Наталья Шевелева
Разбуженное лихо

В данной книге реальные исторические события

настолько переплелись с вымышленными,

что даже автор не в силах уже провести разделение.

Помните, когда опускаешься с аквалангом, очень трудно сделать первый вдох. На палубе суденышка все кажется таким простым и доступным: вдох через рот, выдох… тоже через рот. И маску надевать научили, и научили, как под водой из нее воду выдувать, нажимая прямо над переносицей и приподнимая нижнюю часть, чтобы вода в нос не попала. Все объяснили. Вот только об одном предупредить забыли. О том, как страшно вдохнуть в себя воздух, когда вокруг толща воды, и не знаешь, что попадет в твои легкие, воздух или соленая йодистая жидкость. Как наяву представляешь, что начинаешь кашлять и задыхаться, захлебываясь от невозможности дышать.

Хорошо, с этим справились, первых вдох мы с трудом осилили. А вот и выдох подоспел. И огромные тугие пузыри уже вываливаются откуда- то из черного патрубка, и вот- вот они сорвут с лица маску, и ты окажешься один на один все с той же бездной, не предназначенной для человеческого существования. Глаза застит воздух, расфасованный в округлые неодинаковые и переливающиеся капсулы, пробивающие себе дорогу наверх, кроме них, ты ничего больше не видишь.

Ты паникуешь, прижимаешь маску рукой, и забываешь, как вообще нужно по правилам дышать здесь, в чужом мире. Рвешься наверх, к поверхности, и успокаивает только то, что она пока близко, ты не успел еще опуститься глубоко. Выныриваешь, срываешь с лица маску и выдергиваешь загубник, судорожно захватывая воздух ртом, и проклинаешь все на свете. Какой черт тебя дернул экспериментировать со своим здоровьем, со своей жизнью, в конце концов.

Отдышавшись, натыкаешься на ободряющий взгляд инструктора и понимаешь, что эта сволочь от тебя не отвяжется. За твои же собственные деньги заставит пройти все круги ада, но ты у него опустишься. Обреченно вздыхаешь и напяливаешь обратно маску, рвущую мокрые волосы резиновыми тисками. Вставляешь в рот загубник, на котором еще остался привкус твоей паники, и медленно опускаешь лицо в синюю прозрачную воду. Потом погружаешь туда же ноги, непослушной раскорякой болтающиеся на поверхности. Дышишь.

Инструктор стравливает воздух, тебя тянет вниз. Приступ страха. Мысленно гладишь себя по голове, какая хорошая девочка, ты сможешь, у тебя получиться. Снова дышишь. Становится чуть- чуть темнее, с каждым пройденным вниз метром – немного холоднее. Заложило уши, ага, забыла продуть. Зажимаешь нос рукой, делаешь выдох до тех пор, пока воздух не упирается в барабанные перепонки. Отлегло. Снова вниз. Дышишь.

И вот уже пять метров. Шесть. Семь. Восемь. Все, хватит, пора и поплавать. Учимся лежать в толще воды, слегка пошевеливая кистями рук. Ноги сжаты. А теперь – вперед. Теперь уже руки прижаты к телу, а ласты начинают свой медленный танец, ноги ножницами режут пласты воды, вверх и вниз. И дышать не забываем.

А вот и атолл. Огромная, растущая в море стена из кораллов с многочисленными жителями. Мелькают красные, синие, желтые, полосатые тела, плавники и хвосты. Многообразие цветов и форм завораживает, хочется открыть рот от изумления, но ты же дышишь. Вот и дыши себе. В носу вода, нажали на маску, резкий выдох носом. Пока жить можно.

Кораллы разные, в основном, жесткие, но есть и мягкие, как губка, есть гладкие, лоснящиеся, странного лилового цвета, такие как лак на моих длинных ногтях. Инструктор, паразит, даже под водой пытается со мной заигрывать. Гладит по кораллу, а потом – по моей руке, оттопыривает большой палец, смотри, мол, кайф- то какой, одна цветовая гамма. Ладно, лишь бы за коленки не хватал, я тут абсолютно беззащитна.

Опускаемся еще ниже, ничего интересного. Собираемся всплыть, как вдруг он хватает меня за затылок и давит вниз. Я чуть не умираю от ужаса. Но пальцы у него сложены колечком, все ОК! Ага, вурдалак, топить меня вздумал, и все у него о’кей!

Потом до меня доходит, что он просто так экспансивно пытается привлечь мое внимание к чему- то, находящемуся далеко внизу. До дна еще метров семь- восемь, на глаз определить трудно, я не специалист. И там, почти скрытая наносом песка, лениво шевелится огромная толстая серая рыбина. «Наполеон», проносится в голове. Про нее так много рассказывали там, на борту, про то, как редко ее можно увидеть из- за того, что она всегда ходит у дна, и вот, пожалуйста, мы с ней встретились. Ну что ж, со свиданьицем!

Удовлетворенная перевыполненной программой я плыву обратно к яхте, где уже собираются другие горе- аквалангисты вроде меня. Поплавали, будет.

Мы пьем обжигающе горячий чай, у меня кружится голова, упало давление. Но я счастлива. Весь обратный путь я плыла сама и наслаждалась этой свободой передвижения, красотой собственного полета и тем, как органично я вписалась в это царство кораллов и губастых рыб. Стоило пройти испытание первым вдохом для того, чтобы так умело управлять собой и своим телом там, под водой.

Вспомнили? Ну, кто не вспомнил, тот представил.

Вот именно так чувствовала я себя, когда первый раз заговорила с собственным котом. Для кота, наверное, это был не меньший шок, чем для меня, хотя он- то виду, конечно, не подал, уж постарше меня будет. По- человечьи ему лет сорок. А по- кошачьи – все шесть. И какого черта он вступил со мной в контакт именно сейчас, пока оставалось для меня полной загадкой.

Мой Мусик беспородный кошак. Но это не мешает ему быть красивейшим из всех виденных мной особей этого семейства. Черный, с густой блестящей шерстью, без единого белого пятнышка и с огромными зелеными глазами. Кстати, глаза у нас абсолютно одинакового цвета. Я и купила- то его на Птичке именно из- за этих глаз, так похожих на мои. Он не просто большой кот, он гигантский. Мне говорили, что коты могут весить до десяти килограмм, мой весит пятнадцать! Как половина далматинца. И это при том, что он не кастрированный. А что бы было… Даже страшно подумать. И не только потому, что неподъемный бы получился котяра, а еще и потому, что не перенесла бы выражения его глаз после операции.

«Ну, хозяйка, ты и сволочь. Редкостная дрянь. Тебе бы что- нибудь отрезать, посмотрел бы я на тебя», это самое малое из того, что он мог бы мне сказать. Нет, тогда мы еще не разговаривали, это я так, вживаюсь в его шкуру.

А вот в тот вечер он заговорил. Впрочем, все по порядку.

Принеслась я домой часов в десять вечера, взмыленная как лошадь, и такая же уставшая. Целый день на выставке (я работаю переводчиком по найму, то есть без фиксированного рабочего дня и с неполной занятостью. Кто платит, тому и перевожу. Бабушек через дорогу. Хи- хи), потом – в издательство, за очередной книгой для перевода, на этот раз по кулинарии. Денег за предыдущую опять не заплатили, все завтраками кормят. Это ж сколько на питании сэкономить можно!

Бухнула тяжеленную сумку на тумбочку в прихожей, поймала укоризненный взгляд Мусика. Снимаю туфли, и вдруг слышу за спиной:

– Мда… Если знала, что так поздно придешь, могла бы хоть сухого корма побольше оставить.

Машинально отвечаю:

– Кончился, ты же знаешь.

– Хоть купить- то не забыла?

– Ой, черт, ведь и вправду забыла…

Поворачиваюсь… и тихонько сползаю по стеночке на пол, аккуратно так прислоняясь затылочком к светлым обоям, закатываю свои зеленые глазки. Темнота.

Прихожу в себя от мерзкого ощущения губки для мытья посуды, елозящей по моим холодным щекам. Ну и вонища, пора выбросить, да другую положить. Открываю глаза, и вижу, что кто- то поднес мне к самому носу зеркало. Да нет, не зеркало, конечно, это не мои глаза, такие же зеленые, но кошачьи. Мой кошмар в пушистой шкуре сидит у меня на ногах, положив тяжелые лапы на мои плечи, и старательно вылизывает меня шершавым языком.

– Господи, да отойди ты, когда последний раз зубы чистил?

– Кормить вовремя надо, тогда и запаха не будет. При нормальной перистальтике и запах нормальный, – благоразумно замечает питомец и обиженно отворачивается от меня, раздраженно подрагивая хвостом.

Я решаю погодить с обмороками. Спрашиваю, пока он не успел далеко уйти:

– Ты откуда такой умный взялся на мою голову?

– Сама вырастила.

И, нежно переставляя огромные лапы, уходит на кухню. С трудом поднявшись, я поплелась следом. На кухне застала умильную картину: сидит у своей миски и ласково так щурится то на меня, то на шкафчик, где стоят кошачьи консервы.

– Жрать давай, я сказал!

Вот тебе и вся умильность. Я подпрыгнула, но решила сегодня не спорить, открыла «нежные кусочки курицы в домашнем соусе», только спросила:

– Раз уж ты сегодня такой разговорчивый, скажи, это хоть вкусно?

Он посмотрел на меня красноречиво, я прикусила язык. Понятненько, завтра придется идти на рынок за говядиной, благо выходной, и планы у меня только на вечер.

Изредка поглядывая на тупо глядящего в окно кота, я благоразумно молчала. За шесть лет я уже успела изучить его повадки, и знала, что сразу после еды он садится к «телевизору», начинает пялиться в окно, не мешая процессу пищеварения. Трогать его в эти моменты – себе дороже. А теперь, когда он еще и заговорил, боюсь даже подумать, что от него можно услышать.

Поэтому я занималась своими делами, стараясь не очень громко греметь сковородкой, на которой жарила себе яичницу. Потом подумала: «Какого черта? Кто в доме хозяин, я или кошка?» и с размаху поставила на стол стакан молока. Не рассчитала, молоко выплеснулось на скатерть в нежный сиреневый цветок, а кот даже ухом не повел. «Вот зараза!», и я стянула со стола мокрую скатерть, отнесла ее в корзину для грязного белья. Завтра постираю.

После ужина я устало принялась разглядывать свои руки. Сегодня на выставке бросилась помогать голландцам расставлять цветы, и, соответственно, сломала два ногтя, по одному на каждой руке. В мои обязанности, конечно, не входит таскать тяжеленные ведра с бордовыми розами, но я не могу не помочь хорошим людям. А эти так волновались, как будто приехали на Олимпиаду, а не на выставку цветов. А розы и впрямь хороши, разных цветов, составленные в огромные букеты, они так и притягивали взгляд. Через три дня, на закрытии выставки, их будут раздавать всем желающим. Обязательно притащу домой охапку белоснежных, с огромными, как блюдца, бутонами и тонким одуряющим запахом.

Я еще раз вздохнула и достала ножницы. Подумалось: «Как же не вовремя». Палец за пальцем, снимала я с них ороговевший скальп, расставаясь с надеждами произвести завтра впечатление на одного человека. В субботу вечером звана я была на день рождения к подруге, где должен был появиться принц из моей мечты. Зная свои преимущества: волосы и ногти, я понимала, что теперь на пятьдесят процентов обезоружена. Жаль.

Видимо, я очень тяжело вздыхала, потому что Мусик, наконец, не выдержал и повернул ко мне свою широкоскулую… Бог с ним, лицо.

– Хватит ныть, пожалуйста, – его пасть слегка открывалась, звуки вырывались откуда- то из гортани, язык шевелился. Свят, свят, свят. Я снова сидела с открытым ртом, думая, не свалиться ли мне опять в обморок. На всякий случай.

– Было бы из- за чего расстраиваться.

– Тебе легко говорить, – наконец отмерла я. – У тебя ногти всегда в порядке, ты их в подушечках прячешь, как в чехле. А я как же завтра?

Собиравшиеся было навернуться на мои глаза слезы, втянулись обратно с резким хлюпаньем. Мне нужны были абсолютно сухие и чистые глаза, чтобы видеть то, что происходило на подоконнике в моей кухоньке.

Мой славный немаленький кот поднял правую лапу и выпустил когти. Повертел этими самыми когтями у себя перед носом, потом подышал на них и потер о шерсть на своей груди. Для пущего блеску. Снова полюбовался, удовлетворенно кивнул и посмотрел на меня с чувством собственного превосходства.

– Не прибедняйся. Сама знаешь, что стоит тебе только захотеть, и они у тебя к завтрашнему дню отрастут.

Я снова глядела на него во все глаза, не в силах вымолвить и слова.

– Что уставилась? Ты меня пугаешь, мне кажется, я тебя теряю. Сама давно уже со мной в одно лицо разговариваешь, а мне, значит, нельзя?

Фыркнул, спрыгнул на пол и гордо покинул поле боя. Кухню, то есть. Пошел спать в моем любимом кресле, без злости отметила я про себя. Злиться не было никаких сил.

В чем- то он, конечно, был прав. Иногда случались со мной странные вещи. Еще в школе, помню, очень нравился мне один мальчик, без задних ног влюбленный, к сожалению, в мою одноклассницу с большим, не по возрасту, бюстом. И вот, однажды вечером, засыпая, я долго- долго молилась, зажмурив глаза и сложив руки кулечком на своей хилой девичьей груди.

– Боженька, пожалуйста, очень тебя прошу, пусть у меня вырастет такая же грудь, как у Аньки, ну, пожалуйста, мне очень надо.

На следующее утро я проснулась оттого, что мне неудобно было лежать на животе. Подо мной находилась подушка. Но, когда я приподнялась, чтобы вытащить ее из- под себя, оказалось, что это не пух и перья, это моя собственная… грудь второго размера!

Ужасу моему не было предела. Я подскочила, как подорванная, и бросилась к зеркалу. Вот она, тут как тут, в полной красе. Я пыталась приплюснуть ее обратно, откуда она выскочила, но все безрезультатно. Пришлось надевать майку под школьную форму, хоть и стояло начало июня. Но соски слишком уж задорно упирались в вытершуюся за зиму ткань платья, чтобы оставить их вызов без последствий.

Как говорят англичане: “Be careful what you wish for”¹. Они ведь могут и сбыться.

Ну и куда я теперь с таким бюстом? Но, ничего не попишешь, сегодня экзамен по математике, придется идти. Хорошо еще, что бабушка моя была подслеповата, ничего не заметила. Но все- таки я постаралась побыстрее выскочить из дома, быстро затолкав в себя кашу и чай.

На улице на меня оборачивались мужчины, а в школе просто начали показывать пальцами. А уж в своем собственном классе чего я тогда только не наслушалась. И про вату, и про гречку в мешочках, и еще много всяких лестных слов в адрес своего новоприобретения.

У моего мальчика, кстати, я так взаимности и не добилась. Оказывается, он в ней любил женщину и человека, а не только ее рано развившиеся формы. Они до одиннадцатого класса сидели за одной партой, поступили в один и тот же институт, а потом поженились, как только им исполнилось по восемнадцать. Насколько знаю, они и сейчас вместе.

Меня же тогда спасло то, что наступило лето, каникулы, за это время все немного забылось, а на следующий год уже многие девчонки появились в портупеях из белого атласа и кружева.

Потом были еще в моей жизни незначительные события, которые я всегда объясняла судьбой и стечением обстоятельств, но которые, тем не менее, происходили явно в мою пользу.

Решив, как обычно, что утро вечера мудрёнее, я пошла спать. И, уже распластавшись под прохладными простынями, я снова подумала: «Вот было бы здорово, если бы ногти все- таки завтра выросли обратно».

2.

В Москве подходил к концу 1395 год. Это был тревожный год, когда в пределы России, и так измученной татаро- монгольским игом, вторгся один из самых свирепых завоевателей орды – Тамерлан. Целые страны он заливал потоками крови, истреблял миллионы людей, срывал до основания города и все, встречающееся ему на пути, предавал губительному ветру разрушения. 26 августа² стоял он лагерем на берегах Дона, намереваясь двигаться на Москву. В Москве был объявлен строжайший пост, из Владимира привезена икона Божией Матери. Тамерлан изменил свои планы, вернулся назад в Орду, молва приписала это всесильной помощи иконы.

Прошло время, наступила осень. Стоял ноябрь, близился праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, отмечавшийся в том году гораздо более торжественно, чем обычно. Снега все не было, только подмораживало ночами

Кремль уже окружен был стеной, сложенной из Белого камня, и «Белокаменная» постепенно становилась синонимом Москвы. Внутри Кремля жил Великий Князь, Патриарх и бояре, а снаружи люд попроще. Торговцы, ремесленники, мастеровые обосновались в посаде. Все жилые дома были деревянными, горели часто. Только стены и церкви были каменными. Много позже, только в 1433 году Великий Князь Юрий Дмитриевич разрешит построить в Москве частный каменный дом.

Вообще, Москва представляла собой в то время изрядную глушь. Она была скорее похожа на десятки скучившихся как бы случайно сел и деревень, чем на столичный город. Хотя духовной столицей православной Руси она была уже с 1328 года, когда здесь основал свою резиденцию Митрополит Всея Руси. Но фактически столицей Северных земель оставался град Великий и независимый Новгород.

Взглянув на Москву того времени с высоты птичьего полета, мы увидим, что там было немало пустырей, рвов, оврагов, даже целых рощ. Рощи эти были настолько первобытны, что туда девушки хаживали за грибами, ягодами, орехами, и аукались там на приволье. Речка Неглинная так сильно разливалась, что на месте современной Тверской просто стояло глубокое болото, в котором даже тонули неосторожные гуляки. А по самой болотистой и мутной Неглинке свободно ездили на лодках.

Тут и там виднелись ветряные мельницы. Все строения были поразбросаны, пораскиданы – то по берегам речек, то в зелени садов и рощиц. Улицы были кривы и узки, площади велики и грязны, в бокалдинах³ круглый год стояла вода, которую жадно пили свиньи и коровы, дома как бы вросли в землю. Почти за каждым домом – сад или огород, которые были необходимостью для москвичей.

В одной из таких избушек, находящейся на самой окраине посада, на довольно приличном расстоянии от остального поселения, в этот поздний час все еще светилось маленькое волоковое окошко⁴. Здесь тоже был за домом крошечный огородик, только на нем, вместо редьки и свеклы, росли непонятные травы и цветы. Сейчас же он был пуст, земля стояла прихваченная морозцем.

Внутри избушки все было очень скромно, если не сказать убого, но достаточно чисто. С низкого закопченного потолка свисали связки высушенных трав и цветов, наполняя все помещение странными осенними ароматами, которые практически перебивали запахи дыма и сажи. У дальней стены стояла узкая деревянная кровать, даже и не кровать вовсе, а широкая лавка, с накиданными как попало предметами верхней одежды и старой мешковиной. Она была пуста.

Обитательница этого домика стояла посередине комнаты, рядом с большим котлом, помещенным в старую- престарую печь с лежанкой. К потрескавшейся стенке беленой покосившейся печки был прислонен ухват и лопата для хлеба. В котле лениво булькало какое- то варево исключительного синего цвета. На еду не похоже. Впрочем, для тех, кто знал, кому принадлежит этот домик, все становилось понятным: это колдовское зелье, которое с такой охотой многие покупали у старой ведуньи, живущей в этой хлипкой хижине.

В настоящий момент сама она слегка склонилась над котлом, с деревянной длинной ложкой в руке, только что сняв пробу. Глаза ее были закрыты, лицо перекошено гримасой отвращения. Решив, что вкус достаточно противен, женщина открыла глаза и с упоением принялась мешать ложкой в котле.

Она была не просто старой, очень старой, просто древней. Никто не знал, сколько ей на самом деле лет. Она была здесь всегда. И ее домик уже много десятилетий разваливался на окраине поселения, да все никак не мог развалиться окончательно. Только постепенно другие, новые постройки, приближались к нему все ближе и ближе. Казалось, вот он, строящийся новый дом, руку протяни, и он совсем рядом. Ан нет, проходили дни, и к моменту завершения строительства ведьмина халупа оказывалась так же далеко от всех, как и вначале.

Меж тем у котла оживилась активность. Женщина достала из- под лавки деревянный ящик, со звяканьем выволокла его поближе к котлу. Ее седые волосы тугими вьющимися прядями падали на лицо, на сутулую спину, на согнутые плечи. Испуганный резкими звуками огромный черный кот подскочил на полке под потолком, выгнул спину колесом, с усов посыпались мелкие веселые голубые искры. Через минуту, поняв, что его спокойствию больше ничего не угрожает, он снова свернулся уютным калачиком на своем нагретом месте.

Старуха распрямилась, откинув со лба непослушные пряди, странно молодые глаза сверкнули зеленым блеском, она рассматривала на свет маленький стеклянный пузырек с притертой крышкой. Удовлетворенно вздохнула, вытащила пробку и подула внутрь, поверхность же обтерла рукавом. Добившись таким образом стерильной чистоты, колдунья полезла в подпол.

Кряхтя и поскрипывая всеми суставами, она задом выползала наверх, таща за собой по шаткой лестнице странное сооружение с трубками и огромным зажимом. Так же кряхтя, она половчее ухватилась за металлические края, и с недюжинной силой, которую никто не мог бы предположить в этой скукоженном выдержанном теле, подняла и положила этот круг на котел, быстро прижав зажим. Под отводной конец длинной, изогнутой бесконечной спиралью трубки, подставила жестяной бидончик.

Дождавшись первой синей капли, со звоном разбившейся о сухое дно сосуда, ведьмачка, с наслаждением почесываясь, отправилась спать.

Но не успела дойти до лежанки, как в дверь тихонько постучали. Она остановилась в нерешительности на полпути, прикидывая, что сейчас около девяти вечера, все приличные люди уже часа три как спят. Раздумывая, открывать или нет, она все- таки подошла к оконцу и попыталась посмотреть наружу. Кроме суматошной тени на своем крыльце, через закопченный кусок чужих внутренностей больше невозможно было ничего разглядеть.

Стояла поздняя осень, опять ударил заморозок, который уже прихватил грязь во дворах и сковал тонким стеклянным покрывалом многочисленные лужи в набитых телегами колеях. В тихом морозном воздухе поскрипывание шагов раздавалось громко и слышно было далеко. Темнело рано, спать ложились тоже с закатом солнца, чтоб не жечь лучины и сальные свечи в домах, что победнее, да восковые свечи в богатых теремах.

Она привыкла, что к ней ходили тайно, по темкам. Но сегодня колдунья устала. Зелье варилось третьи сутки, все это время она не спала, так как составные части требовалось добавлять каждый час, а в промежутках внимательно следить за изменением цвета. Варево было капризным, но и самым сильным, а значит, и самым дорогим.

Нехотя открыла дверь, стоя на пороге и не впуская гостя внутрь. Тусклый свет из хижины осветил женскую фигуру, закутанную в плащ с капюшоном, которые носили жители Кремля. Старуха брезгливо пожевала морщинистыми губами.

– Что надо?

Грубое неприветливое шамканье звучало очень убедительно, особенно если не обращать внимания на молодой взгляд чистых глаз.

– Помоги, – жалобно прошептала гостья. – Молю, помоги!

Все еще колеблясь, ведьма все- таки отошла в сторону, давая дорогу. Женщина в плаще юркнула через порог, остановившись посередине комнатенки. Простора для маневра не было, зато у котла было тепло, и она сняла капюшон, с отчаянием посмотрела на старуху.

– Только ты можешь мне помочь, я прошу тебя!

И она упала на колени и поползла к старой ведунье. Та стояла, не шевелясь, сложив на груди натруженные руки, и молчала. Она привыкла и не к таким просьбам. Часто в жизни простых людей наступал момент, когда им была нужна ее помощь. Вопрос жизни и смерти. Она давно разучилась сопереживать им, потому что в другое время они так же благополучно ее травили, а их дети кидались в нее камнями на улице.

Посетительница была пожилой, с оплывшей фигурой и двумя подбородками. «Хорошо вы там едите, жирное да сладенькое, а ведь пост вот уже почти как неделю…» – с неприязнью подумала хозяйка. Волосы у женщины были седыми, они выбивались сосульками из- под ночного чепца, под плащом угадывались складки нижних юбок. Видно было, что она соскочила с кровати, потихоньку, чтобы не заметил муж или челядь с его половины, сбежала из дома. Обручальное кольцо было серебряным, с единственным кусочком бирюзы, вставленным в довольно толстый кусок драгоценного металла. Пожалуй, боярская жена, никак не меньше.

Наконец, гостья уткнулась носом в ее колени, и вынуждена была посмотреть в глаза старой карге. Та быстро отвела свои, дернув головой и не допуская соприкосновения взглядов. Женщина на полу тихо и как- то безнадежно прошептала:

– Помоги.

Старухи милостиво кивнула.

– Только быстрей. Чего надо- то?

– Понимаешь, люблю я его, очень…

Ага, старая, как мир, история. Я его люблю, он меня нет. Да оставь ты его в покое и пожелай счастья. Это испытание, посланное тебе Богом, нужно его с достоинством выдержать, не озлобиться, не изводить любимого тобой человека, а радоваться, что он жив и у него все хорошо. Немногие на это способны, что правда, то правда. Наверное, надо прожить лет сто, как минимум, чтобы научиться это понимать.

– Я все отдам, чтобы провести с ним хотя бы одну ночь, но он на меня и не смотрит, я для него совсем старуха. Ему восемнадцать. Скоро праздник, он там будет, я хочу, чтобы он выбрал меня…

Слова лились из ее рта бесконечным потоком, для старой ведуньи они слагались в простое уравнение чужой глупости и несдержанности. Пост на дворе, православные от супружеского долга воздерживаются, а она что удумала… Но деньги есть деньги. И репутацию надо поддерживать, опять же зелье не мешало бы на ком- то испробовать.

Старуха скептически оглядела просительницу:

– На одну ночь, говоришь?

Та судорожно закивала головой.

– Что же, могу тебе помочь. Только не пожалеешь ли потом?

– Нет, нет!

Ее пухлые руки нервно теребили завязки плаща, голос дрожал и срывался. Она поверить не могла своему счастью.

– Ну, смотри. Приходи завтра в это же время. Да неси пять рублей, больно дорогое средство- то. Да и желание у тебя ведь тоже не из простых.

Гостья округлила глаза, не ожидала такой суммы. Простой человек на эти деньги год может жить. Ну, да уж выбирай, матрона. Любовь или деньги. В жизни редко бывает и то и другое вместе. Чаще всего нам приходится делать нелегкий выбор. Обычно в пользу последних. Но здесь страсть была нешуточная, ибо через мгновение женщина уже шептала:

– Хорошо, завтра принесу. Только уж и ты меня, того, не обмани…

Она едва успела произнести последние слова, как ведьма вскинула голову и обожгла неразумную таким яростным взглядом, что та чуть не задымилась. Поспешно натянув на голову капюшон, женщина кинулась к двери и исчезла в хрустящем холоде темной осенней ночи.

3.

Ольга проснулась под ласковым пуховым одеялом, привезенным из самого Парижа, потянулась, как кошка, потерлась щекой о подушку. Приоткрыла раскосые глаза и сощурилась от солнечного света, тонким лучиком пробившимся незваным гостем в ее спальню. Откашлялась, и крикнула:

– Нюрка!

Подождала немного и крикнула еще раз:

– Нюрка, гадина, подь сюды!

Раздался слоновий топот и в комнату ввалилась сенная девка с красными щеками и растрепанной русой косой до попы. Испуганно хлопая глазами, она гренадерским голосом рыкнула:

– Что угодно барыне?

– Неси завтрак, да скажи Кузьмичу, пусть сегодня же звонок починит, я так весь голос сорву, тебя кричавши.

– Слушаюсь, барыня, – и задом, задом – в двери.

– Нюрка, твою породу! – Снова заголосила Ольга. – Да окна- то открой, холера! Вот непутевая, у всех девки как девки, а этой все разжуй, да в рот положи.

Под барское ворчание служанка торопливо открыла тяжелые бархатные шторы, впустив в комнату морозно- яркий зимний день. Так ведь и был уже час пополудни. Вчерась барышня поздно вернулась, с бала- то у статского советника, около четырех утра уже пробили мраморные часы в холле. Да у Филиппова началась утренняя суматоха, тесто ставили, да сновали туда- сюда грузчики под окнами, разгружали телеги с мукой да с сахаром, да с изюмом.

Изюм- то стали помногу закупать недавно совсем, после казуса, приключившегося с партией саек, отправленных к столу генерал- губернатора А.А. Закревского. Его вспыльчивость и жестокость по всей Москве славились – нетрудно представить себе его реакцию, когда он разломил саечку, а там таракан запеченный.

А ну, подать сюда Филиппова Ивана, да побыстрее! В ярости указывает ему на несчастное насекомое, да и спрашивает:

– Это что еще такое?

А Филиппов, не моргнув глазом, ему и отвечает:

– А это, батюшка, изюм- с.

– Изюм- с?

– Изюм- с.

И головой утвердительно покачивает.

– Да какой же изюм, дурак? Разве бывают сайки с изюмом?

Тогда Иван берет этот кусок сайки, что с тараканом, и начинает у всех на глазах спокойно ее жевать. Потом проглотил.

Вернулся в пекарню и вывалил мешок изюма, приготовленного для булочек, в саечное тесто, а через час отнес новую партию свежеиспеченных саек к Закревскому. Поклонился, да и говорит:

– Вы попробуйте, попробуйте, да не бойтесь. Вам в прошлый- то раз с косточкой попался, недоглядел, виноват- с. Теперь сам лично каждую ягодку проверяю, что к Его Превосходительства столу идет.

Откусил генерал- губернатор от сайки- то, и правда, вкусно. Оттаял, да еще и похвалил за нововведение. Молодец, Иван Филиппов, потешил.

С тех пор и появился новый сорт: сайка московская с изюмом.

Все это Ольге донесла девка Нюрка, наслушавшись сплетен внизу, на лавочке у подъезда. Девка деревенская, она и в городе продолжала грызть семечки и чесать языком, да песни горланить по праздникам.

Не торопясь поглощая завтрак, Ольга думала о вчерашнем бале. Он, как обычно, проходил в здании Благородного дворянского собрания, что на Охотном ряду. Летом Москва пустела, дворяне разъезжались по дачам, да по имениям, а вот зимой, с декабря до самого Великого поста, каждый вечер в одиннадцать часов останавливались возле парадного крыльца роскошные экипажи. В знаменитом зале с коринфскими колоннами из белого мрамора кружились в танце московские аристократы.

В этот раз бал давал статский советник Беклемишев. Это был мужчина в возрасте, но довольно хорошо сохранившийся, к тому же холостой. Ольге он нравился. Не так, чтобы очень, но достаточно, чтобы рассматривать приглашение на бал как нечто более серьезное, чем просто танцы. К тому же был Илья Андреевич очень умным и образованным, да других в то время в статские и не производили.

Вышел новый указ, который запретил производить в этот чин служащих без окончания курсов в каком- либо русском университете, или, как сейчас бы сказали – без высшего образования. От желающего получить чин коллежского асессора или статского советника, чтобы поступить служащим в правительственное учреждение, требовалось знание русского языка и одного из иностранных, знание основ естественного, римского и гражданского права, государственной экономии и уголовных законов, основательное знакомство с отечественной историей и элементарные сведения в истории всеобщей, в статистике Русского государства, в географии, даже в математике и физике.

В общем, поговорить с Ильей Андреевичем было не только о чем, но еще и достаточно интересно.

Ольга с удовольствием подумала, что не ударила в грязь лицом. Как всегда, она блистала и была неподражаема. Забыта была грубая простая речь, с которой она обращалась к прислуге, в ход пошел лощеный французский язык, кокетливые взгляды поверх веера и случайный всплеск подола платья, открывающий нежную щиколотку. Она в упоении кружилась в танце, не забывая отмечать бросаемые на нее пылкие взгляды.

И одета была хорошо, да и танцевала отменно. Вот только Демидов все испортил. При мысли о нем девушка нахмурилась и отложила надкушенную булочку.

Всем хорош был Василий Демидович, и статью, и лицом, и лет ему было под тридцать. Красавец мужчина в самом расцвете сил. Черноглазый, с темными бровями и римским носом, он производил на дам неизгладимое впечатление, но… Но был Василий беден. Дальше можно и не продолжать. Заботливые мамаши как от Мамая берегли от него своих дочерей. Осчастливить он мог только дворянским титулом, но там, где он вращался, сами все были достаточно родовиты.

Да еще нрав его оставлял желать лучшего. Характером пошел Василий в прадеда, Прокофия Акинфьевича Демидова, который представлял собой полнейший тип чудака прошлого века (для Ольги таким был век восемнадцатый). Что отец, что дед Прокофия Акинфьевича, были умными и предприимчивыми людьми. Дед его, Никита, был пожалован в дворянское сословие самим Петром Первым за заслуги перед государством в литейном и горном деле. Отец же оставил детям, кроме заводов и домов, обширные земли в Сибири, серебряные рудники на Алтае, а в Колывани медные копи, да еще около тридцати тысяч душ крестьян и множество золота, драгоценных камней и денег.

Сам же Прокофий, получив на тридцать пятом году жизни в свое распоряжение такое состояние, работать не собирался, а принялся сосредоточенно его проматывать. А поскольку образования не имел практически никакого, то способы выбирал самые чудные и вопиющие.

Так, рассказывают, что не понравилось ему отношение англичан к собственной персоне. Ну, достали они его своей невнимательностью и расчетливостью, что поделаешь. По возвращению на родину, скупил он у русских купцов всю пеньку, приготовленную ими для отпуска за границу. Когда открылась навигация, он запросил с английских купцов впятеро дороже того, что стоил товар, а потом еще удвоил просимую им цену. Так и уехали они с пустыми руками.

Странности Демидова увеличивались с каждым годом. В одно прекрасное жаркое июньское утро ему пришла фантазия прокатиться в санях и насладиться зимними видами. Для этого он закупил всю находившуюся в Москве соль и велел посыпать ею дорогу от своего имения на три версты, а также ощипать все березы, стоящие вдоль дороги. Проехался два раза, да и вернулся домой, а соль, истоптанная копытами тройки, сделалась достоянием всякого, кто хотел ее подбирать. А стоила соль, меж тем, тогда ох, как дорого!

Вспыльчив был Прокофий, неуемен в еде и веселье, самодур, одним словом. Богатый, однако.

Василий же, праправнук его, при идентичном характере, был беден. Так что все его самодурство выражалось в том, что он кучера мог забить насмерть за тихую езду, или осмеять того, кто ему не по нраву, или подлость какую замыслить.

Вот сейчас и размышляла Ольга, давно оставшаяся сиротой, и воспитываемая бабкой – матерью отца, да няньками, как ей за себя постоять, если что. Ибо вчера она имела неосторожность довольно резко отказать Василию Демидовичу в его нескромных намеках. Поставила зарвавшегося нахала на место. Чего ждать теперь?

Наконец, она закончила завтракать, вздохнула, потянулась, и легонько касаясь голыми пятками пушистого ковра, прошла к окну. Стоял роскошный, солнечный и яркий зимний день. Снег искрил, с губ раскрасневшихся прохожих слетали облачка пара. На углу торговец горячим сбитнем притопывал и подпрыгивал, постукивал валенком о валенок, пытаясь согреться. Огромный медный сакл⁵ на его спиной, заботливо укутанный теплым одеялом, угрожающе раскачивался. Лицо сбитенщика было таким же красным, как и его самовар.

Небо было кристально чистым, того удивительно невесомого голубого цвета, которое бывает только морозным февралем. Солнце светило прямо в глаза, заставляя лениво прищуриваться. Хорошо- то как!

Девушка взметнула вверх руки, выгнула стан, и, тряхнув роскошной гривой медно- рыжих волос, отвечая на переполнявшее ее чувство радости бытия, медленно оторвалась от теплого пола, и взлетела к потолку.

4.

Проснулась я довольно поздно. На то они и выходные, чтобы отдохнуть и отоспаться. Потянулась, потерла лицо и вскрикнула от неожиданности: я чуть не выколупнула себе глаз. В изумлении разглядывала я свои руки. Ногти выросли сантиметра на три, они странно загибались внутрь, необработанные уголки угрожающе торчали. Я перевела дыхание. Опять.

Я чувствовала, что что- то происходит. Незнакомые, непривычные, и потому слегка пугающие события начали слишком быстро появляться в моей жизни, я не успевала к ним привыкнуть. Мне нужна передышка.

Но не видать мне передышек, как своих ушей. Ибо на грудь мне уже вспрыгнул мой черный питомец, и, пристально глядя мне в глаза, промурлыкал:

– Ну что, мать, убедилась? А теперь на рынок, быстренько, за мясом, да за молоком, кушать страшно хочется…

– Слезь, гад, задушишь, – слова с трудом вырывались сквозь стиснутые зубы. Пятнадцать килограмм живого веса, который еще к тому же лапами сучит, это вам то еще удовольствие.

Кот легко спрыгнул на пол и стал умываться. Я же нехотя опустила ноги с кровати, зевнула и снова уставилась на свои ногти. Интересно, а что я еще могу?

– Наконец- то тебя посетила здравая мысль, – тут же откликнулся Мусик.

Я уставилась на него во все глаза:

– Только не говори, что ты еще и мысли читать умеешь! – с негодованием воскликнула я. Сама мысль о том, что какая- то животина может спокойно копаться в моей голове, коробила меня чрезвычайно.

– Ладно, ладно, успокойся, у тебя все на лице написано.

Однако сомневаться я по- прежнему продолжала. Хотя, что мне оставалось делать? Не могу же я прятать свои мысли от собственного кота? А он меж тем продолжал, как- то по- философски рассудительно и спокойно, поигрывая хвостом и щурясь:

– А можешь ты все. Только на голодный желудок я об этом рассуждать не намерен.

Интересно, волнует его еще что- нибудь, кроме еды?

– А как же, здоровый крепкий сон…

Я не успела отреагировать, как эта зараза уже исчезла где- то в недрах моей «необъятной» однокомнатной хрущобы.

Пришлось вставать, мыться, стричь ногти. Порылась в кошельке – денег на маникюр не хватит, придется обойтись своими собственными силами. Ну и ладно, не в первый раз. Я выпила крепкого кофе и натянула футболку и джинсы. Отправляясь в прихожую, заглянула в комнату, где и нашла своего засранца, томно развалившегося на неубранной постели, притулившего свою славную круглую морду на моей подушке. Он кинул на меня внимательный взгляд, видимо, прикидывая, как скоро я смогу обернуться, и сколько ему еще ждать вожделенного мяса, и обреченно закрыл глаза.

– Ладно строить из себя мученика, – пробурчала я, напяливая кроссовки и завязывая шнурки. Взяла сумку и выскочила на площадку, пока он не успел ничего мне ответить.

На рынке было шумно и многолюдно, как обычно бывает с утра, когда все продукты еще свежие, а люди полны сил и планов.

Неторопливо вышагивала я мимо прилавков. Хотя, вышагивала, это громко сказано. Я, фактически, пробиралась сквозь толпу, получая тычки в ребра и огрызаясь на поторапливающие меня крики. Торопиться никуда не хотелось. У меня выходной, и оставьте меня все в покое.

Наконец, после того, как один не маленький дядечка наступил мне на ногу, я вскрикнула от боли, и мысленно чертыхнувшись, пожелала им всем провалиться. Вы не поверите, но земля вздрогнула. К счастью, ничто не разверзлось, как я вначале ожидала, испугавшись собственного «всемогущества», но люди от толчка попадали. Я же стояла, недоуменно озираясь на поднимавшихся с кряхтеньем и матерками покупателей и продавцов.

Вот так вот. Хотя, может и не я. Виновата, в смысле. Но что- то мне подсказывало, что именно я, только неумело, вызвала этот небольшой катаклизм. И мне тут же стало жутко, и мурахи по всему телу побежали: а если бы умела? Неужели вот так просто все люди куда- нибудь провалились? А оно мне надо? Пусть живут, землю топчут, за что я их так? Добрее надо быть, терпимее…

С такими мыслями отправилась я торговаться за мясо и овощи. Данные себе ранее установки помогли, и вышла я с рынка в более умиротворенном настроении, чем зашла.

Дома покормила кота, поставила тушить мясо с картошкой для себя, щедро приправив его зеленью. Через полчаса по квартире поплыл ароматный дух чесночной подливки, а я, заправив стираться белье и вытерев пыль, принялась мыть полы. Как говорила моя бабушка: «Суббота – бабья работа».

Было жарко, июль в полном расцвете. Все нормальные люди в отпуске, а я пашу, как Папа Карло. Что поделать, если иностранцы любят к нам летом ездить, наша зима их не очень- то устраивает. Зато зимой у меня времени свободного – просто завались.

В одних трусах и короткой маечке, я терла старые крашеные половицы, вся мокрая и распаренная, с красным лицом на висящей вниз голове. Кот спал, говорить со мной после еды он демонстративно отказался, подтверждая пословицу, что «после сытного обеда…» и так далее. Но я на него не в обиде, боюсь, мне надо получать информацию постепенно, а то так и свихнуться не долго…

Я уже заканчивала, когда позвонили в дверь. Погруженная в свои мысли, я аж подпрыгнула от неожиданности. Открывать жутко не хотелось. Скрепя сердце и скрипя зубами, я пошла к двери, стараясь не смотреть на себя в зеркало на стене прихожей. Чтоб не расстраиваться. Высунула голову за дверь, пряча все остальное в квартире.

Принесли телеграмму. Толстая, одышливая тетка ткнула мне в руку бланк с цветами, и заставила расписаться. Закрыв за ней дверь, я в недоумении уставилась на бумагу, рассматривая розы на обложке. Потом раскрыла телеграмму и прочитала текст. Вытаращила глаза, прочитала еще раз. По слогам.

Постепенно смысл все- таки уложился в моей голове. С трудом дошло до меня каждое слово. Но хоть убейте, я ничего так и не поняла. На бланке стояли следующие слова:

«ДЕРЖИСЬ ДОЧКА Я РЯДОМ ТЧК

ОПАСАЙСЯ СЕСТРЫ ТЧК ЖДИ ВОЗВРАЩЕНИЯ АРМАГЕДОНА ТЧК

ЛЮБЛЮ МАМА ТЧК».

Начнем с того, что мои мама и папа погибли давным- давно, когда мне не было еще и трех лет. Воспитывала меня бабушка, папина мама, которая тоже уже два года как умерла. Сестры, равно как и братьев, у меня никогда не было. Далее – розы я безумно люблю, но это может быть и просто совпадение. Насколько я знаю, Армагеддон – это битва богов, или, на худой конец, просто конец света, и пишется он с двумя буквами «Д». Я никогда не слышала, что был уже один, и тем более не имела никакого представления, когда ожидать следующего. Хотя, с моими способностями… Может, я мессия? Страшно. И абсолютно на меня не похоже. Ну, какой из меня пророк? Подумаешь, титьки выросли, да ногти… Так что теперь, в Моисеи записаться? Или как их там звали, не сильна я в религии.

Я еще раз посмотрела на адрес, все правильно. И адрес мой, и имя с отчеством, и фамилия: Светловой Капитолине Ивановне. Ах да! Я же не представилась, покорнейше прошу меня простить.

Зовут меня Капитолина, проще – Капа, Капка, в школе тапкой дразнили, да и еще всяко разно, у детей фантазия богатая. А вообще- то, мне мое имя нравится.

Так что, по всей видимости, телеграмма все- таки для меня, но убейте меня, если я хоть что- то понимаю.

Я заткнула открытку за зажим зеркала и закончила уборку. Потом включила воду в ванну, насыпала туда морской соли, и пошла на разборки.

– Вставай, увалень! – Я почесала Мусика за ушами, погладила по голове.

Он неторопливо приоткрыл один глаз, широко и смачно зевнул. Потом вывернулся, лег на спину и тягуче потянулся, вытянув лапы. Чуть не свалился при этом с дивана, больно длинный.

Снова зевнул, и открыл глаза. Приняв это за знак внимания, я осторожно начала:

– Так что, ты говоришь, я могу?

– Все, только не умеешь.

– Могу, но не умею? Интересно… А почему?

– По кочану.

– Не ерничай, отвечай по существу.

Мусик фыркнул, сел, уютно подобрал под себя лапы, и окружил их пушистым хвостом. Посмотрел мне в глаза пристально, видимо решая, какую часть правды я смогу воспринять без потерь для собственного здоровья. Потом нехотя процедил:

– Ты знаешь, что твоя мать ведьма?

Я тряхнула головой:

– Моя мама была ведьмой? Это как? На метле и все такое?..

– Примитивно. Конечно, на метле при желании тоже можно, но ведь не только этим ограничиваются их способности.

– А чем?

– Практически ничем.

Я немного подумала.

– А почему ты сейчас вдруг обо всем этом мне рассказываешь?

– Учить тебя придется. Я раньше думал, ты сама сможешь, а теперь вижу – нет. Только учеба и постоянные тренировки.

– Но зачем? Жила бы я себе спокойно, как раньше. Что вдруг случилось?

– Узнаешь в свое время, – и такую смысловую точку в конце фразы поставил, что тормошить его дальше я не решилась.

– А у Вас молоко убежало…

– Что? – вскинулась я. Но, воспитанная на тех же советских мультфильмах, что и кот, я быстро сообразила, что спалила свой обед. Вместо приятного запаха специй квартиру уже давно наполняла удушливая вонь пригоревшей еды. Пришлось вывалить все в мусорное ведро и замочить сотейник.

Устало откинула со лба прилипшие волосы и тяжело вздохнула. Ладно, поем вечером, не впервой. А с порога кухни неслось сакраментальное:

– А у Вас опять молоко убежало…

Ах, ты, чешира проклятый, раньше не мог сказать? И я опрометью бросилась в ванную, перекрывать воду, которая уже весело переливалась через борт ванны красивым таким мини- водопадиком.

Закончив с уборкой последствий своих субботних проделок, я таки залезла в ванну, решив отложить расспросы на потом, на более спокойное время, когда ничего не будет гореть, убегать, и мне не надо будет никуда торопиться.

Расспросы- то я отложила, а вот мысли отложить никак не удавалось. Лежа в горячей ароматной ванне, я размышляла на тему, что больше всего меня поражало то, почему я воспринимаю все так спокойно, практически как должное. Самое активное впечатление на меня произвел говорящий кот, а все остальное – так, ерунда. Я почти не удивляюсь, хотя нормальный человек уже с ума бы сошел от неожиданно свалившихся на него приключений и новостей.

Выходит, я ненормальная. Ну и Бог с ним, от этого я не чувствую себя менее комфортно.

Вылезая из ванны, я посмотрела на себя в зеркало, и осталась вполне довольна результатом. Хотя, волосы пора бы уже подстричь, они опять отросли ниже талии, и это учитывая, что стригу я их раз в месяц, чуть выше пояса. В свете ламп они будут очень заманчиво переливаться огненными бликами, надо только уложить как- нибудь покрасивее. Эх, жаль, Алка в отпуске, а то бы сбегала к ней в салон, она бы меня быстренько привела в порядок. Причем в долг.

Но, делать нечего, пришлось брать в руки фен, потом косметичку и лак для ногтей. Наконец, дошла очередь и до платья. Было у меня красивое красное платье, очень гармонирующее с моими рыжими волосами. Вот только таскала я его везде, по каждому удобному случаю, боюсь, оно уже всем примелькалось. Да и помада в том ему, такого же кроваво- красного цвета, похоже закончилась, и я ее выкинула, хоть и не помнила, когда. Но в косметичке ее не было. Надо сказать, что помада была сварена для меня персонально, оттенок подобран идеально к моей коже и волосам. Года два назад был у меня кавалер, химик- парфюмер, вот он и позаботился. Больше такого цвета я ни в одной фирме не смогла найти, как ни пыталась. Помаду откровенно было жаль, но больше всего было жаль настроения, которое грозило оказаться загубленным в свете последних событий. Что же надеть?

В ответ на мои размышления в дверь снова позвонили. Завязывая на ходу поясок халата, я думала, что для одного дня визитов уже достаточно, учитывая мой уединенный образ жизни.

Я посмотрела в глазок, увидела молодого парня в красной униформе. Для порядка поинтересовалась:

– Кто там?

– Ди эйч эль⁶. Вам посылка.

Пришлось открывать. Сначала телеграмма с того света, теперь посылка. Там что, саван? Поеживаясь от собственного черного юмора, расписалась автоматически, проверила на всякий случай адрес и имя. Все мое.

Неуверенно повертела в руках сверток в фирменной упаковке. Прошла в комнату, растолкала нагло храпящего Мусика:

– Это что?

– Это тебе, – недовольно проурчал он. – Еще раз разбудишь, в рожу вцеплюсь.

И, с чувством исполненного долга, свернулся клубочком, закрыв нос хвостом. Странный, неужели ему холодно, не зима вроде бы.

Дернула бумажную полоску, она с треском оторвалась, сверток отрылся. Я вытряхнула из него на диван что- то белое, матерчатое, слегка искрящееся. Неуверенно потянулась рукой к мерцающей ткани, от которой, казалось, исходило какое- то сияние, как вдруг заметила торчащий из под нее уголок бумажки. Решила начать с нее и осторожно вытянув, развернула.

Там стояло только два слова, написанные округлым, твердым почерком с небольшим странным наклоном влево. Так пишут по- арабски. Я знаю, потому что когда- то тоже начинала учить этот язык, правда далеко не продвинулась, зато теперь могу найти знакомые буквы в какой- нибудь иракской газете.

«ОТ МАМЫ».

И все. В сердце шевельнулось какое- то предчувствие. Неужели, может быть такое, что моя мама все- таки жива? Или она поручила кому- нибудь отправить все это мне после ее смерти, в какое- то определенное время? Не знаю. Но почему- то стало теплее, и как- то спокойнее, хотя и билась внутри жилка нетерпения и предвкушения, что- то еще меня ждет впереди?

Только я собралась развернуть белую загадочную ткань, как в дверь снова позвонили, и, чертыхаясь и мягко выражаясь, я снова пошла открывать.

5.

Над древней Москвой снова опустился ранний осенний вечер. Было тихо и ветрено, только изредка где- то рассеянно взлаивала собака, как бы ненароком вспоминая о своих обязанностях. Стало заметно холоднее. Почва просила снега, растения мерзли, начало прихватывать и корни. Но черное небо равнодушно смотрело вниз мерцающими звездами, не обращая внимания на изнемогающую от стужи землю. Снегом пока не пахло.

Ветер постепенно становился все сильнее и сильнее, начинал набирать силу, рвался на волю, пробирался по земле, а потом взмывал вверх, остужая и без того холодный воздух. Трепал ветви деревьев, и уже начинал завывать в печных трубах.

Пожилая женщина, закутавшись в теплый, с меховой подбивкой плащ, снова пробиралась из своей спальни, осторожно обходя спящих под ее дверьми мамок и старух сказочниц, шутов и странствующих нищенок. Весь этот люд принято было кормить и держать в своих домах богатым князьям да боярам. Проходя мимо двери, которая вела на половину супруга, боярыня на мгновение остановилась, прислушиваясь. Было тихо, но она знала, что муж не спит, играет в шахматы со старшеньким, с Митей.

Внезапно ей стало страшно и стыдно от того, что она задумала. У нее хорошая семья, и мужа своего она уважает, когда- то даже любила, ей повезло, и замуж она вышла не только по отцовскому расчету, а испытывая какие- то чувства к молодому боярину. Теперь вот пятеро сыновей подрастают, да дочка красавица. В доме достаток, мир и покой. И дался ей этот юноша. Но любовь зла… (И козлы этим пользуются, как сказали бы уже в наше время).

Какое- то время она пыталась бороться со своим чувством. Но, постоянно встречая его в церкви или на улице, не могла оторвать взгляд. В груди все сильнее разгоралось горячее пламя, постепенно сжигающее все ее представления о порядочности, долге и чести. Ей хотелось только одного – очутиться в его объятиях, и умереть. Потому что все- таки была она женщиной совестливой, и не могла себе даже представить, как жить после измены. Но до измены надо еще дожить, ибо вышеупомянутый вьюнош не обращал на нее никакого внимания.

Тогда она попыталась его подкупить. Имела она в подругах старую бабку, прожженную сводницу и сплетницу, которая собирала для нее информацию о предмете обожания. Она и рассказала, что зовут его Иваном, сам он из ремесленных, плотник. Есть у него невеста, недавно сосватанная, следующей осенью свадьбу собрались играть.

Вот эта бабка и передала ему приглашение, пообещав заплатить за его время и внимание. Но, когда молодой человек узнал, сколько лет даме, дарящей ему свою благосклонность, тут же отказался. Хорошо хоть, имен никаких не называлось, а то от такого позора уже никуда не убежишь.

Вот и остался у бедной один единственный выход. Последний выход, ибо последним делом считалось обращаться к мокоше⁷ за помощью. Наслушалась она за это время столько страшных историй о ведьмах, что и до сих пор иногда волосы вставали дыбом.

Ее грустные размышления прервал тихий оклик:

– Марья!

Она вздрогнула, руки ее задрожали, свеча погасла. Кто- то стучал в дверь ее опочивальни, негромко повторяя:

– Марья! Марья, ты спишь?

Наконец она немного успокоилась, узнала голос мужа. В спальню он не войдет, у них так было не принято. Но и нельзя, чтобы он увидел ее здесь, у своей двери, полностью одетую. Стараясь двигаться бесшумно, ощупью принялась она искать наружную дверь. Наконец, отодвинула засов, ужом выскользнула в морозную ночь. Вздохнула свежий холодный воздух, обжегший ее легкие, как запоздавшее раскаяние, закуталась плотнее в плащ. Торопливо направилась к выходу из Кремля. Ворота на ночь запирались, но в них была калитка, а у той калитки дежурил подкупленный ею стражник.

Через пять минут она уже ступала по замерзшей грязи посада, кутаясь от ветра в теплую шаль, высматривая в темноте крышу с причудливо вьющимся из трубы дымом. По приметам, дым из ведьминой трубы никогда не выходит спокойно, даже в безветренную погоду крутит и вьет. А сегодня должен и вовсе плясать половецкие пляски.

А в маленькой хижине меж тем горела лучина, освещая мирную картину. За старым деревянным столом на покосившемся колченогом табурете сидела колдунья, сгорбившись в три погибели, старательно выводя гусиным пером в толстой книге. Она напряженно сопела, буквы ложились ровно, цифры черными лебедями были по размеру чуть больше букв, аккуратные строчки медленно заполняли желтоватые листы.

Наконец, она отложила перо, закрыла пузырек с чернилами, сваренными из желудей, подула на лоснящиеся знаки. Немного погодя закрыла книгу, где оставалось около трети пустых страниц, завернула ее в старую тряпицу, убрала на полку, на которой имел обыкновение развалиться ее старый черный кот.

Только что внесла она в эту книгу, доставшейся ей от ее прабабки, бывшей тоже ведьмицей, рецепт последнего сваренного ею зелья. Зелья чудовищной силы, способного подействовать не только на саму ведьму, но и простого человека омолодить, вернув его в годы самой прекрасной и цветущей юности. Старуха еще не знала, что это было все, что оставалось ей придумать на своем веку, ибо ждала ее смерть, скорая и страшная.

Она умела предсказывать, конечно, и в будущее могла заглянуть, да только не осталось у нее на это времени, да и в голову не могло прийти, чего ей стоит опасаться.

Отряхнув запылившийся подол залатанной юбки, женщина принялась перебирать коробочки, в которых хранились ее колдовские запасы: вещи, травы, потайники и многое другое, для лечения и ворожбы. Чего здесь только не было.

Вот булавки – от потери памяти, от сонливости, от припадков. Она не раз подкалывала их с изнанки к одежде больного со словами: «Носи свое здоровье с собой». Иголки нешитые – снимают порчу. Повертела в пальцах катушку красных ниток, тоже для лечения. Она никогда не хранила ее полной, такой ниткой обвязывала палец на левой руке больного со словами: «Нитка хоть и длинна, но когда- нибудь катушка будет пуста, так и болезнь оставит тебя. Аминь». Чем быстрее кончались нитки, тем быстрее выздоравливал человек. А если при этом еще отваром из трав лечебных его отпаивать, так и совсем хорошо. И не понятно, в чем силы больше, в нитках ли, в травах ли, собранных и заваренных по старинному бабкиному рецепту: от простуды, лихорадки, поноса или мигрени.

Венчальная свеча. Жаль, одна, да ведь ее не так- то просто добыть, не каждые молодожены отдадут свои свечи после венчания неизвестно кому.

Отложила заячью лапку, это ей не понадобится. Такую лапку, добытую по весне, кладут под перину гулящего супруга со словами: «Заяц отбегался, и ты в своей семье». Но тут ситуация другая, здесь бы такую лапку жене подложить.

Моток волос с жеребца – против порчи мужчины, чтобы вернуть ему былую силу; веточка вербы сушеной с вербного воскресенья – лечит с наговорами задых, порчу, опять же мужскую силу возвращает; 12 зернышек изюма в маленьком потертом кулечке – от зубной, головной боли; шерсти клубок; лоскут красной ткани; веточки и кора крушины, тоже в аккуратном мешочке.

Нашелся и кусочек мыла, которым в прошлом году обмывали умершую от укуса змеи соседку, колдунье тогда удалось потихоньку умыкнуть этот обмылок, он ей очень нужен был, им лечат, а также крыс изводят.

Развернула очередную тряпицу, там оказался позвонок молочного поросенка. Сколько горбов детских она этим позвонком заговорила, уж и со счета сбилась. А вот и коробочка с уснувшей осенью мухой. Эта – уже сотая или более того, так как лечит она семейную порчу. И сколько таких мух раздала она людям, чтобы положили ее в уголок, на оконце, со словами: «Муха угомонилась и не жужжит, и вы в этом доме угомонитесь». Скандалы прекращались.

Сверток черного сукна ворожея разворачивать не стала. В нем хранился полозник – шкура, сброшенная змеей. Она пользовалась ею при многих делах. Лечила проказу, язвы, и другие страшные болезни. Сильное средство, и лишний раз в руки его брать не хотелось. Так и отложила неразвернутым.

Потрясла мешочком с камешками из куриного желудка – нужны при лечении паралича. Сучок с дыркой – от косоглазия, ячменя, в него дают смотреть больным глазом. Скорлупа от яиц с Пасхи – от судорог, падучей, порчу опять же снимает. Помет куриный, сушеный, в мешочке – сыпать вслед от пьянки, злого сердца, скандальному человеку.

А вот сушеные пенки с молока, собранные в Святые праздники. Она поморщилась. Использовала она их только один раз, да и то с неохотой, а выбросить – рука не поднималась. Надобны они в горьких случаях. Если больной умирает и сильно мучается болью и страхом, наговоренные пенки помогают легко отойти умирающему: «Весь мир людской от Христа Спасителя до последнего грешника, пил в первый день своей жизни молоко, и ты в последний день вкуси сей дар и отойди с миром. Аминь». Она вздохнула, вспомнив то выражение облегчения, сменившее страдальческую гримасу на лице маленькой девочки, умирающей на ее глазах от сильных болей в груди. Она и дышать уже практически не могла, сипела, кожа стала синюшной, мучительные хрипы и кашель раздирали хилую грудь. Отмучилась. Ведьма перекрестилась на красный угол.

Ничего подходящего на данный случай как будто не было. Вот разве это… И женщина задумчиво повертела катушку обычных черных ниток. Хотя нет, это если любимого надо привязать, «пришить» надолго, тогда этими нитками пришивают к его одежде пуговицы со словами наговора, а ей ведь только на один раз, на одну ночь.

В этот момент в дверь постучали. Неторопливо убрав разложенные на столе вещи, колдунья открыла скрипучую дверь, вздрогнула от накатившего на нее холода. Студеный ветер ворвался в тесное помещение, играя огнем лучины и пробираясь в складки одежды.

– Быстрей, – буркнула старуха, чуть ли не за руку втаскивая позднюю гостью в лачугу, и захлопывая за ней дверь.

Из глубины темноватой комнаты донеслось недовольное мяуканье вконец замерзшего кота.

– Ладно, ладно, не ворчи, – пробурчала колдунья, задвигая тяжелый засов.

Марья растерянно стояла посреди комнаты, притулившись к теплой печке, дрожа всем телом то ли от холода, то ли от страха.

– Деньги принесла? – глаза старой знахарки блестели в предвкушении вознаграждения. Чего скрывать, ведьма была жадновата, хотя для чего ей нужны были деньги, коль скоро жила она в этой халупе и одевалась в отрепья, остается для нас загадкой.

– Да, – бескровными губами прошептала Марья, доставая трясущимися руками кошелек из складок своей одежды. Развязала тесемки, вынула серебряный продолговатый брусок с неровными краями, протянула его старухе.

Та выхватила кусок металла и быстро сунула его себе в рот. Пососала, покусала, потом обтерла об рукав и сунула в карман. Марья не сводила с нее взгляда, веря и не веря, что может случиться невозможное, и она получит то, что хочет больше всего на свете.

Колдунья меж тем прошаркала к лавке и достала из- под нее давешний ящик со склянками. Вытащив один пузырек из ряда похожих, наполненных разного цвета составами, она сперва долго разглядывала его, поднеся к свету лучины. Осталась довольна увиденным, так как губы ее сложились в непроизвольную улыбку, а глаза озорно заблестели. Воистину, это было самое лучшее ее произведение.

Передавая склянку женщине, ведунья медленно произнесла слова напутствия:

– Выпьешь сегодня в полночь, ляжешь спать. Завтра никого к себе не пускай, из дому уходи тайком, чтоб никто не видел. Зелье перестанет действовать с первыми петухами на утро после следующей полуночи. Тогда беги.

Потом, после паузы, добавила:

– Не передумала?

Та только яростно замотала головой, сжимая в кулаке легкий пузырек с синей жидкостью.

– Ну что ж, иди тогда с Богом.

И, когда та переступила порог ее дома, старуха перекрестила ее троекратно вослед.

Потом, тяжело вздохнув, опустилась на колени перед иконой, и принялась яростно молиться, просила Господа простить ей грехи ее тяжкие. Аминь.

Так плодотворно проведя вечер, наконец, угомонилась старая, и заснула, свернувшись калачиком на своей печи. Таким же уютным мурчащим калачиком свернулся у нее под боком любимец кот, которому предстояло пережить свою хозяйку. Домик погрузился в крепкий здоровый сон.

6.

Приняв горизонтальное положение, Ольга сделала несколько кругов под потолком, потом примостилась на массивном позолоченном рожке люстры и рассеянно потрогала черный фитиль на одной из свечек. Потерла пальцами, на них осталось черное пятно сажи. В голове кружились мысли, предчувствия, сомнения и планы. Она не услышала, как открылась дверь в ее комнату, очнулась только от звука тяжело рухнувшего тела. Посмотрела вниз.

Раскинув большие руки и разметав по полу растрепанную косу, Нюрка валялась на пороге, красиво закатив глаза. Аккуратные лапоточки сорок третьего размера торчали из- под узорного сарафана.

Ольга вздохнула, опустилась рядом с телом.

– Вот ведь дура, прости Господи, – перекрестилась она.

Потом поднесла кулак к губам и стала что- то быстро в него бормотать, полузакрыв красивые глаза. Наклонилась к девке и сильно выдохнула сквозь кулак воздух прямо ей в лицо. Та открыла глаза. Над ней, грозно уперев руки в стройные бока, стояла барыня.

Нюрка встрепенулась, подобрала юбки, подскочила. Ольга ошпарила ее строгим окриком:

– Да ты, чай, не беременна ли? Чегой- то посреди бела дня в обморок грохнулась?

– Ой, не знаю, барыня, привиделось что- то, а что – не упомню…

– Ну, иди, делом займись. Готовь мне капор да шубу, вели Кузьмичу запрягать, я гулять поеду.

– Одна?

– С тобой, бестолочь! – И Ольга погрозила кулаком вслед убегающей фигуре. Потом звонко рассмеялась, тряхнула рыжей гривой. И чего так забеспокоилась, Демидов – обыкновенный мужчина, а она – ведьма, уж как- нибудь сумеет с ним справиться. Знала бы она тогда, как ошибалась…

День стоял изумительный, зима уже поворачивала к весне, второго февраля, на сретенскую оттепель, с летом встретившись, все более места оставляла солнцу и теплу. И хоть ждали еще впереди метели, хотелось жить и радоваться. Снег искрился и сверкал на ярком солнце, отчаянно слепил глаза. Прикрываясь рукой от ярких бликов, Ольга весело хохотала, нетерпеливо поторапливая кучера, чтоб скакал быстрей, во всю мочь.

Они давно уже выехали за город, четверка лошадей все прибавляла ходу, из- под копыт летел, кружа и засыпая лицо, колючий снег. Вдоль дороги мелькали ели, санная повозка с тремя седоками незаметно въехала в лес. Тяжелые темно- зеленые лапы провисали под тяжестью снежных пластов, пушистые сугробы громоздились между деревьями, полосатые тени мелькали под полозьями.

Солнце скрылось, пришла пора возвращаться. Теперь уже Нюрка нетерпеливо дергала барыню за рукав, уговаривая повернуть коней, но та все отмахивалась, наслаждаясь быстрой ездой и свежим воздухом. Она раскраснелась, огненно- медные пряди выбились из- под мехового капора, припухшие губы были растянуты в блаженной улыбке.

Вдруг повозка остановилась, Кузьмич повернулся к девушкам, неуверенно оглядываясь по сторонам.

– Слышь, барышня, поворачивать бы надо, дороги- то дальше нет.

– А куда ж она делась? – удивилась Ольга.

Они столько раз ездили по этой дороге, что она была знакома им до каждого пенечка, до каждой сломанной ветки. Но сейчас, и правда, впереди темнел подлесок, переходящий в такую же непроходимую еловую чащу, как и по сторонам. Небо меж тем затянулось тучами, стало заметно темнее и холоднее, поднялся ветер.

– Поворачивай, Кузьмич, – Ольга махнула рукой.

Кони пряли ушами, фыркали и подрагивали кожей на крупах. Их явно что- то беспокоило. Кузьмич стал осторожно их разворачивать, но они внезапно дернулись вбок, как бы отшатнувшись от чего- то, невидимого человеческому глазу. Сани дернулись, стали заваливаться на бок, выплюнув из себя седоков. Все трое покатились по белому снегу, застряв в придорожном сугробе.

Пока они выбирались, отплевываясь и отряхиваясь, повозки и след простыл. Ошалевшие кони с громким ржаньем растаяли в надвигающихся сумерках, утащив за собой новенький возок.

Ольга стояла на дороге, вглядываясь в лесную чащу. Ее внутреннее чутье подсказывало ей, что неспроста все это, ох, неспроста. И тревога за спутников исказила правильные черты ее безукоризненно красивого лица. За себя она не боялась, и не из таких передряг за свою долгую жизнь она выпутывалась. Это на вид ей было двадцать, а на самом деле жила она на этой земле уже семьдесят лет, и еще столько же прожить собиралась, если кол осиновый в сердце никто не догадается забить.

Холодный ветер начал пробираться под теплые меховые одежки, Кузьмич притопывал на ходу ногами, Нюрка начала хныкать. Вот уже около часа шли они по направлению к городу, пытаясь согреться быстрой ходьбой. Совсем стемнело, не было даже луны. Надвигалась пурга, снег сек лицо, на глаза наворачивались слезы.

Нюрка уже тихонько подвывала, Ольга, супротив своего обыкновения, кричать на нее не стала, только повторяла:

– Все будет хорошо, еще немного осталось.

Это пугало бедную девку еще больше, она привыкла к нарочитой грубости своей барыни, и такое непривычное обращение доводило ее до грани обморока.

– Слышь, барыня, как бы нам дорогу не потерять во тьме- то, – это пробурчал кучер.

– Не бойся, Кузьмич, я пока все вижу, ты же знаешь, я как кошка.

Кузьмич проворчал что- то себе под нос. А Ольга видела все прекрасно, но это не прибавляло ей бодрости. Вот уже минут десять как наблюдала она серые тени, мелькающие за деревьями в лесу с той стороны, где они шли. Тени становились все ближе.

– Ой, мамочки! – Нюрка зажала рот рукой.

Ага, вот и она разглядела зеленые огоньки. Жаль, лучше бы все оставались в неведении.

Внезапно ветер стих. Стало тихо- тихо, только судорожное дыхание трех испуганных людей короткими всхлипами висело в промерзшем до молекул воздухе. Они стояли, сбившись в тесную кучку, прижавшись друг к другу в поисках хрупкой защиты.

Раздался тихий скрип осторожных шагов. Зеленый свет приближался. Две пары, три, шесть. Потом они сбились со счета, страх парализовал их мыслительные способности. Дыхание белым облачком клубилось над их головами. Вдруг движение зверей замерло. Ольга сделала шаг вперед, закрывая собой своих спутников и понимая, что теперь настала ее очередь.

Огромный волк угольно- черного цвета постепенно как бы сгустился из темноты, глаза его горели безумным красным огнем, что явно выделяло его из общей стаи. Он пристально смотрел прямо Ольге в глаза. Чем ближе он подходил, тем более знакомым веяло на нее от его резких животных черт.

Ольга завела руки назад, нашаривая ладони Нюрки и старого кучера. Крепко сжав их, начала проговаривать заклинание, так как если бы она была одна, то могла бы подняться и просто так, а вот двоих ей было поднять тяжеловато. При этом она старалась не выпускать из вида страшного зверя. А он подошел уже на расстояние в три- четыре шага, где замер.

Вдруг морда его стала меняться на глазах, глаза стали более раскосыми, хотя и излучали все тот же рубиновый обжигающий свет, пасть растянулась в оскале, очень напоминающем улыбку, а нос сморщился. Ольга благодарила Бога, что ни служанка, ни старый кучер не видят в темноте того, что происходило. Метаморфоза меж тем продолжалась.

Вот уже леска усов укоротилась, превратившись в черную щеточку, а правый глаз стал странно отсвечивать, как из- под монокля. Вот и подтвердились ее неясные сомнения, оформившись во вполне узнаваемый портрет Демидова Василия.

Да, не прост оказался разорившийся дворянин, страшно как непрост. Да только не время сейчас об этом думать, спасаться надо. Если уж он решил превратиться в зверя, значит, решил идти до конца.

Сама Ольга не любила такие превращения, потому что, оборачиваясь животным ли, птицей, ведьмак теряет часть своего я, приобретая доминирующие черты того существа, с которым он сливает свою душу. А волк – жестокий зверь, страшный, и, почувствовав добычу, он не отступится, не выпустит из своих объятий до тех пор, пока не загрызет, не разорвет, не напьется горячей, бьющей фонтаном крови. И только, утолив первый голод, и облизывая окровавленную пасть, в нем осядет ярость и ненависть, жажда убийства, давая место человеческой мысли, позволяя связать тяжелые слова заклятья, возвращающие обладателю разума человеческий облик.

Ольга неожиданно вспомнила, как обернулась однажды сорокой. Очень ей нужно послушать было, что о ней фрейлина императрице наговаривает. Села на окошко, да и слушала. До тех пор, пока не увидела брошь, которую та самая дама Ее Величеству демонстрировала с целью презента. В центре закреплен был огромный алмаз, окруженный мелкими сапфирами и бриллиантами.

Дальше она ничего не помнит. Застило все, очнулась дома, на своей постели, загаженной собственными испражнениями. Что взять с птицы- то? Продумала слова, крикнула пронзительным сорочьим криком, и стала сама собой. Да только в кулаке- то чужая брошь зажата, сверкает и переливается, каменья играют. А что с ней делать- то? Вещь краденая, не одеть ее, ни у себя хранить, мало ли что…

Спрятала в том самом, потайном месте. Спрятала навсегда. Жалко было, да ничего не поделать.

Воспоминание так же быстро ушло, как и возникло. Волк приготовился к прыжку. С ощерившейся пасти капала черная слюна, хвост поджат, лапы полусогнуты, приготовившись послать сильное тело в полет, вцепиться в горло жертве.

Ольга подалась вперед, надеясь взглядом остановить зверя. Она сверлила его глазами, пробираясь сквозь отверстия в черепе в его мозг, и находя там только беспросветную черноту всепоглощающей ненависти.

Волк прыгнул.

И вот, как только его передние лапы оторвались от земли, ведьма рванулась вверх, крепко вцепившись руками в своих спутников, потащила их за собой. Им повезло, что целился зверь в нее, его зубы клацнули у самых ее каблучков, в то время как ноги Нюрки и Кузьмы промелькнули перед его носом, уносясь в темное небо.

Нюрка верещала, Кузьмич молчал, внизу таяли огоньки – много зеленых и пара красных, провожавших взглядом летящую троицу.

«Не дай Бог, кто увидит, – думала Ольга. – Вот так и рождаются суеверия…»

Постепенно тела стали тяжелеть, она практически выбивалась уже из сил, когда мелькнули огни заставы.

Опустившись на снег в десяти метрах от ворот Камер- коллежского вала, она отпустила слуг, и внимательно их оглядела. Нюрка, как ни странно, в обморок падать не собиралась, говорить, впрочем, тоже, только рот беззвучно разевала. Кузьмич чесал в затылке, смешно сдвинув на лоб шапку. Ладно, потом разберемся.

– Никому ни слова, понятно? – Она старалась, чтобы голос ее звучал грозно, но вышло хрипло, устало.

Однако, успокоенная согласными кивками, она немного расслабилась, и повела свою свиту к караульной. А там уже стоял их возок, который лошади по знакомой дороге притащили ко въезду в город. Через час они были уже дома, отогревались горячим чаем.

Потом Ольга позвала обоих к себе. Они молча стояли у порога, пока барышня ходила туда- сюда, кутаясь в пуховый платок, меряя ногами комнату и не зная, с чего начать разговор. Потом решилась:

– Хорошо ли вам у меня?

Те опять закивали.

– Хотите и дальше работать?

Те же кивки.

– Тогда, никому ни слова, понятно? Ни одной живой душе. Понял, Кузьмич?

– Понял, барыня, как ни понять. Кто ж и поверит- то? Да только я матушке Вашей служил, да молчал, а Вы в нее пошли, почему и сейчас не смолчать?

– Так ты знал? – Ольга искренне удивилась.

– Да так, догадывался, – уклончиво ответил старый слуга, и Ольга поняла, что знал он гораздо больше, чем даже ей сможет сказать. И хоть жил он с их семьей всего лет десять, должен был уже догадаться, что странности какие- то происходят. Столько лет, а у Ольги – ни одной морщинки, ни одного седого волоса. Да и мать ее погибла странно, тоже много вопросов можно было задать. Но ведь не задал же. Она успокоено вздохнула, повернулась к Нюрке:

– А ты, сможешь ли молчать?

– Дык, барыня, я это, того…

– Хочешь, отвару тебе налью, все забудешь враз? Так легче будет?

Нюрка замахала головой, как кобыла.

– Нет, барыня, не надо. Я рот на замок, честное слово!

Столько горячности было в ее словах, что Ольга невольно пожалела несчастную. Небось думает, что она ее отравить собралась, или еще чего нехорошее сотворить.

– Ладно, живи, – усмехнулась. А та, аж пятнами пошла.

– Да не бойся ты так, привыкла я к тебе. Идите уже, поздно, устала я нонче.

И, отправив таким образом успокоенных слуг спать, сама Ольга еще долго ворочалась в постели, пытаясь прикинуть, что можно ожидать от черного ведьмака, которым оказался Василий.

7.

Я посмотрела в глазок: никого. Неуверенно открыла дверь, посмотрела по сторонам. Все так же пусто и на лестничной клетке, и на самой лестнице. Тихо.

Собралась закрыть уже дверь, как зацепилась взглядом за яркое пятно на пороге. На моем потертом коврике для ног лежал большой красный бархатный футляр, в котором в шикарных магазинах продают драгоценности.

«Бомба». Вот, пожалуй, единственное слово, которое появилось в этот момент в моем мозгу, и начало плавать под сводами черепушки, враз покинутой всеми ее обитателями – мыслями здравыми и не очень.

Мое длительное отсутствие вызвало легкое недоумение у Мусика, который хоть и спал, но бдительности не терял. Он прошмыгнул между моих ног, выскочил в подъезд. Сел рядом с коробкой, лениво потрогал ее лапой. Я чуть не заорала благим матом: «Осторожно!», но меня остановил его уничтожающий взгляд.

– Ага, давай, ори. Соседей переполоши, ОМОН вызови, цирк на выезде…

– Зачем мне цирк? – Я искренне недоумевала, при чем здесь цирк и бомба.

Кот меж тем пошел обратно в квартиру, не забыв процедить на прощанье сквозь роскошные усы:

– Не будь дурой, забирай цацки и иди одевайся, скоро машина придет.

Конечно, машина, как же я забыла! Постой, какая еще машина? Я ничего не заказывала, у меня с деньгами сейчас напряг, не могла я такси вызвать. Ага, очередные штучки, к которым мне пора бы уже привыкнуть.

Я наклонилась и подняла увесистый футляр. Еще раз оглядела площадку и, не заметив ничего подозрительного, закрыла дверь. Не утерпела, раскрыла коробку прямо в прихожей. В глаза мне резануло ярким блеском. Роскошные изумруды, точнехонько под цвет моих глаз, сверкали и переливались на красном шелке. Я даже не сразу поняла, что входит в этот гарнитур. Только спустя какое- то время, когда глаза привыкли к яростной игре света, я разглядела серьги и колье, и маленькое колечко с россыпью мелких изумрудов и бриллиантов, узорно выложенных в виде раскинувшей крылья бабочки.

Такого чуда я не видела за всю свою жизнь. Интересно, чем я заслужила такие подарки? Или это мое наследство? Может, там, откуда все это берется, еще что- нибудь есть? Тогда я хочу все сразу. Хочу знать, насколько я выгодная невеста. И вообще, какого черта я считаю каждую копейку, если у меня в запасе такие богатства хранятся. Где- то. Пока только не знаю, где.

Вот так всегда. Куча вопросов и ни одного ответа. Пойду пытать кота. Поискала глазами орудия для пыток, но наткнулась взглядом на часы и чуть не заорала: мне оставалось десять минут на сборы. Экзекуцию придется отложить до вечера. Или ночи, или утра… Это как пойдет, подумала я мечтательно.

У меня дрожали от нетерпения руки, когда я разворачивала белую мерцающую ткань. Платье. Офигительно красивое платье, сшитое точнехонько по моей фигуре, нежными серебристыми переливами струилось по моему телу. Я смотрела на себя в зеркало, и у меня захватывало дух. Ну и что, что я маленького роста, и коренастого сложения. Ну и что, что курносый нос и веснушки по всему лицу. Всю жизнь я была похожа на пацаненка – того Антошку из старого детского мультика, который никак не хотел идти копать картошку.

Сейчас из- за амальгамного потусторонья на меня свысока смотрела рыжеволосая русалка в блескучем вечернем платье. Голые плечи и красивые кисти рук, длинные ногти, изящные ноги. Заманчиво.

Я осталась довольна увиденным и внезапно поняла, что мне не надо укладывать волосы, они гораздо лучше смотрятся вот так, спадающие свободным блестящим водопадом. Я чуть подкрасила глаза, тронула блеском губы и надела белые босоножки. Дрожащими руками достала колье, застегнула его на своей шее. Очаровательно. Если меня не ограбят по дороге, я имею неплохой шанс вызвать приступ острой грызущей зависти у всей женской половины сегодняшней вечеринки. И, соответственно, ненависть мужской, ибо беспокойное будущее с уговорами купить такое же чудо, им будет обеспечено на много дней вперед.

Серьги, колечко с бабочкой. Мне казалось, что я сама превратилась в бабочку, в экзотическое существо с дальних островов, непонятным образом оказавшееся в нашем унылом повседневном существовании. В теле появилась какая- то невесомость, я словно стремилась вверх. Когда я, подхватив сумочку, отправилась к двери, мне казалось, что я едва касаюсь пола носочками обуви.

Выйдя из подъезда, я слегка сощурилась от бьющего в глаза солнца, которое находилось практически на уровне моих глаз. Оранжевое закатное светило смотрело мне прямо в лицо, оценивая и дружески подмигивая, провожало меня в путь. Все так странно. Раньше солнце не обращало на меня внимания, мы жили каждый своей жизнью, и наши пути, как вы понимаете, не пересекались. А сейчас его теплая улыбка согревала меня, ласковые лучи скользили по щекам, заставляя мои губы волей- неволей растянуться в ответном приветствии. Как майский щенок стояла я под его нежным светом, широко улыбаясь и мысленно помахивая хвостом. (Кстати, насколько я помню из детских книжек, у ведьмы обязательно должен быть маленький хвостик. Интересно, почему же он у меня отсутствует? Не забыть бы спросить Мусика, когда вернусь).

Наконец, до меня стало доходить, что что- то в моем дворе было не так. Я привыкла к постоянному гомону, доносящемуся из- под окон: орали и визжали дети, бренчала гитара, басили подростки, хохотали девицы, периодически взвывала сигнализация припаркованных машин, и все это на ровном фоне голосов старушек у подъезда, обсуждавших все мировые проблемы, начиная с того, что это у Катьки нынче в сумке – колбаса или бутылка, и заканчивая проблемами мировой глобализации, и тем, как это скажется на урожае пончиков в соседнем ларьке.

Сейчас вокруг меня стояла гробовая тишина. Поскольку не было ветра, то даже шелест листвы, утомленной длинным июльским днем, не мог разбить это прозрачное стекло, отделяющее меня от окружающего мира. Я огляделась вокруг. Вроде бы все в порядке. Вот дети, подростки с гитарой, рядом девицы в гола- кофтах мимо- юбках, мамаши с колясками и бабульки на лавочке. Все на месте, только молчат. Молчат, и с широко открытыми ртами переводят взгляд с меня на длинный белый лимузин с тонированными стеклами, припаркованный прямо напротив нашего подъезда.

Но это еще не все. Рядом с задней дверью этой роскошной тачки стоял огромный негр в белой униформе, улыбался ослепительной улыбкой на гуталиновом лице и явно приглашал меня внутрь. Вот вам и машина появилась. А оно мне надо? Я и на автобусе могу. Хотя, пожалуй, в таком виде это будет проблематично. Тогда мне пришла в голову здравая мысль: это не меня повезут, а драгоценности, я же просто выступаю в роли бесплатного приложения к этому сокровищу. Тут же вспомнился роман Фитцджеральда «Ночь нежна», где была обалденная фраза о даме, которая шла так, словно она была подвешена к дорогому жемчужному ожерелью. Вот так и я, просто носитель, подставка для бесценной вещи.

Вздохнув, я оторвалась от раскаленного асфальта, и двинулась вперед. Влезла внутрь, в благословенную кондиционированную прохладу салона, и откинулась на белом кожаном сиденье. Кажется, я начинала злиться. От того, что ничего не понимала, и никто не считал нужным мне что- нибудь объяснить, от ощущения своей незначительности рядом с такими шикарными вещами, одни из которых висели на мне снаружи, во внутренностях других я сидела сама. Чувствуя взгляды, провожающие выезжающий со двора лимузин, я в раздражении начала нажимать разные кнопочки, отчасти из любопытства, а отчасти из вредности, раз уж меня сюда посадили, так терпите и мои выходки.

Включился телевизор, встроенный в подвесную полку под потолком, потом откуда- то выплеснулась музыка, появился ноут- бук, потом открылся бар прямо у меня под ногами. На этом я решила остановиться. Очень хотелось шампанского. Немного подумав, я решила не корчить из себя леди и решительно взялась за бутылку. Всю жизнь я открываю шампанское сама, делаю это лучше любого мужчины, так как в свое время мне пришлось долго работать официанткой. Поэтому и сейчас, невзирая на окружающую меня обстановку, которая требовала совершенного иного поведения от дамы, сидящей на дорогих подушках и несущейся снежной королевой в потоке заурядных машин с их содержимым, я спокойно начала откручивать проволочку.

Шампанское было изумительным. Холодным, в меру сухим, но не кислым. Оно живительной икрящейся влагой стекало по моему иссушенному жарой и нервными потрясениями горлу, томными кольцами укладываясь в пустом желудке. Вот именно, в пустом, я ведь так сегодня и не поела. И именно это обстоятельство, которое я, к сожалению, не учла, сыграло решающую роль в тех событиях, которые развернулись в дорогом ресторане, куда я сейчас направлялась.

Ехала я на день рождения к своей лучшей подруге, Коноваловой Дарье, попросту Дашке. Моя ровесница, одноклассница и однокурсница, Дашка тоже поработала и учителем, и секретарем, и переводчиком в разным фирмах, а потом очень удачно вышла замуж. Причем за нашего же однокурсника, который первое время ухаживал за мной, но я его отвергла ввиду полной непрезентабельности и малого роста. Дашка же в него влюбилась, и через какое- то время он ответил ей взаимностью. Долгое время мы ходили втроем, в кино, на танцы, в кафе, мы везде появлялись вместе. Потом, видя, как их чувства постепенно приобретают обоюдный характер, я отошла в тень, но до сих пор они считают совершенно невозможным отправиться куда- то без меня. Иногда я соглашаюсь, иногда отказываюсь, но день рождения – это святое.

Игорь же, бывший друг, а ныне Дашкин супруг, как оказалось, обладал замечательной деловой хваткой. Начав с работы в туристическом агентстве, он изучил все это дело изнутри, а затем, заняв у отца денег, начал свой собственный бизнес, который пошел довольно бойко. Так что теперь, пожалуй, Игорька можно назвать новым русским, хотя ни он, ни Дашка абсолютно не ассоциируются у меня с теми анекдотами, которых я про них наслушалась. Дашенька – умница и добрейшей души человек, Игорь тоже очень интеллигентен, и как ему удается выживать среди акул в черном море российского бизнеса, для меня остается полнейшей загадкой.

Однако положение обязывает. И очередной день рождения своей любимой половины Игорь решил отметить в «Праге», старинном, но и сейчас не менее популярном, чем в позапрошлом веке ресторане. Хотя, когда он только открылся, в 70- х годах девятнадцатого века, это был просто недорогой трактир. Его посетителями были в основном извозчики с Арбатской площади, которые называли его немудрено, по- свойски: «Брага». В 1896 году купец Тарарыкин выиграл весь этот дом, на первом этаже которого находился трактир, на бильярде. Причем не просто так, а левой рукой. Как говорится – «одной левой». Вот он- то и решил сделать из «Праги» первоклассный московский ресторан.

Выгодной положение на Арбате сулило ему большой доход, и купец не пожалел денег на его отделку: ресторан был щедро украшен лепниной и позолотой, зеркалами. Он разделил помещение на небольшие залы, уютные садики со столами, где можно было спокойно отдохнуть. На крыше был устроен летний сад – в теплое время года гости обедали на свежем воздухе и любовались видами Москвы.

Кухня тоже была довольно изысканной, в ней соединялись лучшие традиции Москвы – русская и французская. Что стерляжьи расстегаи, что грибные жульены вызывали тихую зависть остальных столичных рестораторов. И обслуживание было безупречным, хотя жалованье он официантам не платил, они жили за счет чаевых, которые собирались в общую кассу, а конце дня делились между всеми поровну.

Вот с тех пор «Прага» заслужила репутацию одного из лучших ресторанов города, и стала местом проведения торжественных обедов и церемоний. Подпортила ее историю революция, так как ресторан у Тарарыкина отобрали, сделав из него «общедоступную столовую Моссельпрома» – от одного названия скулы сводит. В 30- е годы и того хуже, она была преобразована в спецстоловую, где обедали охранники Сталина: по Арбату проезжал великий вождь всех времен и народов на свою дачу в Кунцево. Москвичи тогда между собой называли Арбат «Военно- грузинской дорогой».

И только в 1954 году, после реставрации, здесь вновь был открыт ресторан «Прага», былое величие которого постепенно возвращается к нему в наши дни.

Всю эту информацию я поглощала на курсах гидов- экскурсоводов, куда пошла учиться в надежде получить новую профессию. Это принесло мне дополнительный источник доходов, так как за каждую экскурсию я беру сдельно. Жаль только сейчас приехали те, кто уже много раз был в Москве, все основное они уже видели, и больше их, кроме бизнеса, ничего не интересует.

Я выдула практически полбутылки шампанского, пока доехала до места события. Зря я это сделала, как оказалось. Когда открылась дверь, я слегка отшатнулась, забыв на мгновение, с кем я сюда приехала. Высокий негр стоял спиной к свету, и только зубы и белки глаз отсвечивали на черном лице. Жуткое зрелище, доложу я вам. Икнув, я грациозно протянула ему руку, и он практически вытащил меня из чрева белоснежного монстра.

Крепко упираясь каблуками в асфальт, я направилась ко входу в ресторан, забыв спросить, как я буду добираться обратно. Когда вспомнила и обернулась, было уже поздно, машины и след простыл. Она просто растаяла в прозрачном мареве раннего летнего вечера. Ну и фиг с ней.

Я изо всех сил тянула на себя тяжелую дверь, проклиная все на свете и удивляясь, куда подевался швейцар. Потом меня швырнуло вперед, ибо швейцар все- таки оказался сильнее и сумел перетянуть дверь на себя, впуская меня в ресторан и подхватывая на лету мое устремленное вперед тело. Когда я приобрела устойчивое вертикальное положение и поняла, что дверь открывалась вовнутрь, ко мне уже спешила Дашка, раскинув в стороны руки и собираясь повиснуть у меня на шее. Я хотела предупредить ее, что делать этого не стоит, но поздно.

Моя немаленькая подружка кинулась ко мне на грудь, ноги у меня подкосились, и через секунду мы уже барахтались на полу, пытаясь подняться и мешая друг другу, вызывая устойчивый интерес со стороны остальных посетителей ресторана. Наконец, с помощью все того же швейцара и подоспевшего Игоря нас удалось растащить и придать нам нормальный вид.

– Капка! Я так рада тебя видеть! – Голос у Дашки был с подвыванием, из чего я сделала непреложный вывод, что она пьяна. Притом практически в стельку.

Я неуверенно посмотрела на часы. Нет, я не опоздала, семь часов ровно. Когда же она успела?

– Игорь, что происходит? – Я старалась говорить твердо, но и мне это давалось нелегко.

Игорь был хмур. Я видела, что он не знает, что делать, то ли чувствовать себя виноватым, то ли разозлиться на Дашку окончательно и бесповоротно.

– Я опоздал с работы. Приехал прямо сюда, даже заехать за ней не смог. Она ждала, ждала… Ну и вот.

Мне стало все понятно. Дашка обиделась. Их благополучие и достаток давались им не всегда легко. Игорь практически жил на работе, что иногда доводило Дашку до белого каления. Но то, что он даже в ее день рождения не сумел вырваться, чтобы забрать ее из дома, даже меня вывело из себя.

– Сам виноват. Что там у тебя, пожар, что ли, случился?

– Да, пожар.

Я смотрела на него в недоумении.

– Сгорел центральный офис. Среди бела дня. Трое сотрудников в больнице, состояние средней тяжести, жить будут. Из имущества, документов ничего спасти не удалось. Даже денег нет, сейф взорвался.

– Как взорвался? – Я и правда не представляла себе, как и отчего на пожаре может взорваться бронированный сейф.

– С него все и началось. Со взрыва. Хорошо, что я секретаря сегодня отпустил, и рядом с моим кабинетом никого не было. А я в банке в этот момент находился… Вот так.

Да… Хорошего мало. Конечно, главное – это то, что все живы, деньги дело наживное, но все равно, неприятно.

– Ладно, пошли, провожу вас домой.

Теперь Дашка с Игорем смотрели на меня удивленно.

– Зачем домой? Мы никуда не собираемся, день рождения есть праздник, и этот праздник имеет место быть.

Ага, точно – в стельку. Так она начинала говорить на предпоследней стадии опьянения. О том, что она вытворяет на последней, я лучше умолчу.

Пожав плечами, я проследовала за ними в зал. За роскошно накрытым столом сидело человек сорок, все нарядные, но с кислыми лицами, призванными выражать ту вселенскую скорбь, которая посетила их в момент получения известия о несчастьи, постигшем их близкого. Но я была уверена, что многие из этих физиономий с трудом прятали за подходящим случаю выражением сочувствия злорадные ухмылки. Радость от того, что что- то плохое случилось с другим, а не с тобой, так же трудно скрыть, как и внезапно настигнувший тебя понос. Что- то меня на лирику потянуло.

Ловя на себе, а точнее, на своих драгоценностях восхищенно- завистливые взгляды, я торжественно уселась рядом с пьяной Дашкой и принялась исподтишка разглядывать присутствующих.

Внезапно меня словно скрутило изнутри, когда я наткнулась на взгляд женщины, сидящей на противоположной стороне стола, человек через пять от меня. Она была красива той стервозной красотой, которая так привлекает мужчин. Черные волосы уложены в замысловатую прическу, ярко- красные губы капризно надуты, тонкие пальцы с длинными красными ногтями унизаны золотом. Она пристально смотрела на меня из- под длинных ресниц, а меня словно окатывало ледяной волной.

Вдруг все как- то сместилось, вздрогнуло, воздух вокруг моего лица стал плотным и тугим. Минуту я вообще не могла дышать, это было все равно, что вдыхать пластилин. Потом исчезли звуки, но сменилось изображение, я сделала долгожданный вдох, но уже совсем в другом зале. Этот был разбит на маленькие уютные закутки, отгороженные друг от друга невысокими деревьями в кадках и цветочными горшками. Наверное, пели птицы, так как множество клеток было развешено тут и там, но я ничего не слышала.

Я сидела за небольшим круглым столом, накрытым белоснежной скатертью, напротив мне улыбался и что- то говорил мужчина, довольно симпатичный. Его я тоже не слышала. Да и не видела практически, ибо взгляд мой был прикован к лицу дамы, расположившейся за соседним столиком. Сквозь листву и цветы она тоже смотрела на меня, это была как дуэль глаз, только что молнии не летали, хотя воздух был достаточно наэлектризован. На ней было надето роскошное нежно- зеленое платье и такого же оттенка шляпа с темно- зелеными перьями, белый летний зонтик с кружевами стоял прислоненный к полосатому диванчику. На груди болтался монокль, рядом на столе небрежно были брошены белые перчатки.

Я в изумлении оглядела себя. И на мне было платье позапрошлого века, цвета слоновой кости, ребра болели от корсета, грудь тугими упругими холмами выпирала прямо под подбородок. Не моя грудь, не мой подбородок. Это не мое тело. Я снова взглянула на даму напротив. Она усмехалась.

Я смотрела на нее во все глаза, и пыталась понять, что меня так встревожило в ее облике. Что это? Но я не успела разобраться, как все потемнело, наполнилось искрами, я от неожиданности закрыла глаза, а когда открыла – то снова была в современной «Праге», в окружении нескольких десятков гостей, рядом с Дашкой, которую Игорь пытался напоить крепким кофе.

Посмотрела на черноволосую незнакомку. Здесь она не улыбалась. В ее глазах была ненависть. И смотрела она уже мне не в глаза, а куда- то на шею. Ее взгляд ощутимо обжигал, так, что моя рука инстинктивно потянулась, чтобы прикрыть кожу от буравящих меня глаз. И, когда я наткнулась на холод металла и драгоценных камней на моей груди, я вспомнила, что странного я увидела в той незнакомке из прошлого.

Мое ожерелье. Оно играло и переливалось на ее платье цвета нежной белесой зелени, перекликаясь с серьгами, которые сверкали из- под смоляных кудрей и колечком с бабочкой на ухоженной руке, поигрывающей белоснежным кружевным веером.

8.

А ночью выпал снег. Странный, белый, тихий, теплый, он укутал дерева, он прикрыл собою землю, опустился на дрова. На дорогу и на пашню, на сарай и на овин… Странный, белый, бесшабашный, землю он собой укрыл.

Только ветер не уймется, кружит, вьюжит и не спит. То в окошко поскребется, то по трубам пролетит. Постучится в двери, в сени, приластится на порог… Зимний ветер, не весенний, снежен, холоден и строг.

Старой ведьме снился сон. Свист ветра за окошком и нежное сопение спящего кота навевали странные видения. В своем сне она была маленькой девочкой и только- только училась ворожить. Бабушка показывала ей, как собирать и отличать травы, варить взвары и настаивать корешки. В этом сне она чувствовала себя свободно и легко, едва касаясь ногами земли, бежала она по зеленой лужайке, опьяненная ароматом цветов и трав, подставляя смеющееся личико теплому солнцу. Одетая в белую полотняную рубаху, босая и счастливая, свободная, как солнечный зайчик. На ее русой головенке небрежной россыпью незабудок и ромашек съехал на одно ухо венок, в руках едва умещался огромный букет. Она оглянулась, бабуля, посмеиваясь, качала головой ей вослед, шелестели березы, грациозно покачивая на ветру тонкими ветвями, и всему миру безумно нравилось жить. В этом сне ей было хорошо.

Вставать не хотелось. Не хотелось открывать глаза и возвращаться в холодную старую зиму из теплого лета детства. Но наступило воскресенье, праздник. Пора в церковь.

Кряхтя, слезла она с лежанки, растопила печь. Ей было лет двести, а сколько точно – вспомнить уже не удастся, да и зачем? Годом больше, годом меньше… Что еще могла подарить ей жизнь? У нее было все. За свою долгую жизнь она вылечила множество людей и животных, любила и была любима, у нее были дети, некоторые пошли по ее стопам, некоторые нет – не хотели или не дано было, но все разбрелись по этому огромному миру, устраивая свою судьбу, в поисках своего единственного счастья.

Она ничего уже не желала, только продолжала жить, как бы по привычке, творить и выдумывать. Старалась существовать в ладу с собой и миром, что, конечно, не всегда удавалось, как не всегда удается любому из нас.

Постепенно согрелась вода все в том же старом котле, который за много лет пропитался запахом трав и настоев. Она вылила ее в большое деревянное корыто, медленно разделась и погрузилась в пахучую воду. Вымыла голову, поскребла старое морщинистое тело. Закуталась в беленую холстину и уселась у печи, расчесывая спутанные седые пряди.

Вскинулась, когда раздался благовест. Достав из сундука чистую рубаху, принялась одеваться, посмеиваясь над приметами. Говорят, чтобы определить ведьму, нужно в церковный праздник одеться во все чистое и новое, тогда без труда углядишь в церкви ведьму – она одна будет стоять спиной к аналою, лицом к двери. Чушь собачья. Она верила в Бога, он давал ей силу, и к нему обращалась она за помощью, у него просила прощения и очищения, когда приходилось прибегать к помощи нечистой силы, что с каждым годом становилось все реже и реже.

Вот и сегодня вместе со всеми собиралась она исповедаться и причаститься, вымолить прощение за давешнюю боярыню, за то, что помогла пойти ей супротив природы, помогла снова стать молодой.

Заплела косу, оделась. Натянула старую, потертую шубейку, повязалась цветастой шалью. Вышла на крыльцо, да и ахнула. За ночь снег покрыл землю, все было белым, чистым. Ярко светила луна, снег уже кончился, только ветер свистел в голых ветвях простуженных деревьев. Тихонько пошла в Кремль.

По дороге встретилась ей верба. Старуха подошла к дереву, протянула костлявую руку, дотронулась до ветки. Так и есть. Каждый год на протяжении всей своей долгой жизни наблюдала она одну и ту же картину: в конце ноября⁸, в Введенскую ночь, тихо и незаметно распускалась верба. Какая бы ни была погода, природа дарила Богородице единственные цветы, которые она была способна породить в это суровое время года. Как вот вход Господень в Иерусалим встречают с вербами, так и Матерь Божия входит в храм Господень, и снова расцветает верба, наливаясь почками. Не верите? Проверьте как- нибудь сами. Потом расскажете.

Народ постепенно стекался к Успенскому собору, заполнял храм. Стоя в задних рядах толпы, старая колдунья оглядывала людей, без труда читая на их лицах все их проблемы и заботы, наполнявшие непростую жизнь.

Вдруг гомон затих, люди непроизвольно расступились, давая дорогу кому- то. кого она пока не видела. Раздались приглушенные перешептывания:

– Это кто?

– Никогда не видала…

– Кто такая? Откуда?

– Поди ж ты, красота- то какая…

Восхищенные возгласы становились все громче, наконец, и сама колдунья сподобилась лицезреть предмет всеобщего возбуждения.

Посередине наоса⁹, в плывущем свете свечей и лампад, стояла стройная девушка в парчовой шубе на лисьем меху, разрумянившееся лицо обрамляли светлые локоны, полные сочные губы растерянно улыбались, а небесно- голубые глаза были оттенены такими длинными ресницами, что в их тени они казалось синими.

Снова повисла тишина, люди замолкли, только теснее сбивались в круг, не сводя глаз с незнакомки и стараясь подвинуться к ней поближе. Она невесомо стояла, вытянувшись к расписному своду, слегка приподняв подбородок, свысока оглядывала толпу. Наконец, нашла глазами того, кого искала, и по ком так долго болело и страдало ее измученное сердце, улыбнулась. Взгляд ее потеплел, ресницы призывно задрожали, рука начала нервно теребить толстую косу, то расплетая, то сплетая ее вновь.

Иван, посадский плотник, открыв рот, не сводил с не глаз, он покраснел, веря и не веря, что именно ему была адресована эта сладкая улыбка и зовущий взгляд.

А народ меж тем снова начал перешептываться:

– Чужая, не наша.

– Ага, купеческая, видать, девка- то..

– Во- во, и я говорю, вчерась купцы с севера пришли, на торговой стороне табором стали, видать ихняя…

Началась служба, и возбужденные голоса постепенно смолкли, но взгляды перекрестными молниями продолжали сходится на одном и том же объекте пристального внимания толпы.

Погруженная в свои мысли, старая колдунья не обращала внимания на всеобщую суматоху, она думала о бренности бытия и быстротечности всего сущего. Видимо, интуитивно почувствовав свой конец, душа ее методично перебирала осколки прошлого, листала страницы жизни, вспоминая все то плохое и хорошее, что с ней происходило. Да и обстановка тому вполне соответствовала.

В храме было жарко, плыл аромат свечей и ладана, лица раскраснелись, шубы и цигейки давно уже были расстегнуты, из- под пуховых шалей катился пот. Но это не мешало внимать дивным переливам пения хора, который восхвалял пресвятую Богородицу. Вот послышалось заключительное: «Христос рождается, славите…», теперь до самого Рождества будут звучать эти слова, хоть и долог еще Рождественский пост, еще не обнаружили волхвы путеводную звезду, еще не уложена на верблюдов поклажа с дорогими подарками Богомладенцу. Еще и сама Дева Мария не знает о возложенной на нее великой миссии быть Матерью Спасителя, но она уже вошла в Иерусалимский храм, уже поднимается по крутым его ступеням.

Маленькая трехлетняя девочка в нарядных одеждах, а ступени такие высокие. Она так мала, но сама, без посторонней помощи, шурша праздничным платьем, она легко поднимается в храм и входит в святая святых – священное место в храме, куда не было права входить никому, кроме первосвященника, и то только один раз в год. Но первосвященник с радостью принимает девочку и благословляет ее, ибо Духом Святым было открыто ему, что девочка эта – избранница Божественная и предназначение ее высоко и прекрасно: стать Матерью Сыну Божиему.

Закрыв глаза, как наяву, видела старуха эту умилительную картину, и трогательные слезы бежали по ее морщинистым щекам, стекали в уголки рта, она вытирала их рукавом, и продолжала плакать. И в этот момент была она обычной старой женщиной, тоскующей по доброте, по родным, теплым отношениям, по своим детям и внукам, которых она не видела столько лет, и по которым безумно скучала.

Служба закончилась, и медленно, нехотя шаркая уставшими от долгого стояния ногами, женщина поплелась на исповедь. Она не могла лгать, и давно уже старый протоиерей догадывался об ее истинной сущности, так как на его исповедный вопрос «…испортила ли еси ниву чью или ино что человека или скотину?» она периодически каялась: «Грешна, батюшка!».

Не было у нее пашни, не было и коровы, и вообще скотины никакой не было, окромя кота старого черного, а кушать- то хотелось. Вот и приходилось ей то чужих коров выдаивать, «закликать» по имени, тогда по ее слову молоко наполняло приготовленный ею дома глиняный кувшин, то на «пережин» идти. Перед рассветом носилась она по полю в белой рубахе, с распущенными волосами, хватала серпом рожь под самым колосом, делала «пережин». А потом, днем, когда жали крестьяне, отворяла она дверь в амбар, где на сусеке висели у нее три пережинных колоса, чтобы зерно от соседей переходило к ней в сусек. И потому в Ильин день, между заутреней и обедней ходила она купаться, чтобы очиститься от греха.

Но брала всегда понемногу, только себе на прокорм, никогда не портила ниву, не связывала колосья, чтобы погубить весь урожай, не «загребала» росу, препятствуя дождю и плодородию земли. Да и коров закликала только тех, что в богатых домах, где их было несколько, брала у каждой понемногу, чтобы осталось и хозяевам.

Однажды пострадала она за свою доброту. Была весна – самое голодное время года. Для всех, но не для нее. Она как раз сбила масло, сделанное из выдоенного ею молока, когда к ней в отчаянии постучала соседка. У нее было трое детей, которые до того исхудали, что уже с кровати встать не могли. Вот и дала она ей свежеиспеченный каравай и маслица. А потом ее пронзила такая боль, как будто ей в живот воткнули острый нож и стали медленно поворачивать. Она согнулась пополам и еле добралась до лежанки, потом еще полгода болела. А соседка к ней прибежала в тот же день с вытаращенными глазами. плакала и причитала:

– Ох, лишенько, масло- то, масло… нож в него воткнула, и как кровь- то посочилась, да по лезвию потекла. Что же это делается- то, Господи!

Не стала она рассказывать бедной женщине, что молоко сохраняет связь с отнявшим его человеком, просто отмучилась, травами себя отпоила, да настоями на ноги поставила, зарекшись на будущее выдоенным молоком с кем- то делиться.

Ей еще повезло, что никогда открыто не обвиняли ее в колдовстве, порче скота или земли, не спешили наказывать, когда случался неурожай или засуха. Однажды слышала она, как расправились с ведьмами в Ростовской земле, когда был там большой голод и мор. Калики перехожие донесли до их края рассказ о том, как волхвы отлавливали тех женщин, кого местные жители подозревали в ведовстве, и надрезали кожу у них за плечами, выпуская втянутое ими в себя «обилье». Много тогда женщин погубили. А урожая так и не добились.

Однако, хоть и был от нее вред, пользы было гораздо больше. Часто сберегала она семьи, убирала раздор, вносила мир и согласие; помогла роженицам и тем, кто никак зачать не мог; оберегала от чумного и язвенного мора, облетая села и деревни, преграждая путь болезни; избавляла дома от нечистой силы и тараканов, приговаривая: «Гребу и мету лишних тараканов и посылаю их за богатством»; заговаривала на богатый урожай, да и много чего еще было на ее совести.

Вот только чего она никогда не делала, это людей не портила, с их здоровьем не играла, не забавлялась. Этому ее бабка научила: «Лечить – лечи, а калечить – не смей. Всякую порчу колдун снять может, на всякий приворот есть отворот, а чужое горе к тебе обратно вернется». Так она и жила.

Закончилась служба, народ потянулся по домам, молодежь – на улицу. Хоть и не поощрялись в церковные праздники шумные гуляния, но усидеть дома девки да парни не могли, кипучая энергия не позволяла.

А колдунья в предвкушении грядущего обеда, который в этот день можно было разнообразить рыбкой, спешила в свою начавшую остывать покосившуюся избенку, где ее ждало единственное оставшееся с ней родное существо.

9.

Прошел месяц. Наступил Великий Пост. От Василия не было ни слуху, ни духу. Закончились балы и развлечения, жить стало скучно, пришло существование, наполненное ожиданием весны. Вовсю кружили метели, снег сыпал целыми днями. Даже не верилось, что уже идет первый месяц весны.

Ольга жила в полусне, вызванном вечными сумерками и снегопадом. Утром не хотелось вставать. В полдень она все еще куталась в теплую мамину шаль, сидя у камина и перебирая письма и другие памятные бумаги, которые она хранила в специальной шкатулке.

Прошлое мелькало перед ней на старых пожелтевших листочках, запахи засушенных цветов навевали забытые воспоминания. Она пережила четырех царствующих особ, иногда она сама себе казалось бесплотной тенью, сопровождавшей их эскапады, а иногда они виделись ей статистами, заполнявшими разные периоды ее искрометного существования.

Было Ольге лет двадцать, но настоящих, а не по виду, как сейчас, когда появилась она при дворе Екатерины Второй. Ее мать очень уважала императрицу, и считала такой опыт благотворным для своей дочери, поэтому каким- то образом посодействовала тому, что записали Ольгу во фрейлины Екатерины Великой. Первые годы она была просто одной из многих, и наблюдала великую даму так же, как и все – на приемах и балах, в собраниях, и только потом, присмотревшись, Екатерина приблизила ее к себе настолько, что она вошла в тесный кружок близких к ней людей.

Она знала об императрице все, или почти все, но никогда в голову не приходило ей поделиться с кем- нибудь своими знаниями. За что и была ценима. Ольга мысленно унеслась в прошлое, в свою юность.

Вот утром входит она к Екатерине, а та уже сидит за столом, пишет. Вставала она рано, в семь часов утра, и, никого не тревожа, сама обувалась, одевалась и растапливала камин, в который с вечера клали дрова. Умывшись в маленькой уборной, императрица направлялась в кабинет, и до девяти часов занималась письмом, причем за все это время выпивала только одну чашку кофе без сливок. Она сказала как- то своему статс- секретарю, Адриану Моисеевичу Грибовскому, что «не попис́áвши, нельзя и одного дня прожить». В девять часов переходила она в спальню, садилась на обитый белым штофом стул и принимала докладчиков. Больше всего нравился Ольге Суворов, который при входе клал обыкновенно три земных поклона перед образами, а потом, повернувшись к государыне, делал и ей такой же поклон.

– Помилуй, Александр Васильевич, что ты делаешь, – говорила Екатерина, поднимая и усаживая старого чудака.

– Матушка, – отвечал на это фельдмаршал, – После Бога, ты одна моя здесь надежда!

А вообще же, в своей домашней жизни императрица отличалась крайней простотой, доступностью и снисходительностью. Она с детства не была приучена к роскоши, мать воспитывала Екатерину очень просто: никто не называл ее принцессой, она играла с детьми горожан, а дома подчинялась таким строгим правилам, что должна была, по приказанию матери, целовать платья у знатных дам, посещавших ее родителей (отец ее был губернатором в городе Штеттин). Все это знала Ольга из рассказов самой государыни.

Говорила по- русски Екатерина довольно правильно и любила употреблять простые, коренные русские слова, которых знала много, а вот писала с ошибками. Это потому, что по приезде в Россию начала она с большим прилежанием учиться русскому языку, а тетка ее, Елизавета Петровна, узнав об этом, сказала ее гофмейстерине: «Полно ее учить, она и без того умна». Таким образом, могла она учиться только из книг, без учителя, потому и плохо знала правописание.

Екатерина привязывалась к служившим ей людям, извиняла их слабости и недостатки, входила во все подробности их семейного положения, и использовала любую возможность показать, что ценит их верную службу и преданность.

Однажды Ольга гуляла с ней по саду, когда вдруг императрица дернула ее за руку, увлекая с дороги. Оказывается, она заметила, что лакеи тащат из дворца на фарфоровых блюдах ананасы, персики и виноград, и чтобы не встретиться с ними, свернула в сторону, сказав при этом девушке:

– Хоть бы блюда- то мне оставили!

За десять лет жизни при дворе сблизились они настолько, что Екатерина стала доверять молодой женщине многие свои секреты. И если бы не непреходящая молодость Ольги, она бы и не оставляла императрицу. Но постепенно ее не меняющийся облик стал вызывать пересуды и подозрительные взгляды, и вынуждена была она переехать на время в Москву.

Однако это время было памятно для Ольги и тем, что тогда она в первый раз вышла замуж. Причем и этому поспособствовала Екатерина. Дело в том, что Ольга была жутко рассеяна и забывчива. Раз она не только забыла принести что- то императрице, что та ждала, но и сама ушла куда- то по своим делам. Через полдня только вспомнила и бросилась во дворец, ожидая выговора. Однако та обратилась к ней со следующими словами:

– Скажи, пожалуйста, не думаешь ли ты остаться навсегда у меня во дворце? Вспомни, что тебе надо выходить замуж, а ты не хочешь исправиться от своей беспечности. Ведь муж не я; он будет строже меня взыскивать с тебя. Право, подумай о будущем и привыкай заранее.

И сама подыскала ей мужа, учитывая непрактичность и ветреность девушки. Он был не молод, но и не стар еще, отличался завидной силой и мужественной красотой. Ольга до сих пор удивлялась: он был настолько во вкусе Екатерины, что непонятно было, почему та не оставила его для себя, а сосватала ей.

Ольга влюбилась в него сразу, с первого взгляда, и была сорок лет счастлива в этом браке. Это был единственный человек (ах, нет, уже не единственный, вспомнила она Кузьму), который знал, кто она такая, но не стал от этого ее меньше любить. Вот только детей им Бог не дал, и, зная свою женскую силу, Ольга понимала, что муж ее был бесплоден. Но постепенно она с этим смирилась, он был для нее дороже всего на свете. Она вспомнила, как, умирая, он держал ее за руку и умолял дать слово, что она будет еще счастлива, не закроется в своем горе, ничего не сделает с собой, а такие мысли у нее были. Много дней после его смерти она плакала, и много лет потом не хотела подпускать к себе никакого мужчину. Только сейчас, чем- то напомнил ей бывшего мужа Беклемишев, и чувствовала она, что снова наполняется ее сердце тем теплым и жизненно необходимым чувством, что зовется любовью.

Ольга вздохнула, выпила морса, заботливо принесенного Нюркой, которая стала очень уважительно и трепетно относится к барышне после их совместных ночных полетов. Снова взяла с серебряного подноса аккуратную записку, написанную твердым, уверенным почерком, перечитала ее в сотый раз:

«Уважаемая Сударыня, Ольга Филимоновна!

Окажите мне честь, приняв меня сегодня в пять часов пополудни

с важной миссией.

Заранее надеюсь на Вашу доброту,

на сем остаюсь искренне Ваш,

действительный Статский советник Беклемишев И.А.».

Конечно, она дала свое согласие, отослав его в письменной форме с посыльным, принесшим записку. И вот теперь то и дело посматривала на часы, ожидая времени, когда можно будет пойти одеваться и готовиться к этому визиту. Что за важная миссия? Очередное приглашение в театр или кататься? Какие новости принесет эта встреча?

В ожидании Ольга снова вздохнула, вернулась к шкатулке. Здесь не было той броши, что она свистнула у Екатерины, обернувшись сорокой, для этого у нее было другое потайное место, но лежало несколько записок, написанных монаршей рукой, которыми она обычно переписывалась со своими фаворитами или с теми, кто был ей по особенному дорог.

Она снова испытала прилив теплых чувств к этой женщине, ставшей для нее наставницей, чуть ли не второй матерью, ибо первая была почти всегда в отъезде. Вместе ездили они кататься, посещали публичные маскарады, эрмитажные собрания, большие, средние и малые, которые походили скорее на дружеские вечеринки, и которые составлялись только из самых близких и коротко известных императрице людей. Вместе с ее внуками и приближенными играла она в горелки на большом лугу перед дворцом, все вместе они бегали, катались на лодках, стреляли в цель, а в дождливую погоду укрывались в знаменитую «колоннаду», где играл духовой или роговой оркестр музыки.

Вспомнила Ольга и о том, как любили Екатерину животные, и в этом тоже нашли они друг в друге родственные души. Чужие собаки, никогда прежде не видевшие ее, бросались к государыне ласкаться; однажды одна из них отыскала в обширном дворце потайные хода и каждое утро, сколько ее ни гоняли, миновав длинный ряд комнат и помещений, являлась улечься у ее ног. Американские вороны, попугаи, параклитки сердились на всех подходящих, но при приближении Екатерины, издали услышав ее голос, распускали перья и поднимали радостный крик. Обезьяны садились ей на плечи, лизали шею и огрызались на приближавшихся, а голуби сотнями слетались к ее окнам и терпеливо ждали определенной для них порции пшеницы.

Иногда Ольга начинала думать, уж не обладала ли императрица какими- либо чудесными свойствами, в полной мере выразившимися в ней самой и ее матери, но останавливала себя, понимая, какой грех думать о монаршей особе, как о ведьме.

Ольга была уже замужем и не жила при дворе, когда за ней прислали карету. Только и успела она глянуть на свою благодетельницу, как та скончалась. Умерла императрица одним днем, самым неожиданным образом. Еще накануне вечером никто не мог подозревать печального события. Во дворце был малый эрмитаж¹⁰, и Екатерина казалась чрезвычайно веселой, только ранее обычного удалилась в свою комнату, сказав, что чувствует от смеха легкую колику. На другой день она встала в обычное время, занималась привычными делами, а во время приема Зубова, вышла из комнаты, сказав, что скоро вернется. Прошло, однако ж, довольно много времени, а императрица не возвращалась. Приближенные ее стали тревожиться, и камердинер Захар Зотов решился наконец узнать, в чем дело. Он хотел отворить дверь в комнатку, в которую вошла Екатерина, но дверь что- то держало. Тогда Зотов надавил посильнее – и увидел государыню на полу, без чувств, головой к стене, а ногами к двери, которая оттого и не открывалась. С Екатериной сделался апоплексический удар.

Ольга всплакнула, вспомнив печальное событие. Потом был Павел, сын Екатерины, потом – Александр Первый, потом его брат, Николай Первый, который правил и сейчас. Но эти лица прошли мимо нее, стали только тем историческим фоном, на котором протекала ее счастливая семейная жизнь в Петербурге. А после смерти мужа переехала она подальше от двора, от хлопотливой и суетной столицы, в тихую и размеренную Москву.

Вздохнув, убрала она в шкатулку свои реликвии, закрыла тяжелую резную крышку. Грустный, грустный получился день. День, наполненный воспоминаниями о давно ушедшем. Редко позволяла она себе такие моменты печали, но погода и состояние души ее сегодня сподвигли на такое мероприятие.

Высохли слезы, убран был с глаз долой памятный ларец, Ольга отправилась умываться и одеваться к приему своего гостя. Нюрка еще только затягивала на ней корсет из китового уса, а на кровати ждало своего часа жемчужно- серое бархатное платье, когда у двери раздался звонок.

– Вот незадача, – прошипела девушка сквозь стиснутые от натуги зубы. – Шевелись давай, да не так сильно, бестолковая, из меня скоро кишки полезут, будешь так тянуть. Кузьма, отвори!

Вспотевшая Нюрка с красным от натуги лицом, наконец затянула и завязала шнурки, подала платье, застегнула сзади многочисленные крючочки.

Ольга с удовольствием оглядела себя в зеркале. Ни следа не осталось от давешнего расстройства, гладкая кожа отсвечивала в неярком зареве свечей, глаза сияли, от нее веяло молодостью и свежестью. Увесисто шлепнула замешкавшуюся служанку, та подскочила и бросилась собирать чай, а Ольга, капнув на себя любимыми французскими духами, спустилась в гостиную.

Илья Андреевич при ее появлении встал, поклонился. Она сделала легкий реверанс, позволила поцеловать свою руку. Почувствовав, как быстро забилось ее сердце, она поблагодарила судьбу за то, что еще способна испытывать такие чувства, что нашелся человек, который будит ее душу, будоражит кровь. Покраснела и присела за низенький столик, указав Беклемишеву на кресло напротив.

Нюрка, неловко переступая огромными ногами, внесла чай и печенья. Ольга, на мгновение позабыв о госте, с волнением наблюдала за процессом, прикидывая, окажется ли сегодня на полу вся посуда, или только несколько чашек. К ее великому удивлению все благополучно перекочевало с подноса на стол, не вызвав на этот раз никакой катастрофы. На лице обеих появилось плохо скрытое облегчение, которое не ускользнуло от внимания Статского советника, тот незаметно улыбнулся в усы.

Попивая чай и разговаривая о погоде и о том, скоро ли наступит долгожданная весна, Ольга с нетерпением ждала, когда же гость перейдет к той «важной миссии», о которой он написал в своей записке. Наконец, момент пришел.

– Уважаемая Ольга Филимоновна, – торжественно начал Беклемишев. – Зная, что живете Вы одна, я не имею возможности обратиться к Вашим родителям, а посему вынужден меня простить за прямой к Вам разговор. Нижайше прошу Вас, выслушайте мою просьбу, и дайте свой ответ тогда, когда сочтете для себя наиболее удобным. Нисколько Вас не тороплю и не настаиваю на немедленном принятии решения, только прошу быть милостивой ко мне и не отвечать мгновенным отказом.

Страстно воздерживаясь от желания поерзать от нетерпения на кресле, как маленькая девочка, женщина взяла себя в руки, и медленно кивнула.

– Слушаю Вас внимательно, Илья Андреевич.

Тот покосился на дверь в соседнюю комнату, чуть приоткрытую, в щели которой яростно сверкал любопытный глаз, Советник неловко откашлялся и перешел к делу:

– Я милостивейше прошу Вашего согласия составить мое счастье и стать моей женой.

Повисла пауза, нарушаемая шумным Нюркиным сопением из- за полуоткрытой двери. Тикали часы, отсчитывая секунды неизвестности. Наконец, Ольга встрепенулась, подняла в голову и посмотрела в глаза своему гостю. Он глядел на нее пристально, видно было, что волновался, хотя и старался это срыть. Поколебавшись, Ольга спросила:

– Что же стало причиной такого предложения с Вашей стороны, уважаемый Илья Андреевич?

Она понимала, что этим вопросом невольно дает ему экзамен, ибо она- то четко знала, какой ответ ей нужен, а вот знает ли об этом он? Ведь он уже не молод, и если руководствуется он в своем выборе чисто практическими соображениями, то не бывать им вместе. Поэтому, когда он встал, подошел к ней и опустился на одно колено, нежно взяв за руку и прижав к своей груди, Ольга не поверила себе, почувствовав ладонью, как сильно и часто бьется его сердце под элегантным сюртуком.

– Чувствуете?

В его голосе появились новые, чувственные нотки, которые вогнали ее в краску и заставили дышать быстро и заполошенно. Она медленно кивнула, боясь поднять голову и потерять ее от одного его взгляда. Его присутствие рядом, горячие большие руки, обхватывающие ее нежные запястья, низкий голос, вся его стать наводили на нее трепет. Она уже знала свой ответ, но все равно ждала тех слов, которые он не мог не произнести. И он оправдал ее ожидания:

– Я люблю Вас.

После чего приблизил к ней свое лицо, взял ее нежно за подбородок и поцеловал в губы. Это было довольно смело и неожиданно, но Ольга тут же ему все простила, ощутив сладость этих губ. Стосковавшись по мужской ласке, она готова была немедленно броситься в его объятия, и только бешеным усилием воли сдержала себя и готовый вырваться наружу стон. Хотя стон все- таки раздался. Это Нюрка успела испустить крик раненого китенка перед тем, как благополучно грохнуться в обморок.

Стук грузно рухнувшего тела разрядил накаленную страстью обстановку, и они оба от души рассмеялись. Ольга отослала нежным жестом мужчину на свое место напротив нее, и решительно произнесла:

– Если Вы простите мне мою прямоту, Илья Андреевич, то я готова дать Вам ответ сейчас, не муча Вас и себя бесплодным ожиданием.

Он напрягся, подобравшись, черты лица его заострились, рука непроизвольно крепко обхватила тонкую фарфоровую чашку.

– Я согласна выйти за Вас замуж.

Чашка с хрустом раскололась, горячий чай полился на брюки, на ковер, залил стол. Но они не обращали на это внимание, глядя друг другу в глаза и дополняя мысленным диалогом все то, что пока не было сказано между ними вслух.

– Тогда, если Вы не возражаете, я покину Вас, ибо мне нужно привести в порядок свои чувства, и вернуть мысли, от радости полностью меня покинувшие, а завтра в это же время, я снова буду у Ваших ног, и мы определим детали.

– Конечно. Как Вам будет угодно. Прощайте.

Они встали, Ольга протянула ему руку для поцелуя, которую тот проигнорировал, притянув ее к себе и легко поцеловав в пунцовую щеку.

– А Вам, я думаю, надо тоже спешить и привести в себя невольного свидетеля нашего сговора, пока еще не слишком поздно.

И с улыбкой он удалился. «Как же, невольного», сердито подумала Ольга. Попробуй- ка, скрой от нее что- нибудь. С трудом распахнув дверь, она ткнула Нюрку ногой в бок.

– Вставай, дурында.

Та не шевелилась. Тогда барышня взяла вазу, которая стояла на подставке у двери, вытащила из нее цветы и окатила лежащее тело водой. Отфыркиваясь и отплевываясь, девка села, упираясь руками в пол, озадаченно вертя головой по сторонам.

– По тебе не скажешь, что у тебя малокровие. Какого лешего ты все время в обморок валишься?

– Эт- то от чуйств, барышня, – заикаясь, промолвила та.

– Я тебе покажу, чувствительная ты моя, как под дверьми подслушивать да подглядывать. Меньше будешь знать, крепче будешь спать.

– Больше не буду, вот честное слово, не буду, Христом- Богом клянусь…

– Ладно, хватит тебе, вставай давай, иди умойся, да дай мне еще чаю, а то мне ничего в рот не лезло, от переживаний.

– А Вы, барышня, того, что ему отвечали- то?

В глазах Нюрки застыла такая неуправляемая жажда знаний, что Ольга снова расхохоталась.

– А ты как думешь? – Она решила ее помучить.

– Ох, не знаю, мужчина он видный, опять же – не бедный, да и любит Вас, прям страсть! Согласились?

Столько надежды было в ее голосе, что Ольга не могла ее разочаровать:

– Да согласилась, согласилась, успокойся.

При этих словах Нюрка подскочила, схватила барышню в охапку и закружила по комнате, уронив на пол пару светильников, к счастью, с незажженными свечами.

– Да угомонись ты, окаянная! Остановись, я кому сказала?

В эту минуту раздался звонок в дверь. Парочка замерла, Ольга с трудом выбралась из медвежьих объятий.

– Что застыла, поди открой, да посмотри, кто там.

Нюрка поспешила к двери, на ходу вытирая рукавом мокрое лицо. Ольга отошла к окну, перевела дух. Через пару минут вернулась служанка, неловко переминаясь с ноги на ногу, сопела носом и молчала.

– Ну что стоишь, как пень? Кого на ночь глядя принесло?

– Граф Демидов пожаловал, Василий Демидович.

10.

От необычности видения, от неожиданности, я сидела слегка оглоушенная. Потом моя рука непроизвольно потянулась к бокалу с красным вином, заботливо налитому для меня Дашкой. Залпом, тремя огромными глотками осушила я сосуд, выдохнула, потянула носом воздух и схватила первое, что мне попалось под руку. Положила в рот, потом повернулась к подруге, которая наблюдала за мной с отвисшей челюстью, не забывая, однако, снова и снова наполнять мой стакан. Я хотела извиниться, что выпила без тоста, когда из глаз моих брызнули слезы, а язык вывалился наружу от нестерпимого жжения.

Дашка услужливо протянула мне бокал. Я долго полоскала рот вином, потом водой, потом еще чем- то, не помню уже чем. Мне стало неловко от того, что все внимание было приковано к моей персоне, но ничего не могла поделать. Я съела острый маринованный перчик, которым был украшен молочный поросенок, по иронии судьбы приготовившийся окончить свои дни на блюде рядом с моим местом.

В результате всего этого переполоха я отвлеклась от странной женщины, но в мой организм, к сожалению, попало гораздо больше алкоголя, чем он рассчитывал. Поэтому, когда начались тосты, я стала подскакивать после каждого, и задорно махать вилкой, провозглашая:

– Да здравствует Дашка, самая лучшая Дашка в мире! Уррррррааааааа!

Поначалу мой энтузиазм вызывал легкий шок, который перешел в такое же легкое недоумение, потом – понимание, и в конце концов вызывал шквал бурных аплодисментов и нестройный хор голосов подхватывал мое уже неуверенное «Ура!».

Надо вам сказать, что того человека, ради которого я всю ночь растила ногти, здесь не было. В середине вечера, немного придя в себя, я наклонилась к подруге, поставила на место опрокинутую по дороге к ее уху стопку, и спросила:

– А где Кирилл- то?

– К- какой? – Попыталась сосредоточиться она.

– Кирилл. Такой, ну… Кирилл, короче.

Не знаю, насколько ей помогло мое развернутое определение, но глаза подруги просветлели, и она повернулась к мужу, не рассчитав амплитуду и отправив на пол красивую икебану из белых роз. Господи, и тут розы…

– Игорь! – Ее голос был строг и требователен. – Где Кирилл?

Игорь, который сам пытался залить свое горе, к тому времени успешно в этом преуспел, поэтому, шлепком согнав со своих колен зад какой- то девицы, вопросительно воззрился на супругу. Последовало сакраментальное:

– К- какой?

– Ну, такой… – и Дашка описала рукой кривую дугу, призванную изобразить пресловутого мужчину.

– Аааа… – понимающе протянул Игорь, – этот. Работает.

И он утвердительно кивнул головой, как будто в мире не было ничего более обычного, чем работа в девять вечера в субботу, когда тебя пригласили на день рождения к жене твоего босса.

Видимо, мне это тоже показалось нормальным, так как я понимающе кивнула, и произнесла:

– Понятно. Передай привет.

С этими словами я пошла танцевать, благо музыка была хорошая и кавалеров достаточно. И представьте себе, за целый вечер я ни разу не упала.

И вот, когда я уже думала, что все благополучно закончиться, случилось то самое, ради чего, наверное, я вообще была здесь. Эта женщина…

Дашка ее не знала. Игорь, как оказалось, тоже.

– Наверное, чья- то жена, – вот все, что я могла от них добиться.

Я попытала счастья еще у нескольких человек, но тоже безрезультатно. Откуда она взялась и кем приходится окружающим, для меня осталось полной загадкой. Но я все больше убеждалась в том, что нас с ней что- то связывает. Мне даже пришло в голову, что она здесь из- за меня. И даже то, в чем я одета, и вообще все то, что происходило сегодня, это все было сделано специально для нее. Мой вид ее явно раздражал. И кто- то приложил к этому уверенную руку. Вот только откуда? Из прошлого? Настоящего?

Погруженная в такие мысли мыла я руки в женском туалете, когда над моим ухом вдруг раздался голос:

– Что, не ожидала меня здесь увидеть? Думала, я тебя никогда не найду?

Я медленно подняла голову и посмотрела на нее через зеркало, не поворачиваясь. Женщина действительно была красива, ее правильные черты лица, прямой нос и жгучие черные глаза сведут с ума любого мужчину. Рядом с ней я казалось просто невзрачным мышонком. Но я видела что- то еще. Какое- то смутное ощущение того, что это все – ненастоящее, как маска, резиновая, плотно обтягивающая лицо маска. Мне на мгновение захотелось потянуть ее за волосы и увидеть, как ее красивое породистое лицо утекает на затылок, обнажая… Что? А вот знать это у меня не было никакого желания. Поэтому я не стала дергать ее за волосы.

Положительным моментом ее появления было то, что я мгновенно протрезвела. Подтверждением этому послужил мой логичный вопрос:

– А Вы, простите, кто?

Она хмыкнула, уставившись на меня через стекло и машинально поправляя волосы:

– Издеваешься?

– Пока нет. А что?

Моя наглость, как ни странно, ее только развеселила. Запрокинув голову, она расхохоталась таким низким голосом, что задребезжали стекла в маленьких окошках. Так же внезапно успокоилась и стала подкрашивать губы, умудряясь при этом разговаривать:

– Вся в мамашу пошла. Та тоже за карманом в рот не полезет… Тьфу, пакость! Отвыкла я пить. Ладно, отдавай по- хорошему, а то хуже будет. Ты против меня – никто, запомни это раз и навсегда. И нечего на меня пялиться, как рак на новые ворота!

– Баран, – машинально поправила я.

– Сама ты коза, – незнакомка начинала заводиться и терять терпение. Она повернулась ко мне лицом, вынуждая и меня оторваться от спасительного стекла. Мне почему- то казалось, что до тех пор, пока я смотрю на нее через зеркало, как на Медузу Горгону, она не сможет причинить мне вреда.

Лицом к лицу – лица не увидать. Я и не увидела. Я просто моментально провалилась в бездну ее глаз, успев заметить в них свое перевернутое отражение. Я не ощущала больше себя, каждым нервом, каждой клеточкой своего тела я чувствовала ее состояние. Она была зла, она ненавидела меня всеми фибрами своей черной души, она была всемогуща, ее сущность состояла из полного всевластия, из привычки повелевать и желания подчинять. Она была совсем другая, чужая и страшная. И не смотря ни на что, она была мне родной. Я безумно ее жалела и… любила. Да, я сама была в панике. Эта странная женщина, которую я сегодня увидела первый раз в своей жизни, была мне так дорога, что я хотела обнять ее, прижать к себе и гладить по голове, успокаивая и уговаривая, как ребенка, что все будет хорошо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Будь осторожен со своими желаниями. (англ.)

Вернуться

2

По старому стилю

Вернуться

3

Большая яма, наполненная водой после разлива или сильного дождя (устар.)

Вернуться

4

Маленькое задвижное оконце в избе (устар.). Стекол тогда еще не было, в окна вставлялись бычьи пузыри, позже – слюда.

Вернуться

5

Большой медный сосуд в виде самовара (устар.)

Вернуться

6

DHL – курьерская служба срочной доставки почты.

Вернуться

7

«Мокошить» – колдовать, «Мокоша, мокуша» – ворожащая женщина, знахарка (древнерус.)

Вернуться

8

По старому стилю, 4 декабря – по новому.

Вернуться

9

Центральное пространство храма

Вернуться

10

Собрания, посиделки, проводившиеся в Эрмитаже.

Вернуться