Сэнди Вудворд. Патрик Робинсон
100 дней Фолклендов. Тэтчер против Аргентины

Война и мир

Woodward S.

One hundred days: the memoirs of the Falklands battle group commander

Annapolis, Md.: Naval Institute Press, 1992

© Вудворд С., 2024

© Робинсон П., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Глава 1
Удар по эсминцу «Шеффилд»

Самолеты летели на высоте 5000 футов в режиме радиомолчания над густыми белыми облаками. Под крылом осталось скалистое, почти лишенное растительности побережье. Реактивные двигатели двух одноместных ракетоносцев морской авиации обеспечивали в экономичном режиме скорость 400 узлов¹. Они следовали в сомкнутом строю курсом на восток.

Послав родной Аргентине приветствие рассеивающимся турбулентным следом, они вышли из зоны управления полетами авиабазы Рио Гранде на острове Терра дель Фуэго (легендарная Огненная Земля), расположенном к югу от пролива Магеллана. Там базируется Вторая морская истребительно-штурмовая эскадрилья капитана 2 ранга Хорхе Колумбо.

Два пилота морской авиации – капитан-лейтенант Аугусто Бедакаррац и лейтенант Армандо Майора – из группы опытных летчиков, специально отобранных для выполнения особо важных миссий с использованием системы «Этандар/Экзосет», считающейся наиболее серьезной и реальной угрозой для моих авианосцев, после решения некоторых технических проблем были в воздухе на пути к цели. Их самолеты французского производства «Супер Этандары» с дополнительными баками топлива, каждый литр которого был на счету для полета на дальность 860 миль, несли по одной противокорабельной самонаводящейся крылатой ракете «Экзосет». Ее вес составлял полтонны, вес боевой части – 364 фунта, скорость полета 650 узлов на сверхмалой высоте. Она способна серьезно повредить и даже потопить любой корабль.

Был вторник, 4 мая 1982 года, десять часов утра. Британия вела войну в Южной Атлантике. Однако время для сторон, ведущих боевые действия, было разным. Для Аугусто Бедакарраца и Армандо Майоры – 10.00 утра, а для британской ударной группы в Южной Атлантике было уже 13.00. Как ни парадоксально, но войны могут быть выиграны или проиграны вследствие несогласованности действий во времени. Британская ударная группа в Южной Атлантике сознательно пользовалась временем по Гринвичу, как и ее вышестоящее командование в Великобритании.

Время по Гринвичу обычно использовалось для сообщений британскими военными. Поэтому и в Англии, и на острове Вознесения, и на наших кораблях часы показывали одно и то же время. Вы, возможно, спросите зачем? Кому понравится вставать в четыре часа ночи и ложиться спать в семь вечера? Однако это сводило к минимуму ошибки, связанные с планированием действий операторами, находящимися в разных часовых поясах. Может, это было и не самым лучшим решением, но оно каждый день давало нам одно важное преимущество – три дополнительных часа для подготовки к боевым действиям. Поэтому когда Бедакаррац и Майора поднялись в воздух с Рио Гранде в 10.00 утра по местному времени, у нас уже было 13.00, и у нескольких тысяч британских моряков, находящихся за 400 миль от берегов Южной Америки, было время ланча.

Наши корабли были построены в стандартный боевой порядок для отражения атаки воздушного противника. План на этот день был довольно прост. Я хотел, чтобы мы находились в северо-восточном секторе всеобщей исключительной зоны. Я особо не спешил, поскольку высадка разведывательных групп SAS и SBS² на острова намечалась с наступлением темноты. Под покровом ночи мы должны были как можно ближе подойти к островам и таким образом сократить время полета «вертушек» с разведывательными группами до минимума. Приближаясь к островам, занятым противником, мы прощупывали каждую милю своего пути.

Мы шли вперед, в основном не зная о местоположении надводных сил противника, как будто исчезнувших со времени оживленных событий минувшего воскресенья, когда был потоплен крейсер «Генерал Бельграно». Особое внимание уделялось западному направлению, откуда ожидали «Этандаров» с «Экзосет». На их обнаружение и оповещение королей о противнике у нас было только 4 минуты. В глубине души мы надеялись, что аргентинцы все еще не сумели подготовить эту сложную систему к действиям на войне.

Получить эти жизненно важные 4 минуты можно было только при условии постоянной работы радаров для освещения воздушной и надводной обстановки и при поддержке постоянной радиосвязи. Противник не обладал особенно хорошей системой обнаружения и целеуказания, но и у нас тоже был серьезный пробел в системе ПВО: отсутствие самолета дальнего радиолокационного обнаружения. Поэтому я рассчитывал, что наше преимущество будет заключаться во всесторонней связи между кораблями и самолетами, несмотря на риск обнаружения аргентинцами нашего местоположения по работе средств связи.

Командование ударной группы ВМС Великобритании полностью владело обстановкой. Все были уверены в том, что воздушные удары против нас неизбежны, особенно после потопления аргентинского крейсера. Буэнос-Айресу, вероятно, следовало как-то загладить эту неудачу.

В то утро я разговаривал с тремя или четырьмя командирами кораблей по закрытому каналу УКВ-радиосвязи, получившему подходящее название «кудахталка». Приглашая на переговоры по этому средству связи, говорили примерно так: «Сэр, адмирал хочет говорить с вами по «кудахталке».

Ожидание атак аргентинцев с нашей стороны не было чем-то определенным во времени и действиях, мы просто находились в повышенной готовности ко всему, что может случиться в следующую минуту. Это был всего лишь четвертый день войны, и Королевские ВМС не имели опыта участия в конфликтах такого масштаба на море со времен второй мировой войны.

Хотя в глубине души каждый из нас все еще надеялся, что ракетная система не готова для использования на войне, однако все же все мы предполагали, что придется столкнуться с атаками «Этандаров», каждый из которых нес одну ракету «Экзосет». В своем дневнике я отметил: «Ракет у них примерно пять. Будем надеяться, что одна из них неисправна, две промажут, а остальные не поразят чего-то жизненно важного». В моей профессии это называется «уменьшение опасности» – своего рода мыслительный процесс, после которого чувствуешь себя лучше. Мы ожидали подхода «Этандаров» на сверхмалой высоте (50 футов). Для поиска целей они должны подняться до 200 футов (сделать «горку») и включить на короткое время радар. Если они нас не обнаружат, то «ныряют» на сверхмалую высоту, идут дальше и снова делают «горку» для следующего радиолокационного обзора, рискуя при этом быть обнаруженными нашим радаром или станцией радиотехнической разведки по излучению радара их самолета еще до того, как они спрячутся внизу. Это и должно дать нам те 4 минуты для постановки радиолокационных помех – ложных отвлекающих целей (сокращенно – ЛОЦ) для головок самонаведения ракет.

Однако развитие такого сценария событий имеет свою проблему: когда постоянно ожидаешь атаки противника, всё, что появляется на экранах наших радаров – стая чаек, альбатрос, даже фонтан кита – может показаться операторам радаров пуском ракеты. Две стаи морских птиц, никак между собою не связанных, кажутся отдельными целями, приближающимися со скоростью 500 узлов. Каждая вторая отметка на экране радара может казаться именно тем, чего вы боитесь. Но игнорировать такие отметки на войне нельзя – это может быть и настоящая ракета.

Все утро к нам шел поток донесений об обнаружении подобных «целей». На «Инвинсибле» (мозг нашей ПВО) к подобным предупреждениям об атаках, которые не подтверждались, относились всё более и более скептично. «Подтвердите». «Повторите». «Проверьте». «Уточните». «Не придавать значения» Это было стаккато – отрывистый язык неопределенности. Каждые несколько минут что-то случается. Каждые полчаса что-то заслуживает пристального внимания. Каждый час палец зависает над кнопкой постановки ЛОЦ. Так война, особенно на начальных стадиях, действует на каждого ее участника. Но ничего, абсолютно ничего не произошло в то утро. Яркое и солнечное небо над спокойным морем не предвещало никакой угрозы.

Бедакаррац и Майора поднялись на высоту пятнадцать тысяч футов для первого рандеву с самолетом заправщиком KС-130 «Геркулес», переоборудованным из транспортного самолета. Он дозаправил «Этандары» горючим на удалении 150 миль от аэродрома. Штурмовики по-прежнему соблюдали радиомолчание и наводились по радио старым патрульным самолетом «Нептун», который также стремился обнаружить британский флот.

Для пилотов, не имеющих необходимого опыта, дозаправка в воздухе является сложным маневром. Самолеты должны лететь вплотную друг к другу с одинаковой скоростью, пока длинный шланг-трос соединяет их между собой. Предыдущая дозаправка, двумя днями ранее, закончилась для аргентинцев неудачей. Но сегодня у них все прошло хорошо.

Бедакаррац и Майора устремились на восток к «Гермесу», британскому авианосцу водоизмещением 29000 тонн, с борта которого я пытался управлять локальной войной, которую уже считал неизбежной. Между Нортвудом³ и мной было согласовано, что значительное повреждение «Гермеса» или «Инвисибла» (второго нашего авианосца) может привести к отказу от Фолклендской операции.

Схема атаки «Шеффилда» самолетами аргентинской авиации:

1 – базовый патрульный самолет Р-2Н «Нептун»;

2 – линия радиосвязи;

3 – ударный самолет «Супер Этандар»;

4 – луч бортовой РЛС самолета Р-2Н «Нептун»,

5 – точка пуска ПНР;

6 – уход ударного самолета от цели;

7 – ПНР «Экзосет»,

8 – эсминец УРО «Шеффилд»

Аргентинские пилоты начали постепенное снижение для заключительного сближения и атаки. До ударной группы оставалось двести восемьдесят миль. Каждые пять минут они приближались на тридцать три мили к зоне нашего радиолокационного обнаружения. Самолеты летели с полными баками горючего в сомкнутом строю, пытаясь удержать высоту пятьдесят футов. Пилоты использовали кривизну земной поверхности для того, чтобы быть невидимыми для наших передовых радаров, лучи которых распространяются прямолинейно. Опасаясь себя выдать, аргентинцы даже не использовали свои радиостанции. При такой скорости и высоте полета они сосредоточены только на одном – не упасть в море. Без сомнения, это был трудный и нервный полет одиночек.

Но есть и другое одиночество, известное только командиру корабля дозора, одного из трех или четырех кораблей, которые составляют первую линию обороны, далеко выдвинутую от основных сил в направлении ожидаемой угрозы. Вокруг вас обманчивая тишина. Вас не прикрывают огневые средства основных сил. Если повезет, вы сможете прикрыть друг друга. У вас много времени, чтобы подумать о судьбе своего корабля и своих друзей. Вряд ли кому-нибудь нравилось быть на корабле дозора. Всем известно, что он первым примет удар противника и скорее всего будет уничтожен. Классическая тактика борьбы с авианосцами состоит в том, чтобы вначале несколькими самолетами уничтожить корабли дозора, а затем через образовавшуюся брешь нанести основной удар. А если удар наносится с моря, то любой дозор – легкая добыча для находящейся в умелых руках подводной лодки. Одиночный корабль особенно уязвим, группа из двух или трех кораблей более эффективна в применении различного оружия для обороны, особенно для последующего контрудара. Все командиры подводных лодок это знают. Независимо от национальности и подготовки, все они для нанесения удара предпочитают иметь дело с одиночным кораблем.

В то утро мы выставили радиолокационный дозор в составе трех эсминцев УРО проекта 42, довольно небольших кораблей водоизмещением 4000 тонн. Далеко справа от меня был «Ковентри» под командованием весьма аристократичного капитана 1 ранга Дэвида Харт-Дайка. Слева – «Шеффилд» под командованием капитана 1 ранга Сэма Солта – офицера ростом пять футов и четыре дюйма, физически полная противоположность Харт-Дайку, но тоже опытного офицера, которого я знал, ценил и уважал на протяжении многих лет. В центре находился «Глазго». Все эти три корабля вместе обеспечивали широкий противоракетный щит. «Глазго» командовал сорокалетний капитан 1 ранга Пол Ходдинотт, до этого командовавший атомной подводной лодкой «Ривендж» с баллистическими ракетами «Поларис». Он относится к той категории людей, которые не подведут.

Я полностью доверял всем троим командирам кораблей, знал их лично и по службе. Из моего собственного опыта командования «Шеффилдом» пять лет назад я знал, какая незавидная работа им предстоит. Время от времени я разговаривал но «кудахталке» с каждым из них. Пол потом мне рассказывал, что его прямая линия связи с боссом придавала уверенности персоналу ЦКП⁴ «Глазго». Они даже рисовали карикатуры, где он изображался на связи со мной. Уши у всех на ЦКП были нарисованы примерно в четыре раза больше их натурального размера, а два человека даже висели вверх ногами на кабельных трассах, проходящих над столом Пола: «Докладывайте, сэр!»

Вообще-то я ежедневно разговаривал с несколькими командирами кораблей, особенно с теми, которые находились в уязвимой позиции, хотя мне и не приходило в голову, что я таким образом поднимаю моральный дух экипажей кораблей. В то же время четкий и уверенный голос человека на другом конце линии связи всегда поднимал и мое настроение, независимо от того, что они на самом деле чувствовали.

Пол Ходдинотт был одним из них. Он был настоящим морским волком, и, как он считал, некоторые его предки служили еще в Испанском Мейне⁵. До сего дня он хранит ценнейшую реликвию – часы дедушки, показывающие время приливов и отливов на плимутском внутреннем рейде. В период второй мировой войны его отец служил инженером-механиком на эсминцах в Средиземном море. Один из его прадедов был лейтенантом ВМС во времена первой мировой войны, а другой – лейтенант Кент (из резерва Королевских ВМС, кавалер ордена «За заслуги») – офицером-подводником и погиб в море в 1917 году, когда военный транспорт «Отранто» затонул в штормовом море недалеко от острова Айлей у западного побережья Шотландии.

Я знал, что в случае любой опасности Ходдинотт будет редко, если вообще будет покидать ЦКП. В это утро я уже разговаривал с ним, и он как раз высказал мнение, что аргентинцы сегодня нанесут удар с воздуха ракетами «Экзосет». С этим я не мог не согласиться, хотя это был всего лишь один из возможных вариантов. В своем дневнике он написал: «…Сегодня мы ожидаем решительного ответного удара. Наиболее опасным и неприятным с нашей точки зрения и наиболее привлекательным для них является удар «Супер Этандарами» с ракетами «Экзосет». Позже Пол сделал пометку: «Эти слова были написаны еще до рассвета 4 мая 1982 года, в 10.55 по Гринвичу». Он уже запретил использование в течение светлого времени суток спутниковой системы связи SCOT, которая могла помешать обнаружению работы радара «Этандара».

Командиры всех трех кораблей дозора хорошо представляли себе опасность, которой они подвергались. Они знали, что если самолеты противника сделают «горку» и получат радиолокационный контакт, то аргентинские пилоты атакуют ракетой первую же цель, которая появится на экране их радаров. «Ковентри», «Глазго» и «Шеффилду» оставалось надеяться только на собственные ракетные комплексы и системы самообороны. Единственным утешением в такой ситуации была мысль о том, что ЛОЦ сработают, а если нет, то ты не одинок и если не сможешь по какой-либо причине поразить атакующую ракету – это сделают два других корабля дозора.

Но все они, и Харт-Дайк, и Ходдинотт, и Солт знали, что их положение очень уязвимо. Предстояло выяснить, насколько эффективным в этой обстановке окажется эсминец проекта 42. Быть начеку – это все, что они могли сделать, и это все, что я от них требовал.

Приблизительно в восемнадцати милях восточнее кораблей дозора располагалась моя вторая линия обороны, состоящая из фрегатов «Эрроу», «Ярмута», «Алакрити» и большого, но устаревшего эсминца «Глэморган». За ними были три вспомогательные судна – «Олмеда», «Ресурс» и «Форт Остин», которые одновременно служили и ложными целями для радаров противника. И только за ними «Этандары» могли найти свои настоящие цели: «Гермес» и «Инвинсибл», у каждого из которых был свой «голкипер» в виде фрегата проекта 22. Рядом с «Инвинсиблом» находился «Бриллиант» под командованием энергичного и словоохотливого капитана 1 ранга Джона Коуарда, «Гермес» прикрывал «Бродсуорд», которым командовал Билл Каннинг, мой старый и надежный друг. Два 4400-тонных фрегата, в основном предназначенные для уничтожения подводных лодок, были оснащены прекрасными противоракетными системами самообороны «Си Вулф». Эти новые эффективные зенитные ракетные комплексы имели прекрасную репутацию. В ходе испытаний «Си Вулф» сбивал 4,5-дюймовые высокоскоростные артиллерийские снаряды, которые использовались в качестве целей. Это была система самообороны, но мы надеялись, что ЗРК с такими характеристиками сравнительно легко справится с большими и менее скоростными, чем артиллерийский снаряд, ракетами «Экзосет».

Фрегат F88 «Бродсуорд» охраняет флагман адмирала Вудварда авианосец R12 «Гермес»

Такой боевой порядок может показаться сложным, тщательно продуманным способом прикрытия находящихся под угрозой авианосцев. Он таким и являлся (был взят из практики Королевских ВМС, но усовершенствован применительно к ситуации в Южной Атлантике). Это был классический боевой порядок для отражения атак с воздуха, который любой хорошо подготовленный офицер штаба за пять минут нарисует вам на клочке бумаги. Усовершенствования этого боевого порядка, по моим расчетам, должны были компенсировать отсутствие воздушного радиолокационного дозора. Основное отличие от схематических изображений на бумаге состояло в том, что все это происходило в условиях реальной войны. На кораблях ударной группы были задействованы все возможные средства обнаружения. Мы ожидали удара, который считали неизбежным.

«Этандары» находились приблизительно в 150 милях к западу от нас, когда я оставил ФКП⁶ на борту «Гермеса», чтобы быстро пообедать. Бедакаррац и Майора в это время как раз входили в безоблачную зону, которая окружала нас, и это упрощало им пилотирование на сверхмалой высоте, над самыми волнами. А в нескольких сотнях футов над ними пространство прочесывали лучи британских радаров, которые не могли увидеть быстро приближающиеся «Этандары».

На «Этандарах» был установлен радар «Агава» французского производства, и обнаружение его работы, как и самого самолета, мы связывали с сигналом «хэндбрейк». Действуя очень быстро, мы могли бы обнаружить излучение радара и его распознать. Мы также могли уничтожить ракету, запущенную после этого, но только при условии быстрых и четких действий.

«Этандары» оставили старый «Нептун» далеко позади, но их боевой курс был определен заранее. Они знали, что если рискнут и через 100 миль сделают «горку» до высоты 120 футов, то их радары почти наверняка обнаружат большой корабль, находящийся в пределах дальности стрельбы «Экзосет». Они могли быть достаточно уверены и в том, что это будет британский корабль. Но у них, если они хотят уцелеть, не будет никакой возможности для полной идентификации контакта до пуска своих ракет.

В 13.50 я возвратился на ФКП. На «Глазго», все еще передовом корабле нашего дозора, капитан 1 ранга Ходдинотт сидел посередине центрального командного пункта в своем высоком кресле-вертушке. Он, как и вся его команда, был в светло-желтом хлопчатобумажном противопожарном капюшоне и в перчатках для предупреждения ожогов лица и рук на случай, если ракета попадет в корабль и взорвется. По ударной группе действовала готовность «Угроза воздушного удара – Белая», что было по сути тоже, что и «Все чисто» времен второй мировой войны. У нас не было убедительных признаков того, что атака против нас уже началась. Следующей ступенью повышения боевой готовности является «Угроза воздушного удара – Желтая», означающая признаки развития удара. «Красная» – означает БОЕВАЯ ТРЕВОГА. Противник наносит удар.

ЦКП современного корабля с людьми, сидящими за компьютерами и средствами управления, для постороннего является одним из самых странных мест на земле. Туда никогда не проникает солнечный свет. Там вообще почти ничего не светит, разве что любопытное сюрреалистическое янтарное свечение экранов, красные огоньки большого количества индикаторов и клавиатур и время от времени желтая подсветка информационных панелей. Помещение требует тишины и почтения, создавая атмосферу интенсивной сосредоточенности, подобную библиотечной, но здесь каждая склонившаяся фигура одета в капюшон, из-под которого видны только невыразительные глаза. Каждый имеет для связи наушники, наподобие тех, что носят пилоты гражданских авиакомпаний, с тонким современным микрофоном перед скрытыми под капюшоном губами. Каждый оператор подключен к определенной системе. Тихое журчание их донесений идет, возможно, в штурманскую рубку или на другие посты корабля, или по радио на ЦКП других кораблей.

По внутренним линиям связи командир может подключиться к разговору офицера боевого управления⁷ с оператором гидроакустической станции или к оператору взаимного обмена информацией, ведущего разговор с оператором надводной обстановки, или к управляющему огнем ЗРК и ЗАК⁸, разговаривающему с командиром поста надводной обстановки, возможно, к разговору старшины сигнальной вахты с сигнальщиком на мостике. Он может слышать голос вахтенного офицера на ходовом мостике, громко оповещающего: «Самолет, левый борт 90, неопознанный, низколетящий». Жизнь в странном подпалубном мире ЦКП никогда не останавливается. Системы связи являются своего рода подземельем этой вавилонской башни – масса слов, наушников, микрофонов и странного жаргона. ЦКП – калейдоскоп светящейся информации, пальцев, бегающих по клавишам и кнопкам, пришельцев в капюшонах, у которых не видно шевеления губ, но их бестелесные голоса никогда не смолкают.

Почти в центре всего этого находится старший офицер боевого управления⁹, которому помогает офицер боевого управления. При отсутствии командира корабля их обязанность – координировать всю информацию и действовать в соответствии с ней. Они принимают решение об объявлении БОЕВОЙ ТРЕВОГИ, действия во время которой подчиняются уже своим, особым правилам, и весь экипаж выполняет четко регламентированные и отработанные до автоматизма действия, каждое из которых может быть отменено только командиром корабля.

13.56. «Этандары» делают «горку» до высоты 120 футов. Они выравнивают полет. Бедакаррац бросает взгляд на экран своего радара и видит отметку цели. Рука в перчатке находится менее чем за один фут от кнопки включения «Экзосет». Майора делает то же.

ЦКП «Глазго», как и остальных кораблей, заполнен людьми, потеющими под своими капюшонами. Время 13 часов 56 минут и 30 секунд. Горячий воздух помещения и полумрак усугубляют напряженность. Ударная группа все еще находится в готовности «Белая тревога», когда молодой старший матрос Роуз дует в свой свисток и произносит слова, от которых, как скажет потом Пол Ходдинотт, волосы на затылке стали дыбом:

– Радар «Агава»!

Старший офицер боевого управления «Глазго» капитан-лейтенант Ник Хоукярд реагирует незамедлительно:

– Степень достоверности обнаружения?

– Уверен! – докладывает Роуз. – Имею три засечки с последующим кратковременным захватом. Пеленг¹⁰… 238. Режим поиска.

Ходдинотт поворачивается, чтобы посмотреть на большой прибор UAA 1¹¹. И он, и Хоукярд видят, что пеленг Роуза совпадает с двумя отметками на экране радара дальнего воздушного обнаружения старшего офицера боевого управления. Дальность 45 миль.

– Радар прекратил работу! – докладывает Роуз.

Хоукярд по линии внутренней связи командует:

– Старший офицер боевого управления, вахтенному офицеру. Объявите боевую тревогу. Немедленно!

Наверху на мостике лейтенант Дэвид Годард объявляет по кораблю: «Боевая тревога!»

Хоукярд, не сводя глаз с картинки на своем большом плоском настольном экране, включает УКВ-радио и оповещает все корабли:

– Срочное сообщение! Я «Глазго», «Агава»!.. Пеленг 238, совпадает с целью 1234…, пеленг 238…, дальность 40! Прием!

«Инвинсибл» отвечает:

– Понял. Прием.

Роуз докладывает снова:

– «Агава» возобновил работу, пеленг 238!

Старший оператор радиоэлектронной борьбы, сидящий рядом с Рузом, подтверждает второе обнаружение. Операторы надводной и воздушной обстановки наблюдают на своих экранах отметки целей и также подтверждают обнаружение:

– Две цели. Пеленг 238, дальность 38 миль, курс 70, скорость 450 узлов.

Хоукярд Ходдинотту:

– Это два «Супер Этандара». Без сомнения, только что поднялись. Возможно, вот-вот пустят ракеты.

Вот теперь ЦКП «Глазго» действительно оживает. Эти люди на сто процентов подготовлены именно к таким действиям. Это в конце концов именно то, для чего они здесь.

– Поставить ЛОЦ! – командует Хоукярд. Фигура в капюшоне в другом конце помещения – главный старшина Аян Эймс – сжатыми кулаками бьет по большим (такие легко нажать в спешке) клавишам управления стрельбой реактивными снарядами постановки пассивных помех. Хоукярд по радио снова оповещает всю ударную группу:

– Я «Глазго»… – и здесь он вспоминает, что должен говорить «хэндбрейк» – наш сигнал об обнаружении работы радара «Агава». Хоукярд поспешно поправляет себя:

– «Хэндбрейк», пеленг 238!

В это же время пальцы оператора воздушной обстановки старшего матроса Невина барабанят по клавиатуре, стараясь выдать полную обстановку по подходящему противнику, целями 1234 и 1235, в систему взаимного обмена информацией «Линк 10». Затем, повернувшись, чтобы увидеть своего сменяющего оператора электронной обстановки старшего матроса Хьювита, стоящего рядом в готовности принять вахту, быстро передает ему вахту и почти летит по крутым ступенькам трапа на верхнюю палубу помочь перезаряжать пусковую установку реактивных снарядов постановки ЛОЦ. Позднее он признается, что никогда в своей жизни не бегал так быстро.

Пока старший матрос бежит, Хоукярд снова включает УКВ-радио и пытается убедить начальника ПВО на «Инвинсибле», что эта атака реальная. Но безуспешно. Ходдинотт с тревогой слышит, как повышается голос Хоукярда, отчаянно пытающегося убедить начальника ПВО, что это очень серьезно, а не только еще один нервный «призрак».

Он оповещает снова:

– «Инвинсибл», я «Глазго». Цель 1234 – пеленг 235, дальность 35, групповая из двух, скоростная. Цель 1234 совпадает с пеленгом на «хэндбрейк». Прием.

Начальник ПВО ударной группы, который в то утро уже имел дело с тремя или четырьмя подобными «паниками», хочет иметь больше доказательств. Он слышал крик «хэндбрейк» чаще, чем «доброе утро», и не собирался без полной уверенности давать команду на использование драгоценных реактивных снарядов постановки ЛОЦ, количество которых на кораблях с каждым днем быстро уменьшалось.

«Инвинсибл» отвечает:

– Понял. Прием.

Но он должен был знать, что по крайней мере «Глазго» уверен в своем оповещении! Все, кто был тогда на связи в сети управления оружием, слышали звуки стартующих реактивных снарядов пассивных помех «ву-у-уш», которые вскоре станут нам всем хорошо знакомыми.

С поста РЭБ¹² «Глазго» Роуз докладывает снова:

– «Хэндбрейк» в режиме захвата.

Бедакаррац находится в точке пуска ракеты. Ходдинотта охватывает ужас от неопровержимого свидетельства того, что большая ракета находится на пути к его кораблю. В течение следующих нескольких минут задача «Глазго» удерживать свое место среди окружающих его «облаков» разрывов реактивных снарядов с дипольными отражателями – ЛОЦ, которые должны увести ракеты от корабля. Но «облака» дрейфуют по ветру и необходимо все время корректировать курс и скорость корабля.

Командир корабля командует вахтенному офицеру:

– Лево двадцать пять по компасу. Удерживать скорость, равную скорости дрейфа.

В 14.02 пилоты производят пуск ракет и выполняют левый вираж. Ракеты устремляются на цели, захваченные их головками самонаведения. Пилоты не имеют ни малейшего представления о том, по какому кораблю они прицелились, и не собираются оставаться, чтобы это выяснить. Они знают только одно: на их экранах появилась отметка приблизительно в нужном районе океана. Они быстро уходят, ныряя к самой воде, под лучи наших радаров, курсом на запад.

Мы их больше не обнаруживали.

Почти одновременно на экране радара «Глазго», быстро передвигаясь по нему, появляются две желтые отметки, такие маленькие, что их можно видеть только периодически.

– Цель скоростная. На сближение. Пеленг 230, дальность двенадцать миль!».

Ходдинотт приказывает сбить цели ракетным комплексом «Си Дарт».

Хоукярд снова приказывает своему управляющему огнем ЗРК «Си Дарт» Эймсу: «Сбить цели 1234 и 1235 «Си Дартом!». О ужас! Радар системы управления ЗРК не может захватить маленькие низколетящие цели на такой дальности. Расчет ЗРК делает все новые попытки, но напрасно: отметки пропадают и снова появляются. Напряжение нарастает. Командир нервничает. Хоукярд вызывает «Инвинсибл», предлагая увести два штурмовика «Си Харри-ер» из сектора стрельбы «Глазго». Но ФКП авианосца отвечает, что они считают воздушный удар ложным.

Старший офицер боевого управления «Глазго» в отчаянии, он почти кричит в радиосети:

– ЛОЖНЫЙ?! ПО НАМ НАНОСЯТ УДАР! ЦЕЛИ 1234 и 1235 – пеленг и дальность совпадают с «хэндбрейком»!

«Инвинсибл» по-прежнему не соглашается.

Эймс не прекращает попыток взять на сопровождение «Экзосет» комплексом «Си Дарт». Цель стремительно приближается. Ему кажется, что ракета ударит «Глазго» в районе мидель-шпангоута¹³, где расположен ЦКП. Как и многие другие, он готов смириться со своей участью.

Капитан 1 ранга Ходдинотт первый с огромным облегчением осознает, что «Глазго» спасен: одна из ракет направляется к «Шеффилду», другая – проходит мимо.

«Шеффилд». Командир Солт отсутствует на ЦКП. Корабль все еще не поставил ЛОЦ. Ходдинотт позднее вспоминал, как он с беспокойством спрашивал Хоукярда: «Что, черт возьми, происходит на «Шеффилде»? Но тот ответил, что «Шеффилд» не отвечает.

В двадцати милях от нас на малом эсминце, названном в честь города, известного своей нержавеющей сталью, события приближались к трагической развязке. Проблема номер один состояла в том, что когда «Этандары» включили свои радары на излучение, «Шеффилд» использовал систему спутниковой связи SCOT на передачу. Это его и погубило.

Отсутствие капитана 1 ранга Солта на ЦКП (он сразу после обеда находился в своей каюте) было следствием неблагоприятного стечения обстоятельств, а не плохого управления. Он имел полное право находиться в своей каюте. Командир корабля, если он хочет сохранить свою работоспособность, не может все время находиться на вахте. У него должно быть время для отдыха, и он должен доверять своим подчиненным.

Вторая проблема состояла в том, что важность сообщений с «Глазго» не была должным образом оценена. На корабле произошел какой-то провал в действиях ЦКП, и ничего не было предпринято. Более того, ни самолеты, ни ракеты не были обнаружены радарами «Шеффилда». Если бы предупреждение «Глазго» было принято на ЦКП «Шеффилда», то постановка ЛОЦ, возможно, спасла бы корабль от поражения ракетой. Возможно, что «Шеффилд» своими собственными радарами смог бы обнаружить «Этан-дары» и подходящие ракеты. Они в конце концов были на четыре мили ближе к «Шеффилду», чем к «Глазго»; правда для «Шеффилда» они были намного меньшими радарными целями, чем для «Глазго». Самое обидное заключается в том, что «Шеффилд» отлично проявил себя в подобной ситуации всего несколько недель назад при выполнении ракетных стрельб в районе Гибралтара. Как же теперь, на войне, он мог действовать хуже?

Какова бы ни была причина, но в 14.03 «Шеффилд» не поставил ЛОЦ. На ходовом мостике лейтенант Питер Волпоул и лейтенант Брайан Лейшон обнаружили справа по носу двигающийся прямо на корабль дымящийся след в шести футах над водой на дальности порядка мили. Остались считанные секунды. Один из них схватил микрофон и закричал:

– РАКЕТНЫЙ УДАР ПО КОРАБЛЮ!

В 14.04 «Экзосет» попала в правый борт посередине корабля, в нескольких футах выше ватерлинии. Было сомнение в том, что боевая часть ракеты взорвалась, однако несколько человек погибли сразу. Начался большой пожар. Высокая температура, дым и угарный газ, заполнявшие помещения корабля, привели к гибели моряков. Многие из них погибли как герои. «Шеффилд» стал первым британским кораблем, пораженным вражеской ракетой после второй мировой войны. Почти сорок лет спустя.

Пробоина была размером четыре на пятнадцать футов и тянулась от отсека вспомогательных механизмов до носового машинного отделения. Повреждения, вызванные ударной волной, распространились вверх, вплоть до нижней надстройки ходового мостика. Корабль наполнился плотным удушающим черным дымом. Вытекающее топливо поддерживало пожар. Давление воды в пожарной магистрали упало до нуля. Управление рулем не действовало, но большие газовые турбины «Олимпус» каким-то чудом работали.

Более чем в двадцати милях от «Шеффилда», на ФКП «Гермеса», мы находимся в боевой готовности «Воздушная тревога – Белая». Начальник ПВО на «Инвинсибле» еще не убедился в необходимости ее изменения. Я еще ничего не знаю о трагедии. На ФКП веду разговор с офицером штаба о плане действий на вечер. Когда, несколько минут спустя после удара по «Шеффилду», мы получили первое сообщение, в нем не было никаких деталей. «На «Шеффилде» взрыв!» и более ничего определенного. Принимаю это к сведению, но разрешаю действовать согласно утвержденному ранее плану. Время 14.07 по Гринвичу.

Взрыв? Он мог быть следствием многих причин: пожара, взрыва газового баллона, неисправности систем оружия и так далее. Причин не счесть. Могла быть торпеда и даже ракета. Мысли проносились в моей голове. Но тогда почему нас на флагманском корабле не оповестили?

Я терпеливо ждал и только спросил:

– Связь с «Шеффилдом есть?

– Да, сэр, – ответили мне.

По крайней мере это хороший признак. Но корабль молчит. Я внимательно слежу за действиями кораблей и самолетов в районе событий.

«Эрроу» и «Ярмуг» начинают двигаться к «Шеффилду». Мне кажется, что это верные действия. Поступило сообщение от «Глазго». Он оставил свою позицию в дозоре и полным ходом следует к «Шеффилду». Теперь мы знаем – случилось нечто весьма серьёзное, хотя и не известно, что именно.

Мы видим спешащие на помощь вертолеты. Картина проясняется. Единственное, о чем я думаю: «Если это была ракета, то следующая в любой момент может поразить и нас». Направляю сигнал «Глазго»: «Занять позицию для прикрытия «Шеффилда». Другое приказание «Эрроу»: «Окажите помощь «Шеффилду». В вашем подчинении «Ярмут» и вертолеты».

Но я не имел намерения вникать в детали и должен был отбросить любое искушение это сделать, разве что события будут развиваться совсем плохо. Спустя несколько минут, мы, наконец, получаем донесение от эсминца: он действительно поражен вражеской ракетой. И теперь от «Инвинсибла» идет оповещение по кораблям: «Атака «Этандаров!» Подтверждаю, атака «Этандаров». Вероятно, с применением «Экзосет»!

Информация продолжает поступать медленно и методично. И хотя я вижу, что «Эрроу», «Ярмут» и вертолеты рядом с «Шеффилдом», напряжение на ФКП «Гермеса» нарастает. Такое впечатление, что не принимаются все возможные меры для спасения эсминца. Один из моих офицеров штаба восклицает:

– Адмирал, вы должны что-нибудь предпринять!

Но я достаточно вежливо отвечаю:

– Нет. Оставьте это.

* * *

Я не хотел отдавать поток детальных распоряжений, находясь в двадцати милях от бушующего огня, который угрожает, если достигнет ракетного погреба ЗРК «Си Дарт», взорвать эсминец вместе с экипажем, а также любой другой корабль или вертолет, находящийся рядом. Во-первых, я все еще точно не знал, что именно случилось; во-вторых, не хотел загружать радиосвязь; в-третьих, я не хотел препятствовать поступлению к нам информации и давал возможность хорошо подготовленным специалистам на месте выполнять свою работу и просить у нас то, что им необходимо. Мы на «Гермесе» позаботимся о том, чтобы они это получили. Сейчас они меньше всего нуждались в потоке вопросов с флагманского корабля. Кроме того, я им доверял. Они, находясь рядом с «Шеффилдом», делали то, что было необходимо.

Пережив проявление первых признаков паники на своем ФКП, я дистанцировался от деталей спасательных работ. Как любому военному, мне непозволительно паниковать в любой ситуации. И я всеми силами старался создать среди подчиненных атмосферу доверия, выдержки и спокойствия.

Я сказал себе довольно строго: «У нас проблема. На четвертый день войны мы, похоже, потеряли эсминец из состава дозора. Я был к этому готов и скорее всего это не последняя потеря. Я по крайней мере сейчас не ощущаю никакого шока и не могу позволить себе примитивные эмоции подобных затуманивающих мой разум желаний немедленной мести. Я справлюсь с этим, как меня учили. Теперь у нас есть брешь в противовоздушной обороне: два корабля внутренней линии ПВО оставили свои позиции. Они ушли на левый фланг, и мне нужно решить, как лучше всего перестроить остальные корабли».

Я прекрасно понимал, что, воспользовавшись нашим замешательством, достаточно организованный противник может и должен как можно скорее нанести повторный удар. Мы полагали, что находимся на предельной дальности возможных атак «Этандаров». Поэтому я отдал приказ ударной группе спокойно следовать на восток. В тоже время мы продолжали бороться за живучесть охваченного пламенем «Шеффилда» и жизнь его экипажа.

Пожар на корабле, кажется, выходил из-под контроля. Люди капитана 1 ранга Солта просили переносные помпы, которые мы им отправили вертолетами. Персонал поста обслуживания компьютеров оставался на своих местах до последнего, чтобы обеспечить работу систем обороны корабля. Все они погибли. Главный старшина Бригс несколько раз возвращался в помещение носовой аварийной партии, чтобы вытащить оттуда оборудование, и погиб от угарного газа.

Вертолеты «Си Кинг» доставили на палубу «Шеффилда» газотурбинные водяные насосы вместе со специальными противопожарными средствами и дыхательными аппаратами. «Ярмут» поливал «Шеффилд» с правого борта, а «Эрроу» – с левого из всех доступных пожарных стволов. Передавались пожарные рукава. Это была ужасная битва, и ее мы проигрывали. Пламя неумолимо подбиралось к ракетному погребу «Си Дарт».

В какой-то момент гидроакустикам «Ярмута» показалось, что они слышат шум торпеды. Прекратив спасательные работы, «Ярмут» начал поиск подводной лодки. Это повторялось снова и снова, девять раз. Девять торпед! Впоследствии мы поняли, что это были за «торпеды». Это были шумы маленькой надувной спасательной лодки, жужжащей вокруг «Шеффилда» и помогающей бороться с огнем. Командир корабля капитан 2 ранга Тони Моргон не мог в это поверить, возможно, не верит и по сей день!

После полудня командир Солт, принимая во внимание все возрастающую опасность взрыва, отдал приказ оставить корабль. Команда была снята вертолетами и доставлена на фрегаты.

Сэм Солт прибыл на борт «Гермеса» сразу после этого. Я увидел слезы на его глазах, но, несмотря на это, мужество не покидало его. Мы старались вести разговор в обычном соответствующим обстановке тоне, чтобы не выпустить из-под контроля ситуацию, но, боюсь, из-за волнения я менее всего сочувствовал ему. Годы спустя Сэм поведал мне, что я ему тогда прямо сказал: «Я подозреваю, что кто-то был чертовски беспечен». Точно помню, что в разговоре с Солтом я понимал, что он и я не имели права терять самообладание.

Крик «адмирал, вы должны что-нибудь предпринять», девять ложных торпед, потрясение Сэма Солта, равно как и мое, – все это были травмы сражения. Они по-разному отражались на каждом из нас, но для всех этот день был общей болью. Паника, беспокойство и стресс – все это очень заразительно. Но потеря эсминца не должна была затуманить наш разум.

При ликвидации кризисной ситуации ключевым элементом является управление. В этой ситуации лично для меня было важно продолжать управление ударной группой и, в частности, ситуацией с «Шеффилдом». Необходимо было спасти людей, избежать ненужного риска. Но в первую очередь важен был самоконтроль, подавление паники во всех ее формах, любыми средствами. Я принял как факт, что «Шеффилд» более не числится в боевом составе моей группы. Его экипаж не мог быть пожарной командой на борту корабля, который в любой момент может взлететь на воздух от взрыва ракетного погреба. В то же время оставить корабль как трофей для врага я не мог, а попытка отбуксировать его грозила в любой момент закончиться взрывом и повреждением другого корабля.

В некотором смысле аргентинцы сами решили проблему «Шеффилда». Мы получили информацию о том, что их подводная лодка, возможно, направляется в район атаки «Шеффилда» для уничтожения кораблей, оказывающих ему помощь. Такой поворот событии был мне на руку. Я организовал своего рода «теплый прием» для аргентинцев, если они вдруг пожелают прийти. «Шеффилд» внезапно перестал быть нашей проблемой. Его новая роль состояла в том, чтобы стать необычным, сделанным из горящего металла, «козлом на привязи», только на плаву. Не пропадать же ему зря.

Однако на этом наши неприятности не закончились. Через час после удара по «Шеффилду» три «Си Харриера» поднялись с «Гермеса» для атаки аэродрома Гус Грин в надежде застигнуть там несколько самолетов. Возвратилось только два, третий был сбит огнем средств ПВО, когда летел над самой водой. Он упал, объятый пламенем, в воду у самого берега и пропахал пляж и поросшие травой дюны у взлетно-посадочной полосы. Оставшиеся в живых пилоты были уверены в том, что пилот морской авиации лейтенант Ник Тейлор был убит снарядом, поскольку он не катапультировался. На кораблях ударной группы скорбили о его гибели и, должен признаться, к исходу дня я был очень подавлен.

Я решил, что не должен больше рисковать нашими драгоценными «Харриерами», посылая их для бомбардировки хорошо защищенных аргентинских позиций кассетными бомбами с малых высот. Просто я не мог позволить себе терять самолеты ПВО (их количество и так было ограничено, а во всей стране их насчитывалось только тридцать четыре) при выполнении задач, которые они решают не очень эффективно. Лучше подождать прибытия «Хар-риеров GR 3» Королевских ВВС, от которых пользы для ПВО мало, но которые предназначены для атак наземных целей. И если «Си Харриерам» все же придется бомбить, то только отдельные, очень важные, цели или действовать с больших высот. Это не очень точно, зато намного безопаснее.

* * *

Тем временем «Шеффилд» продолжал гореть. Пламя медленно пожирало корабль, палуба раскалилась, краска на надстройке выгорела или вздулась пузырями, но огонь пока еще не дошел до ракетного погреба. Сэм Солт хотел возвратиться на корабль и оценить возможности возобновления спасательных работ. Решение было отложено до следующего дня: я не хотел рисковать людьми и вертолетом. Кроме того, несчастный «Шеффилд» даже в случае ликвидации пожара был настолько сильно поврежден, что уже не имел не только никакой военной ценности, но и не годился даже как металлолом.

Тогда у меня было много поводов для расстройства, слишком много забот, чтобы позволить себе роскошь поддаться потрясению, сантиментам и любым другим эмоциям и чувствам о корабле, который когда-то был моим «домом». Теперь он для меня стал только статистикой. Я, конечно, понимал, что его потеря будет иметь далеко идущие последствия для тех, кого это касается непосредственно, а также повлияет на тактику борьбы с воздушным противником в будущем.

Повреждения «Шеффилда»

В глубине души я считал, что такого не должно было случиться, и, возможно, резко высказал Сэму Солту свое мнение. Мы встали перед необходимостью повысить боеготовность для того, чтобы выжить. Гибель «Шеффилда» была жестоким уроком, из которого мы должны сделать правильные выводы. Внезапная смерть в этих холодных, неуютных, продуваемых ветрами южных морях по меньшей мере непривлекательна, как бы ни диктовал это долг, особенно если учесть многие годы подготовки, которую мы прошли для того, чтобы избежать такой неприятной «возможности».

Поэтому я спокойно работал в своей стальной небольшой каюте в надстройке «Гермеса», которую называют «островом». Окруженный первоклассными офицерами штаба, я все*таки чувствовал себя одиноким. Я составил список уроков, которые мы должны извлечь из атак «Экзосет». Это будет основой первичного оперативного анализа сегодняшних событий. Что произошло на самом деле? Откуда прилетели «Этандары»? Как они сюда долетели? Можем ли мы среагировать на них быстрее? Почему «Шеффилд» не поставил ложные отвлекающие цели? Сможем ли мы перехватить самолеты после атаки? Правилен ли наш боевой порядок? Являются ли наши мероприятия достаточно продуманными? Много вопросов, но пока не слишком много ответов на них. А эти ответы нужно срочно найти.

Вечером, когда «Шеффилд» все еще горел, мы возобновили нашу повседневную деятельность. Высадка разведгрупп прошла по плану, спецназ высаживается на острова по расписанию, все вертолеты возвращаются вовремя. Жизнь ударной группы входит в нормальное русло. Резко возросла бдительность в отношении новых атак ракет «Экзосет». Я смог начать планирование наших дальнейших действий не в последнюю очередь потому, что был удовлетворен тем, что ударная группа снова сбалансирована и ситуация с «Шеффилдом» под контролем.

Так закончился этот трагический день войны. Что в это время происходило в Лондоне, лучше знают другие. Мы обычно узнаем об этом от наших семей. Что касается моей семьи, то в этот день она была в Кавалерийском клубе. Мою сестру и жену Шарлотту пригласил на обед мой шурин, должно быть, по какому-то радостному поводу. Новости из района боевых действий были хорошие, и это давало повод полагать, что вскоре я буду дома. Но среди обеда жена заметила официанта, который тихо переходил от одного стола к другому, сообщая какие-то, довольно важные новости. Когда в конце концов он подошел к их столу, то сказал: «Я очень сожалею, эсминец Ее Величества «Шеффилд» потоплен в районе Фолклендских островов». Это было шоком, тяжким известием для всех в зале, где многие были связаны с военными. Они поняли, что аргентинцы на самом деле реальный и хорошо оснащенный противник. «С этого момента, – припоминает Шарлотта, – я перестала относиться к Аргентинским ВМС, как к чему-то из Гилберта и Салливана¹⁴.

Мои чувства лучше всего выражает запись в дневнике, датированная тем днем. «Пасмурный день. Незначительные события до 14.15, когда запущенная с «Этандара» ракета «Экзосет», поразила мой старый «Шеффилд». Пишу эти строки через 10 часов после трагедии. Эсминец все еще горит, и я надеюсь, что они непременно придут полюбоваться своей победой, и тогда я их порублю».

Это, собственно, все, что я написал той ночью. Почти все. Следующие пять строк были по поводу излишне нервозных действий «Ярмута» и его «девяти торпед», самой невероятной последовательности событий. «Никто никого не поразил, – записал я. – Строгий сигнал, переданный мной на корабли соединения, сделал свое дело». Три строчки, которые я пропустил, позволили мне выпустить пар и почувствовать себя значительно лучше. Сегодня они не имеют существенного значения.

В полночь я вышел подышать свежим воздухом на мой небольшой открытый мостик на «острове» над палубой. Я смотрел в ночное небо на юго-запад, туда, откуда сегодня прилетели «Этандары». Там далеко, на большом пустынном острове Огненная Земля – крайней точке Южной Америки, где скалистые Анды спускаются к самым бушующим водам мирового океана, где находится кладбище моряков, отмеченное призрачным мысом Горн, расположена их база. Немногим больше 430 миль от места, где я сейчас стою.

Я ощущал готовность к битве. Моя деятельность как командующего на театре военных действий была четко определена. Я должен находиться сзади и следить за всем, что происходит, оценивать шансы, достижения, потери и определять, как склонить баланс в нашу пользу. Я не должен вникать в детали и принимать поспешные решения, основанные на неподтвержденных данных. Я знал, многие из моих подчиненных, особенно молодые офицеры, горели желанием ударить по аргентинцам немедленно всем тем, что мы имеем. Но я не играл в эту игру. В соответствии с главной директивой на операцию «Корпорейт»¹⁵ я должен достичь трех целей: нейтрализовать ВМС и ВВС противника; успешно высадить наши войска на берег и потом оказать им всестороннюю воздушную, огневую, материально-техническую поддержку для того, чтобы наши войска вынудили аргентинские силы на островах безоговорочно капитулировать. Это необходимо выполнить к середине-концу июня и, конечно, с минимальными для нас потерями.

Я напомнил себе принципы ведения войны, особенно тот, который называется «удержание инициативы». Он в частности гласит: если ваши действия заставляют противника принять непредусмотренные им решения в условиях дефицита времени на их обдумывание, то есть вероятность, что более половины этих решений окажутся ошибочными. Если же вы даете противнику возможность действовать по подготовленному им сценарию, то ошибаться он будет редко. Подталкивайте его, беспокойте его, изматывайте его, заставляйте его спешить.

Точно так же в условиях обороны. Если противник наносит по вам удар, как это произошло с «Шеффилдом», нельзя поддаваться ему. Его инициатива не должна влиять на вас. Спишите со счетов «Шеффилд», но не списывайте еще два корабля только потому, что вы пошли ошибочным путем в результате инстинктивной реакции на неожиданный удар.

А сейчас я должен, несмотря на пережитое, попытаться заснуть. С этих пор наши действия должны быть тщательно спланированы. Ключевым словом является «управление»: управление нашими действиями, управление нашей обороной и управление людьми перед лицом опасности.

С какой бы стороны ни смотреть, я готовился к этому в течение большей части моей жизни, хотя и надеялся, что такого не случится. Однако этот день уже оставил свой след в военно-морской и военной истории. Британский боевой корабль поражен крылатой ракетой. Это первое серьезное нападение на британский военно-морской флаг за последние десятилетия. Я спрашивал себя, как же я оказался в центре этих событий. Я никогда не претендовал на особое место в истории. Не претендовал на него и экипаж «Шеффилда», двадцать человек из экипажа которого погибли.

Глава 2
Подводник

Особенные амбиции никогда не были присущи семье Вудвордов. У моего покойного отца, Тома Вудворда, сына лейтенанта морской артиллерии, их точно было немного. Он закончил свою скромную банковскую карьеру достаточно успешно – главным кассиром отделения Барклай – банка в Ланчестоне. Насколько я понял, это был его собственный выбор, возможно, связанный с любовью к Западной Англии. Моя мать была согласна с ним.

Может быть, к этому имели отношение три года, проведенные отцом в траншеях первой мировой. За всю историю моей семьи, которая прослеживается на протяжении 300 лет, только один человек – генерал Форстер, который в восемнадцатом веке был сторонником Бонни Принца Чарли¹⁶ и чью фамилию я ношу между Джоном и Вудвордом, может считаться важной персоной. Но надо признать, что он был довольно далеким родственником по линии матери моего отца.

Я почти не сомневаюсь в том, что у генерала не было особенных военных успехов – за свою жизнь он не выиграл ни одного сражения. Он был, скорее, «придворным генералом», что было модно в ранней Георгианской Англии. Его главным талантом оказалось то, что он появился в нужном месте в то время, когда Принц Чарли решил включить в свою команду видного протестантского военного. И хотя это не предотвратило жестокого поражения якобитов в сражении у Куллоден¹⁷, я не могу насмехаться над карьерой офицера, которому выпадает случай оказаться в нужном месте в нужное время.

Как и все Вудворды, я с рождения не стремился в лидеры, до присвоения мне в 1981 году звания контр-адмирала оставался обыкновенным военно-морским офицером, и, как большинство корнуэльцев, был вполне доволен своей судьбой. Я действительно никогда особо не задумывался о своем дальнейшем продвижении по службе. Когда был лейтенантом, то думал о том, что неплохо бы стать и капитан-лейтенантом, а будучи капитаном 2 ранга надеялся стать капитаном 1 ранга. Однако за всю свою карьеру я не потратил и секунды для поиска пути, который привел бы к назначению в Совет Адмиралтейства. Впрочем, так и произошло: меня туда не назначили.

После всего вышеизложенного многие читатели могут удивиться (я уверен, что большинство моих сверстников удивлялись): тот ли Сэнди Вудворд из Роял Боро оф Кингстон находился той роковой ночью в Южной Атлантике на мостике авианосца «Гермес», командовал военно-морским флотом стоимостью в миллиарды фунтов стерлингов и несколькими тысячами моряков, а вся нация внимательно следила за ним? В то время я особо об этом не думал. Стечение обстоятельств и нескольких маловероятных событий сыграли свою роль. Для кого-то все сложилось неудачно, а мне повезло.

Возможно, это даже вызовет у вас мысль о странном способе управления военно-морскими силами. Но истина заключается в том, что нужно учитывать такие важные факторы, как учеба, техническая подготовка, принципы руководства и традиции, которые были проверены и отшлифованы Королевским флотом на протяжении столетий. Создание резерва хорошо подготовленных старших офицеров, каждый из которых в любой момент мог бы принять командование оперативным соединением британских ВМС, было основой политики адмиралтейства, начиная еще со времен Дрейка. Были, к примеру, два других плавающих адмирала¹⁸, которые, безусловно, могли командовать оперативными группами Фолклендского соединения не хуже, а может быть, даже лучше, чем я. Было также несколько адмиралов высшего ранга с большим опытом и знаниями, отнюдь не меньшими, чем у каждого из нас. Но когда флоту Ее Величества приказывают выйти в море, это выполняется исключительно быстро, а я, проводивший в то время учения флота в районе Гибралтара, был ближе других из плавающих командующих к Южной Атлантике.

Большинство людей полагает, что процесс, в результате которого британские ВМС делают из школьника в коротких штанишках командующего, способного возглавить самый большой со времен второй мировой войны флот, который отправляется от берегов Британии, является достаточно совершенным. Без сомнения, когда британское командование решило послать меня на юг, я для них не был «темной лошадкой». Я служил вместе с ними на разных должностях в течение тридцати шести лет и был одним из той вымирающей породы офицеров, которые начинали службу в темно-синей форме сразу после подготовительной школы в возрасте тринадцати лет. В моем случае – с 1946 года. И произошло это, как и все со мной, немного случайно.

Мои родители дали частное образование моему волевому и независимому старшему брату Джиму и такой же самостоятельной, по-своему независимой, сестре Лиз и в результате исчерпали все свои личные сбережения. Они смогли послать меня только в Стаббингтон Хауз – подготовительную школу с репутацией военно-морского «питомника», несколько выпускников которой стали адмиралами, а двое – кавалерами креста Виктории. Я неплохо окончил школу с развитой способностью к элементарной математике благодаря терпению и вдохновению моего исключительного преподавателя – г-на Вуда.

Поэтому было решено, что лучший способ получить частное образование за небольшую плату – выиграть стипендию в королевский военно-морской колледж Дартмут, известный как «Британия». Он располагался среди эдвардианского великолепия примерно в сорока пяти милях на юго-восток от Дартмура, на южном побережье Девона. В то время они предлагали порядка тридцати стипендий в год, требуя для поступления проходной балл, равный восьмидесяти процентам от стандартного вступительного экзамена в общественную школу. Я едва получил этот балл, думаю, как раз достаточный для последнего места, и был приглашен пройти медкомиссию и ужасное собеседование. Испытываемый мной ужас отнюдь не уменьшился от появления по дороге к старому зданию Адмиралтейства в Уайтхолле на пятке моего носка огромной дырки.

Я сидел перед группой офицеров с непроницаемыми лицами, практически парализованный беспокойством о своем носке. Без сомнения, проводившие собеседование старались быть максимально дружелюбными, но я едва мог давать вразумительные ответы на вопросы. Когда, наконец, пришло время покинуть комнату, я позаботился о том, чтобы, пятясь к выходу из комнаты, скрыть голую пятку. Мне показалось, что до двери полторы мили, а офицерам, вероятно, что я был подобострастен перед ними. Долгое время мне думалось, что офицеры должны были многозначительно кивать друг другу: «Это хороший, воспитанный мальчик… знает свое место… не хочет поворачиваться задом к старшим по возрасту и положению… таких не так-то много теперь… Мы возьмем его».

Так в самых первых числах нового, 1946 года, я стал первокурсником в Королевском военно-морском колледже «Британия». Это большое учреждение – основа Британских ВМС двадцатого столетия. Даже название «Британия» имеет имперский оттенок, хотя на самом деле колледж назван в честь одноименного большого старого трехпалубного линейного корабля, отслужившего полстолетия основным учебным судном Флота и ошвартованного в устье реки Дарт. В 1905 году колледж открыл король Эдвард VII. Его огромное здание из красного кирпича и белого камня было спроектировано сэром Астоном Веббом, создателем фасада Букингемского Дворца. На лужайке размещалась громадная, вырезанная из дерева раскрашенная голова, когда-то украшавшая форштевень старой «Британии», а куранты на часовой башне в течение суток отбивали не часы, а вахтенные склянки – обязательно не больше восьми за исключением Новогодней полночи.

В колледже в мирное и военное время поддерживались все лучшие флотские традиции. Ожидалось, что каждый из кадетов получит обширные знания по военно-морской истории наряду со знаниями по общеобразовательным предметам: географии, математике, английской литературе, иностранным языкам и так далее. Нам преподавали искусство мореплавания, основы инженерной подготовки, учили маршировать и выполнять упражнения с винтовкой, ходить под парусом и управлять моторными лодками, плавать и стрелять, подавать сигналы световым и флажным семафором и еще многим полезным для молодых офицеров вещам.

Колледж был не только местом обучения, но и символом британской морской мощи. Даже его местоположение было тщательно выбрано. Он находился на высоком утесе, возвышающемся над устьем реки. За ним были воды Английского канала – воды Джервиса и Худа, Хоука и Родни, Хау и Нельсона, Фишера и Джеллико, Паунда и Каннингема. Нас не учили (как это, возможно, делалось для наших сверстников в мире привилегированных частных учебных заведений или в средних школах), что такие люди должны восприниматься как герои. Нашей инструкцией было нечто вроде: «Такие люди всегда командовали флотами Королевских ВМС, и с них вы должны брать пример».

Не припомню, чтобы я был восхищен кем-то из них, но тем не менее отдельные истории остались в памяти. Про адмирала лорда Хау, который разбил французов в Атлантике «героического первого июня» 1794 года; про адмирала Кодрингтона, капитана «Ориона» при Трафальгаре, который преподнес туркам тяжелый урок; про адмирала Джона Джервиса, наставника Нельсона, человека, который способствовал его продвижению на должность командира эскадры и которому был пожалован титул графа Сент-Винсента после известной победы в 1797 году над испанцами в Атлантике к юго-западу от Португалии. Меня также учили военно-морскому фольклору: словам адмирала лорда Хоука перед сражением в бухте Киберон, когда он, предупрежденный одним из своих офицеров о чрезвычайной опасности штормового мелководья, которое защищало французский флот, сказал: «Я благодарю вас за выполнение ваших обязанностей – предупреждение меня об опасности. А теперь поверните меня лицом к врагу». Я знал о подвигах адмирала Виконта Худа в Вест-Индии и о большой победе адмирала сэра Джорджа Родни у берегов Доминики в 1782 году. Мне было известно о безвыходном положении, в которое попали адмиралы Джеллико и Битти в боевых действиях против немецкого океанского флота в Ютландском сражении первой мировой войны. Я знал об удивительных подвигах адмирала Каннингема у мыса Матапан и Таранто в период второй мировой войны. Смерть адмирала Нельсона и его прощальные слова: «Слава богу, я исполнил свой долг» – производили на нас огромное впечатление. Лично меня всегда глубоко трогало письмо Нельсона, которое он послал своему прежнему боссу, адмиралу Джервису перед последним сражением. «Без Вас я ничто», – написал он. Так оно воспринималось всеми нами.

Несмотря на внимание ко всем прекрасным традициям, хорошо помню, что с самого начала у меня на это была своя точка зрения. Первое, что ты должен сделать, узнав о традиции, спросить, какое отношение это имеет к сегодняшнему дню, подвергнуть ответ сомнению, поинтересоваться, существуют ли причины для того, чтобы хранить эти традиции сегодня, спустя много лет. Это плохой обычай, поскольку он не воспринимался благожелательно и не распространялся на приказы прошлой недели так же, как на указы прошлого столетия. Я держал эти мысли при себе и эту свою точку зрения сохранил по сегодняшний день.

Кроме поддержания традиций, большая часть жизни флота организуется по правилу: «Это мы всегда делали так и обычно были правы». Отклонение от этой линии осуждается. Я называю это синдромом «няне это не понравилось бы». Однако и «мнение няни» должно подвергаться сомнению. Хотя няня, скорее всего, в целом права, она может ошибаться в конкретном случае. Я не люблю утверждения о непогрешимости, даже своей, и подобно многим психиатрам, полагаю, что отсутствие сомнения в себе – первый признак безумия. Сначала это было моим интуитивным подходом, а в последующие годы стало осознанным правилом. Ничто не может быть гарантировано на 100 процентов только потому, что «так говорит няня». И я строго возражаю против такого предположения. Я считаю это интеллектуальной ленью. Всякий раз, когда мы говорили об истории и традициях в Дартмуте, я часто задавал несколько неудобный вопрос, почему эта традиция все еще применима, а если она не применяется, то почему мы ее вообще обсуждаем. Но задать этот вопрос вслух я не мог – не хватало храбрости отстаивать свои юношеские убеждения, меня хватало только на бормотание.

У меня нет ни малейшего сомнения в том, что такое мое мнение приходилось не по вкусу и моим друзьям, и критикам. Но спустя годы я вспоминаю, что в инженерных вопросах и, несомненно, в военно-морской философии для достижения душевного равновесия, которое приходит с пониманием, мне приходилось вникать в мельчайшие подробности работы того или иного механизма. Одним словом, я был любознательным. С одной стороны, у меня было бесконечное терпение выяснять все неясности. С другой – не оставалось времени для тех, кто хотел занять его тривиальностями.

Однако Дартмут в последующие годы в значительной степени выиграл сражение за то, чтобы сделать меня «таким, как все». Советы моих преподавателей в форме – «Вудворд, закрой рот» – со временем смягчились и стали звучать примерно так: «…попытайтесь согласиться, что мы здесь находимся значительно дольше, чем вы», – или: «…действительно, имеется много способов убить кота…», – или: «не правда ли, что так это звучит более разумно?» Таким образом они усмиряли мои возмущения, обучая меня не соглашаться более тактично. Это была первая ступень длительного, глубокого, индуктивного морского обучения, которое учит человека приспосабливаться, промывает ему мозги в соответствии с требованиями Королевских ВМС, давая уроки, продолжающиеся потом всю жизнь.

Отдавая должное формальности, следует заметить, что я начал службу в ВМС 5 января 1946 года вместе с остальными кадетами моего курса не в Дартмуте, а в Итон Холле, большой родовой усадьбе герцогов Вестминстерских около Честера. Поместье было преобразовано в обширный лагерь даже с собственной взлетной полосой и служило в качестве базы колледжа Королевских ВМС, эвакуированного из Дартмута после попадания в него бомбы в первые месяцы войны. Часть главного здания Итон Холла была выделена для размещения вновь прибывших тринадцатилетних кадетов, представленных дому Дрейка для первых двух семестров учебы.

Я ехал в Чешир из Западной Англии поездом с тремя пересадками. Мне казалось, что каждый последующий поезд был еще больше переполнен, чем предыдущий. Пришлось найти себе место в коридоре и одиноко там сидеть на своем зеленом морском чемодане, чувствуя себя неловко в новой военной форме. Итон Холл не был похож на все, ранее мной увиденное. Хотя я этого тогда не знал, но большинство людей ничего подобного ранее тоже не видели. Это был гигантский частный дом, спроектированный Альфредом Ватерхаусом, такого же размера, как и его другое готическое сооружение – музей естествознания в Саут Кенсингтоне, только хуже. По правде говоря, он представлял собой массивный дворец, описанный одним из биографов Его Светлости как «нечто среднее между судами на Флит Стрит¹⁹ и станцией Святого Панкраса.

Так или иначе, это был мой дом до конца летнего семестра. Когда я закрываю глаза и обращаюсь к воспоминаниям, то все еще могу слышать поразительную музыку с большой колокольни, примерно размеров Биг Бена, которая возвышалась над колоссальным особняком самого богатого человека Англии. Она возвышалась надо мной в первое утро на построении, когда я, пытаясь согреться, бежал вместе с моими сокурсниками по гравию вокруг замерзшего декоративного фонтана и, споткнувшись, упал. Я разбил колено и порвал новые брюки первого срока. Колено сильно кровоточило, и меня увели, чтобы перевязать. В итоге мне на четыре дня раньше, чем моим товарищам, выдали короткие брюки. Это отличало и стесняло меня на последующих построениях той недели. Думаю, это был единственный случай за все четыре года пребывания в военно-морском колледже, когда я чем-то выделялся.

Вскоре я был в лучшей за всю мою жизнь физической форме. Помещения колледжа располагались на обширной территории. Чтобы добраться из класса в класс с книгой под мышкой, нужно было иметь выносливость бегуна на средние дистанции. Я вспоминаю себя бегущим полмили, иногда под проливным дождем, с занятий по английской литературе в лагере «D» Ниссен-хат назад к главному зданию, окруженному сотнями акров садов, сходящимися к нему пятью подъездными аллеями, каждая длиной в две мили. Занятия по математике проводились на пятом этаже в какой-то противной коморке, и совсем не легко было добраться туда из лагеря «D» за отведенные для этого пять минут. Эту проблему я обязательно должен был решить. Мне не хотелось пропускать ни минуты урока английской литературы, поскольку моим преподавателем был не кто иной, как неординарный, с большим чувством юмора К. Н. Паркинсон (известный законами Паркинсона). Он дал нам не так много знаний по литературе, зато был потрясающим преподавателем геральдики. Я также не хотел опаздывать на уроки математики, которая мне очень нравилась. К счастью, я обнаружил, что математические задачи можно решать, даже запыхавшись от быстрого бега.

Как вы себе уже представили, это было ужасное место, где легко было потеряться. Абсолютный хаос в коридорах, на лестницах и ни одного указателя. Итон Холл стал тем местом, где я осознал, каким ужасом является опоздание на флоте. Моим периодическим ночным кошмаром в течение многих лет был не тонущий корабль или взбешенный капитан, а то, как я потерялся в огромном, наподобие лабиринта здании и каждую минуту осознавал, что опаздываю все больше, больше и больше.

Летом, как и было положено, я отправился в Дартмут, где мне предстояло отучиться еще десять семестров. Меня разместили в Сент-Винсент-хауз, одном из пяти старейших зданий, названных в честь адмирала Джервиса. Ничего значительного с этого момента не произошло: мое обучение не вызывало никаких сложностей. В летние периоды я занимался строительством и плаванием на моем собственном ялике; в зимнее – спортом, избегая агрессивных спортивных игр.

В 1949 году я закончил четыре года учебы восьмым из сорока четырех кадетов, три из них станут адмиралами. За все это время я не сумел ничего выиграть: никаких академических призов, никаких спортивных вымпелов, даже вымпел моего дома, которым обычно награждались за общественную деятельность в последнем учебном семестре. Ноль. Это был выдающийся пример полной без-результативности, обеспечивающей совершенно чистый послужной список. Я вообще не заслужил никакой награды в период между наградой за Священное писание в возрасте семи лет и рыцарства в возрасте пятидесяти.

В заключение этого веселого, довольно счастливого и интересного времени мой офицер-воспитатель и наставник дали мне характеристику, содержащую фразы: «… он никогда не сможет реализовать свои способности, пока не изживет в себе некоторую интеллектуальную лень… Его мировоззрение очень узкое; слишком много уделяет внимания своим поискам и для мальчика его способностей очень несведущ о мире вокруг него…, склонный к безответственности, в настоящее время недостаточно напорист, нерешителен, слабо развит дух товарищества.» Я не спорю ни с одним из этих утверждений. И всегда думал, что это даже лучше, чем я заслуживал. Но принимая во внимание то, что я был среди первых двадцати процентов моих сокурсников, я иногда задавался вопросом, что же они должны были сказать о парнях из последних двадцати процентов.

Как бы там ни было, но в первую неделю нового, 1950 года, меня послали на практику на 10000-тонный трехтрубный учебный крейсер «Девоншир». План стажировки состоял из двух частей. Первая – мы работали на корабле как «не очень знающие моряки»: драили, мыли, полировали, чистили, скоблили и красили под аккомпанемент нецензурных слов. Вторая половина практики предназначалась для профессионального обучения. Это было не самое подходящее время для обучения морскому делу. Погода в том январе была морозная и каждое утро перед завтраком мы должны были драить деревянные верхние палубы, ходя босиком по парящей, с льдинками у шпигатов воде. Результатом этого было покалывание в пальцах ног перед тем, как их вообще перестанешь чувствовать. Все это играло очень важную роль в становлении офицера, и я остаюсь сторонником изучения профессии с самых низов. Ведь офицер может приказать матросу снять ботинки и драить палубу, не взирая на погоду. Но, проделав это сам несколько раз в середине зимы, он дважды подумает о том, стоит ли отдавать такой приказ.

В середине января мы уходили далеко от берегов послевоенной Англии с ее карточной системой и нехваткой почти что всего, направляясь в Вест Индию. Мы шли на юг через Бискайский залив, потом на юго-запад, следуя вдоль пассатов к Тринидаду. Мы спали в гамаках и выполняли всевозможную работу на корабле: в котельном и машинном отделениях, в штурманской рубке рядом со штурманом, на ходовом мостике с вахтенным офицером. Мы работали с боцманской командой или с рулевыми, выполняли обязанности рассыльного командира корабля или «адъютанта», следуя за ним весь день. Мы ходили на шлюпках, практиковались в выполнении стрельб из четырехдюймовых пушек, составляли сигналы, грузили запасы на корабль, бегали туда-сюда, наполняя этим каждый день и большинство ночей. Это была интересная жизнь, которая очень сильно отличалась от школы. Никогда не забуду, как, стоя на коленях рядом с большим латунным стопором (зажимом для очень больших канатов) в желтом утреннем свете залива Кингстон на Ямайке, надраивал его и в приподнятом настроении ожидал завтрака со свежими фруктами в таком количестве, которого мы не видели шесть лет.

Мы посетили Барбадос, Гренаду, а также Виргинские острова, и единственной тучей на горизонте была моя почти полная неспособность осознать важность всех вахтенных и корабельных расписаний. Это создало для меня много проблем, поскольку может показаться, что управление на флоте осуществляется с помощью объявлений и сообщений на доске объявлений. В моем случае так и было, ведь проходят месяцы, а в моем случае годы, прежде чем начинаешь понимать команды, которые звучат по корабельной трансляции, искаженные морским жаргоном и северо-восточным английским народным диалектом, известным как «джорди», свистки, называемые «боцманскими дудками», сигналы горна, каждый из которых приказывает сделать что-либо определенное. Если ты не в состоянии понять вахтенные и корабельные расписания, ты не сумеешь найти даже вход в этот морской лабиринт. Жизнь тогда может стать запутанной и неприятной, поскольку руководство решит: ему следует объяснить, что нужно больше стараться.

Вахтенные и корабельные расписания определяют место каждого на корабле: что, где и когда они должны делать; где есть, спать и работать; уточняют, какие нести вахты, что и с кем нужно делать на вахте. Они определяют обязанности каждого и в базе, и в море, даже где, но не когда покинуть корабль. Вся ваша жизнь разложена по полочкам этими корабельными расписаниями. Но в возрасте семнадцати с половиной лет я не придавал этому особого значения, главным образом потому, что не смог найти расписание в течение нескольких дней. Когда же я его отыскал, то не понимал многого из того, что там было сказано. При этом я не подозревал, что важным условием понимания было чтение «суточных приказов», иначе я бы уделял последним больше внимания.

Так в течение нескольких недель вся система жизнедеятельности на корабле оставались для меня полной тайной. Мы придерживались тропического расписания, на которое перешли примерно через неделю после начала плавания. Этого я не замечал до тех пор, пока мы не прибыли в родные воды и не вернулись к зимнему расписанию, что привело меня к окончательному замешательству. Каким-то образом с помощью друзей и моего офицера-наставника я выкарабкался. По любым критериям я был крайне неорганизован. Хотя это в некотором смысле было забавно.

На Пасху нам дали две недели отпуска. Потом мы отправились на север вокруг острова Ян Майена в Нарвик и Скапа-Флоу – названия, вызывающие определенные образы у формирующегося военно-морского офицера, и наконец возвратились в Девонпорт. К концу второго похода я разбирался не только в жизнедеятельности корабля, его экипажа, его вахтенных и корабельных расписаниях, но также и в том, как увильнуть от работы, выглядеть занятым, избежать грязной работы, неплохо провести время, что, как я думаю, было частью того, для чего нас туда послали. Я прошел практику на учебном крейсере без позора, узнав значительно больше, чем представлял ранее. В характеристике отмечался мой энтузиазм, если не внешний вид или пунктуальность.

Так, прослужив в Королевских ВМС почти пять лет, я в возрасте восемнадцати лет стал мичманом. По крайней мере я всегда находил объяснение столь длительной службы тем, что не мог уволиться по своему желанию без уплаты моим отцом за четырехлетнее обучение, что было маловероятно. Нам не нужно было давать «подписку», никакой контракт не составлялся и при этом от нас не требовалось приносить присягу на верность, как это должен был сделать каждый в армии. Мне всегда говорили, это потому, что армия однажды взбунтовалась – с тех пор ей никогда полностью не доверяли! И с той поры говорят «Королевские ВМС» и «Британская армия».

На воротнике у меня появились две белые нашивки, и я был «…направлен для дальнейшего прохождения службы…» на плавбазу подводных лодок «Мейдстоун», находящуюся на переоборудовании в Портсмуте. Тот факт, что меня послали не на крейсер, линейный корабль или авианосец, а на плавбазу, ясно говорил о том, что меня оценили как угодно, но только не подающим большие надежды. Подводники к таким тоже не относились – немного пахли, вели себя не слишком хорошо, пили слишком много. Их считали людьми с плохими привычками, служащими на консервных банках, а профессиональная репутация их плавбаз была еще ниже. Но «Мейдстоун» была внушительной и большой. Это было 10000-тонное судно, предназначенное для инженерного обеспечения, технического обслуживания кораблей и размещения штаба эскадры, в которую входило примерно восемь подводных лодок. Плавбаза была плавающим штабом, хранилищем запасов, мастерской и гостиницей для экипажей лодок, которые базировались рядом с нею. На ней находились мастерские для ремонта машин, обслуживания торпед, различных приборов, гидравлики и так далее. И на этой плавбазе была дюжина нас, мичманов, познающих службу на большом корабле и начинающих впервые командовать настоящими матросами.

Через десять месяцев я получил новое назначение на 8000-тонный крейсер «Шеффилд», который только что вышел из ремонта и модернизации. Это был быстроходный, хорошо спроектированный боевой корабль, имеющий на вооружении девять шестидюймовых пушек, восемь четырехдюймовых и много многоствольных 40-миллиметровых артустановок «Бофорс», расположенных повсеместно. Мы принимали его на верфи в Чатеме и вели до Мори-Ферта, где должны были в течение сверкающей северной весны и лета ввести его в строй. К концу этого лета я стал старшим мичманом. Моя зарплата составляла 10 фунтов в месяц, из которых я экономил 5 фунтов главным образом из-за отсутствия возможности их потратить. Это был старый Королевский флот, который заставлял тебя тяжело работать и ждал благодарности за его благодеяния и заботу о твоем профессиональном обучении.

Но были также и проблемы. Война, которая согласно своей сущности делала жизнь на боевом корабле суровой, жестокой и короткой, закончилась не так давно. Рядом с нами находилось довольно много людей, страдающих от старого несчастья с современным названием «стресс». «Контузия», «судороги», «отсутствие воли» были более точными, хотя и менее корректными его определениями. Невежды иногда описывали это явление даже как «трусость», возвращаясь назад к тем временам, когда в британских вооруженных силах было очень много глупых споров о самом понятии «стресс». Стоит напомнить, что стрессы со всеми ужасами, которые они заставляют испытывать благородного, храброго человека, были тогда такой же реальностью, как и сегодня.

Странное поведение таких людей на послевоенном флоте проявлялось разными способами, в основном разительным изменением поступков. Тихий прилежный человек становился заядлым спорщиком. Чертовски общительный – замкнутым. Многие так и не смогли это преодолеть, а большинство никогда не подавали виду, что они чем-то отличались от других людей. Были люди, которые после военных волнений находили жизнь скучной. Их мотивация сильно упала, а вместе с ней и нормы личного и профессионального поведения. Это приводило к снижению уровня обучения и воспитания молодых офицеров, карьерам многих из которых так и не суждено было состояться.

Поэтому попасть на корабль с действительно высококлассными офицерами всегда было удачей для молодого мичмана. Кстати, удача сопутствовала мне чаще, чем обычно. Я служил под руководством ряда по-настоящему выдающихся морских офицеров. Все они впоследствии занимали высокие командные посты. Они учили и натаскивали меня, поощряли, а иногда и давали пинка. Без них я бы никогда не смог стать тем, кем я стал. В то время все запросто могло пойти по-другому, особенно для такого неуверенного в себе и свободного от обязательств молодого офицера, каким был я.

Осенью 1951 года я перевелся с «Шеффилда» на «Зодиак», прекрасный эсминец, способный развивать ход в тридцать два узла при любых условиях и вооруженный четырьмя 4,7-дюймовыми пушками и восемью торпедными аппаратами. Он базировался в Портленде, где находился учебный дивизион. Мне было девятнадцать лет, но я по сути все еще оставался школьником. Все отмечали мою незрелость. Вспоминаю, что когда я прибыл на борт, главные старшины выглядели старыми, как Бог, а командир корабля, капитан-лейтенант, выглядел даже несколько старше. Ему было около тридцати семи. Командира звали Джефф Вардл. Он был замечательным человеком, несколько раз смотрел в лицо смерти: его субмарина была потоплена в самом начале войны, и он провел в лагере военнопленных почти всю войну. Оттуда он четыре раза бежал, четыре раза его ловили и в конце концов он оказался в Колдице. Из лагеря Джефф вышел несломленным и с новым ремеслом – стал опытным специалистом по открыванию замков. Он мог за несколько секунд пройти через любую дверь, и никто на «Зодиаке» не волновался о потере ключа.

Старшим помощником командира был двадцатишестилетний лейтенант Ричард Клейтон, редко сходивший на берег, очень ответственно выполнявший свои обязанности, с неизменными двумя стаканами «Драй Сэк» перед обедом. Херес в отличие от старпома мне нравился, хотя к последнему я всегда питал уважение. Он был сыном контр-адмирала. Когда дело касалось работы, обладал тяжелым, жестким нравом. Клейтон действительно заставил меня досконально изучить весь корабль, поручая работу в каждой боевой части.

Через четыре месяца мне присвоили звание младшего лейтенанта, и я получил свою первую золотую нашивку. Это был серьезный прогресс. Задолго до окончания отведенного времени меня допустили к самостоятельному несению вахты на ходовом мостике в море. Я помню, как, находясь на мостике несущегося в ночи корабля и время от времени ощущая удары волн о его корпус, чувствовал сильное волнение от возложенной на меня ответственности за безопасность корабля и его экипажа. Теперь-то я знаю, что командир корабля держал себя в трехсекундной готовности вступить в управление на случай, если бы я сделал что-то неправильно. Но я ощущал себя лично командовавшим этим эсминцем. Это был опьяняющий опыт – мне не было еще и двадцати.

Иногда мне позволяли замещать штурмана. Это мне нравилось больше всего и нравится до сих пор. Двадцатичетырех летний штурман лейтенант Пол Гриннинг, сын замечательного храброго командира эсминца в период второй мировой войны, был моим хорошим другом и наставником. Меня никогда не удивляла их дальнейшая карьера: Клейтон закончил службу адмиралом, сэром Ричардом Клейтоном и главнокомандующим ВМС метрополии; Гриннинг – контр-адмиралом, флагманским офицером королевской яхты. В конечном счете контр-адмирал сэр Пол Гриннинг стал главой королевского хозяйства²⁰.

Мне было жаль оставлять «Зодиак» и идти на берег, как оказалось, почти на два года. План моей подготовки требовал пройти обучение на курсах младшего офицерского состава в Королевском военно-морском колледже в Гринвиче. Курс объединял углубленное изучение некоторых наук с потрясающими правилами военного мышления и письма. Нас учили логическому мышлению и правилам изложения своих мыслей на бумаге. Книги, изданные в то время в Соединенных Штатах и подававшиеся как величайшие достижения в области интеллектуального управления со времен Сунь-Цзы, просто перефразировали руководящие документы штабов Королевских ВМС того времени.

Нам также предложили один предмет для изучения на выбор. Я избрал фортепьяно, уверенный в том, что ничего существенного за отведенные уроки я не достигну, но зато у меня будет свободное время. «Свободные часы» стали моим предметом на выбор, хотя я вряд ли могу отнести его к «выбору». Я также весьма много узнал о гонках борзых на стадионе в Нью Кроссе. Этого не было в учебном плане, но мы должны были получить всестороннее образование, и собачьи гонки в этом отношении не менее полезны, чем посещение ночных клубов Вест Энда.

Атмосфера, созданная среди красивых палладианских зданий колледжа в Гринвиче (одни были спроектированы Иниго Джонсом, другие – сэром Кристофером Уореном), способствовала учебе и, конечно же, была для всех нас источником вдохновения, поддерживая нашу веру в то, что мы были значительно более цивилизованная, образованная и организованная группа, чем когда-либо могли бы стать армейские офицеры. Однако глубокого спокойствия, которое приходит вместе с превосходящим интеллектом и тягой к знаниям, для нас было совсем не достаточно, и мы чувствовали себя обязанными осуществить тщательно спланированный и подготовленный рейд к нашим военным соратникам из Королевской военной академии в Сандхерсте. Это была во всех отношениях успешная операция.

Мы пробрались мимо охраны, проехав на автомобилях вдоль парадной аллеи из гравия, оставляя на ней глубокую колею, и «побелили» несколько статуй генералов. За нами тащились рулоны туалетной бумаги и мы вели себя подобно… младшим лейтенантам на хмельной вечеринке. После этого отошли, оставаясь непойманными. Молодые джентльмены из Сандхерста вряд ли оценили нашу шутку, а начальнику академии совершенно изменило чувство юмора, и он рассказал обо всем капитану нашего колледжа.

Наш капитан, сэр Энтони Маерс был вызывающим уважение спортсменом и несгибаемым командиром-подводником, ставшим впоследствии контр-адмиралом, кавалером креста Виктории, ордена Рыцаря Британской империи и дважды кавалером ордена «За заслуги», известным во флоте как Крэп Маерс. Обеспокоенный не только преследованиями армейских офицеров, но и возможностью выставления большего счета за причиненный ущерб, он выстроил всех нас перед собой и устроил разнос за незрелость, глупость и безответственность, ни словом не упомянув наши реальные достижения. Ведь не так-то просто прорваться через укрепления британской армии и так их унизить.

Крэп тем не менее полностью не утратил чувство юмора и живописно закончил свою лекцию жестом, которого и следовало ожидать от человека, не только удостоенного креста Виктории за дерзкий подводный рейд в гавань Корфу, но и в значительной мере способствовавшего атаке на штаб генерала Роммеля в Северной Африке. «Это было исключительно позорное поведение, – рычал он. – Отлично выполнено!»

Я окончил Гринвич с оценкой «альфа» по курсу штабных дисциплин и со скромной оценкой «гамма с минусом» по академическому курсу. Целый семестр после этого ушел на «технические курсы» в Портсмуте. Это была вторая восьмимесячная часть тяжелой утомительной работы в «школах». Мы изучали предметы, связанные с авиацией, навигацией, торпедным делом и противолодочной войной, артиллерийским делом, электрооборудованием, использованием разнородных сил флота, администрированием и т. п. Во всем этом было два странных упущения: мы не изучали использование двигательных энергетических установок и подводные лодки. Возможно, считалось, что в этом нет необходимости. Два или три предмета пошли у меня довольно хорошо, а остальные – от «умеренно» до «средне». Волнения перед непрекращающимися экзаменами к тому времени уже не было. Они их устраивали, я их сдавал. Казалось, я сдавал их всю жизнь: что будет дальше?

Мне было двадцать один. Руководство желало знать, хочу ли я, молодой лейтенант, попробовать себя на командных должностях во флоте: заняться артиллерийским делом, противолодочным, штурманским, связью, авиацией? Даже такой неизвестной мне вещью, как подводные лодки… «Соглашайтесь, Вудворд!» – говорили мне.

«Я вообще-то не знаю», – типичный для моей карьеры ответ. После этого я получил письмо, в котором предлагалось прибыть для прохождения службы на «Долфине», альма-матер ужасных подводников. Меня «назначили добровольцем» на курсы подготовки подводников. В письме также сообщалось, что если мне эта служба не понравится, то я могу после восемнадцати месяцев подать заявление об уходе, и тогда мне будет позволено уйти в течение трех с половиной лет. Это казалось разумным. В такое же положение попали еще семь или восемь моих сокурсников. Мы, образно выражаясь, оказались в одной лодке.

Так при относительно странных обстоятельствах началась подводная карьера Вудворда. Она закончилось спустя тридцать два года, когда я был в моем собственном понимании все еще «придавленным» человеком. Размышляя о моей службе в последующие годы, прихожу к выводу, что это назначение оказалось очень удачным, хотя и было сделано росчерком пера кадровиков. Ведь на подводной лодке от тебя требуется стать гражданином с Первого Дня. Ты должен повзрослеть очень быстро. Служба подводника не похожа на службу на надводных кораблях, которые, вообще говоря, имеют тенденцию не тонуть, а если все же это случается, то экипажу предоставляется шанс на спасение. На подводных лодках, которые погружаются довольно быстро, заранее предполагается, что вы понимаете и умеете работать на любой материальной части на борту субмарины. От меня, таким образом, требовалось стать не только полуинженером, но и научиться быть по очереди артиллеристом, штурманом, связистом, электромехаником, торпедистом, акустиком до того, как я мог надеяться продвинуться за шесть лет в командный состав. Мне было разрешено по кругу своих обязанностей брать на себя ответственность за самую разнообразную работу, что мне больше всего нравилось.

Постепенно я понял, что такая служба полностью соответствует моему вкусу. Мы учились понимать лабиринты трубопроводов, кабелей, гидравлических, воздушных, фановых систем, электрические и балластные системы, системы управления двигателями, батареями, моторами, насосами, клапанами, торпедной стрельбой и управления кораблем, сигналы тревог. Список бесконечный. В итоге предполагалось, что мы сможем быстро найти в полной темноте любое оборудование и на некоторой материальной части работать в таких условиях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.