Сен Сейно Весто
Патриот планеты

Любое использование текста, оформления книги – полностью или частично – возможно исключительно с письменного разрешения Автора. Нарушения преследуются в соответствии с законодательством и международными договорами.

© S. Vesto. 2009-2024

© S. Vesto. graphics. 2009-2024

0325

О природе лучшего

Ни одно заблуждение так

не страдало от истины,

как от своих последователей.

– Кутта Мл.

1

Однажды в далеком-предалеком звездном скоплении жил большой черный волк. Все было у него хорошо и все получалось, пока в один неудачный день не попал он в капкан. Три дня и три ночи бился он за свою жизнь, призывая на помощь свою хитрость и опираясь на свой ум, – не потому, что надеялся на лучшее, а потому, что это все, что он умел делать. Так испытывал он свое искусство оставаться в живых. Но на утро последнего дня он был так же далек от своей цели, как и на вечер первого, старое чужое железо ничего не имело против него, оно просто следовало своему назначению. Так начиналось утро летнего дня, и для него хотел он сохранить себя прежним.

Он придумывал решения и пути отхода, рассчитывал время и соотносил переменные, просто делая, что делал всегда, пока не устал и не решил отдохнуть. Это был матерый и терпеливый волк, он продолжал бы и дальше, и даже голод трех дней значил для него не много, но без воды даже ему продержаться было не под силу. Он был из тех волков, кто умел трезво смотреть на вещи и обходиться малым, и он знал, что скоро умрет. Кости лапы были раздроблены, и даже если бы ему каким-то чудом удалось отсюда уйти, жить бы ему оставалось недолго. Потому, все взвесив, стараясь лишний раз не беспокоить зажатый в железных зубьях сустав и не нарушать внутреннего порядка вещей и явлений, он осторожно положил морду меж лап, прикрыл глаза и стал ждать.

Пробирался через тот же Лес по своим делам один Хомяк, точно знающий свое место в жизни; он понял, что на полянке не один, еще до того, как увидел в траве капкан и большого волка, чутье на такие вещи было у него лучше других. Но он не сразу понял, что там лежал именно Черный Волк. А когда понял, было уже поздно. Хомяк умел говорить мало, и он умел говорить прямо, не навязывать себя, не стоять над душой, не преувеличивать и не обобщать, когда обобщать было нечего. Единственное, чего он не умел, это не выражать свое мнение. Все получалось у него в жизни, чего он хотел, а что у него не получалось, того он и не хотел. Достигнув к светлой осени своей тихой жизни понимания всего, он расположил рядом запас продуктов, что нес на себе, сел и стал с упреком смотреть в глаза Черного Волка.

– Знаете, в чем ваша проблема? – спросил он.

Черный Волк усмехнулся.

– Еще нет, но, видимо, сейчас узнаю.

Хомяк смотрел долгим взглядом в равнодушные мертвые глаза матерого хищника, даже не пытаясь донести до них, что он в этот момент чувствовал.

Черный Волк без особого удовольствия наблюдал, как Хомяк наблюдал за ним, сидя и ожидая. У Хомяка тоже имелись свои прерогативы, и это была одна из них.

– Вы слишком много имеете.

Хомяк помолчал, давая понять, как много он вкладывает в понятия нужных слов.

– У вас слишком много всего, слишком вас любят звезды.

Хомяк помолчал снова.

– Вы чересчур много знаете обо всем, даже ничего не зная об этом. У вас какой-то настолько другой принцип организации, что вашего здоровья хватило бы на сотню нормальных хомяков средней комплекции. У вас столько стремительности в повадках, что обычные нормальные существа понимают это, только когда уже поздно. В вас столько холодной расчетливости, что даже мне не под силу до конца уловить ее логику. В вас столько непонятностей, что в других это рано или поздно возбуждает желание укоротить вам жизнь. У вас столько амбиций, что иногда просто не знаешь, на что еще надеяться и где можно укрыться…

Хомяк с сожалением глядел, как большой потенциал остается без должного применения.

– В вас столько желания жить, что это создает проблемы вам самим. Столько жестокости, что вы даже свою судьбу – свою судьбу – решаете сами… Вот вы лежите и в вас столько наглой, равнодушной надменности аристократа, что любой, пытающийся в меру своего ума пройти вашей тропой, рано или поздно попадает в глупое положение. В вас столько невыносимой, звериной, ледяной заносчивости, что даже огромные расстояния, нас разделяющие, не кажутся основанием достаточным, чтобы питать к вам благодушие.

Хомяк тяжело вздохнул.

– В вас столько удачливости, что ловушки, расставленные на ваших путях, видятся лишь данью уважения справедливости.

Хомяк смотрел, ожидая какой-то реакции, готовности к открытому диалогу. Потом покачал головой.

– Столько невыносимой искренности хищника, что всему миру остается только учиться искусству изворотливости, закрывать глаза и предаваться отчаянью.

Хомяк смотрел, печально собирая в ладонь семечки.

– В вас столько насмешливости, злобы и эндорфина, что это убивает даже то немногое из теплого, что еще можно было к вам испытать. И столько животной готовности откровенно смеяться над обстоятельствами, что удел остальных – только мертвая серьезность. Наконец, в вас столько бесстыдства и спокойствия, что уже перестаешь понимать, что есть добро – и есть ли оно где-нибудь…

Приведя обширный список обвинений (Черный Волк давно лежал, закрыв глаза), Хомяк смотрел, еще где-то в глубине своего сердца надеясь на какой-то признак контакта и понимания.

– Вам есть что привести в свое оправдание?

Волк, не раскрывая глаз, не без усилия размыкая непослушные губы, произнес, усмехнувшись:

– Это становится интересным. Я тут лежу, а вы, пользуясь моим положением, начинаете меня грузить своим вздором.

Хомяк в некотором недоумении приподнял брови.

– А что делать? Вы полагаете, это можно было бы сделать в какое-то другое время? – заметил он довольно резонно. – Итак, слушание по вашему делу объявляется открытым. Если я хоть в чем-то пойду против истины, небо мне будет свидетелем.

Волк через силу спросил, не раскрывая глаз:

– А кто у вас будет товарищем секретаря?

Хомяк с неодобрением раскладывал рядом большие семечки, устраиваясь удобнее, всерьез и надолго.

– Лес, – коротко ответил он. Его трудно было пробить сарказмом. – Пойдем по порядку. Если нет отводов и других предложений.

Хомяк в раздумье глядел на густые заросли папоротника, из которых бесстыдно торчали коренастые липкие шляпки грибов. Он решил разрешать проблемы по порядку.

– Вы не помните, что у нас шло вначале?

Волк выглядел спавшим. Хомяк задумчиво ерзал.

– Что-то про здоровье, – ответил Волк после долгого молчания.

– Правильно, – согласился Жирный Хомяк. – Сотня несчастных хомяков, обделенных крепким здоровьем. Видит небо: будь у меня на руках даже список самых тяжких преступлений против человечности, я не сумел бы выбрать более тяжкого.

ГОСПОДЬ БОГ. Я все слышу. Список наиболее тяжких преступлений может быть представлен вам в развернутом виде прямо сейчас. Это будет нетрудно. Только вряд ли он ограничит ваше красноречие.

– Оно у нас неисчерпаемо, – охотно согласился Хомяк. – Но не будем забегать вперед. Я предлагаю всем непредвзято ознакомиться с точкой зрения и версией событий каждой из заинтересованных сторон. Мы вас внимательно слушаем.

Он приглашающе кивнул Черному Волку. Волк лежал, словно не слыша.

Жирный Хомяк терпеливо ждал.

– Начните с самого главного, – ободряюще произнес он. – Не торопитесь. Может быть, у вас по ходу возникли какие-то вопросы…

Черный Волк осторожно облизал пересохшие губы.

– Помогите мне выбраться, – сказал он без всякого интереса.

Жирный Хомяк разочарованно помолчал, потом покачал головой.

– Я патриот планеты, – ответил он с сожалением. – Я не могу этого сделать.

Волк закрыл глаза.

Хомяк вздохнул.

– А работать кто будет? Двигаться дальше? – Он смахнул с ладони упавшую шелуху. – Давайте: вы выберетесь, я выберусь, он выберется… И к чему мы так придем? А прийти мы к чему-то должны, чтобы не останавливаться, двигаться дальше. Я бы сказал, что у нас с вами много работы.

– Впрочем, не исключено, у вас будет один такой шанс, – добавил он, помедлив. – И я думаю, что с чистой совестью смогу вам его дать.

Волк словно окончательно погрузился в глубокий крепкий сон.

– Но для этого вам придется еще очень много над собой поработать. Приложить максимум усилий. Вам нужно постараться изменить себя, свое отношение к окружающим. Здесь не надо впадать в крайности, раньше времени предаваться отчаянию, но вам еще только предстоит вырасти в наших глазах. Путь этот не близок и дается он нелегко и не всем, но, я думаю, у вас все получится. Вы всерьез можете рассчитывать на нашу поддержку, на наше самое искреннее, дружеское участие. Это как раз то, зачем я здесь.

ГОСПОДЬ БОГ. Может, он отключился уже?

Хомяк, вытянув короткую шею, с безопасного расстояния пытался на глаз определить, так ли это.

– Вы у меня спрашиваете? – спросил он. – Я думал, вам лучше знать. Не похоже, – добавил он потом без большой уверенности. – Я знаю этих хищников, он еще всех нас переживет.

Господь Бог в задумчивом настроении что-то решал.

– Не богохульствуйте, – попросил он.

– Не буду, – пообещал Хомяк.

Все вздохнули.

– Только чтобы мероприятие не превратилось в надгробное слово, – предупредил Господь Бог.

– Сам не хочу, – уверил Хомяк с неподдельным беспокойством в глазах. – Пусть он живет долго и счастливо.

Хомяк утомленным движением прикрыл глаза пальцами, подбирая близкие сердцу слова. В Лесу он считался крупнейшим экспертом по части нравственных категорий.

– Брат мой, – произнес он, отнимая пальцы от глаз. Господь Бог приготовился слушать. – Что есть добро? Многие мыслители прошлого и современности не раз, не два и не три задавали себе этот основополагающий вопрос мироздания. Чем доброе лучше злого, и если оно лучше, то почему его так мало? Разве не было бы лучше, если бы его было много? А, может быть, его не так уж и мало или, может, мы не так смотрим? Или смотрим так, но не туда? Возможно так же, оно вовсе не так уж и лучше того, что принято называть злым, а та присущая модальность качества, закрепленная за ним традициями и тысячелетиями, есть просто результат инерции границ мышления размером в несколько десятков тысячелетий? А если зло не так уж многим отличается от добра, то в чем тогда такая очевидная привлекательность одного и устойчиво негативная оценка другого? И если вопрос принципиального отличия Зла, злого начала в аспекте вводных феноменологии имеет под собой основания в смысле законов построения логики, но не имеет прикладного аспекта, то на чем же, говорю я, основаны в таком случае все войны истории против Зла и все реки крови истории во имя Добра? Все это не праздные вопросы…

Хомяк помедлил, опуская лицо, в раздумье умывая ладони и примериваясь к новой мысли с красной строки.

– Это надолго? – спросил Господь Бог.

Хомяк с недоумением поднял глаза.

– А вы что, куда-то торопитесь?

– Да не то чтобы торопимся, но просто хотелось бы хотя бы в общих чертах составить себе, что нас ждет. Как-то соразмерить свои силы. На случай если что.

– На случай если что я окажу вам свое самое искреннее участие. На чем мы остановились?

– Мы как раз только начинали.

– Тема доброго и злого начал в традиции эволюции культур. Да, правильно.

Господь прервал его:

– Позвольте сделать небольшое уточнение по ходу дела: если я правильно понял, в качестве злого начала у нас будет – понятно, кто. А кто тогда будет за начало доброе?

– Давайте не будем забегать вперед, – вновь предложил Хомяк.

– Давайте, – согласился Господь. – Но мы потом будем иметь возможность с ним познакомиться?

– Несомненно.

– Тогда не будем терять времени.

Хомяк подумал.

– В ходе сегодняшнего слушания я намереваюсь показать, что благодаря лишь наличию категории Добра в традициях категории становления было возможно до сих пор существование Зла – именно как категории реалий дня. И что именно существование в традициях ценностных координат категориальной конструкции добра, именно Добро как иррациональное начало всего повинно в тех реках истории, полных крови и безысходности.

Задумчиво обнимая ладонью нижнюю часть лица, Господь со вниманием слушал.

– Интересная мысль, – сказал он.

Хомяк сдержанно поклонился.

– Благодарю вас. – Он вновь умыл ладони. – Таким образом, состав по первому пункту обвинения следует считать доказанным. Как раз ненормально крепкое здоровье экземпляров, подобных данному, и неумеренность в качественной стороне последнего послужили появлению на свет категориальной конструкции типа «добра» – со всеми вытекающими. Можно со всей определенностью, я бы даже назвал это пугающей определенностью, утверждать, что само наличие здоровья у данного экземпляра в среде многострадальной биоты предопределило отсутствие здоровья у сотни хомяков.

– Это еще достаточно умеренная калькуляция, – заметил Господь, выходя из оцепенения.

– Умеренность – это то, что лучшими знаками высечено на отражающем мече нашей мудрости, – со значением отозвался Хомяк. – На том и стоим.

Какое-то время все хранили молчание. Хомяк, заложив одну руку на широкую поясницу и задумчивым движением другой обняв себя за подбородок, стоял, опустив взгляд к земле. Затем он поднял печальные глаза к солнцу и так говорил:

– Не к добру буду говорить я, но к сердцу. Зачем страдает беспокойный – когда умеренность тела и благоприятие климата зовут оставить томление души и отдаться покою и созерцанию? В чем причина, когда движения мира суетны, а разум легок? В чем суета желаний? Когда мягкость поступи и кротость взгляда укрощают и хмурость неба – зачем напрягает мышцы быстрый и зачем укорачивает он жизнь кротким? Вот в чем вопрос…

Хомяк снова опустил взгляд к земле, но затем поднял его вновь. Глаза были полны далекого блеска звезд. Голос стал строже:

– Не знаю я – и другие не знают. Но что знаю я, это что если параметрические характеристики чьих-то реакций превышают допустимые настолько, что они начинают мешать остальным жить, то уже только простой здравый смысл подсказывает рекомендовать в качестве терапии таких характеристик железные печати общественного порицания, кои бы надежными тисками послужили носителю означенных реакций с дальнейшей целью благополучия многих и душевного здоровья кротких.

Закончив, Хомяк стал выжидательно смотреть наверх.

– Что скажете?

После минутного молчания голос сверху спросил:

– Вы сможете повторить это еще раз?

– А вы что там, записываете?

– Мне просто интересно.

Голос Господа дипломатично добавил:

– Здесь есть еще над чем поработать. – Как всегда, он был не совсем внятен, словно нижняя челюсть его в данную минуту покоилась на ладони. Гоподь вздохнул. – День еще не начался, а меня уже привлекли.

Хомяк задумчиво потрогал нос двумя пальцами.

– Вам непросто угодить, – заметил он с упреком.

– Вы не первый, от кого я это слышу.

– И, надо думать, далеко не последний.

– В вашем голосе слышится оттенок упрека, – сказал Господь.

Хомяк приподнял брови.

– Правда? А мне показалось, он полон скромной признательности и желания жить дальше.

– Господи, – сказал Господь Бог, всплеснув руками. – И здесь сосуд сарказма. Прямо наступить некуда. Вы бы могли проявить и чуточку больше терпимости, с учетом всех обстоятельств, – добавил он многозначительно.

– Это с учетом каких еще обстоятельств? – Хомяк подозрительно смотрел, пытаясь понять, что пропустил.

– Да всех. – Господь широко повел ладонью вокруг себя. Над лесом поднялась встрепанная со сна стая ворон и, обеспокоено галдя, беспорядочно понеслась прочь.

– Вы меня пугаете, – отозвался Хомяк с иронией. – Учет всех обстоятельств дела вряд ли будет по зубам даже вам.

Господь помолчал.

– Давайте вы будете следить за своими зубами, а я как-нибудь проживу без ваших советов, хорошо?

– Как скажете, – немедленно согласился Хомяк, помещая во рту семечку. – Но признайтесь, какой-то рациум в предложенных выше суждениях относительно данного пункта обвинения имел место.

– Честное слово, – в великом раздражении отозвался Господь, – вы вместе со своим рациумом поимеете кого угодно. Давайте дальше.

– Вы мне льстите, – улыбнулся Хомяк.

– Переходите к следующему пункту, – распорядился Господь недовольно. – Вы мне обещали еще познакомить с добрым началом.

– Когда это я такое обещал. – На лице Хомяка отразилось искреннее недоумение. – Я лишь определенно не исключал такую возможность. Давайте я вам лучше почитаю что-нибудь на ночь, – предложил он. – Это для всех будет лучше.

– Почитать мне что-нибудь на ночь в очереди вы будете стоять последним. – Господь собрал свои длани вместе и нетерпеливо затряс ими у груди. – Ну мы услышим когда-нибудь, что там у вас дальше, или нет?

Хомяк покачал головой.

– Боже, – произнес он упавшим голосом. – И кто-то еще смеет утверждать, что мир создавали разумные силы.

Он собрался с мыслями.

– Итак. Принцип вашей организации невольно наводит на размышления. Доходит до того, что, глядя на вас… То есть не на вас, конечно, ну, вы понимаете, невольно начинаются сомнения в собственной нормальности…

– Это уже было, – снова нетерпеливо вмешался Господь Бог. – Давайте еще раз чуть подробнее о прагматизме. «Столько стремительности в повадках, что обычные нормальные существа понимают это, только когда уже бывает поздно».

Хомяк помолчал.

– Что – я так и сказал?

– Клянусь мамой, – ответил Г. Бог.

Хомяк почесал бровь.

– Я не утверждаю, что все имело место именно в такой последовательности… – начал он осторожно.

– То есть данный пункт обвинения вы предлагаете считать закрытым? – поинтересовался Господь.

– Ни в коем случае. – Хомяк решительно противился идее остаться в глазах высшей инстанции непоследовательным. – Он, значит, будет стремительно двигаться, а мы должны закрывать на это глаза.

– Не должны, – согласился Господь. – Позвольте поинтересоваться, что вы намерены принять здесь в качестве отправного момента своего обвинения?

– Счастье и мир во всем мире, – незамедлительно отозвался Хомяк. – По крайней мере, в исходной версии создания мира стояло так.

Господь немножко сморщил нос.

– Это похвально, но хотелось бы, чтобы было за что подержаться. Чтобы охватить предложенную вами конструкцию, вам может не хватить нескольких жизней.

– Ничего страшного, – заметил Хомяк. – Придут другие последователи.

– Не дай бог, – сказал Господь. – Я вас спрашиваю еще раз, что вы намерены в данном конкретном случае взять в качестве отправного момента?

– А вы на меня не давите, – ответил Хомяк. – Обвинение намеревается показать, что до тех пор, пока данные экземпляры сохраняют свою подвижность, счастье и мир во всем мире находятся под угрозой.

– Хм, – произнес Господь. – Надо ли полагать, что с учетом всех… э… известных обстоятельств дела теперь им стало гораздо лучше?

– Кому – им?

– Счастью и миру во всем мире. Учтите, софистика здесь не прокатит.

– В известном смысле это так.

Господь задумался.

– Как я понимаю, тем самым вы закрываете данный пункт обвинения как исчерпанный.

– А вам кажется, что здесь возможна иная интерпретация?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.