учила. Он вывалил на кровать свое добро: «Ренни» от изжоги, обезболивающее «Солпадеин» и витамины «Берокка» – и отсчитал по две штуки каждого.

– Как думаешь, Конор смог бы лучше о тебе позаботиться? Сомневаюсь.

Ева почувствовала, как воздух между ними сжался. Она заставила себя дышать.

– Думаю, ты позаботился о нас как следует.

Шэй наполнил два стакана водой из раковины в ванной.

– Мне он нравится, но, боже, он бывает таким… – Он протянул ей стакан. – Серьезным.

– Серьезным?

– Скучным.

Она не стала говорить Шэю, что пришла к противоположному выводу.

– Куда ты делся? Сперва все были в библиотеке, а потом?

– Когда я пошел отлить, то увидел, что Лиззи ищет Фрэнка и плачет. Я отвел ее обратно в ее комнату, сказал, что поищу его. Она была совершенно не в себе.

– И где он был?

– Понятия не имею.

– Ты не попытался его найти?

– Не думаю, что он хотел, чтобы его нашли. – Шэй, казалось, был веселее, чем требовали обстоятельства. Он изучал ее, чего-то ожидая. – А ты хорошо провела ночь с Конором?

– Конечно.

– Конечно?

– Мы разговаривали.

– Разговаривали? Или разговаривали? – Он был слишком оживлен: как будто знал что-то, чего не знала она.

– А почему ты не вернулся в библиотеку?

– Решил, что мне там не будут рады. Пошел спать. – Шэй лег на нее и прижал к кровати. – Ну. Так о чем вы разговаривали?

Ева снова почувствовала руки Конора на своей коже, как его указательный палец водит по ее соску.

– Да знаешь. Пьяные разговоры. Разговоры о всякой фигне. О лазанье.

Шэй снова рассмеялся:

– Надо было вернуться и спасти тебя.

Ева удержалась от второй лжи. Все было бы иначе, если бы Шэй вернулся. Она выкатилась из-под него.

– Уже почти одиннадцать. Нам пора.

Ей хотелось снова оказаться в собственном доме, хотелось, чтобы рядом были ее вещи, хотелось подержать на руках дочерей.

Шэй шлепнул ее по голой заднице, когда она проходила мимо. Кожу ожгло. Ева не смогла понять, хотел он причинить ей боль или нет. Он ухмыльнулся. Она любила его, но сегодня он был ей невыносим.

Ева отправилась на кухню оплатить счет. Конор уже был там, за длинным сосновым столом с Давиной, сидящей в облаке сигаретного дыма. Он улыбнулся Еве. Она почувствовала, как ее лицо исказилось в гримасе, и обнаружила, что разучилась улыбаться. Он выдвинул для нее стул, и она села, решив, что лучше на него вообще не смотреть. Давина методично перечисляла, сколько им стоила эта ночь. Три двухместных номера, шесть ужинов и ошеломительная сумма за напитки из мини-бара в библиотеке. Все это стоило бы обсудить, но любая идея поторговаться угасала перед Давиной и холодными непреложными уликами в виде пустых бутылок из-под спиртного, выстроенных в ряд на столешнице. Текила. Водка. Ликер «Бейлис». И больше бутылок вина, чем она могла сосчитать.

– Прошу прощения, если вчера вечером мы слишком увлеклись. Хорошо, что у вас нет соседей. – Конор сказал последнее в шутку, но Давина, такая очаровательная вчера вечером, оставила ее без ответа.

Ева подхватила:

– Кроме вас? Надеюсь, мы вас не побеспокоили?

Давина бросила взгляд поверх очков для чтения.

– Когда сюда приезжают гости, я сплю в коттедже садовника. Я ничего не слышу, ничего не вижу. Так лучше для всех. Наличными или картой?

Пристыженные, они оба протянули свои кредитные карты.

– Разделите пополам, спасибо, – сказал Конор. Ева молилась, чтобы платеж не отклонили. Согласие разделить счет было ошибкой. Они с Шэем были разорены так же, как Фрэнк и Лиззи, но некая странная потребность поддерживать видимость не позволяла им признать это. Она почувствовала, что Конор смотрит на нее, и совершила ошибку, встретившись с ним взглядом. Он тихо втянул в себя воздух и широко раскрыл зеленые глаза, и Ева чуть не задохнулась.

Умытые, одетые и почти трезвые, они вшестером бочком выбрались на конюшенный двор за домом – туда Давина велела переставить машины. Они шли парами – Фрэнк и Лиззи, Конор и Беатрис, Шэй и Ева, – правильный порядок восстановлен, и как раз вовремя.

Лиззи замедлила шаг, потянув за собой Еву, изображая интерес к каштановой кобыле, пасущейся в поле на некотором расстоянии от них. Ева сжала руку Лиззи.

– Что такое?

– Ты не знаешь, куда Фрэнк делся вчера вечером? – Лиззи наблюдала, как Ева пытается придумать ответ, который бы ее удовлетворил.

– Ну, сегодня утром я видела, как он отключился на лужайке перед домом. – Они взглянули на Фрэнка, который как раз в этот момент следил за тем, как Беатрис загружает чемодан в багажник «БМВ». – Он мог провести там всю ночь, – предположила Ева.

Беатрис обернулась и улыбнулась приближающимся женщинам. Она выглядела так, будто проспала полные восемь часов и позавтракала фруктами. Лиззи повернулась к Еве:

– Можно мы поедем с вами? – Ева позволила бы ей ехать на крыше, если бы Лиззи так захотелось. Беатрис бесшумно закрыла багажник.

– Что? – спросил Фрэнк так растерянно, словно Лиззи попросила лошадь и карету.

– Только не ругай машину всю дорогу, – сказал Шэй. Он подпрыгивал на цыпочках. Он всегда выглядел так, будто готов взлететь.

– Не скажу ни слова. – Лиззи попыталась запихнуть свою сумку рядом с вещами Шэя и Евы в багажник «Фиата».

– Нам следовало приехать на собственной машине, – сказала Лиззи.

– Нам бы пришлось толкать ее от самого Нейса, – сказал Фрэнк. Лиззи отказалась от попыток втиснуть сумку и попыталась положить ее поверх остальных вещей, но та все выпадала и выпадала.

– Ладно, мы вас не везем, но мы можем отвезти ваш багаж? – Беатрис потянулась к сумке. Лиззи оттолкнула ее руку. Беатрис дернулась назад, издав тихий звук удивления, нечто среднее между смехом и криком боли.

– Вот. Не глупи, просто положи ее в багажник, и поехали. – Фрэнк схватился за сумку. Лиззи уставилась на него и вцепилась еще крепче. Фрэнк выругался и отпустил. Половина содержимого вывалилась на землю: грязные трусы, бритва, потрепанная автобиография Грейс Келли и забрызганный рвотой пиджак Фрэнка. До поездки Лиззи представляла, что ее большая сумка-шоппер на их загородном отдыхе будет выглядеть как славное ретро: теперь она осознала, что вся их жизнь оказалась у всех на виду.

Вчера вечером она была полна любви к Фрэнку, к друзьям. Она была очарована красотой каждого из них в свете камина, грацией их расслабленных конечностей, тембром их голосов в огромных комнатах. Она чувствовала радость. Она сама была радостью. А потом наступило полтретьего утра, и она спотыкалась во дворе, свирепый ветер над головой бешено хлестал древние деревья, а она все звала и звала Фрэнка. Он не слышал ее или не хотел слышать. Он снова поступил так, как ему хотелось, умаслил ее, настоял на своем праве именинника, показал свою ранимость – и все это до того, как она успела осознать свои истинные чувства насчет его игр на вечеринках.

Слезы потекли по ее лицу. Она почувствовала руку Фрэнка на своей спине: похлопывание или поглаживание – она не определила. В этом жесте не было ни малейшего признания вины, и от этого стало еще хуже. Шэй подобрал их вещи с земли и сложил обратно в сумку. Фрэнк откинул голову назад и уставился в небо, прося божественного вмешательства.

Ева предложила Лиззи салфетки.

– Нам всем не помешало бы вздремнуть.

– И попить, – сказал Конор.

И тут Беатрис рванулась вперед и заключила Лиззи в объятия, в которых та явно нуждалась.

– Все нормально. Все в порядке, – сказала она.

Объятия были такими искренними, что Лиззи вспомнила все остальные случаи, когда они обнимали друг друга, говоря той, кто в этом нуждался, что все будет хорошо. Она оттолкнула ее. На мгновение Беатрис сморщилась, как обиженный ребенок. Лиззи не могла позволить себе переживать об этом.

Вшестером они стояли посреди гравия и грязи двора, окруженные ржавыми металлическими приспособлениями и останками несуществующей фермы, и ждали, пока кто-нибудь другой что-нибудь сделает.

– Хочу домой. Сейчас же, – завопил Фрэнк. – Кто-нибудь отвезет меня домой? Мне насрать, кто именно.

Фрэнк действительно выглядел неважно. Его бледность приобрела зеленоватый оттенок, и он пошатывался.

– Лиззи, а чего хочешь ты? – казалось бы, безобидный вопрос Конора грозил снова вывести ее из равновесия. Они были друзьями почти столько же, сколько она знала Фрэнка. Он всегда был рядом, когда Фрэнк ее подводил, и всегда задавал один и тот же вопрос, с одинаковым акцентом на «ты»: чего хочешь ты. И как бы она ни отвечала, он ей помогал.

– Я хочу домой.

Конор мягко положил руку на спину Лиззи, подтолкнул ее вперед, другой открыл пассажирскую дверь своей машины и помог ей сесть. Фрэнк упал на сиденье рядом.

– Мы будем дома суперскоро, – сказала Беатрис.

На их пути домой деревья образовывали пышные зеленые туннели. Фрэнк спал рядом с Лиззи, откинув голову назад и открыв рот. Его окружал едкий химический запах. Она отодвинулась к окну, опустила подлокотник между ними и снова откинулась на коже кофейного цвета. Она видела плавную линию тонкой загорелой руки Беатрис между сиденьями, хлопок ее платья, скользящий вверх по ногам, ее изящные заостренные колени. Лиззи поправила свое платье. Вот бы она успела его погладить. Ее черные колготки и кроссовки выглядели детскими и непродуманными. В этот момент она почувствовала, что все в ней непродумано, вся ее жизнь непродумана. Поля кончились, и они двигались по шоссе, окруженному промышленными зданиями и сетчатыми заборами.

– Не против музыки? – спросила Беатрис. Она не дождалась ответа: из динамиков полился нестройный джаз.

Фрэнк воскрес из мертвых:

– Пожалуйста. Нет.

Беатрис рассмеялась и сделала музыку громче. На мгновение Лиззи возненавидела ее почти так же сильно, как ненавидела джаз.

Фрэнк вытащил из заднего кармана брюк подставку для пивных кружек. Ее квадратные края стали закругленными, ощипанные беспокойными пальцами, но название все еще можно было различить – «Бар Макэлхенни».

– Понимаю, что напрашиваюсь на взбучку, но я не могу вспомнить ничего из вчерашнего вечера.

– Ты охренеть какой рисковый, Фрэнк Дюркан, – сказала Лиззи.

Он поднял подставку.

– Рискну предположить, что мы выпили несколько пинт пива в прекрасном заведении Макэлхенни?

– Невероятно, – сказала Лиззи.

Машина покачнулась, когда Конор захохотал, Беатрис вторила ему лишь на один вздох позже. И тут Лиззи сломалась. Слезы потекли снова. Никто не мог понять, смеется ли она от слез или плачет от смеха. Вскоре все затихли и молчали всю оставшуюся дорогу.

Глава 2
Мой милый мальчик

Высадив Лиззи и Фрэнка у их дома, Конор опустил все окна машины и наслаждался потоком свежего воздуха. У него было такое чувство, будто он сбросил с себя рюкзак, полный камней, после похода, длившегося целый день.

– Бедная Лиззи, – сказал Конор.

– Она всегда плачет. Гормоны. – Возможно, Беатрис не ошибалась, но она была резка. – Она рассказала мне, что у нее пременопауза. Это совершенно нормально.

– Да, конечно, но Фрэнк бывает эгоистичным придурком, – сказал Конор.

– Фрэнк – это Фрэнк. Он всегда честный[3]. – Она хихикнула над собственной шуткой.

Конор не знал, какого ответа ожидал, но точно не смеха.

Конор вырос в Крамлине, в тупике, окруженном двухэтажными муниципальными домами, облицованными штукатуркой под песчаник. Он был единственным ребенком, но это не имело значения: большую часть времени он проводил у соседей, с шестью детьми Фаррелли. Когда он подъехал к дому своих родителей и увидел, как миссис Фаррелли отчаянно машет рукой из окна гостиной, он понял, что это не к добру. Он сказал Беатрис идти дальше без него.

Миссис Фаррелли топталась на крыльце:

– Конор. Как дела?

У Конора раскалывалась голова, и он чувствовал себя настолько обезвоженным, что щипало глаза.

– Отлично, спасибо. Все в порядке?

– Молли тут потерялась. Ты знал? – Она понизила голос.

Отец несколько раз шутил о том, что семидесятичетырехлетняя мать Конора быстрее, чем можно подумать. Конор не обращал на это внимания.

– На прошлой неделе она бродила по парку, искала тебя, чтобы ты зашел на чай, и так расстроилась, потому что не смогла тебя найти…

– Ага. Понятно. Не волнуйтесь, миссис Эф. – Он извинился и перепрыгнул через низкую кирпичную стену между домами. Молли стояла на пороге, пряча за спиной шестилетнего Фиа и не давая Беатрис войти.

– Фиа пора ехать с нами домой, – говорила Беатрис. – Спасибо, что присмотрели за ним, Молли.

Молли крикнула через плечо:

– Дермот! Тут кто-то пришел. – Она не отпускала Фиа.

– Это же мы, – воскликнула Беатрис.

– Привет, мам, – сказал Конор. Молли бросила на него беглый взгляд: ее глаза были прикованы к Беатрис.

Отец Конора спешил по коридору.

– Наш мальчик уже вырос, Молл, – Дермот сжал плечо Конора, как бы демонстрируя, что он настоящий и состоит из мышц и костей. Конор постарался не поморщиться. Хватка Дермота всегда была крепкой: он считал, что хватка мужчины отражает его моральный облик. – Глянь-ка еще раз, родная.

Молли внимательно осмотрела Конора снизу доверху, прежде чем остановить взгляд на его лице. Он попытался улыбнуться своей самой обычной улыбкой. Она взяла себя в руки и погладила Конора по щеке.

– Вы заходите или как? Я поставлю чайник.

Она зашаркала по коридору. Фиа выскочил и встал на ступеньку позади Конора. Дермот передал рюкзак Фиа и кивком разрешил им ехать домой.

Как только они втроем вернулись в машину и пристегнулись, Беатрис повернулась к Конору:

– Больше никаких ночевок, это слишком для Дермота. – Она взглянула на Фиа, устроившегося в своем детском кресле, как маленький принц. – Могло случиться все что угодно.

– Не хочу больше оставаться у бабули, – сказал Фиа.

Конор чувствовал взгляд Беатрис, но не сводил глаз с дороги. Шторм сорвал последние листья с деревьев на Клогер-роуд. Улица лишилась всех цветов и останется такой до весны. Он почувствовал, как нарастает страх, как он преследует его. Они переехали по мосту через канал и оказались на улице из красного кирпича. Почти дома.

Глава 3
Я выбираю тебя

После Харвуд-хауса дом 44 на Оскар-сквер казался фигуркой из «Монополии». Крыша, четыре окна, дверь посередине. Лиззи называла их дом «Тардис»[4], но он был скорее как место экономкласса в самолете во время длинного перелета: как бы ты ни сжимался, тебе все равно не хватало места. Когда они впервые переехали в этот район, в нем было полно студентов и стариков, чьи дети выросли и уехали, оставив их торчать у калиток в отчаянном желании завязать с кем-нибудь беседу. А потом старики начали умирать один за другим, и какое-то время на улице было больше контейнеров для вывоза старой мебели, чем машин. Двери были перекрашены в неяркие цвета: иссиня-черный, зелено-серый, а крошечные бетонные дворики перед домом были облицованы фиолетовым сланцем и закрыты бамбуковыми ширмами. Вскоре после этого улицы заполнились людьми с высокотехнологичными детскими колясками таких же приглушенных цветов.

После вчерашнего ночного шторма ливневую канализацию забили листья. У их калитки плескалось небольшое озеро. Такое случалось каждый год, и каждый год Фрэнк клялся, что свяжется с муниципалитетом, чтобы им прочистили слив, пока не стало слишком поздно. У них не оставалось другого выбора, кроме как идти через лужу: влага просочилась в обувь. Фрэнк думал о славной чашке горячего чая, диване и футболе, когда в трех шагах от входной двери на него напали два маленьких тела – Джорджия и Джимми, девяти и шести лет, – требующие сладостей, которые им обещали и о которых благополучно сразу забыли.

Третья девочка, пятнадцатилетняя Майя, стояла в конце коридора и хмурилась:

– Если вы когда-нибудь снова оставите меня с ними одну, я отведу их в горы и потеряю навсегда.

Джимми застыл.

– Она не серьезно, дорогой, – сказала ему Лиззи.

– Еще как серьезно, – сказала Майя. Фрэнк знал, что она не шутит. У Майи не бывало полумер. Она была его падчерицей, его судьей и присяжным. Он ее обожал.

Майя осмотрела Фрэнка:

– Ну у тебя и вид.

Хотелось бы Фрэнку знать, как быть человеком, который не разочарует Майю.

– Пола звонила: говорит, ты ее игнорируешь, – сказала Майя.

– Ага, – сказал Фрэнк. Лиззи взглянула на него. – Завтра я зайду к ней.

Джимми встал на ноги. Они зашаркали и затопали по коридору на кухню. Фрэнк обшарил шкафы в поисках обезболивающего и налил стакан воды. Вместе они смотрели, как вспененная вода становится прозрачной. Телефон Фрэнка запищал. Сообщение было от Беатрис: «Как твое сердце? Бс.».

Фрэнк уставился на сообщение так, словно из пробелов между словами должно было всплыть объяснение. Вошла Лиззи и поставила чайник. Быстрое движение – и сообщение удалено.

– Я голодный, – сказал Джимми.

– Сходим за картошкой? – Фрэнку было нужно что-то соленое.

Джимми взвизгнул от удовольствия. Фрэнк ждал намека на одобрение со стороны Лиззи, но та не обернулась. По ее напряженной спине он понял, что она настроена против него. Ему требовалось больше информации, прежде чем он сможет исправить то, что натворил.

Пока Фрэнк ждал заказанную картошку фри, он позвонил Шэю. Через стеклянное окно он видел свой дерьмовый «Ниссан», припаркованный на двойной желтой линии. Джимми был пристегнут к детскому креслу-бустеру на заднем сиденье, смотрел прямо перед собой, крепко скрестив руки, и был в ярости из-за того, что ему не разрешили зайти внутрь.

Шэй наконец ответил:

– Да, Фрэнк?

– Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

– Ты меня спрашиваешь? – спросил Шэй.

– Я не знаю, поэтому и спрашиваю.

Шэй хмыкнул, как будто допуская, что это шутка и он на нее не поведется.

– До паба все было нормально? – Попытки вспомнить не шли на пользу головной боли Фрэнка. – Мы были в библиотеке или это было перед ужином?

– И перед, и после.

– Что-то произошло с Беа? – спросил Фрэнк.

– Ох, чувак, – сказал Шэй. Он звучал так, словно задыхался.

Джимми смотрел на Фрэнка через окно закусочной, между его бровей залегла сердитая морщинка. Фрэнк скорчил смешную рожицу. Джимми и глазом не моргнул. Времени было мало. Он слышал, как Шэй в трубке старается успокоиться. Ему очень нравился Шэй. Они играли в одной футбольной команде в течение нескольких лет, пока Фрэнка не подвело колено. Шэй, безусловно, был лучшим игроком, но он всегда прислушивался к советам Фрэнка. Фрэнк устал и проголодался. Ему нужно было, чтобы Шэй перестал смеяться и помог ему.

Несмотря на то что Шэй шаг за шагом пересказывал ночные события, Фрэнк все еще не мог вспомнить ничего после того, как они вышли из паба. И, как бы ему ни хотелось, чтобы это была тщательно продуманная шутка Шэя, он знал, что все произошедшее возможно. Он знал, что вполне на это способен, и, весьма вероятно, ему удалось заставить остальных играть в игры для вечеринок. И каким-то образом, по словам Шэя, игра «Правда или действие» привела к предложению поменяться партнерами на остаток ночи, без обязательств и ожиданий.

Все, что нужно было сделать женщинам, – это написать любому из мужчин по своему выбору. Шэй признался, что сначала решил, что это шутка. Все смеялись, придумывая правила: только на одну ночь, никаких засосов, никаких секретов и никакой влюбленности – но, когда он вернулся из туалета, Фрэнк, Беатрис и Лиззи исчезли. Фрэнк пролистал назад свои сообщения в телефоне и увидел сообщение от Беатрис в 2:36 утра: «Иду в конюшню прокатиться».

И сообщение от Лиззи, минутой позже: «Я выбираю тебя. Целую».

Глава 4
Неожиданный финал воскресного дня

Ева вздрогнула. Она подслушивала разговор Шэя с Фрэнком, пока присматривала, не присматривая, за дочерьми-близняшками в ванне. Вода доходила им до шеи и переливалась через бортик, но кран все еще работал. «Боже мой. Это… почему ты не сказал?»

Элла с Кейт пошептались, а затем подняли глаза и улыбнулись, как ангелы. Вполне возможно, что она выключила кран, а они снова открыли его, пока она не смотрела. Она закатала рукав и потянулась за пробкой. Вода полилась через бортики, заливая пол.

– Надеюсь, вы оставили мне немного горячей воды. – В дверях появился Шэй.

– Так, все. Время вышло. – Ева уговорила Кейт и Эллу вылезти и укутаться в полотенца. Шэй разделся и залез в ванну.

– Папа! – Девочки устроили грандиозный концерт, прикрывая глаза.

– Мама ушла. Велела с тобой попрощаться, – сказала Ева Шэю. – Она хотела успеть до пробок. – Ее мать приезжала на выходные, чтобы присмотреть за близнецами. Шэй выглядел искренне разочарованным. Он любил Юнис. Однажды Юнис взяла еду с тарелки Евы и отдала ее Шэю, когда он попросил добавки. Он погрузил лицо в воду. Когда он поднял голову, то потряс ею, как собака.

– Надеюсь, никто сюда не напрудил, – сказал он.

Наступила тишина.

– Это полезно для кожи, – сказала Ева.

Ева сидела между Кейт и Эллой и читала им сказку, как делала каждый вечер с тех пор, как им исполнилось два года. Комната девочек была прибрана, ящики полны выстиранной и сложенной одежды, игрушки выстроены на подоконнике, книги снова на полках. Это все – работа Юнис. Пьянящее сочетание золотого света ночника и мыльного, теплого запаха девочек заставило Еву забеспокоиться, что она испускает химические испарения. Ей нужно выбраться отсюда, прежде чем она отравит своих детей.

Когда она закрыла дверь в комнату девочек, в доме царила полная темнота. Она позвала Шэя, включая свет на своем пути и вытянув руки вперед, чтобы не врезаться в их вечно разбросанные вещи. Они никогда ничего не выкидывали. Шэй сидел на кухне в спортивных штанах и доедал макароны, оставшиеся после ужина девочек. Она встала позади него, прислонившись к столешнице, и наблюдала за их отражениями в стеклянных дверях, выходивших во двор.

– Итак, что Фрэнк сказал в свою защиту? Он рассказал тебе, что случилось у них с Беа?

– Она с ним перепихнулась.

Ева подумала о подростковых походных кострах, где одно прикосновение к плечу вело к пожиранию друг друга в поцелуях. После литра сидра уже не имело значения – кого и с кем. Такой момент был и в библиотеке Харвуд-хауса, когда все они сидели близко друг к другу, положив ноги на ноги, головы на колени, пока им массировали ступни и гладили волосы. Она снова почувствовала себя молодой: это чувство бесконечных возможностей, множества своих личностей, которые только предстоит исследовать.

– Я думала, ты сказал, что он ничего не может вспомнить? – спросила она Шэя.

– Да, и я ему верю, но она написала ему.

– Она написала? – Сообщение было доказательством. – Это безумие. Честно говоря, я думала, что мы просто шутили, – сказала Ева. – Я не знала, что кто-то будет всерьез играть.

– Что? Но ты же выбрала Конора? – Шэй обернулся, чтобы посмотреть на нее. Он улыбался, но она видела, как в его спине нарастало напряжение.

– Я никого не выбирала.

Шэй засмеялся. Замолчал, снова засмеялся.

– Проверь мой телефон. – Она протянула ему телефон, но он его не взял. Не торопясь доел макароны, вытер пальцем тарелку и облизал палец.

– Интересно, почему мне никто не написал.

Ева выдохнула. Но тут до нее дошел вопрос: почему ее друзья не захотели провести время с ее мужем? В любом случае она не хотела знать. Она шагнула в зазеркалье, и все изменилось.

– О боже, – сказала Ева. – У нас на всех шестеро детей. Это было так безрассудно.

– Все равно хорошо покутили. – Он открыл холодильник и скрылся за дверцей. – Есть что-нибудь вкусненькое?

Еве начало казаться, что Шэй понял что-то, чего не понимала она. Обычно было наоборот.

– А что бы ты сделал? Если бы тебе написала Беа или Лиззи?

– М-м? – Шэй закрыл дверцу холодильника и пожал плечами, медленно и нарочито: – Кто именно из них?

Она толкнула его, но он был готов. Он обнял ее и поцеловал так сильно, что она почувствовала привкус крови. Слившись воедино, они шаркающими шагами направились в спальню, расстегивая одежду, безуспешно пытаясь сохранять тишину. Вешалка в коридоре упала, и они замерли, но девочки не издали ни звука, и они смогли беспрепятственно продолжить пожирать друг друга. Это был непривычный для них конец воскресного вечера, но выходные оставили между ними пространство, которое нужно было заполнить.

Ева лежала на спине и бодрствовала. Шэй спал на боку, его согнутые колени впивались ей в бедра. Голубая щель возле жалюзи возвестила, что утро уже не за горами. В тишине, прежде чем уснуть, Шэй сказал ей: ничего страшного, если бы она написала Конору. Он верит ей, она ничего не сделала бы. Она рассмеялась.

Через несколько часов ей нужно будет собрать девочек в школу, подумать об украшении класса к Хэллоуину, решить, что делать с пятилетней Элизой Бурк, которая отказывается сидеть во время урока, решить, сможет ли она найти время, чтобы сходить в супермаркет. У нее нет времени думать о Коноре. Она не будет думать о Коноре.

Глава 5
Я не сержусь

Ранним утром в понедельник, когда уличные фонари светились золотом на фоне сиреневого неба, Конор выгуливал Джаро вдоль канала. Джаро был приютским псом, вероятно, джек-рассел-терьером, никто точно не знал. На этот раз Джаро, проигнорировав спящих лебедей, помчался по дороге и залаял на женщину, которая, казалось, выгуливала под уздцы маленькую лошадь. Она выглядела знакомой. Конор почувствовал, как у него забилось сердце, но, подойдя поближе, понял, что не знает ее, а ее лошадь оказалась немецким догом, и они оба вежливо проигнорировали тявканье Джаро.

Конор подхватил Джаро на руки. Женщина улыбнулась и пошла дальше. Он поставил собаку на землю и оглянулся на женщину. Она была похожа на Еву: прямые длинные темные волосы с пробором посередине, очень светлая кожа и ровная тонкая шея танцовщицы. Ее бледно-голубое пальто светилось. Когда они были в библиотеке, Ева рассказала ему о том, как над ней издевались в школе. Ее форму и одежду для физкультуры украли из раздевалки после тренировки по баскетболу, и ей пришлось идти домой в пальто, под которым не было ничего, кроме нижнего белья. Она быстро забыла всю жестокость и наслаждалась своей тайной. Когда Ева рассказывала истории, никогда нельзя было знать наверняка, чем они закончатся. Он снова улыбнулся, представляя, как она идет домой в пальто. Провести эти ранние часы с Евой было все равно что встретить кого-то в пабе и решить проводить его домой: не важно, как далеко, – просто чтобы не заканчивать разговор. Они не сделали ничего, что он мог бы назвать предательством, но он знал, что не хочет рассказывать Беатрис подробности. Беатрис не задавала вопросов о выходных, и он чувствовал облегчение. Вчера вечером она была занята Фиа, пытаясь объяснить ему, что болезнь Альцгеймера делала с его бабулей. Еще один разговор, в котором Конор не хотел участвовать.

Дом Конора и Беатрис на Грантем-стрит представлял собой георгианский двухэтажный дом рядовой застройки с цоколем: его ремонт обошелся почти в ту же сумму, что сама покупка, и ежемесячные выплаты по-прежнему лежали на них тяжелой ношей. Теперь дом стоил лишь половину того, что они на него потратили. Беатрис называла его инвестицией в их долгосрочное будущее: иронично, учитывая, как три этажа будут мучить артритные колени и стареющее тазовое дно. С улицы в дом можно было попасть по гранитным ступеням через парадную дверь или же спуститься и войти через цокольный этаж. Большую часть жизни они проводили на кухне внизу. Если они что-то забывали в спальнях на верхнем этаже, он взял за правило подниматься по лестницам, перешагивая через ступеньку. Это был совет какого-то кардиолога с тех времен, когда Конор работал интерном по ротации: пробежки вверх и вниз по лестнице были единственным упражнением для сердца, которое ему удавалось выполнять.

Он отпустил Джаро на кухне. Собака пробежала по деревянному полу и прыгнула на Фиа.

– Фу, Джаро! Плохая собака!

Фиа оттолкнул Джаро и забрался на барный стул у кухонного острова вне его досягаемости. Конор надеялся, что собака придаст Фиа уверенности, позволит ему забыться в какой-нибудь бурной игре, но Джаро его сыну нравился, только когда спал на его кровати и мальчик мог к нему прижаться. Конор тоже рос нервным ребенком, и он хотел, чтобы Фиа нашел способ с этим жить.

– Он не плохая собака, Фи, он так здоровается. Так делают все собаки.

– Тогда мне не нравится то, что делают собаки.

Конор насыпал корм в миску Джаро. Джаро мгновенно выпрямился, ожидая сигнала.

– Можно, – сказал Конор, и Джаро накинулся на миску. – Хороший мальчик. – Конор любил Джаро.

Беатрис передала ему свежевыжатый апельсиновый сок.

– Он это перерастет, – сказала она, взглянув на Конора. Он знал, что она имеет в виду и мальчика, и пса. Она была в своем спортивном костюме из лайкры, с высоко забранным хвостом – ждала его, прежде чем отправиться на пробежку.

– Доброе утро. – Она поцеловала его в щеку, проходя мимо. Он последовал за ней по кухне.

– Думаю, что, возможно, пришло время поискать для Молли дом престарелых.

Беатрис без промедления сказала:

– Я составила список заведений.

Ее слова прозвучали так, словно это была известная уже какое-то время истина и она терпеливо ждала, пока он ее осознает. Ему пришло в голову, что именно так оно и было.

Дом вздохнул, когда дверь за ней закрылась. Конор почувствовал раздражение. Иногда Беатрис, казалось, забывала, что в такого рода вещах речь шла о живых людях. И их чувствах. Но, как она часто говорила, их пара дополняла друг друга: она была деятелем, а он – мыслителем. Так было всегда.

Они встретились на вечеринке после чьей-то свадьбы. Или после вечеринки после свадьбы, как они привыкли говорить, когда их спрашивали. Конор был в том возрасте, когда в год игралось по пять-шесть свадеб, и у него не осталось ни сил, ни желания общаться с незнакомками. Он ушел незадолго до полуночи. Когда он добрался до очереди из ожидающих такси на Дам-стрит, та оказалась удручающе длинной. Он раздумывал, подождать или отправиться пешком, когда Беатрис встала позади него. Он ее узнал. Она выделялась на танцполе: в отличие от других женщин без пары, которые танцевали кружочком, она казалась счастливой, танцуя в одиночестве. Когда через полчаса они достигли начала очереди, он узнал, что она работает в гостиничном бизнесе, а свадьба была так хорошо организована, что она кое-что записала для себя: и засмеялась, признаваясь в этом. Она жила на юге и обычно шла домой пешком, но сегодня вечером на ней новые туфли и они ее убивают. Она предпочитала, чтобы ее звали Беа, и не могла привыкнуть к тому, как ирландцы коверкают ее имя. Подъехало такси, и он открыл ей дверь. «Может быть, если хочешь, мы могли бы попить кофе на этой неделе или когда-нибудь еще? Или выпить?» Она пробормотала что-то – он не расслышал что – и забралась на заднее сиденье, не сказав ни слова благодарности за то, что он пропустил ее вперед себя. Она была не в его лиге, и он чувствовал себя дураком, надеясь на что-то иное. Расстроенный, он собирался закрыть дверь, когда она высунула голову.

– Ты что, не едешь? – спросила она.

– Но у нас же разные направления? – Она одарила его взглядом, который пронзил его насквозь. И все.

Когда он пил кофе в спальне Беатрис в два часа ночи после того, как они поцеловались, но до того, как переспали, то был удивлен, узнав, насколько она одинока спустя два года жизни в Дублине. Она переехала из Гамбурга к одному ирландцу, но они расстались после того, как она сказала, что хочет детей, но не хочет иметь ничего общего с католической церковью. Они сидели на ее кровати в углу, прислонившись спинами к стене, ее ноги лежали у него на коленях. Он понял, что влюбился в нее, когда его первой мыслью стало то, как он скажет родителям, что не покрестит своих воображаемых детей. Она хотела остаться в Ирландии. «Но это сложно, я стараюсь заводить друзей, все дружелюбные, говорят, пойдем выпьем пива или в кино, а потом забывают мне перезвонить. Я думаю, ирландцы считают, что мне никто не нужен». Ему нечего было возразить, потому что он подумал то же самое и, возможно, думал так до сих пор.

– Папа, – сказал Фиа, – Эшлинг говорит, что нам нужно быть добрыми к пчелам, потому что они опыляют фрукты, а если у нас не будет пчел, то не будет и фруктов. Но как нам быть к ним добрыми, если они могут нас ужалить? – Только в конце этого вопроса Конор вспомнил, что Эшлинг была учительницей его сына. Он до сих пор не мог смириться с тем фактом, что учителя его сына выглядели так, будто сами еще учились в школе. А школьная политика обращения к учителям по именам лишь усугубляла ситуацию.

– Они не ужалят, если ты не будешь их трогать.

– Но мы же должны заботиться о них.

– Думаю, Эшлинг имеет в виду: оставить их в покое, чтобы они делали то, что хотят?

Конор налил себе кофе и положил кашу, которую оставила им Беатрис.

– Почему ты сердишься? – Фиа уставился на него.

– Что? Я не сержусь.

– Ты глаза прищурил.

Конор глубоко вдохнул, выдохнул и изменил выражение лица, глядя на сына:

– Я не сержусь, Фи, но нам надо перестать болтать и поесть, скоро пора бежать…

– Чтоб как жаба поскакать! – успокоенный Фиа вернулся к своей каше.

– И помни, Фи, пчелы не хотят тебя жалить, потому что, если они тебя ужалят, они умрут. – Фиа обдумал эту новую информацию, и каждая крошечная крупица усвоенного отображалась на его лице, пока он не кивнул.

Конор выкинул несъеденную кашу в мусорное ведро. Он купит себе пончик по дороге на работу.

Глава 6
Лучшая ночь в ее жизни

Фрэнк нащупал стакан воды на тумбочке. Из радиобудильника доносился тихий гул новостей. Достаточно громкий, чтобы разбудить, но не настолько, чтобы испортить им день. Они были единственными среди своих знакомых, кого не беспокоил массовый набег на банки. Денег у них не было. Он перевернулся, чтобы еще немного подремать, но получил ногой в пах: посреди их кровати морской звездой раскинулся Джимми. Он откатил Джимми в сторону и обнаружил, что другая сторона кровати пуста. Лиззи не было, будильник показывал восемь двадцать пять, и они вот-вот опоздают в школу.

– Лиззи!

Вчера вечером Лиззи была в пассивно-агрессивном настроении: изображала из себя суперэффективную мать, а ему доставалось много «пожалуйста», «спасибо» и односложных ответов. Она проскользнула в постель, ничего ему не сказав. Когда он пришел, свет был погашен, и она, казалось, спала. Он обнял ее, поцеловал в затылок. «Я сплю», – сказала она. Спустя некоторое время он услышал, как она шмыгает носом. Она плакала. Он раздумывал, не рассказать ли ей все, – по сути, это «все» было ничем: он не мог вспомнить, как уходил с Беатрис, не говоря уже о том, как вообще что-то предлагал. Что хуже: иметь возможность вступить в сексуальные отношения с женщиной, похожей на Джессику Лэнг времен фильма «Почтальон»[5], и не воспользоваться ею или вступить в сексуальные отношения и забыть об этом? Первое было глупостью, второе – трагедией. Его пенис разбух от усилий вспомнить. Где-то в процессе принятия решения, не стоит ли ему проигнорировать протесты Лиззи и обнять ее, он заснул.

Лиззи вошла в спальню, неся одежду для Джимми.

– Я не хочу идти в школу.

Джимми говорил это каждый день, и каждый день его игнорировали. Лиззи силой стянула с него пижаму и принялась натягивать одежду, а он упрямо выкручивался. Она бросила его на Фрэнка:

– Сегодня ты его отвозишь.

– Ну Лизбет, пожалуйста? – Фрэнк знал, что совершенно не способен смотреть Беатрис или Конору в глаза. Пока не узнает больше подробностей. – У меня все еще лютое похмелье.

– А у меня дела. И позвони Поле, она сводит меня с ума.

– Я же говорил тебе не отвечать ей.

– Сегодня, Фрэнк. Сегодня.

Лиззи была полностью одета. Она вытянулась так высоко, насколько позволяли ее пять футов три дюйма.

– Куда ты собралась?

– Иду встретиться со своим агентом. Хочу вернуться к работе.

Ее голос звучал отрепетированно. Фрэнку нужно было многое наверстать.

– О чем это ты?

– Мне нужно снова играть. Без этого я не я.

– Что тебя на это натолкнуло?

– Ты имеешь в виду, почему это заняло у меня так много времени? Ты серьезно спрашиваешь?

Он улыбнулся, но не осмелился ответить. Все, о чем он мог думать, – это о работе, которая у него будет на следующей неделе: реклама безлактозного спреда. Еще был шанс на съемки шоу в Белфасте в следующем месяце. Кто будет присматривать за детьми, если она пойдет по кастингам? Ему нужно быть осторожным.

Джимми забрался к нему на колени, схватился за лицо:

– Папа, папочка, мы можем остаться дома. Мне все равно.

Фрэнк его скинул:

– Обувайся, Джимбо. Сейчас же.

Джимми выскользнул из комнаты. Фрэнк провел пальцами по волосам и встал лицом к лицу с Лиззи:

– Да. Да! Тебе нужно работать. С твоим-то талантом.

Лиззи выдохнула. Ее глаза опухли от вчерашних слез.

Он подошел к ней, широко раскинув руки, но она обошла его стороной.

– Не сердись на меня, пожалуйста, – взмолился Фрэнк. – Ничего не было, ясно? Я был не в себе. Я люблю тебя. Я схожу от тебя с ума.

– Откуда ты знаешь, что ничего не было, если не можешь вспомнить?

– Если бы я изменил тебе, я бы вспомнил.

– Ты схватил Еву за лицо и засунул язык ей в рот. Ей пришлось тебя оттолкнуть. А потом ты поцеловал Шэя.

Для Фрэнка это стало новостью.

– Шэя?

– Ты опозорил меня перед нашими друзьями. – Она была готова снова заплакать.

– Кажется, еще больше я опозорил себя самого, – сказал Фрэнк. – Не знаю, что ты со мной делаешь. Я несчастен, Лизбет. Я добивался полной отключки. Чего угодно, лишь бы заставить демонов замолчать. Ты знаешь, как это бывает.

– Кажется, твои демоны только и хотят, что тебя развлекать.

Снизу доносились крики Джорджии и Джимми: они ссорились, их голоса сливались в визгливый хор. Вот-вот дойдет до шлепков и щипков. Лиззи навострила уши, пытаясь определить, сколько у них осталось времени.

– Эй, ну перестань. Это несправедливо. А сама-то ты, Лиз?

Фрэнк почувствовал, как скрипнул зубами, пытаясь улыбнуться.

– Что?

– Ты вовсю клеилась к Конору с Шэем, проворачивала эти тактильные актерские штучки, которые ты делаешь, когда пьяная. Не говорю, что они жаловались. Такая уж это была ночь. Мы отрывались вовсю. Все мы. Уж это я помню.

Лиззи была младшей из пяти детей, и это было заметно: она верила, что все ее обожают.

Лиззи явно пыталась придумать возражение:

– И что Шэй делал в нашей комнате? – Ее глаза расширились: он почти мог слышать ее внутреннюю панику. – Шэй тебе рассказал?

– Он сказал, что ты была расстроена, и я нашел в кровати длинный каштановый волос.

Лиззи на мгновение сгорбилась, но затем выпрямилась:

– Когда я не смогла тебя найти, то написала ему. Мы оттянулись. Одна из лучших ночей в моей жизни. – Она прищурилась и тихо вздохнула. – Ты знаешь, у него на коже нет ни одной отметины, даже веснушки…

– Это потому, что он ребенок.

Лиззи хихикнула.

Он снова потянулся к ней, но она отвернулась.

– Вы опаздываете в школу, и не забудь про Полу. Я обещала, что ты сегодня к ней зайдешь.

Он слушал ее удаляющиеся шаги.

Начальная школа на Вашингтон-стрит была как домашняя поделка: россыпь викторианских зданий из красного кирпича, модульных вагончиков и деревянных сараев, в которых хранились всякие мелочи, вроде ангельских крыльев для рождественского спектакля, которые не использовались с тех пор, как их многоконфессиональная школа стала более уважительной к различным культурам. Добраться до Саут Серкулар Роуд с детьми занимало десять минут пешком, но времени на это не оставалось. Он закинул их на свой велосипед: Джимми в детское кресло сзади, а Джорджию на раму. Они приехали, когда в класс пробиралась последняя стайка детей. Джорджия дала деру, не попрощавшись: она ненавидела опаздывать. Фрэнк снял Джимми с велосипеда, но когда попытался поставить его на ноги, тот осел на землю безвольной кучей.

Фрэнк думал, что переждет этот выкрутас, пока краем глаза не увидел знакомый серебристый «БМВ». Он не был уверен, с кем из семьи Туми сейчас предпочтет встретиться.

– Не сегодня, парень, – он потянул Джимми вверх. Тот ожил, извиваясь и вопя, как дикий кот. Фрэнк отнес его в класс под мышкой и передал учительнице: Джимми все еще пинался. Фрэнк не знал, кого жалеет больше: Джимми или Эшлинг. Она поторопила его, чтобы он ушел: лучше не затягивать это дело. Вернувшись в холл, он столкнулся лицом к лицу с Конором, провожавшим Фиа. Фрэнк был готов к «извини, не могу поболтать, мне надо по важному делу», когда Конор заговорил:

– Ты собой доволен? Надеюсь, что да, потому что, господи, не могу передать тебе, насколько я вчера был разбит. И до сих пор. – Конор поморщился. – Как Лиззи? С ней все в порядке?

Фрэнк ощетинился. Когда он впервые встретил Конора, то подумал, что он скучный, но со временем понял, что за мягкими манерами скрываются острый ум и память судмедэксперта. Его наблюдательность давала ему некое преимущество, которое заставляло Фрэнка быть настороже, но оказывалась очень забавной, когда была направлена на кого-то другого. Доволен ли он собой? Чтобы ответить, Фрэнку нужно было убедиться, что он понимает, о чем Конор спрашивает. Они услышали, как Джимми в классе издал последний отчаянный рев.

– Он все устраивает концерты? – спросил Конор.

Фрэнк кивнул:

– Изо всех сил.

Они много говорили о своих мальчиках и о том, что одному нужно быть более покладистым, а другому – менее.

Фиа потянул Конора:

– Па-а-а-па!

Конор позволил себя утащить.

– Вернусь через секунду. – Они исчезли в классе.

Во дворе Фрэнк перекинул ногу через велосипед и уехал. С Лиззи все в порядке? Фрэнку было слишком знакомо чувство вины, которое он ощущал, когда думал о Лиззи. Он называл это виной, но все было сложнее – маленький камешек в сердце: твердый, гладкий, иногда болезненный, но такая же часть его, как металл, что скреплял его когда-то сломанное запястье. Он ни на минуту не верил, что время с Шэем было одной из лучших ночей в ее жизни. Он был почти уверен, что между ними не произошло ничего значимого, но также знал, что у каждого есть потенциал на мгновение выйти за пределы своих возможностей. Особенно у Лиззи. Он просил этого от актеров каждый день. Это было источником постоянного недовольства в его работе: примечания к сценарию, утверждающие, что персонаж никогда не скажет или не сделает чего-либо. Именно такие пограничные пространства интересовали его больше всего. Он ранил Лиззи, но совершенно ненамеренно. В прошлом их пара рисковала, насмехалась над правилами и тяготела к темноте. А теперь они люди средних лет, моногамные и с ипотекой. Единственное, чего они избежали, – это брака, но тут они сглупили, отказав себе в свадебной вечеринке и подарках.

Он проехал полпути, прежде чем к нему, как пощечина, пришло озарение: если Шэй рассказал ему все важные подробности субботнего вечера, тогда ему не о чем беспокоиться, потому что, по словам Шэя, они все дали свое согласие.

Глава 7
Плод ее воображения

День Евы всегда начинался с того, что она выпутывала своих малышей из пальто и рюкзаков и помогала им все развесить: один из тех жизненных навыков, которые взрослые считали само собой разумеющимися, но пятилетки находили физически и эмоционально утомительными. Через окно модуля, где располагался ее класс, она стала свидетельницей позднего приезда Конора. Она помахала рукой, но, хотя казалось, что он смотрит прямо на нее, Конор не помахал в ответ. Она почувствовала себя ограбленной.

Когда ей было пятнадцать, она жила в Литриме с сестрой и родителями и большую часть года провела в убеждении, что только она реальна, а все остальные – плод ее воображения. Ее взаимодействие с людьми, друзьями, учителями, семьей – все это озвучивал голос в ее голове. «Не будь идиоткой. Скучно. Она позади тебя! Ты опоздала. Его нет». Когда Конор посмотрел на нее, но не увидел, она усомнилась в реальности того, что промелькнуло между ними.

За обедом все спрашивали, как она провела выходные за городом. Она сказала, что это стало глотком воздуха, что окруженный вековым лесом с разноцветной листвой дом прекрасен, что они сидели у камина в библиотеке, заставленной книгами. В общем, в описании Евы эти выходные предстали чинными и расслабленными. И, только когда Маргарет, директор школы, стала расспрашивать о подробностях, поскольку сама нуждалась в таком отдыхе, Ева почувствовала, что краснеет. Кто знает, что видела и слышала Давина? Кто знает, что она могла бы рассказать Маргарет за ирландским завтраком? Она солгала: сантехника всю ночь громко шумела, и завтрак был плохим – яйца как пена для матраса. Разочарование Маргарет было скрашено лавиной ценных советов относительно посещения других загородных домов. Ева отступила и наблюдала за остальными, как будто смотрела на экран.

Глава 8
Если Джек в порядке, то и я в порядке

До того как у них с Лиззи появились собственные дети, пока они только встречались, она была восходящей звездой. При поддержке своего агента она полетела в Лос-Анджелес на кастинг пилота одного сериала. Фрэнк не смог поехать с ней, ему нужно было снимать клип. В последний день съемок, перебрав всего подряд, он переспал с актрисой Полой Глисон. У него не было оснований полагать, что кто-то узнает о Поле, и не было желания видеть ее снова, но потом они обнаружили, что она беременна. После нескольких тайных встреч в укромных уголках паба – после слез и уговоров – Пола решила, что пройдет через беременность в одиночестве, и пообещала не упоминать его имя. Взамен Фрэнк обещал помогать по возможности, но он не был готов к отцовству. Пару месяцев спустя он сидел в приемной у стоматолога, листая заштатный таблоид, и прочитал, что Пола объявила о своей беременности, назвав отцом его, кинорежиссера, номинированного на «Оскар». Она была одета в серый атлас, блеск которого подчеркивал ее скромный животик. РОЛЬ ЕЕ ЖИЗНИ!

Медсестра решила, что состояние паники у Фрэнка вызвано страхом зубных врачей. Она проигнорировала его протесты и повела прямо к креслу. Игла вонзилась ему в десны, прежде чем он полностью осознал, что уже слишком поздно и он ничего не сможет сделать, чтобы смягчить ущерб, нанесенный Лиззи. Когда его телефон начал звонить, с одной стороны рта у него капала слюна из-за анестезии, и он не мог произнести ни слова. Он все пытался связаться с Лиззи, но ее друзья этого не позволяли, и ему так и не удалось сказать ничего, кроме «Я люблю тебя» и «Мне очень жаль». Лиззи отомстила ему с Максом Гэнноном, другом Конора. Через шесть месяцев после рождения сына Фрэнка и Полы Лиззи родила Майю и оказалась одна. На какое-то время ее жизнь стала хаосом, а многообещающая карьера была заброшена и загублена.

Джек жил совершенно другой жизнью в Ратгаре с Полой и Томми, своим отчимом. Он учился в школе-интернате, и Фрэнк видел его всего три или четыре раза в год. Фрэнку казалось, что единственной целью этих визитов было дать мальчику возможность посмеяться над ним. Единственные темы, которые интересовали Джека, – какая пицца будет на ужин и во сколько Фрэнк отвезет его домой.

Фрэнк никогда не понимал моды на комнатные растения в форме леденцов. Он рассматривал лавандовые леденцы Полы, когда она открыла дверь. Ее длинные каштановые волосы спадали гладкими волнами, как будто она только что вышла из салона, но карие глаза налились кровью. Она расцеловала его в обе щеки. Об этой ее манере он никогда не мог вовремя вспомнить, и они, как обычно, столкнулись носами.

– Твоя лаванда погибла, – сказал Фрэнк.

– Дожидаясь тебя.

Поле не было интересно слушать его вялые оправдания о том, насколько он был занят.

– Джека сегодня выгоняют: ты должен их остановить. – Она проводила его в гостиную. Его озадачил беспорядок: грязные тарелки и стаканы на мраморном журнальном столике, пятно на светлом ковре. Пола поймала его на том, как он осматривает комнату. – Мне пришлось рассчитать уборщицу. Томми немного… он банкрот. Мы банкроты.

– О Пола. Мне очень жаль.

Она вздохнула. Улыбка повисла и исчезла.

– Все будет хорошо. Он уехал в Индию. Нужно ликвидировать кое-какие инвестиции. Должно хватить, чтобы начать все сначала.

– В Индии?

– Там дела обстоят немного спокойнее. В любом случае, я тебе ничего не говорила. – Она задернула шторы, погрузив комнату в полумрак. – В темноте не так уж и плохо. Если ты не можешь оплатить обучение в школе, а ты по-прежнему не можешь, верно? – Он покачал головой, и она продолжила: – Тогда тебе придется убедить их оставить его, пока Томми не закончит со своими делами. Уверена, они дают поблажки бывшим ученикам.

Фрэнк не имел никакого отношения к этой школе с тех пор, как в последний день закидал туалетной бумагой дерево во дворе.

– Я не могу держать его здесь, Фрэнк. Не могу позволить себе его кормить. – Она сказала это так буднично, что он понял: дела обстоят хуже, чем она говорит. – Не смотри на меня так. Я продержусь. И если с Джеком все будет в порядке, то и со мной все будет в полнейшем порядке.

В последнем письме из школы были изложены планы отправить Джека домой сегодня вечером. Фрэнк пытался убедить ее поехать с ним: лучше выступить единым фронтом, к тому же он был на велосипеде, и ему придется отправиться домой за машиной. Она уже несколько раз бывала в школе и сожгла там все мосты. Вручив ему ключи, она предложила ему поехать на ее машине ради более представительной картинки. Это был кремовый кабриолет «Ауди». Фрэнк не смог отказаться.

Пола помахала ему на прощание из тени входной двери. Он откинулся на спинку кремовой кожи «Ауди» и настроил водительское сиденье. Фрэнк обожал Полу. Возможно, она была единственным человеком в мире, который так доверял ему. «Фрэнк, – сказала она однажды, – ты гений, ты можешь заставить человека сделать почти все что угодно». И он подумал: да, так оно и есть.

Когда он выезжал с подъездной дорожки по красивой дуге, из-под пассажирского сиденья выкатились две пустые винные бутылки и звякнули друг о друга.

Глава 9
Просто в шутку

Беатрис приложила ухо к входной двери Молли и Дермота. Она услышала слабый звонок. У нее был ключ, но она не любила входить без предупреждения, если Молли и Дермот были дома. Когда она открыла дверь и позвала, ответа не последовало – только гул холодильника и стук ставни об открытое окно. Телефон Дермота лежал на кухонной стойке. Она медленно прошла по дому, зовя их по именам, и с облегчением обнаружила, что он пуст. Она уже представила себе Молли и Дермота мертвыми в постели, отравленными угарным газом или, что еще хуже, заключившими какое-то мрачное соглашение. Если бы случилось что-то ужасное, она бы честно выложила это Конору. Он слишком медленно действовал, был слишком пассивным. Всегда ждал кого-то еще. Эта самая пассивность заставила его промолчать в Харвуде. Последовать за толпой. Даже не попытаться остановить ее. Она ощущала жадные руки Фрэнка: всю их банальность и неожиданность собственного желания. Это не то, что ей нужно было знать. Но еще хуже, как она обнаружила, было полное отсутствие у Конора интереса к тому, что произошло между ней и Фрэнком, – и поэтому она не могла ничего спросить о том, что он сам делал той ночью.

Когда она была совсем маленькой, за ней присматривала бабушка, пока родители работали посменно, мать – медсестрой, а отец – в порту. После смерти бабули было много дней, когда она приходила домой после школы, ела, делала уроки и ложилась спать, не поговорив ни с одной живой душой.

Однажды зимой, когда ей было десять лет, она шла домой из школы, ее ботинки скрипели на свежем снегу. Был вечер, и свет уличных фонарей отражался от снега, заставляя весь мир светиться. Она стояла у входной двери, вытаскивая ключ из кармана, когда услышала, как сзади к ней подошел мужчина. Обыкновенный мужчина с усами. Он улыбнулся и сказал, что у нее красивые ноги. Она помнила, как взглянула на свои толстые зеленые шерстяные колготки, на затяжку, идущую через правое колено, и не смогла понять, что он имеет в виду. Он обхватил себя руками, задрожал и спросил, можно ли ему зайти внутрь. Она улыбнулась: даже сейчас она чувствовала отпечаток этой усмешки на своем лице. Какой застывшей была эта усмешка. Как лихорадочно она раздумывала над тем, что следует сказать и сделать. Мимо спешила соседка: шарф на подбородке, голова опущена, чтобы защититься от ветра. Они оба увидели, как женщина остановилась и уставилась на них. Мужчина еще раз взглянул на Беатрис, слегка поклонился ей на прощание и удалился. Когда она больше не могла видеть и слышать его, когда улица вернулась к своей мягкой, сияющей тишине, она вошла внутрь, заперла за собой дверь и включила телевизор. Она никогда никому не рассказывала об этом человеке: тогда у нее не было для этого слов. Ситуация с Фрэнком была такой же: молчание Конора настолько смущало ее, что она не могла придумать, как выразить это словами.

Беатрис включила весь свет и телевизор, чтобы он составлял ей компанию, пока она убирается. В какой-то момент они наняли уборщицу, чтобы облегчить жизнь Дермоту, но тот положил этому конец. Молли никак не могла запомнить приходящих женщин и принимала их то за грабительниц, то за любовниц Дермота, то, что самое странное, за собственную мать. Дермот сказал, что предпочтет мыть полы зубной щеткой, чем успокаивать Молли. Беатрис не возражала против уборки и приготовления обеда для них. Это занимало всего несколько часов в неделю, а время у нее было. У нее было слишком много времени. Она не работала с тех пор, как узнала, что беременна Фиа. После трех выкидышей на позднем сроке и двух попыток ЭКО она не собиралась рисковать. Но к тому времени, когда Фиа пошел в школу, гостиничная индустрия рухнула, она никого не знала и не могла попасть на собеседование. Поездки с Фиа в школу и из школы, а также работа в родительском комитете – это придавало ее дням приятную структуру, наполненную друзьями и соседями, с которыми можно поговорить. В такие дни, как этот, когда Конор отвозил Фиа в школу сам, ее утро было немного омрачено.

Она заправляла постель наверху, когда услышала в холле голоса. Нет. Нет. Нет. Она вышла на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дермот пытается снять с Молли пальто. А Молли ему сопротивлялась. Он сильно дергал за пальто, пока обе ее руки не оказались у нее за спиной и он не смог его стащить. Освободившись, Молли развернулась и ударила его. Он поднял сжатый кулак и потряс им перед ее лицом.

– Дермот.

Он обернулся с яростью на лице и увидел, как она смотрит на них сверху. Его плечи поникли, а взгляд упал на пол.

– Она хотела на улицу. Не давала покоя. Потом не хотела идти назад. – Он закричал: – Что за богомерзкий шум?

Беатрис поспешила вниз и проскользнула мимо него, чтобы выключить телевизор. Она вернулась, чтобы поцеловать его: его щеки были ледяными. Должно быть, они долго гуляли.

– Как твои дела, милая? – спросил Дермот.

– Почти закончила. Осталось только пропылесосить…

– Ты очень любезна, но это я могу сделать сам. Садись, дай мне чайник поставить.

– Я сварила вам суп. С пастернаком и яблоком.

– Пастернак и яблоко. Хм, – похоже, он не был впечатлен.

Беатрис выпила чай, но есть не стала. Молли сидела рядом с ними, прихлебывая суп.

– Что это, повтори-ка? – спросила она несколько раз. – Очень вкусно.

Дермот говорил о Фиа и выходных: он золотце, не на что жаловаться, и она не поверила ни единому его слову. Они поговорили о том, как лучше всего есть палочки-печенья «Микадо». О ценах на молоко. В их беседах звучали успокаивающие повторы, как в колыбельных. Она часто замечала, что говорит: «ясное дело», и «это по мне», и «я тут давеча». Это было непреднамеренное подражание, которое могло длиться еще несколько часов, после того как она проводила время с Дермотом, и очень забавляло Конора. Дермот никогда не комментировал ее акцент или построение фраз: то, как он мирился с ее инаковостью, заставило ее любить его еще больше. Когда она сопровождала их на прогулке, он всегда включал ее в беседы со своими друзьями и соседями.

– Пришло время Молли отправиться в заведение, – сказала Беатрис. Она задержала дыхание. Ей снова стало страшно. – Пожалуйста, не сердись на меня.

– Я никуда не поеду, – сказала Молли. – Скажи ей, Дермот.

– Ей по сердцу там, где она сейчас. – Дермот встал и убрал со стола, вылив остатки чая в раковину. Даже Молли почувствовала перемену в воздухе. Она прошла в дальний конец комнаты и занялась расстановкой своей коллекции фарфоровых статуэток на каминной полке.

– Вам же, наверное, очень тяжело.

Он обернулся и посмотрел на Беатрис, его лицо сморщилось от недоверия.

– То, что ты видела, – это я просто в шутку. Правда, Молл?

Молли обернулась на свое имя и улыбнулась Дермоту.

– А что говорит Конор? – спросил Дермот. – Он думает, что я не смогу за ней присматривать?

– Он думает, что вы устали, и беспокоится за вас. И я тоже.

– Скажи ему, что со мной все в порядке. Спасибо за уборку. Это очень помогает. – Он посмотрел на часы: – Почти четверть второго. Не стоит заставлять Фиа ждать.

Было всего пять минут второго.

– Простите, Дермот, не сердитесь. Я говорю это лишь ради вас.

– Ты сказала то, что думаешь, милая, не извиняйся. Но ты неправа.

Беатрис взяла сумку и пальто и вышла из дома. Она корила себя за то, что сперва не продумала стратегию. Раньше она умела предугадывать потребности гостей и вести их в направлении, приносящем взаимную выгоду. Уезжая от Дермота, она была благодарна, что есть школа, что ей есть куда поехать.

Глава 10
Узнаваемость

Ее агент считала, что Лиззи одновременно слишком молодая и слишком старая. У нее уже истек срок годности для чего-то романтического, но она была недостаточно пожилой для роли бабушки или надоедливой соседки. Не такая стройная, чтобы готовить сэндвичи для всей семьи в рекламе хлеба, но и не настолько полная, чтобы быть забавной в рекламе пива. Агент не произнесла ничего из этого вслух: наоборот, Кара была очень взволнованна и рада, что в списке ее клиентов снова появилась такая талантливая актриса, как Лиззи. Они вместе просмотрели открытые предложения в поисках чего-нибудь подходящего, и именно из-за этого унизительного упражнения Лиззи поняла, в какую глубокую пропасть неприкаянности она упала. Те ее бывшие коллеги, что могли бы протянуть руку помощи, либо переехали работать в Лондон, либо ушли из профессии, либо завели детей. Кара утверждала, что в независимом театре или студенческом кино таятся большие возможности, которые дадут ей столь необходимую узнаваемость у публики. Неоплачиваемые возможности, разумеется. Лиззи вышла из офиса агента на суровый ветер, который таскал мусор по набережной и швырял ее волосы назад и вперед. Она кинулась в кафе и чуть не расплакалась от облегчения, когда дверь за ней захлопнулась. Там играла музыка, и каждый стол украшали ярко-желтые хризантемы в стеклянных банках. Она заказала латте и кусочек морковного пирога, даже не проверив, достаточно ли у нее денег. Но, сколько бы раз она ни пересчитывала монетки, затерявшиеся на дне сумки, их не хватало и на пирог, и на автобусный билет домой, а если бы она пошла пешком, то не успела бы забрать Джимми из школы.

Кассирша, девушка со стрижкой пикси, идеальной кожей и колечком в носу, облокотилась на стойку, подперла голову руками и зевнула.

Лиззи нуждалась в деньгах: без дохода у нее не было вариантов. Ей требовалось, чтобы Фрэнк поверил, что она может уйти, иначе он продолжит вытирать об нее ноги. Она не сомневалась в его любви, но и женщин вроде Беатрис, красивых и непредсказуемых, было немало. Убийственная комбинация. Она не знала, как оказалась в таком положении, но понимала, что недостаточно думала о таких вещах, как карьера и доход, растя детей. До того как появилась Майя, она испытывала гордость мученицы, живя артистической жизнью, питаясь тостами, упиваясь похвалами, отказываясь от мыльных опер и рекламы. Она думала, что достигнет чего-то великого. Но детей похвалами не накормишь. Если завтра Фрэнка собьет автобус, не дай бог, ей с детьми придется как-то выживать. Придется быть решительной и самоотверженной. Придется работать днем и ночью, чтобы прокормить их и дать им образование. Искусство станет не важным. С другой стороны, не останется места для размышлений, правильно ли она поступает, и не будет времени ненавидеть Фрэнка. Настоящая проблема, как всегда, заключалась в том, что она его любила.

– Мне не хватает пятнадцати центов, – сказала Лиззи. Девушка за прилавком пожала плечами, ее шея в них утонула.

Лиззи взглянула на банку с чаевыми, раздумывая, не забрать ли обратно что-нибудь из того, что она оставила там за прошедшие годы, но затем у нее сжалось горло, навернулись слезы, и девушка уставилась на нее. Лиззи все бросила и, торопясь уйти, опрокинула стол. Ее охватил порыв поставить стол на место и многословно извиниться, но она его поборола и продолжила идти. Затем услышала невнятное проклятие. Продолжай идти, Лиз, продолжай идти, но ее тело уже повернуло назад. Сучка с пикси стояла на коленях и вытаскивала осколки стекла из лужи с хризантемами. Она села на корточки и с презрением посмотрела на Лиззи.

Лиззи опрокинула еще одну вазу с цветами и выбежала за дверь.

Глава 11
Божья коровка, улетай на небо

Беатрис подъехала к школе на пять минут раньше. Через дорогу у ворот собралась кучка родителей, среди них была Лиззи. Беатрис позвала ее и помахала рукой. Лиззи повернулась к ней, но выражение ее лица было непроницаемо. Беатрис не удержалась и оглянулась – вдруг Лиззи смотрит на кого-то другого, но нет, нахмуренный вид предназначался именно для Беатрис. Когда светофор загорелся зеленым, она приблизилась с солнечной улыбкой. Наклонилась к каждой щеке Лиззи и расцеловала ее.

– Как дела?

– Отлично, – сказала Лиззи. Лицо Лиззи было необычайно подвижным и реактивным: порой было трудно понять, она правда рада тебя видеть или просто отражает тебя, как зеркало. Сегодня от нее не исходило ни единой эмоции. Беатрис почувствовала, как земля под ногами дрогнула.

– Ты на меня злишься? – вырвался у нее вопрос с явной отчаянной ноткой.

Лиззи моргнула.

Черные железные ворота распахнулись и ударились о противоположную стену. Очередь из родителей хлынула в проход, вынося Беатрис и Лиззи на игровую площадку. Дети высыпали из классов. Учителя хватали их за руки, плечи, иногда за края джемперов, пытаясь предотвратить хаос. Найти Джимми и Фиа было несложно: они единственные стояли позади Эшлинг, прижавшись головами друг к другу и рассматривая что-то в сложенных ладонях Джимми.

– Это божья коровка, – объявил Фиа. – Вы знали, что божьих коровок-мальчиков все равно называют божьими коровками?

– Интересно, – сказала Беатрис. – Я этого не знала.

– Эшлинг сказала, что божьих быков не существует. Это глупо, – сказал Джимми.

– Во всяком случае, это были бы не божьи быки, а божьи бычки.

Фиа с Джимми рассмеялись. Когда они повернули головы обратно, божьей коровки уже не было. Они вздохнули.

– Пойдем, Джимми, – сказала Лиззи, хватая его за руку.

– Божьякоровкаулетинанеботамтвоидеткикушаютконфеткивсемпооднойатебениодной, – пропел Фиа, не переводя дыхания. – А можно Джимми пойдет с нами домой?

– Да! – сказал Джимми. – Пожалуйста.

Лиззи не медлила с ответом:

– Извини, нет, у нас сегодня много дел.

– Хочу к Фиа. Прямо сейчас. – Джимми готовился устроить сцену. – Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

– Пожалуйста, – попросила Беатрис. – Мы сможем поговорить.

Беатрис не стала ждать очередного возражения. Она вышла со двора, двое мальчиков побежали за ней следом. Лиззи ничего не оставалось, как последовать за ними.

Беатрис накормила мальчиков дольками апельсина с водой и заварила фруктовый чай для себя и Лиззи. Она указала гостье на диван, но та предпочла остаться на табурете у кухонного островка.

– Не могу остаться надолго, – снова сказала Лиззи. Они поговорили о чае, домашнем задании для мальчиков, о собаке – Джаро был очарователен, – но о выходных не было сказано ни слова. Беатрис решила позволить Лиззи начать этот разговор: все, что она могла сделать, – это создать для него возможность. Но ровно через полчаса Лиззи спрыгнула с табурета и заявила, что ей нужно забрать Джорджию с футбольной тренировки.

Через несколько минут Беатрис уже была на ступеньках и смотрела, как они идут по улице. Она почувствовала приступ головокружения.

– Лиззи!

Лиззи остановилась.

– Ты придешь в субботу? – Беатрис видела, что Лиззи пытается придумать очередное оправдание, но не собиралась ей этого позволять. Они устраивали вечера с пиццей раз в месяц с тех пор, как младшие дети были младенцами, когда больше никуда не удавалось выйти. Сейчас причиной для отказа могла стать только серьезная болезнь – в противном случае стоило предположить наличие непримиримых разногласий.

– В шесть часов. Ладно, пока. – Беатрис шагнула обратно в дом и захлопнула дверь. Усилие сдержаться и ничего не сказать ее истощило.

Она подпрыгнула, когда раздался звонок в дверь. Лиззи вернулась.

– Что именно произошло у вас с Фрэнком? Не ври мне, я пойму, – сказала Лиззи жестко, но ее глаза уже наполнялись слезами. Она так сильно сжимала перила, что рука побелела. – Предупреждаю, у меня был дерьмовый день.

Беатрис хотела сказать, что ничего не произошло, что им следует оставить все в прошлом, но поняла, что это не сработает.

– Мы поцеловались.

Лиззи кивнула:

– По-настоящему? С языком?

– Да. И все.

– Он тебя трогал?

– Да.

– Тогда это еще не все. Я же сказала, я хочу знать все.

Хотя Беатрис была выше Лиззи, она почувствовала себя маленькой, и это заставило ее занять оборонительную позицию.

– А это так важно?

– Конечно же, это важно! Где он тебя трогал?

Беатрис почувствовала его руку между ног, тепло этой руки. Она провела руками по груди и бокам. Увидела Джимми, который наблюдал за ними с улицы, щурясь от любопытства. Уронила руки вдоль тела.

– Вот и все, Лиззи. Через одежду. Ничего не было. Как у подростков.

– Никакого секса? – спросила Лиззи.

– Он был такой пьяный.

– Это все, что тебя остановило?

Крошечные иголки слюны Лиззи брызнули ей на лицо.

– Я думала, ты была согласна.

Лицо Лиззи сморщилось, потекли слезы.

– Я сразу же написала ему. «Я выбираю тебя».

Беатрис не собиралась возражать, что она написала Фрэнку и тот без колебаний пришел к ней.

– Я этого не знала.

– Зачем? Когда у тебя есть Конор. У тебя есть все! Все, – Лиззи указала на дом Беатрис, на обсаженную деревьями улицу и даже на голубое небо, как будто у нее были какие-то права на солнце.

– Мне очень жаль, Лиззи, правда. Я не подумала. Я не собиралась причинять тебе боль. Я бы никогда не захотела причинить тебе боль. Если бы я знала…

– Не приближайся к нему больше, что бы он ни говорил. Ладно? Обещай мне. Я тебя уничтожу.

Эта угроза была смешной и грустной.

– Хорошо. Да, – сказала Беатрис. – Конечно. – Она в это верила.

Лиззи взяла Джимми за руку и поспешила прочь. Джимми обернулся на Беатрис. Она помахала ему рукой. Он помахал в ответ.

Глава 12
А он играет в футбол?

Несмотря на длинную и широкую подъездную аллею с гигантскими буками, школа-интернат Джека представляла собой бесконечно унылый бетонный блок семидесятых годов посреди мшистого асфальтового болота. Из-за больших окон в классах летом было жарко, как в сауне, а зимой – холодно, как в морозильной камере. Отсутствие комфорта было краеугольным камнем образовательной политики школы Килбрадден. Отец Фрэнка, его честь судья Роберт Дюркан, считал, что трудности в детстве сделали его тем, кем он сейчас является. С ним было не поспорить.

Тишина в вестибюле школы нервировала, пока он не понял, что сейчас время занятий и ему лучше найти укрытие, пока не прозвенит звонок и коридор не наводнят мальчишки. На скамейке возле кабинета директора сидел одинокий мальчик, рядом с ним стоял большой чемодан. Он весь состоял из костлявых прямых углов, как богомол. Это был Джек, и он снова подрос. Он вскочил, в два прыжка достиг Фрэнка и навис над ним.

– Что ты здесь делаешь? Мама в порядке? Она не отвечает на телефонные звонки. – Несмотря на свой рост, Джек был совсем мальчишкой, и ему было страшно. – Они хотят отправить меня домой. Заставили меня собрать все вещи.

– С ней все в порядке. Возникла проблема с банком насчет платежей. Я узнаю, что можно сделать.

– Ты?

– Да.

– Срань.

Фрэнк сделал вид, что ничего не услышал. Он постучался один раз и открыл дверь в кабинет директора. Секретаря не волновало, кто он такой. Ему все равно придется подождать. Фрэнк побрел по коридору к школьным витринам, заставленным трофеями в виде бегущих и прыгающих медных мальчиков. Он осматривал полки, пока не нашел кусок искусно обугленного дерева с выгравированной табличкой сбоку. «Битва музыкальных групп», 1979 год. За трофеем была фотография Фрэнка, поедающего микрофон, потные волосы полосками расчерчивают лицо, худые черные ноги согнуты. Маленький импульс радости удивил его самого.

– Смотри-ка, Джек. Это твой старик.

Джек, который снова сел на скамейку, обхватив голову руками, не удосужился поднять глаза.

– Я тебе уже показывал?

– Каждый раз.

Фрэнк хотел напомнить ему, что он находится здесь, чтобы помочь справиться с неудачей отчима Джека.

– А где твой трофей? Ни одного нету? Я так и думал. – Фрэнк улыбнулся, как будто шутя.

Джек очень медленно покачал головой вперед и назад.

Их позвал секретарь:

– Мистер Дюркан? – Фрэнк вытянулся по стойке «смирно».

По дороге домой под грохот музыки и с опущенным верхом, благодаря инсайдерским знаниям Джека об «Ауди», Фрэнк разразился горькой тирадой. Он не мог сказать ничего хорошего об этой школе – никогда не мог сказать ничего хорошего об этой школе, – и ему хотелось вмешаться много лет назад, когда Пола сообщила, что они отправят туда Джека. Он извинился перед Джеком за то, что подвел его. Джек ничего не ответил, его глаза были устремлены на коричневые скошенные поля, что проносились мимо.

– Теперь ты сможешь ходить в школу со своими друзьями из Дублина.

Фрэнк вслушался в тишину, ожидая какого-нибудь пренебрежительного комментария, но, когда Джек наконец повернулся к нему, его глаза блестели от непролитых слез.

– Можно мне переехать жить к вам с Лиззи?

Джек уничижительно отзывался о том, как жили Фрэнк и Лиззи. Фрэнк изо всех сил постарался сдержать панику:

– Эх, Джек, да, но, эм, сейчас не самое подходящее время.

– Что ты имеешь в виду? – Голос Джека дрогнул. – Вы ведь не расстаетесь?

Фрэнк поспешно заверил его, что все как обычно: работа, деньги, а Джимми по-прежнему заноза.

– Работа на полный рабочий день, – сказал Фрэнк.

Джек вздохнул:

– Я не могу поехать домой. Не могу. Пожалуйста, пап?

Когда Пола открыла дверь Фрэнку и Джеку, ее взгляд скользнул с Джека на его чемодан, а затем на Фрэнка:

– Добро пожаловать домой, дорогой.

Джек вежливо выдержал ее объятия, а затем помчался вверх по лестнице с чемоданом, перепрыгивая через ступеньку.

– Стоило попробовать, – сказала Пола. Она очень осторожно вернулась к дивану, с которого встала. Фрэнк заподозрил, что она уже успела пропустить пару бокальчиков. Он неловко уселся на подлокотнике.

– У меня есть хорошая и плохая новость.

– Обожаю эту игру, – сказала Пола.

– Я позвонил в Сент-Пэт, школу Майи. Она не хуже любой другой, бесплатная, и у них есть для него место.

– Ну это тоже помощь. – Она поднялась и глубоко вздохнула – Теперь мне придется собраться с силами, да? Заняться всякими материнскими делами. Готовить ему обед. Водить его на футбол. – Она нахмурилась: – Он все еще играет в футбол?

Фрэнк пытался припомнить, когда вниз по лестнице пронесся яростный бум-бум. Джек показался в дверном проеме: он был в зимней куртке, с рюкзаком и чемоданом.

– Куда он собрался? – спросила Пола.

– А это плохая новость.

– Джек. Иди сюда. Сейчас же, – сказала Пола. Джек появился в дверях, не решаясь переступить порог. – Куда ты собрался? – спросила она.

Джек посмотрел на Фрэнка: на помощь!

– Ты его забираешь? – спросила Пола.

– Нет. Нет. Я его не забираю.

Пола обернулась к Джеку:

– Вот как? Ты уезжаешь к Фрэнку?

Наконец Джек кивнул.

– Чья это была идея?

Джек снова обратился к Фрэнку за помощью. Фрэнк вернул ему взгляд, умоляя высказаться. Но Джек уставился в пол так, будто мог пробурить в нем дыру и сбежать через подвал.

– Моя, – сказал Фрэнк. С удивительной скоростью Пола сильно ударила его по лицу. Фрэнк начал было защищаться, но остановился, когда увидел, что она вот-вот заплачет.

– Отлично. Если он этого хочет. Твоя очередь уже давно прошла, – сказала Пола.

– Мне очень жаль, мама, – прошептал Джек и выкатил чемодан из дома.

Фрэнк наклонился поближе к Поле, его голос был веселым, как будто речь шла о ночевке.

– Посмотрим, как пойдет, – сказал он. – Не похоже, что нам есть что ему предложить, и Джимми сводит его с ума. Вот увидишь, он скоро вернется.

– Давай ключи от моей машины и скройся с моих глаз, – сказала Пола.

У Фрэнка не было денег на такси, поэтому домой они двинулись пешком с велосипедом и багажом. Каждая неровность на тротуаре приводила к тому, что Джек и его неуклюжий чемодан врезались в стены или Фрэнку в ноги. Не считая редких «уф-ф-ф», никто из них не произнес ни слова. Фрэнк чувствовал себя ужасно. Он боялся, что усугубил страдания Полы и, возможно, лишил ее единственного стимула взять себя в руки, но Джек должен быть на первом месте.

Когда через час они вернулись домой, Лиззи встретила их в коридоре. Багаж ее удивил, но она ничего не сказала и крепко обняла Джека. Джек ответил на объятия тем же: он любил Лиззи.

– Ну что, как дела, Джек – Бобовый Стебель? – спросила Лиззи у нависшего над ней мальчика. Джек снова обратился за помощью к Фрэнку. Фрэнк был так утомлен дорогой до дома, что забыл придумать, что сказать Лиззи.

Фрэнк и Лиззи устроили для Джорджии временную постель на полу в комнате Майи и поселили Джека с Джимми. Майя ретировалась в дальний угол своей кровати и яростно что-то писала в блокноте.

– Кому ты пишешь? Защите детей? – спросил Фрэнк. Майя одарила Фрэнка испепеляющим взглядом.

– Правила для Джорджии, – Фрэнк мельком увидел некоторые: среди них было «не разговаривать». У Джорджии не было шансов. Джимми, единственный, кто пришел в восторг от нового порядка, взял Джека за руку:

– Можешь занять верхний ярус на кровати. Он лучше. Или нижний? Какой хочешь?

Джек пожал плечами, опустив голову, прячась за длинной черной челкой.

– Я хочу спать в своей комнате с мальчиками, – сказала Джорджия.

– Там нет места, – сказал Фрэнк.

– Есть, такое же, как тут, на полу.

– Теперь это комната мальчиков, – сказал Джимми.

Джорджия его стукнула.

Лиззи потащила Фрэнка в его кабинет, он же сарай в глубине заднего двора, единственное место, где бы их не подслушали. Ночь была холодной. Трава хрустела от мороза.

– Как ты мог так поступить со мной? – спросила Лиззи. Фрэнк был ошеломлен ее яростью.

– Это была чрезвычайная ситуация. И ты любишь Джека.

– Конечно, люблю, но мы трещим по швам. Мы и так не справляемся.

– Джек – взрослый парень, он нам очень поможет, – просиял Фрэнк, довольный своей находчивостью. – И ему нужна мать.

– Она у него есть, – сказала Лиззи. – И два отца. Избыток родителей.

– У Полы сейчас полная катастрофа, а Томми в Индии. Джек несчастен. И напуган. – Фрэнк обнял Лиззи. – Ты действительно хорошо ладишь с детьми. Ты ему нужна.

– Тебе следовало сначала спросить меня.

– Ты бы сказала «нет»?

– Ты принимаешь меня как должное. – Ее глаза заблестели в темноте. В последнее время было трудно понять, на какие из ее слез следовало обратить внимание. – Я видела Беа.

– А-а-а-га? – голос Фрэнка стал немного выше обычного. – Она тебе рассказала, что… произошло? – Лиззи стояла неподвижно, оценивая его. Временами он побаивался ее, особенно когда не мог предвидеть, что она скажет или сделает.

– Это было унизительно.

– Могу себе представить. Подожди. Унизительно для тебя? Или для меня?

Лиззи одарила его взглядом, от которого он почувствовал себя грязью.

– Для нас обоих. Хорошо, я понял. Слушай. Я сделаю все, что хочешь, чтобы это исправить. Скажи, что мне сделать?

Казалось, она обдумала это, но затем, как ему представилось, поняла, что ничего нельзя сделать, чтобы все исправить.

– Я тебя люблю. Я схожу от тебя с ума. Ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. – Он говорил серьезно.

– Ой, заткнись, Фрэнк.

Он обнял ее за талию. Она вздрогнула и удержала его на расстоянии вытянутой руки:

– У тебя руки ледяные.

Глава 13
Вегас

Ева и Лиззи сидели на лучшей скамейке на детской площадке, с которой было хорошо видно их четверых малышей, но достаточно удаленной, чтобы о них можно было забыть. Листья на деревьях поменяли цвет, и на золотом фоне дети представали в ностальгическом свете, крайне далеком от истины: трое младших были голодны и капризничали, Джорджия дулась на скамейке, турники заржавели, а на качелях не хватало сидений.

– Так вот что произошло, по словам Фрэнка? – спросила Ева.

– Он утверждает, что до сих пор не помнит.

А Фрэнк сообразительный.

– А что насчет тебя и Конора? – спросила Лиззи. Ева почувствовала, как замирает.

– А что насчет нас?

– Вы до чего-то дошли?

– Лиззи. Что происходит в Вегасе, остается в Вегасе.

Лиззи повернулась к ней:

– Нет. Просто нет.

Ева не могла рисковать и лгать Лиззи. Та всегда ее ловила. Когда она была на четвертом месяце беременности девочками, Лиззи оказалась единственной, кто проигнорировал ее радостные заверения, что она очень рада близнецам, и спросила, как она на самом деле себя чувствует. В то время Лиззи была просто очередной мамой ученика. «Не хочу показаться грубой, – сказала она, – но, честно говоря, дорогая, вы выглядите так, будто вот-вот разрыдаетесь». На этом Ева растаяла и призналась, что она никогда в жизни не была так напугана. Все это совершенно нелепо. Два ребенка одновременно? Как она должна сохранить им обоим жизнь? Ева не помнила, что ответила Лиззи, чтобы ее успокоить, но Ева полностью ей поверила. Джорджия у Лиззи была дикой счастливой малышкой, восьмилетняя Майя – разговорчивой прелестью, и Лиззи наслаждалась ими. Она пообещала помочь Еве сохранить жизнь ее детям. Вскоре после этого Лиззи забеременела Джимми, и изжога с геморроем скрепили их дружбу. К тому времени, когда шесть месяцев спустя Беатрис забеременела Фиа, у них уже была своя группа для мам и малышей.

Ева взглянула на детей. Джимми пытался стащить Эллу и Кейт с турников.

– Это добром не кончится.

Лиззи встала и рыкнула на Джимми. Он замер. Она села и повернулась к Еве:

– Итак, Конор? – Ева обняла Лиззи и прижалась плечом к ее плечу.

– Не знаю, почему я тебе не написала, – сказала Ева. – Ты сексуальная штучка. – Однажды она услышала теорию заговора, которая была сосредоточена на конструкте полной-счастливой-семьи, где тайное правительство привлекало ваше внимание к тому, какие цельнозерновые продукты ест ваша семья, к тому, какими словами вы говорите со своими детьми, на качество секса с супругом – чтобы вы не заметили, каких прав они вас лишают, какие деньги перекачивают из вашей зарплаты в свою: вы будете слишком охвачены тревогой и неуверенностью, чтобы выйти из дома и протестовать.

– Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? – Лиззи засмеялась, затем замолчала и стала наблюдать за детьми. – Ты счастливица. Тебе не нужно беспокоиться насчет Шэя. Он никуда не денется. Он сказал мне, что не знал, что такое любовь, пока не встретил тебя.

Ева закатила глаза:

– Нельзя верить всему, что говорит Шэй.

Впервые Ева увидела Шэя во время рейва на экоферме в Литриме, где он работал. Ему было двадцать два, она – на год старше. С наркотиками или без них, он скакал как Тигра, улыбчивый и всегда счастливый. У него были каштановые вьющиеся волосы, которые выгорали в блонд на солнце, и, когда он танцевал, его иногда принимали за австралийского певца Майкла Хатченса. На фотографиях того периода было ясно видно, насколько они без ума друг от друга. Они всегда касались друг друга, держались за руки, прижимались бедрами, их плечи и головы наклонялись друг к другу. Какое-то время они даже одевались одинаково, отчасти потому, что менялись одеждой, подбирая ее с пола общей спальни. Они жили, связанные невидимыми электрическими щупальцами. Шэй умел добираться до ее кожи под одеждой: пара пальцев под свитером касалась костлявого бедра. Большой палец в рукаве, чтобы потереть внутреннюю часть запястья. Прикосновение Конора было таким же электрическим, каким когда-то было прикосновение Шэя. Она даже не осознавала, сколько всего она забыла.

Ева повернулась к Лиззи, внезапно отчаянно желая узнать, что произошло между ней и Шэем.

– А как насчет тебя и Шэя?

– О боже, – сказала Лиззи. – Мы ничего не делали, даже не целовались. Он выслушал мою брань и погладил по спине. Это меня успокоило, и я смогла заснуть.

Почему Шэй не мог ей этого рассказать?

– Он великолепен, – сказала Лиззи. – И он умеет слушать. Это бесценно. Но, клянусь тебе, я бы ничего не сделала. – Она взяла руки Евы в свои. – Только вот что. Я вроде как сказала Фрэнку, что мы кое-что сделали. – Ее руки дрожали от напряжения. – Но это было полное вранье. Я хотела сделать ему больно. – Лиззи выглядела такой серьезной, что Ева не могла этого вынести. Она не позволила себе рассмеяться: все казалось слишком хрупким.

– Все нормально. Я понимаю, – сказала Ева. – Это сработало?

Лиззи не смотрела на нее.

– Ты бы сказала, если бы мне стоило беспокоиться насчет Беа, да?

Ева не увидела никаких намеков на то, что Фрэнк влюблен в Беатрис, а та – в него. Так она сказала Лиззи, и, казалось, Лиззи это убедило.

Глава 14
Семейный человек

Джимми как будто подменили. Он проспал целую ночь в своей постели, впервые с тех пор, как научился выбираться из нее. Когда Фрэнк пошел будить его в школу, он был полуодет и сидел на Джеке, пытаясь его разбудить. Фрэнк предложил Джеку пойти с ними, чтобы отвести Джимми в школу, а затем они могли бы сразу отправиться осматривать школу Майи. Джимми не дал Джеку возможности отказаться.

Завтрак был невыносим. Джимми постоянно что-то лепетал, требуя внимания Джека. Джорджия и Майя завязли в пререканиях, которые Фрэнку не удавалось разрешить, как бы он ни старался. Лиззи игнорировала его жалкие призывы спуститься и помочь. Фрэнк прикрикнул. В кого-то полетела каша. Когда они неслись в школу, снова опаздывая, Джек сказал, что это было похоже на ситком. «Типа когда на одинокого человека свалилась толпа сирот и никто не понимает, что делает». Фрэнк засмеялся, но затем почувствовал укол обиды. Джимми помахал рукой на прощание и по своей воле отправился в класс. Фрэнк возвестил это чудо, отметив положительное влияние Джека. Джек замялся и ухмыльнулся, стараясь не показать, насколько ему приятно.

Беатрис стояла у ворот школы и болтала с другими матерями. Увидев их, она улыбнулась. Фрэнк почувствовал охватившее его облегчение. Он боялся, что произошедшее в Харвуде было настолько травмирующим, что разум решил его защитить и стер все воспоминания об этом. На ней были широкие брюки и длинное расстегнутое пальто, и, когда она двинулась к ним, казалось, что она скользит на колесиках. Когда она наклонилась, чтобы поцеловать Фрэнка, ее блузка провисла, открыв блестящую зеленую бретельку бюстгальтера на золотистой коже. Он не смог отвести взгляд. Беатрис легонько положила руку ему на плечо и отодвинула, чтобы как следует рассмотреть Джека.

– Джек? – спросила она.

– Да. – Джек протянул руку, как чрезмерно нетерпеливый бойскаут, затем, осознав свою ошибку, попытался отступить, но Беатрис не дала ему шанса. Она пожала ему руку и похвалила его внешность.

– Конфирмация Майи? Тогда я видела тебя в последний раз? Когда ты был еще мальчиком? – спросила Беатрис.

Джек покраснел. Она взглянула на Фрэнка, но тот был так же парализован, как и Джек.

– Хорошо. Давайте в следующий раз не будем ждать так долго, – сказала Беатрис. Фрэнк и Джек смотрели, как она скользит прочь.

– Кто это был?

– Беатрис.

– Она горяча, а ты серьезно позоришься.

– Это я-то? – Фрэнк засмеялся, вытянул руку, передразнивая рукопожатие Джека-бойскаута.

– Кто она вообще такая? – спросил Джек.

– Она замужем за Конором, – Джек бросил на него странный взгляд. – Знаешь Конора, крестного отца Майи?

– С конфирмации?

– Да. А еще она подруга Лиззи, – сказал Фрэнк. – То есть она и моя подруга, конечно. Мы все друзья. Ее сын учится с Джимми в одном классе. Они тоже друзья. – Фрэнк уже много лет не чувствовал себя таким косноязычным. К счастью, Джек больше его не слушал.

Школа Святого Пэта была маленькой, и в нее стали принимать девочек только десять лет назад. Асфальтовый двор был усеян играющими в мини-футбол мальчиками-подростками в серой форме: белые рубашки навыпуск, рваные брюки. Когда они шли через двор, мальчики остановились и проводили их взглядом. Девушки, по своей воле или по приказу, сбились вдоль стен зданий небольшими группами, склонив головы над телефонами, словно готовили революцию. Джек поискал среди них Майю, но девушки обернулись, как сурикаты, и уничижительно уставились на него.

Фрэнк был в восторге от местных удобств. Посмотри-ка на это: сарай для велосипедов; баскетбольное кольцо. Когда они вошли в школу, он отметил, как в ней тепло и приятно пахнет. Лимоном?

– Полиролью для пола, – сказал Джек. – Неужели я никак не могу вернуться в Килбрадден? У меня там все друзья.

– У тебя появятся новые.

Джек грустно покачал головой и повернул обратно.

– Куда ты идешь?

– Куда угодно, лишь бы отсюда.

– У тебя нет выбора, Джек. – Мальчик дошел до выхода. Фрэнк переборол каждый из порывов позволить ему уйти. – Обещаю, что буду кормить тебя и давать тебе крышу над головой, это моя работа как твоего отца. Взамен ты ходишь в школу. Если хочешь рискнуть и действовать сам по себе, это твое дело. Ты идешь встречаться с директором или нет? – Фрэнк сразу же пожалел о своем тоне – у мальчика не было выбора, менять школу или нет, – но, к его удивлению, Джек повернул назад.

Джек стоял на табуретке в кухне, пока Фрэнк подкалывал края его новых школьных брюк. Майя пришла домой и заварила себе чашку чая. Фрэнк проворчал «привет», но прошло некоторое время, прежде чем Майя заговорила:

– Джек?

Он взглянул сквозь челку. Улыбнулся.

– Не разговаривай со мной в школе. Хорошо?

Прежде чем Фрэнк успел ее отругать, Джек выплюнул:

– Ты такая сучка.

Майя пожала плечами:

– И, пожалуйста, никому не говори, что мы родственники.

– Достаточно, Майя. – Фрэнк с таким же успехом мог бы быть невидимкой, пока эти двое сражались друг с другом.

– Или что? Мы и так не родственники…

– Слава богу. – Майя понесла чай наверх.

Фрэнк закончил прикалывать булавки и попытался придумать, что сказать Джеку, чтобы его подбодрить, но на ум ничего не пришло. Прозвенел дверной звонок.

На дорожке стоял Макс, отец Майи, в синем костюме, белой рубашке, без галстука, явно прямо с работы. Он никогда не заходил в дом.

– Не знал, что ты придешь сегодня вечером.

– Ты многого не знаешь, Фрэнк, – сказал Макс, ухмыляясь.

Фрэнк мог бы обменяться с Максом шутками, но сегодня он был измотан. Он крикнул в сторону лестницы, призывая Майю.

– С днем рождения, – сказал Макс.

– Спасибо. Извини, что нам пришлось рано уйти с твоей вечеринки. Дети, сам понимаешь.

– Дети, – повторил Макс. Как будто он имел хоть какое-то представление о том, каково это на самом деле.

Несколько недель назад Максу исполнилось пятьдесят. Фрэнк с Лиззи нарядились во все самое лучшее, встретились с Конором и Беатрис, выпили несколько коктейлей, чтобы разогреться, по-модному опоздали и обнаружили, что совершенно не синхронизированы с собравшимися, большинство из которых все еще потягивало шампанское и жевало канапе. Они сидели на табуретах у бесплатного бара, развлекая друг друга впечатлениями от друзей Макса – врачей-консультантов, в основном мужчин, которые, казалось, были одержимы винными погребами и велосипедами; мужчин, которые понятия не имели, насколько скучными они стали, потому что никто никогда не осмеливался бросить им вызов. После часа, проведенного там из вежливости, когда стало ясно, что танцев не будет, они все ускользнули, не попрощавшись. По дороге домой на Лиззи напала слезливость. Макс когда-то был самым диким из них. Она заставила их всех пообещать сопротивляться угасанию внутреннего света. Фрэнк понял, что именно в тот момент родилась идея выходных в Харвуд-хаусе.

– Жаль, – сказал Макс. – Это и правда была великолепная вечеринка. Но все. Теперь для нас все кончено.

– Не совсем. – Фрэнк не собирался отказываться от последних двух лет своей молодости.

– В списке дел не осталось ничего, о чем можно мечтать, – сказал Макс.

Легко сказать, когда ты лучший в своей области и собираешься стать главой Национального родильного дома. И все же Фрэнк знал, к чему клонит Макс: возможно, возраст уравнивал их больше, чем он себе представлял. Однако Фрэнк еще не устал мечтать. Он мечтал о Беатрис: она весь день проскальзывала в его мыслях. Она больше не писала.

– У нас всегда будет гольф, – сказал Фрэнк. Макс нахмурился:

– Конечно. – Он не уловил сарказма Фрэнка. – Лиззи здесь?

– Нет. – Фрэнк не видел и не слышал от нее ничего, с тех пор как этим утром принес ей чашку чая. Он молился, чтобы она не сбежала.

– Скажи ей, что я забыл взять с собой чек на поездку в Барселону, но я переведу деньги вместе с алиментами в конце месяца.

Фрэнк собирался спросить Макса, о чем речь, когда к двери подошла Майя в спортивных штанах, уггах и с внушительным слоем макияжа под занавеской длинных прямых волос. Она спустилась по ступенькам и села в машину. Фрэнк почувствовал мгновенное облегчение: Майя, может, и не остановилась, чтобы попрощаться с ним, но и не поздоровалась со своим отцом. Обмен закончился, и мужчины разошлись.

В четверть пятого Фрэнк наконец добрался до своего кабинета-сарая, впервые за день. У него был список коммерческих продюсеров и руководителей с телевидения, которым следовало отправить письмо с предложением выпить кофе. Если появится какая-нибудь работа, он хотел быть уверен, что его имя придет им на ум. За дверью раздался шум. Громким шепотом Джимми позвал: «Папа?» Задребезжала дверная ручка. Он услышал, как Джорджия сказала: «Нет-нет-нет».

– Не входи, если не истекаешь кровью.

Шум прекратился, и после нескольких лихорадочных перешептываний он услышал топот маленьких ног. Отсутствие Лиззи беспокоило его, но потом он вспомнил, что сегодня среда. Лиззи вела детский театральный класс в общественном центре по средам и четвергам: ради карманных денег и душевного здоровья, по ее словам. Он составил электронное письмо, стараясь, чтобы оно излучало энтузиазм, оптимизм и готовность к работе.

Как только Фрэнк вошел в дом через заднюю дверь, к нему подступилась Джорджия:

– Джимми плачет.

Он обнаружил Джимми в ванной: тот держал охапку окровавленной туалетной бумаги у колена, на лице следы засохших слез.

– Джек столкнул его с верхнего яруса, – сказала Джорджия.

– Ему не следовало этого делать.

– Потом он велел мне заткнуться на х…, – сказал Джимми.

– Тебе следовало прийти ко мне, – сказал Фрэнк.

– Я так и сделал! – Джимми снова начал икать. Его нижняя губа задрожала.

– Мне жаль, Джимми. Все еще болит?

Джимми кивнул.

– Если больно, можно поплакать. – Фрэнк посадил его к себе на колени.

– Я слишком взрослый, чтобы плакать.

– Нельзя быть слишком взрослым для плача. Мне самому иногда хочется сильно расплакаться. – Фрэнк злился на себя за то, что прогнал Джимми, когда ему было больно, злился на Джека за то, что тот стал причиной падения, злился на Майю за то, что она была стервой, и беспокоился насчет Лиззи. Он сожалел обо всем.

– Я голоден и хочу к маме.

– Я тоже, – сказал Фрэнк, – пойдем за картошкой.

– Опять! – Джимми вскочил с колен. – Скажу Джеку.

Фрэнк надеялся, что Джек сможет оценить способности Джимми к прощению.

Когда Лиззи наконец вернулась домой, спустя долгое время после того, как картошка была съедена, а обертки выброшены в мусорное ведро, она была очень тихой. Она навестила Полу после занятий. Пола была так пьяна, что уснула на полуслове.

– Там настоящая свалка. Я сделала все, что могла, чтобы навести порядок.

– Ты хорошая женщина.

– Джек не может вернуться в такое.

Фрэнк почувствовал огромное облегчение.

– Честно говоря, – сказал он, – мне нравится, когда весь мой выводок находится под одной крышей.

Лиззи издала некий звук. Она не впечатлилась.

– Ты готовил?

Фрэнк поставил перед ней тарелку с остатками картошки фри.

– Приберегли для тебя, – солгал он. – Мне ее погреть?

Лиззи поискала ломтики, которые еще хрустели, и съела их.

– Нам нужна двухъярусная кровать в комнату Майи. Есть на «ДанДил»[6]. Пятьдесят евро, но в Мите. Можем привязать ее к крыше машины.

С ними все будет в порядке. Лиззи все уладила. Он обнял ее, и на этот раз она не сопротивлялась.

– Все будет хорошо, – сказал Фрэнк.

Глава 15
Всего один раз

Беатрис пришла в кафе на пять минут раньше. Она стояла посреди помещения, ожидая, пока освободится столик, который она приметила: он находился в углу, откуда был хорошо виден вход. Его занимали две девушки, их кофе уже давно закончился. Она заказала эспрессо и была вынуждена довольствоваться вторым из выбранных столиков: в углу, но наискосок, так что ей пришлось поворачивать голову, чтобы следить за дверью. Она не увидела его, пока он не оказался рядом, покрасневший и блестящий от пота. Одна штанина на брюках завернулась, обнажив рождественский носок. Он наклонился, чтобы расцеловать ее в обе щеки. Его потная щека скользнула по ее щеке, и ей стало противно, но затем она почувствовала трепет губ на коже под мочкой и тревожный толчок внизу живота. Она отстранилась. Нет. Нет. Нет. Она не для этого позвала его на кофе. Все, что ей нужно, – это обсудить произошедшее, чтобы убедиться, что их версии сходятся и они двигаются дальше. Фрэнк все еще улыбался. Она велела ему сесть, а она возьмет ему кофе. Когда она вернулась, он проигнорировал ее столик и расположился в ближайшем кресле. Румянец на его лице стал слабее, и он, казалось, был невероятно доволен тем, что она подает ему кофе. Ей это не понравилось.

– Мы разговаривали с Лиззи. – Ее слова привлекли его внимание. – Хочешь знать, о чем мы говорили? – спросила Беатрис.

– О пицце в субботу?

– Ладно, да, и об этом тоже. – Он слишком пристально смотрел на нее, все еще улыбаясь. Беатрис поймала себя на том, что ерзает на месте. – Она хотела знать, чем именно мы занимались.

Фрэнк замер:

– Ты ей рассказала?

– Да. – Она наблюдала, как он раздумывает. Казалось, он решил, что это не важно.

– Ну. Хорошо.

Он выглядел таким самодовольным.

– Часто такое бывает? – спросила она.

– Раз в год. День рождения – хороший повод для минета.

– Ты ничего не принимаешь всерьез?

– А это серьезный вопрос?

– Да, – сказала Беатрис.

– Все серьезно, и ничего не серьезно. Кроме смерти, а смерть – данность. Так что и ее не стоит воспринимать всерьез. – Он улыбался, провоцируя Беатрис на реакцию.

Ей захотелось дать ему пощечину.

– Я подумала, у тебя сердечный приступ. Ты тоже так подумал. Ты посинел, Фрэнк. Мне было страшно.

Впервые стали видны его истинные чувства. Казалось, он в шоке. Похоже, он не помнил момента, когда они оба испугались, что он сейчас умрет.

– Я кричала, чтобы кто-нибудь нам помог, но ветер был очень сильный. Я хотела побежать за помощью, но ты не отпускал мою руку.

– Господи! – Она его напугала.

– Но потом ты встал и засмеялся.

Фрэнк слегка всхрапнул.

– Это было не смешно, – сказала Беатрис. Она наблюдала, как он осматривает помещение, прежде чем вернуться взглядом к ней.

– Мне очень жаль, Беа. Честно говоря, я ничего не помню. – Он положил руку ей на колено. – Я не хотел тебя напугать. Мы могли бы попробовать еще раз, посмотреть, что получится, может, это освежит мою память? – он подмигнул.

Ей захотелось рассмеяться, но если бы она это сделала, то, возможно, никогда бы не остановилась.

– Фрэнк, ты такой ужасный. У тебя был шанс. Всего один.

Фрэнк долго и медленно вздохнул, как будто она сообщила ему о смерти его щенка.

– Я обещала Лиззи, – сказала Беатрис.

– Жаль, – он допил кофе и встал. – Спасибо за кофе.

Она поборола искушение повернуть голову и посмотреть ему вслед. А он на нее смотрел. Она видела его отражение в окнах кафе, он обернулся.

Глава 16
Вход для коммивояжеров

У Конора с Беатрис эта суббота выдалась идеальной: сухая и светлая, с хрустящими кучами осенних листьев, по которым Фиа топтался по пути на рынок. Они неспешно вернулись домой с сумкой, полной завернутых в бумагу сокровищ: оливок, сыра, острого миндаля, шоколада и клубники – на сегодняшний вечер.

Одеваясь, Беатрис беспокоилась о том, где им есть: на кухне или в столовой наверху. Совет Конора был быстро и пренебрежительно отклонен, и он задался вопросом, зачем она его вообще спрашивала. Его все еще смущали прошлые выходные: если бы она его спросила, он, возможно, отказался бы от вечера с пиццей – не время для этого. Но поступить так означало бы, что он допустил какую-то ошибку, что что-то не в порядке. Он растянулся на кровати, ожидая, пока Беатрис закончит свои дела в ванной, и теперь ему не хотелось вставать. Она бродила по их спальне, выбирая по одному предмету одежды и надевая его. Ему нравилось, как выгибалась ее спина и округлялся живот, когда она застегивала лифчик, и как она поднимала и укладывала грудь в чашках. Прежде чем сесть за макияж, она надела узкие джинсы и струящийся вишнево-розовый топ.

Между двумя раздвижными окнами, выходящими на улицу, стоял небольшой стеклянный столик с ящиком и тонкими медными ножками. Они нашли его в антикварном магазине в Порту: доставка обошлась дороже, чем сам столик. По обе стороны трехстворчатого зеркала стояло несколько флаконов с кремами, духами и маслами. Беатрис не планировала стареть. Он не осмеливался произнести это вслух, но Беатрис так гналась за совершенством тела и сознания, что его достижение становилось невозможным. Она спрашивала, любил бы он ее по-прежнему, даже если бы она была толстой, морщинистой и с мешками под глазами. Он говорил: «Да, всегда». И она обвиняла его во лжи. Она говорила, что знает его лучше, чем он знает ее. Это было возможно – он часто думал, что совсем ее не знает.

– Перестань за мной следить, – сказала она зеркалу. Он увидел свою уменьшенную копию в перспективе, бледную и серую на бледно-сером белье.

– Повтори еще раз, почему все собираются у нас? – спросил он.

– Потому что сейчас наша очередь, – она улыбнулась ему, прежде чем снова повернуться к зеркалу.

– А мы будем обсуждать выходные? – спросил Конор.

– А ты хочешь? Подожди, ты имеешь в виду всех или только нас? – она нахмурилась, осознавая важность его вопроса.

– И то и другое?

– Со всеми? Нет. Ни в коем случае. Ты знаешь, что они скажут. Что напились и обезумели.

– А ты нет?

Беатрис пожала плечами:

– Возможно, немного обезумела. Но ту таблетку я выплюнула, пока никто не видел. Никто же не знал, что в ней, и это безумнее всего.

Неудивительно, что в воскресенье она была такая нормальная.

– Мне дороже мой сон, – она подошла к нему босиком. – Что ты хочешь знать?

Он притянул ее на кровать и уложил на себя. Она оперлась на руки – ее волосы рассыпались по его шее – и поцеловала его.

– У нас осталось не так много времени, – сказала она. Он снял с нее топ. Расстегнул лифчик. Помог вылезти из джинсов и трусиков. Оглядел ее, словно желая убедиться, что под одеждой была его Беатрис. Она приняла его в себя, отвечая ему так же, как и всегда. Он подождал, пока она кончит, прежде чем кончить самому. – Я люблю тебя.

Она прошептала ему на ухо: «Du bist mein Ein und Alles[7]», и он ей поверил.

Беатрис снова умылась, поправила макияж, привела в порядок волосы.

– Ты поговорил со своим отцом?

Он не хотел ей верить, когда она рассказала, что Дермот грубо обращается с его мамой, но знал, что было бы еще более удивительно, если бы Дермот никогда не выходил из себя. Он сделал несколько звонков, но его мать находилась в самом конце очереди на получение недостаточно финансируемых и пользующихся избыточным спросом услуг сиделок.

– Это твоя мать, Конор. Ты должен поступить так, как для нее будет лучше. И для твоего отца.

– Скажи, а когда у меня был шанс с ним поговорить?

Он посвятил своей семье субботу, свой единственный выходной на этой неделе, так как завтра ему предстояло писать отчеты и направления.

– Ой, Конор! Шансы нужно создавать самому.

Конор поднялся с кровати и направился в ванную. Воздух в ней был липким от пара и лимонного мыла.

– Не уходи, – сказала Беатрис.

Он прокрутил в голове несколько резких реплик, но отбросил их как оправдания или откровенную ложь. У раковины он приготовился побриться: протер зеркало и намылил щеки пеной. Но она была права, как обычно.

– Съезжу к ним завтра. Если удастся найти кого-нибудь присмотреть за Фи, ты поедешь со мной?

Ответа не последовало. Он высунул голову из-за двери и обнаружил, что остался в одиночестве.

Ева выбрала простое темно-синее шифоновое платье. Черные замшевые ботильоны. Она раздумывала насчет колготок, сможет ли обойтись без них – не слишком ли бледные у нее ноги, не слишком ли холодно, – когда вошел Шэй с девочками, одетыми в пальто и готовыми идти. Слишком поздно.

– Вино взял? – спросила она.

– А смысл? Они все равно никогда не открывают вино, которое мы приносим.

Это была правда.

– Не важно, мы не можем приехать с пустыми руками. Возьми две бутылки.

Он вернулся на кухню. Близнецы подошли к ней и погладили платье.

– Хорошо выглядишь, мамочка. – Элла потерлась щекой о ткань.

– Ты такая красивая, – добавила Кейт. Два маленьких лица улыбались ей.

– Вы обе такие красивые – мне кажется, я сейчас ослепну. – Ева закрыла глаза и погладила их по лицам, ущипнув за носики и подбородки. – Ах, какой нос! Какие очаровательные подбородки! – Они увернулись от ее щекочущих пальцев, визжа от восторга.

Шэй вернулся с двумя позвякивающими бутылками в пластиковом пакете и позвал их на выход. Девчонки бесстрашно унеслись вперед, в темную и морозную ночь. Ева взяла Шэя за руку. Рука у него была большая и сухая, мозолистая от работы. Рука Конора оказалась на удивление мягкой.

– Как думаешь, Фрэнк будет вести себя прилично сегодня вечером? – спросил Шэй.

– Если не будет, нам следует придумать сигнал, чтобы можно было быстро сбежать. – Ева шутила лишь отчасти.

Шэй вздохнул:

– Это был бы зрелый поступок…

– Тебе лучше вести себя прилично, – сказала Ева.

– Тебе не о чем беспокоиться. Я никому не нужен, даже собственной жене. Но я буду присматривать за тобой.

Ева почувствовала, как ее сердце подпрыгнуло. Он ухмылялся, как обычно. Она пробормотала слова утешения. Он сжал ее руку.

Лиззи и Фрэнк прибыли к дому Конора и Беатрис вместе с Джорджией и Джимми. Майе это было неинтересно, а у Джека имелись другие планы: по крайней мере, он так сказал. Фрэнк был рад оставить его в покое, но Лиззи утверждала, что Джек должен подчиняться тем же правилам дома, что и Майя. Ответа «по делам» на вопрос «куда ты идешь» было недостаточно. Лишь вопрос времени, когда Майя потребует таких же свобод, и что им тогда делать? Фрэнку не хотелось ругаться с парнем, у него и так происходило много всякого дерьма. «Джеку нужна свобода», – сказал он. Лиззи заявила, что он сексист. У дома Конора и Беатрис Фрэнк пошел по ступенькам вверх к парадной двери, а Лиззи спустилась к цокольной.

– Фрэнк! – позвала она. – Они будут на кухне.

Фрэнк нажал кнопку звонка у входной двери.

– Это вход для коммивояжеров.

– Ты смешон, – сказала Лиззи. Джимми и Джорджия проскользнули мимо нее и постучали в цокольную дверь.

– Отлично, – сказала Лиззи, – теперь они не будут знать, какую дверь открывать.

Беатрис подошла к парадной двери, ведущей в холл. Лиззи заметила, что она ошеломлена, обнаружив Фрэнка на ступеньках в одиночестве. Беатрис поприветствовала его как обычно – расцеловала в каждую щеку, – прежде чем заметила Лиззи, наблюдающую за ними снизу вверх. Облегчение Беатрис прорвалось наружу.

– Вот и они все! Не хотите подняться или мне спуститься? – спросила она.

Дверь подвала со скрипом распахнулась. Прорвавшись внутрь, дети навалились на Фиа, как щенки. Лиззи двинулась за ними, но боялась оставлять Беатрис с Фрэнком наедине. Глядя на них, стоящих рядом у входной двери, она поняла, что они такая же невероятная пара, как Марлен Дитрих и Чарли Чаплин. Синий костюм Фрэнка из секонд-хенда был помят, сидел мешковато. Он не брился по несколько дней и слишком редко причесывался, Господь ему судья. На своих каблуках Беатрис возвышалась над ним, сдержанная и неприступная, как политик на встрече с избирателями.

Фрэнк вошел в парадный холл. Беатрис закрыла за ним входную дверь и спустилась по ступенькам в подвал, чтобы обнять Лиззи. Она пахла лимоном. Наверное, духами «Джо Малон».

– У нас все в порядке? – спросила Беатрис.

– Почти, – сказала Лиззи, передавая ей пластиковый пакет с чипсами, мороженым и газировкой. Беатрис взглянула на пакет, но не поблагодарила.

– Не нужно было ничего приносить. У меня есть еда для детей.

Лиззи уже много раз наблюдала, как исчезали ее подношения: вероятно, в мусорном ведре. Раньше она делала вид, что ей все равно, но это было грубо. Беатрис это больше не сойдет с рук.

– Дети сами это выбрали. Они будут ждать мороженого. Если хочешь, можем сделать так, чтобы Фиа не досталось. – Лиззи улыбнулась, зная, что никто, даже Беатрис, не стал бы так мучить ребенка.

– Конечно, – сказала Беатрис. – Проходи. – Она повела Лиззи в подвал, мимо гостевой спальни, ванной и игровой комнаты, описывая программу вечера. Сначала дети поедят, потом в игровой комнате посмотрят фильм «Астерикс на Олимпийских играх», последний фаворит Фиа, – пока взрослые будут есть. Она объявила, что никто не хочет засиживаться до поздней ночи. Лиззи задалась вопросом, что это за «никто», поскольку ее мнения не спрашивали.

Каждый раз, когда Лиззи выходила из темного коридора в пристройку открытой планировки в задней части дома, служившую кухней-гостиной, она чувствовала зависть. Комнаты наверху, с их высокими потолками, большими подъемными окнами, панелями медового цвета и толстыми персидскими коврами, были светлыми, но и тут, внизу, подвал с крупной белой плиткой и стеной из черных складывающихся стеклянных дверей, ведущих в сад, был светлым и современным. Дополнительной высоты потолка удалось достичь, углубив пол. Огромные размеры этого пространства всегда заставляли Лиззи чувствовать себя ребенком. «Это холодный дом», – говорила она себе. Дети могут поскользнуться и пораниться о плитку: все, что ударялось об этот пол, разбивалось на миллион кусочков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Финансовый кризис в Ирландии, последовавший за мировым кризисом 2008 года, который привел к резкому росту безработицы и ипотечному кризису. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.)

Вернуться

2

«Мой дом – ваш дом!» (Исп.)

Вернуться

3

Игра слов: англ. frank – честный, искренний.

Вернуться

4

Телефонная будка из сериала «Доктор Кто», которая переносила героев в любое время или пространство.

Вернуться

5

«Почтальон всегда звонит дважды», 1981 г.

Вернуться

6

Онлайн-платформа для покупки и продажи новых и б/у вещей, популярная в Ирландии.

Вернуться

7

«Ты мое все». (нем.)

Вернуться