Юрий Дольд-Михайлик
Римские каникулы

© Дольд-Михайлик Ю., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Юрий Дольд-Михайлик

Пролог

За стенами комнаты бурлит Рим. Чужой город… Из окон самолета Григорий видел его панораму. Она промелькнула, словно кадр из фильма, потом земля взмыла вверх, здания, купола церквей, деревья стали клониться набок, словно срезанные крылом самолета, и, кружась в беспорядке, возникали то справа, то слева, перемежаясь с голубизной неба и вставшими дыбом зелеными полосами виноградников, полотном дорог, акведуками.

Казалось, город был вот тут, рядом. Но от аэропорта Чампино пришлось долго ехать по шоссе, пока оно не влилось в городские улицы, миновав первые достопримечательности Рима.

В аэропорту Григория и Вайса встретил сдержанный молодой человек с высоким, сжатым у висков лбом и внимательным взглядом темно-карих, почти черных глаз. Представившись как секретарь «лица, предупрежденного о приезде гостей из Испании», он молча подвел прибывших к машине и сам сел за руль. По дороге Григорий, озабоченный чересчур конспиративным поведением встречающего, не прислушивался к его коротким пояснениям. Остатки древнеримского некрополя, вход в катакомбы святого Себастиана, мавзолей Цецилии Метеллы… Все эти названия Гончаренко улавливал лишь краем уха, и они гасли, не доходя до сознания, как это бывает с посторонними звуками, которые не воспринимает привыкшее к шуму ухо.

Думая о поездке в Италию, Григорий чувствовал себя почти на пороге родного дома. Устроив Агнессу, он легко доберется до Югославии, а там уж дорога на родину ему знакома. Издалека все казалось простым, легко осуществимым. A случилось так, что, приехав в Италию, он фактически оказался лишенным свободы действий и все его планы могли полететь вверх тормашками. Встревожил его и пакет, который пилот передал встречавшему их человеку. Нетрудно догадаться, что в письме содержатся какие-то инструкции Нунке и Думбрайта, касающиеся Григория. Мало им одного наблюдателя, трижды проклятого Вайса… Боже упаси: вдруг их поселят вместе, в одном номере! Днем и ночью видеть рядом с собой эту омерзительную рожу, знать, что водянистые, красноватые глаза похожего на белую крысу альбиноса подозрительно следят за каждым твоим шагом, словом, даже выражением лица.

К счастью, эта неприятность миновала Григория. Машина остановилась у двухэтажного дома на виа Палермо, и таинственный секретарь таинственного лица коротко доложил:

– Мы предпочитаем, чтобы наши гости останавливались в частных пансионатах. В этом заказан номер для вас, синьор Шульц! Ваш спутник будет жить неподалеку. Адрес я напишу.

Перекинувшись несколькими словами с хозяйкой пансионата, молодой человек провел Григория на второй этаж, сам открыл дверь номера, расположенного напротив лестницы.

– Надеюсь, вам будет удобно. Если что-нибудь понадобится, позвоните мне, спросите Джузеппе. На этом листке я написал свой номер телефона и адрес синьора Вайса.

– Благодарю за заботы, синьор Джузеппе! Наконец-то я знаю, как вас величать. А не кажется ли вам, что столь таинственное поведение напоминает игру в прятки? Кто эта персона, секретарем которой вы отрекомендовались? В какой зависимости мы от нее находимся? Могу ли я выходить из пансионата или должен ждать аудиенции, чтобы получить специальное разрешение? Я прибыл сюда с несложным заданием, оно скорее носит частный характер, и непонятно, почему я должен скрываться в каком-то пансионате, а не жить в гостинице, которая придется мне по вкусу? Согласитесь, во всем этом много непонятного, а для человека в моем положении, я бы сказал, обидного.

По мере того как Григорий говорил, в нем нарастало раздражение, а лицо Джузеппе оставалось непроницаемым.

– Простите, я человек подчиненный и выполняю лишь то, что мне поручено. На дальнейшее мои полномочия не распространяются. Синьор, личностью которого вы интересуетесь, очевидно, встретится с вами вечером и сам ответит на все ваши вопросы. Отдыхайте! А мне разрешите попрощаться: ваш спутник, наверно, нервничает, ожидая так долго в машине.

Дверь за Джузеппе закрылась.

Уф, как хорошо остаться одному, раздеться, умыться, вытянуться на прохладном одеяле. После болтанки в самолете, езды на машине так приятно чувствовать под ногами твердую почву, отдаться плавному течению мыслей, всегда предшествующему сну. Вот уже дремота легко касается век, расслабляет мышцы, туманит голову. Еще миг – и окружающий мир исчезнет, перестанет существовать, хоть на короткое время выпустит Григория из своих цепких объятий. Миг… Молоточек незримого Времени уже поднялся, чтобы отбить его. Но почему же он не опускается? Да потому, что из самых глубин убаюканного сознания всплывает воспоминание, и как ни старается Григорий отогнать его от себя, оно неизменно возникает, как только он оказывается на новом месте: приезд в Сен-Реми, гостиница, Моника… Нет, теперь не уснуть, это он знает по опыту. Лучше думать о чем угодно, только не о том дне, вернее днях, которые дали ему так много, а отняли все. Закинув руки за голову, Григорий лежит с открытыми глазами, а мысли его убегают в далекое прошлое.

Своенравная память, словно камешки из потока, выбрасывает на берег крупицы забытого.

…Солнечный день, тень мальвы на стене, босые ноги жжет раскаленный гравий дорожки. Мальчонка перебегает ее, и маленькие ступни погружаются в подорожник, разогретый солнцем, но все же прохладный. Куда он бежит, что произошло в этот день? Ничего… Разве назовешь событием чувство радости и единения со всем миром, пронзившее маленькое существо. Солнце – это он, мальва – это он, и вон то облачко – тоже он…

…Снегу намело по пояс, а от школы до их дома, будочки железнодорожного обходчика, далеко. Началась метель. Мальчик бежит, ему страшно. Кружится снег, земля сливается с небом, отяжелевшие ноги не слушаются, вязнут в липкой вате. Как далеко до дома! Где он, дом? Его замело, замело весь мир. Мальчик один среди молочно-белого тумана. Крошечная фигурка на фоне белой пустыни…

То же чувство безмерного одиночества Григорий испытал еще раз. Это было в один из дней сорок первого года, когда Григорий Гончаренко, разведчик Советской Армии, перешел линию фронта. Там, у немцев, он должен перевоплотиться в барона фон Гольдринга, сына и выученика своего отца, шпиона-диверсанта, засланного в Советский Союз.

Наплывом возникает лицо оберста Бертгольда, с которым в тот памятный день он вступил в неравный бой – неопытный юноша, знающий жизнь по книгам, и матерый волк, перегрызший не одно горло, повидавший множество ловушек и научившийся их обходить.

Что помогло тебе тогда победить? Хорошая подготовка, тщательно, до мельчайших деталей, разработанная операция, какие-либо особые черты характера? Нет, не это. Столкнулись две воли, закаленные в разных горнилах, в одном пылало чистое, горячее пламя высоких идей, в другом чадило зловоние растленного мира. Разная закалка, разное оружие. Твое, Бертгольд, сломалось, разлетелось вдребезги, а мое оттачивалось, ведь я должен был всегда держать его наготове.

Бертгольд, призванный раскрыть меня, сам попался: его ослепили два миллиона марок, положенных Зигфридом Гольдрингом в швейцарский национальный банк. После смерти отца они стали собственностью Генриха. Но почему же только Генриха? Если женить его на Лоре…

Работая во Франции, потом в Северной Италии, лейтенант фон Гольдринг, обер-лейтенант фон Гольдринг, гауптман фон Гольдринг не раз попадал в сложные ситуации, порою даже смерть заглядывала ему в глаза.

Но то, что пришлось породниться с Бертгольдами, было, пожалуй, самым тяжким испытанием. Зато именно это дало возможность отлично законспирироваться, выполнить задания.

Теперь, когда вспоминаешь, какими сложными они были, даже не верится, что все это оказалось под силу одному человеку. Раскрыть тайну подземного завода в Проклятой долине, достать чертежи, уничтожить палача Гартнера… Правда, Григорий дважды чуть не поплатился жизнью: первый раз – при взрыве в ресторане, затем в гестапо, откуда спасся столь оригинальным способом… Оружие для дивизии, которое он фактически передал маки… Фотоснимки объектов на Атлантическом валу… Спасение Людвины Декок, посланницы французских партизан… Да и вся информация, для сбора которой требовалось столько изобретательности…

Стоп, парень! Слишком уж ты расхвастался. Ничего бы ты не сделал один, без помощи маки, без дружеской поддержки Курта и Лютца, без…

Григорий останавливает бег мыслей. Моника! Снова ее лицо! Но не расплывчатое, как бывает в полусне, а реальное, живое, он даже слышит, как тихий вздох срывается с губ, которые вот-вот что-то произнесут, а может, только улыбнутся…

Как случилось, что ты не сберег ее? Единственную любовь, озарившую твою жизнь…

Только в Северной Италии ты узнал, кто ее убийцы, кто швырнул Монику под колеса грузовой машины. Виновники расплатились за это жизнью. Миллер, Заугель, Бертгольд… правда, не только за нее, а за всех, кого они замучили и кого могли замучить еще.

Кастель ла Фонте. Замок графа Рамони. Высоченные покои. Бессонные ночи, когда сердце разрывалось от тоски. Спасло Григория новое, необычайно сложное задание: надо было узнать, где расположен завод, изготовляющий радиоаппаратуру для летающих снарядов, и любой ценой раздобыть чертежи этого нового оружия. Григорий не так скоро, как хотелось бы, но все же выполнил приказ своего командования. Да, это задание было самым сложным. Должно быть, именно поэтому ты не заметил, что над твоей головой собираются тучи. Впрочем, это могло произойти и раньше. После первых твоих попыток с помощью Лидии, горничной племянницы графа Рамони, и Курта предупредить местных партизан-гарибальдийцев о грозящей им опасности. А когда ты помог бежать Матини, когда исчезли предупрежденные тобой Лидия и Лютц, у гестапо появилось достаточно оснований, чтобы серьезно заинтересоваться особой Генриха фон Гольдринга. Так бы, наверно, и случилось, если б не стремительный ход событий: поспешная эвакуация гитлеровцев из Кастель ла Фонте, восстание военнопленных на секретном заводе и страшное решение Бертгольда затопить долину, в которой был расположен завод. Генерал предложил взорвать плотину огромного искусственного озера. Но взлетел на воздух только замок. Гарибальдийцы буквально в последние минуты успели спасти плотину – и одновременно покончить с тем, кто был автором этого проекта.

Снова наплывом возникает лицо Бертгольда – страшное, перекошенное от бешенства. Прежде чем автомат командира гарибальдийцев прошил палача, Григорий успел шепнуть ему, кто скрывается под именем Генриха фон Гольдринга…

Война кончилась. Ты бы мог поставить на этом точку и продолжать учиться. Но существует закон дружбы и братства. Получив от Курта письмо и узнав, что Матини попал в беду, ты поспешил ему на помощь. И попал в западню.

Спровоцированное столкновение с американским солдатом. Камера смертников. Попытка купить твою честь ценой предательства… Нет, сначала эта неудачная попытка, а потом уже камера смертников… На рассвете тюремный врач «из гуманных соображений» принес ампулку с ядом. Помнишь, как ты перекатывал ее на ладони, словно определяя весомость блага, таящегося в ней? Стоило только раздавить зубами тонкую оболочку… Но все твое человеческое достоинство восстало против этого. Ты хотел умереть, как положено мужчине… A вот от сигареты не отказался. Какой же курильщик откажется от последней затяжки?

Заметив движение в узком тюремном дворе, где происходили казни, ты закурил. Горький и одновременно сладковатый привкус табака. Может быть, это только показалось? Ты глубоко затянулся еще раз…

A пришел в себя только в Испании.

Тебя выкупили у американцев, как вещь. Втащили в самолет, как багаж самоуверенного, надменного Нунке. И распоряжаться тобой он собирался, как вещью. Правда, достаточно ценной. Иначе бы тебя не назначили преподавателем русского отдела в школе разведчиков под Фигерасом.

Не знал Нунке, что, выкрав своего бывшего подчиненного Гольдринга, он собственноручно привез в школу бомбу замедленного действия.

Западня. Безысходность. Ты еще прикован к постели. А все мысли направлены на одно: как бежать отсюда? Даже нарвавшись на пулю. Отрезвил первый же разговор с Нунке: недобитые фашисты готовятся к реваншу не только здесь, в школе «рыцарей благородного духа», а повсюду. У них могучие покровители за океаном, где тоже разрабатываются тайные планы, направленные против Советского Союза и других социалистических стран.

Фред Шульц. Теперь он Фред Шульц. Здесь все работают под вымышленными именами. Даже главный заокеанский босс Думбрайт.

Не скоро удалось Григорию подать о себе весточку на родину и получить оттуда инструкции, а вскоре и верного помощника – Домантовича. Его доставил сам Думбрайт вместе с группой бывших власовцев, ставших курсантами школы.

Милый Мишка Домантович, отчаянный Мишка Домантович. Нам приходилось враждовать, чтобы ни у кого не вызвать подозрений.

Но в редкие минуты, когда мы оставались наедине и знали, что за нами не следят, что поблизости нет подслушивающих аппаратов, какой отрадой был короткий разговор, вскользь брошенная шутка, просто пожатие руки.

Был у тебя, Григорий, еще один островок среди этой трясины, где ты мог отдохнуть душой, – вилла патронессы школы Агнессы Менендос. Вначале ты враждебно относился к этой женщине, и если бы не ее дочка-калека, маленькая Иренэ…

Теплое, щемящее чувство пронзает сердце Григория. Он видит красивую голову молодой женщины, бледное личико девочки, которое всякий раз как бы озаряет внутреннее сияние, когда она видит дорогих ее сердцу людей.

Как безжалостно и цинично падре Антонио и Нунке использовали семейную трагедию Агнессы. Какими путами оплели эту неопытную и малообразованную женщину, чтобы окончательно подавить ее волю. До самого последнего времени Агнесса верила, что школа «рыцарей благородного духа», которую она возглавляет, – учреждение, занимающееся добрым делом: в нем обучается воинство Христово, которое принесет людям науку любви и милосердия, и Мадонна воздаст ей за это, вернув Иренэ здоровье. Бедная, обманутая душа! Именно здоровьем Иренэ и пренебрегли, для того чтобы держать тебя в руках, чтобы прятаться за такой надежной вывеской, как школа рыцарей – поборников веры.

Ну и морды же были у Думбрайта и Нунке, когда они узнали о бегстве Агнессы в Италию! Так ловко их обмануть! Поехать как бы к папе римскому и забрать с собой все деньги, лежащие на счету. Это рука падре, только падре… Думбрайт даже заикался. Немедленно вернуть его и Агнессу с ее калекой! Поручить это дело Фреду!

И вот ты в Риме, Григорий. Он бурлит за стенами этой комнаты.

Чужой город…

1
Над Шпрее сгущаются тучи

На открытых окнах шелестят спущенные шторы. Звук этот невыносимо раздражает Витторио Рамони. Шум напоминает щелканье бича, погоняющего время – такое драгоценное именно ранним утром. Единственное время, когда граф может отдаться любимому делу… Сегодня, правда, по собственной вине Витторио задержался чуть ли не на полчаса: примерял рабочую куртку, принесенную портным. Но что поделаешь, если ты принадлежишь к таким утонченным натурам, для которых окружающая обстановка во время работы значит очень много: будь то цвет авторучки или собственная одежда.

Витторио проводит гребешком по светло-каштановым, негустым, но волнистым волосам, потом подходит к зеркалу, висящему в простенке, и еще раз осматривает себя. Покрой мягкий, теплый тон светло-серой материи, черные бархатные отвороты – все очень элегантно и, главное, к лицу. В этой одежде он похож на своего прапрадеда, который глядит на него с потемневшего от времени портрета. Тот же утонченный овал лица, спокойные полукруги бровей над ласковыми задумчивыми глазами, прямой нос. Чувственные, чуть крупноватые губы придают лицу особую оригинальность: борьба плоти и духа! Этим отличались все предки Витторио, так же, как и этот прапрадед: он прожил бурную жизнь развращенного вельможи, оставив, впрочем, потомкам фундаментальный исторический трактат о венецианской школе искусств ранней поры Возрождения. Должно быть, от этого прапрадеда Витторио и унаследовал склонность к литературе.

Для «разгона» граф всегда начинает свой рабочий день с переписки заготовленных накануне черновиков. Толстая тетрадь в сафьяновом переплете раскрыта. Буквы быстро нанизываются друг на друга, образуя ровные строки.

«Судьба Италии – это судьба Нарцисса, который, влюбившись в собственное изображение, тихо умер от неудовлетворенной любви. Итальянцы, очарованные величием своего прошлого, восхищенные непревзойденной красотой древней истории, как бы парализованы экстазом самосозерцания. Они отказались от действий – единственной движущей силы любого прогресса, и тем самым привели нацию на край бездны. Возвращаясь к событиям недавнего прошлого, отчаянной и действительно героической попытке пробудить дух народа для деятельной творческой жизни…»

Не закончив фразу, Витторио Рамони перечитывает написанное и самодовольно улыбается. Придет время, благодарные потомки отдадут должное своему летописцу. Ничего, что сейчас приходится тайком писать эти мемуары, работать урывками, в редкие минуты, свободные от повседневных забот.

А заботы окружают со всех сторон и, по мере того как жизнь страны нормализуется, становятся все сложнее.

В послевоенном Риме

Для постороннего глаза Витторио Рамони – просто беспечный бонвиван, завсегдатай светских салонов Рима. Их двери, наглухо закрытые для мелкого адвокатишки, которым еще недавно был Витторио, теперь широко распахнулись для единственного наследника графа Рамони.

Благоприятствовала этому трагическая гибель старого графа и его любимицы Марии-Луизы. Еще совсем недавно скандальное поведение молодой вдовы служило темой злорадных перешептываний. Теперь же ее сделали чуть ли не великомученицей. Еще бы! Так нелепо погибнуть под грудой развалин в расцвете молодости и красоты. Конечно, это дело рук гарибальдийцев, хотя они и очень старались выгородить себя, распространяя слухи, будто замок взлетел на воздух по приказу какого-то эсэсовского генерала.

Великолепно осведомленный о том, как все произошло, Витторио помалкивал. Так выгоднее для дела, а следовательно, это и есть истина. Кстати сказать, новейшее философское течение трактует понятие истины именно с точки зрения выгоды. Ради одного этого стоит почитать труды апостолов прагматизма. Не помешает, если практика будет опираться на теорию. Это всегда импонирует.

Сделав соответствующую пометку в календаре, граф снова склонился над тетрадью. Но все написанное дальше не составляло единого целого. Придется переделывать…

Поработав еще с четверть часа и поняв, что работа сегодня не клеится, Витторио нажал кнопку звонка.

Чуть слышно постучав в дверь, горничная остановилась у порога в позе почтительного ожидания.

– Синьор прикажет подать кофе?

– Да, Лидия, – Витторио внимательным взглядом окинул фигуру молодой женщины и с удовольствием подумал, что не ошибся, взяв на службу бывшую служанку Марии-Луизы. Сестра отлично ее вышколила, горничная совершенно лишена налета назойливой фамильярности, с которой держится большинство слуг-итальянцев.

Чашка крепкого кофе и две хорошо поджаренные тартинки – вот и все, что можно позволить себе на завтрак, если хочешь сохранить спортивную форму и ясную голову.

Сегодня утром это особенно важно. Придется откровенно побеседовать с руководителями «Итальянского социального движения» о падении дисциплины среди членов организации.

Пригубив принесенный горничной кофе, Витторио поближе придвинул телефон и набрал нужный номер.

– Батисто Флоренти? Да, я… Нет, нет, приезжайте немедленно, дело срочное… Нет, на моей машине, вы ее знаете… Будет ждать у кафе.

Второй раз за сегодняшнее утро Витторио испытал большое удовлетворение. Вот и осуществились его честолюбивые мечты! Он уже не пешка, которую игроки двигают по шахматной доске. Сам включился в большую игру, сам может приказывать. Не важно, что о его далеко идущих полномочиях знают всего несколько доверенных лиц. Верхушка всегда должна быть законспирирована, скрываться в глубоком подполье. Да и для личной безопасности так лучше. Хотя правительство де Гаспери и относится к организации с откровенной благосклонностью, но что будет завтра или послезавтра – неизвестно. Этот сброд в рабочих организациях тоже группирует силы, недовольство политикой кабинета министров растет, коммунисты все выше поднимают голову и множат свои ряды.

Батисто Флоренти не заставил себя долго ждать. Хозяин нескольких первоклассных парикмахерских, он никак не мог служить живой рекламой своих заведений. Плохо выбритый, с жирными кольцами волос, нависавшими над вспотевшим лбом, Флоренти производил впечатление человека, который испытывает органическое отвращение к воде, мылу, ножницам и гребешку. О полном равнодушии к собственной внешности говорил и костюм из светлой альпаги, весь покрытый грязными пятнами.

Здороваясь, Батисто долго пожимал руку Витторио пухлыми волосатыми ладонями и, словно вконец измученный затраченным на это усилием, тяжело опустился в кресло.

– Простите, простите, для моей комплекции сегодня чересчур жарко. Фу ты, совсем взмок, словно только что вылез из ванны. Понимаете, моторчик того, – толстяк коснулся рукой груди, – и, честно говоря, разволновался. Почему, думаю, немедленно? Что-нибудь случилось?

– И очень неприятное, прочтите вот это, – Витторио перебросил через стол сложенную вчетверо газету. Одна из статей на нижней полосе была отчеркнута красным карандашом.

Все еще тяжело дыша, Флоренти быстро пробежал заметку глазами.

– Пхе! Неужели вас это так взволновало? Трое молодчиков в темном переулке пересчитали ребра четвертому. Обычное мелкое происшествие. Даже удивительно, чтобы на страницах газеты…

– A вы обратите внимание на заголовок и внимательно прочитайте комментарии редакции.

– «Бандитский налет или вражеская вылазка?»… Могут спрашивать сколько угодно.

– К сожалению, они не только спросили, но и ответили. Потерпевший и свидетели узнали всех троих и утверждают, что все они члены нашей организации – МСИ. А редакция к перечисленным фамилиям прибавила еще и адреса, точно указав, кто где проживает.

– A, «Унита». Что ж, дадим опровержение… Можно и в суд подать на газету за клевету.

– Трюк уже известный. И не забывайте, есть свидетели.

– Их заставят молчать. А мы подготовим каждому отличное алиби и – все!

– Вы, Батисто, неплохой организатор, но политик из вас… Неужели вы до сих пор не поняли: реорганизация подполья для того и проводится, чтобы всю нашу работу построить на основе железной дисциплины. Реванш мы можем взять, лишь тщательно к нему подготовившись, и подготовка эта не должна привлекать к себе внимания. Иначе мы не сможем сконцентрировать наши силы, объединить в самую мощную организацию все те группы, которые до сих пор действовали на свой страх и риск, по принципу «кто в лес, кто по дрова». А, черт…

Произнося эту тираду, Витторио постукивал ножом для разрезания бумаги по краю стола, словно отрубая фразу от фразы, с каждым разом удары становились все более увесистыми, и, наконец, лезвие из слоновой кости не выдержало и надломилось. Рамони с сожалением смотрел на ручку и обломок, торчавший в ней.

– Антикварная вещь… подарок… Поглядите, сколько изящества в линиях. Безусловно, работа выдающегося мастера, возможно, даже самого несравненного Челлини, – бормотал граф, сокрушенно покачивая головой.

– Жаль, как жаль, – горевал и Флоренти, надеясь своим сочувствием смягчить Рамони. – Но ведь ручка целехонька. Я думаю…

– Я не кончил, – сухо прервал его Витторио. – Руководству МСИ следует запомнить: наше движение – явление не узко патриотическое, наша организация – лишь звено большой цепи, которая тайно куется повсюду, во всем мире. Придет время, и эта цепь стреножит большевизм, опутает его, повалит… Теперь вам ясна мера нашей ответственности? Как осторожно мы должны действовать?

– Синьор Рамони! Присоединяюсь, двумя руками подписываюсь под всем, что вы сказали. Но сделайте скидку и на наш пестрый состав. Ведь до сих пор каждый действовал, как ему заблагорассудится! Попробуйте их обуздать, прибрать к рукам! Котел взорвется, если его держать под высоким давлением, закрыв все клапаны.

– Чтобы этого не случилось, вы сами должны планировать каждую акцию, заранее продумав все детали, учитывая все возможные последствия. Надо обеспечить своих людей лазейками, по которым они могут ускользнуть. Не так, как в данном случае, – Витторио брезгливо поморщился, ткнув карандашом в газету.

– Что же вы посоветуете?

– Объявить, что вся троица исключена из рядов МСИ. Потребовать привлечь их к уголовной ответственности. К какому отделению полиции относится район, где это произошло?

– Сегодня же узнаю.

– Наверняка там есть наши люди. Договоритесь, чтобы виновных арестовали и широко оповестили об этом в прессе. А спустя несколько дней, когда все забудется, ребят можно будет отправить куда-нибудь на север. В район озера Комо или Гарда. Кстати говоря, поступили сведения, что там до сих пор слоняются какие-то подозрительные молодчики. Присматриваются и принюхиваются.

– Будет сделано.

Распрощавшись с Батисто Флоренти, Витторио долго и тщательно мыл руки. Он брезговал «парикмахером», но отдавал должное его организаторским способностям. Сразу же по окончании войны очень окрепли «Комитет национального освобождения» и «Всеобщая итальянская конфедерация труда», вот тут-то Батисто, словно старый хитрый лис, и прорывал тайные ходы, по которым бесследно исчезали могущественные приспешники фюрера и дуче.

Для своих мемуаров Витторио записал фамилии многих беглецов, конечно, наиболее известных. Мир когда-нибудь ахнет от удивления, услышав эти имена. А пока списки надежно спрятаны в одном из тайников старого Рамони. Дядя очень любил тайники и устраивал их чуть ли не в каждой комнате. О существовании некоторых из них племянник знал, о других – догадывался. Поселившись на его вилле, Витторио долго тешил себя своеобразной игрой – выстукивал стены и ящики в поисках дядюшкиных тайников. Один из них – тот, что за книжными полками, – собственно говоря, и ввел его в узкий круг тех, кто собирался творить историю. Слишком уж важные документы оказались в руках наследника, чтобы можно было игнорировать молодого Рамони.

Теперь Витторио не любит вспоминать об этом. Ему нравится думать, что он достиг нынешнего положения исключительно благодаря своим незаурядным способностям и талантам, умению держаться в обществе.

Нет, не ему сетовать на судьбу. Особенно теперь, когда в личной жизни произойдет столь существенная перемена. Через неделю вернутся родители Марианны и состоится разговор, которого он ждет с нетерпением и некоторым страхом. Умберто Висконти придется позабыть о гордости и смириться с фактом: их невинная дочурка сама бросилась в объятия Витторио, и он не первый, кто сбил ее с пути. Пусть благодарит Бога, что нашелся человек, готовый покрыть ее девичий грех.

Этот план возник у него случайно, когда Марианна рассказала ему, что в автомобильной катастрофе погиб друг ее детства Андреа Досетти. Она тогда очень плакала, встревожив родителей взрывом отчаяния. Выслушав этот рассказ, Рамони не придал ему значения, и только намного позже, когда наивная монастырская воспитанница стала выделять его среди других… Бедная девочка! Она так и не поняла, что сама должна обесчестить себя. Ослепленная любовью, Марианна ведет себя с Витторио так неосторожно, будто нарочно афиширует их отношения. Вот и сегодня! Они условились встретиться ровно в двенадцать на вокзале Сан-Паоло, где соберется вся их небольшая компания, чтобы отправиться на берег моря. Полагалось хотя бы написать ей записочку, предупредить, что сегодня он не сможет прийти. Витторио не сделал этого своевременно, а теперь уже поздно, часы показывают половину второго. В три у него важная встреча, и если Джузеппе в ближайшее время не вернется…

Джузеппе появился в два.

– Синьор, все в порядке, гостей встретил, поселил в частных пансионатах. Они почти рядом, следовательно…

– Пилот ничего не передал?

– Вот письмо.

Витторио осторожно надрезал конверт и развернул вложенный пополам листок. Исписана была лишь первая страничка. Пробежав ее глазами, Рамони прочел вслух:

«Дорогой друг! Для возобновления давних контактов с вашей автомобильной промышленностью наша фирма “Испана Сюиза” откомандировала в Рим специальных представителей: Фреда Шульца и Герберта Вайса… Оба хорошо знакомы с делом, владеют итальянским языком, но в вашей прекрасной столице не бывали. Совершенно естественно, что при возобновлении деловых связей у них могут возникнуть непредвиденные трудности. Фред Шульц объяснит вам, в чем заключается сложность обязанностей, возложенных на него, как представителя нашей фирмы. Очень сожалею, что мне самому не посчастливилось еще раз повидать Рим и побыть в вашем обществе, столь для меня приятном. Надеюсь, моя просьба не очень обременит вас, в свою очередь, хочу заверить, что всегда к вашим услугам.

Иозеф Нунке».

– Какое впечатление производят прибывшие?

Секретарь Витторио пожал плечами, потом рассмеялся:

– Что касается Вайса, то с уверенностью можно сказать: воздушным асом он не был. Едва добрел до машины. Должно быть, сейчас отлеживается. Второй – Шульц – держится независимо. Очевидно, в оркестре Думбрайт – Нунке играет не последнюю скрипку. Да и из письма ясно, что в основном мы будем иметь дело с ним.

– Тогда вот что: в девять привезите Шульца сюда. Закажите ужин и все прочее.

– Будут еще какие-либо поручения?

– Прикажите подать машину. Я сейчас переоденусь.

Через полчаса Витторио уехал.

– К синьору кто-нибудь приходил? – спросил Джузеппе у Лидии, когда та вошла в кабинет, волоча за собой пылесос.

– Простите, я думала, вы у себя, хотела прибрать…

– Надо привести в порядок письменный стол. Вот разберусь с газетами и уйду. А вы спокойно включайте свою машину – она мне совершенно не мешает, жужжит даже приятнее, чем кое-кто из газетных писак. Как и пылесос, они стараются заглотнуть как можно больше грязи… Так кто приходил?

– Синьор Флоренти. Видите, сколько пепла на ковре?

– А-а! Батисто! Что же, грязь он оставляет повсюду, куда бы ни ступил. В прямом и переносном смысле слова… Курт не сказал вам, что это за…

– Курт? С какой стати он станет говорить о нем… Или о ком-нибудь другом, кто здесь бывает? – Лидия пожала плечами и стала сметать пыль, орудуя то пылесосом, то тряпкой, то веничком из мягких перьев.

Какое-то странное выражение пробежало по лицу Джузеппе. Но Лидия этого не заметила. А если бы заметила, то испугалась бы еще больше, потому что именно страх, вызванный намеками секретаря, она старалась сейчас преодолеть.

– Да, да, я не политик, синьор Шульц! Я человек кабинетного склада, и если интересовался раньше социальными вопросами, то лишь в историческом, в какой-то мере даже философском аспекте. Я с удовольствием заперся бы в этом кабинете и посвятил все свое время литературному труду. Но что поделаешь. В нашу бурную эпоху, когда на весы истории поставлено так много – само существование цивилизации, обязанность каждого человека – не только наблюдать, а и самому творить историю. Я считаю, что просчет ваш и наш в том, что мы пренебрегаем общим во имя узконационального. Вот почему…

Уже полчаса Григорий Гончаренко слушает велеречивые рассуждения Рамони, стараясь не зевнуть и сохранить на лице выражение живейшей заинтересованности.

«Павлин распушил хвост. Огромное честолюбие при мизерных возможностях чего-либо достичь. Безусловно, у него за спиной стоят силы более значительные и опасные – он лишь марионетка, которую дергают сверху. На таких людей действует апломб. Итак, держаться как персона грата, но стараться не задеть самолюбие графа. Он как миленький съест порцию лести, ибо сам глубоко уверовал в свои таланты».

– Простите, что прерву вас, синьор Рамони, но ваши слова так глубоко задели меня… Вы как будто подслушали мои собственные мысли… Когда ты все время занимаешься делами сугубо практическими, то невольно оказываешься в их власти и не замечаешь, как сужается горизонт. Я бесконечно рад, что случай свел меня с вами, да еще здесь, в Риме, где я чувствую себя столь одиноко.

Щеки Рамони чуть порозовели.

– Я тоже рад встретить единомышленника. Ведь и надо мной нависают дела практические. Только утро я могу посвятить работе, как бы это сказать, для души.

– Мне неловко, что я прибавил вам еще хлопот.

– О, пустяки! У меня неплохие связи в Ватикане, и мой секретарь быстро найдет пути, ведущие к падре… Антонио, кажется?! Если патронесса вашей школы…

Гость предостерегающе поднял руку.

– Нет, нет, я не хочу обременять вас этим. Понимаете… – Григорий выдержал паузу, как бы колеблясь. – Нет, не стану от вас скрывать: вмешательство третьего человека было бы крайне нежелательно. По секрету признаюсь: она моя невеста, и дело это совершенно интимное.

– Мы, итальянцы, всегда с уважением относимся к любви и ее тайнам. Но поднять бокал за вашу прекрасную даму вы, надеюсь, разрешите?

– Какой же влюбленный откажется от этого?

– Тогда прошу! – Витторио встал и направился к двери, пропуская гостя вперед.

В небольшой столовой был сервирован ужин.

– Садитесь, синьор Шульц, и, пожалуйста, извините меня: во время конфиденциальных бесед я предпочитаю обходиться без прислуги. Это создает некоторые неудобства, зато я уверен – все сказанное не выйдет за пределы этой комнаты…

– Вы забыли еще об одном преимуществе: интимность обстановки настраивает на откровенность.

Беседа, завязавшаяся между гостем и хозяином, действительно была если не очень искренней, то во всяком случае оживленной. Упиваясь собственным красноречием, рисуясь осведомленностью, граф не замечал, как Шульц то репликой, то вовремя брошенным замечанием направляет весь разговор в нужное русло. Вскоре Григорий довольно ясно представлял себе политическую жизнь страны и расстановку сил, ее обусловливающих.

Картина, постепенно возникавшая у Григория перед глазами, была многоплановой.

Капитуляция Италии и могучее развитие движения Сопротивления, возглавляемое Комитетом национального освобождения, было первым широким слиянием всех сил, борющихся с гитлеризмом и собственным фашизмом. В Комитет вошли шесть самых влиятельных в стране антифашистских партий: коммунистическая, социалистическая, христианских демократов, а также либералы и партии «Действия» и «Труда». Это был ответ на призыв Тольятти создать правительство национального единства. Такое правительство было сформировано в июне 1944 года. В состав его вошли те же шесть партий. Вслед за этим создается Всеобщая итальянская конфедерация труда, где также объединяются различные направления в профсоюзном движении трудящихся, возглавляемые коммунистами, социалистами и христианскими демократами. Казалось, что все прогрессивные силы, объединенные в могучий союз, способны преодолеть послевоенные трудности, построить жизнь на основах подлинной демократии. Но годы фашистской диктатуры не прошли бесследно – хаос в экономической жизни страны, разброд в мыслях. Все усиливающееся влияние Ватикана на правое крыло христианских демократов. Действуют монополии, которым угрожают новые реформы. Фашизм не выкорчеван с корнем, начинает произрастать новая поросль. И не только новая. Секретарь фашистской партии Паволини, еще до полного военного краха 1945 года, приступил к созданию широко разветвленного подполья. Повсюду возникают тайные, хорошо замаскированные, полулегальные и легальные организации. Им легко действовать подспудно, поскольку единства в действиях правительства, по сути, уже нет. Премьер де Гаспери все больше попадает под влияние Ватикана, развернувшего бешеную антикоммунистическую деятельность, а после поездки в США за кредитами и сам в нее включается. Весной 1947 года де Гаспери, ловко маневрируя, в угоду заокеанским друзьям, создает правительство, полностью подчиненное христианским демократам.

Так итальянский народ был обманут в лучших своих надеждах.

Отборное зерно, брошенное в землю Италии, не проросло. Одновременно началась и реорганизация фашистского подполья, главные силы которого были сосредоточены в партии «Мовименто сочиале итальяно», то есть МСИ. Витторио сейчас хвастался «мудрым» ходом, который позволил объединить разобщенные ранее организации и легализовать их в едином центре. Спрятавшись за удобной вывеской, можно расширять и углублять подполье, создавать повсеместно новые боевые группы, хорошо законспирированные арсеналы оружия, компрометировать и даже убирать прогрессивных деятелей, сеять тем самым в душах людей разлад и неверие.

Фашизм. И здесь он тайком накапливает силы. Да какое там тайком, почти открыто. Выходит, страшный урок ничему не научил человечество. Межпартийные распри, словно шоры, закрыли глаза вчерашним антифашистам, которые, отбросив мелкие и крупные дрязги, создавали в свое время нерушимый фронт Сопротивления.

Григорий вспомнил последний день войны и чувство безграничной радости и облегчения, охватившее его тогда. Должно быть, такое же чувство облегчения, подсознательное желание забыть об ужасах войны, усыпило в людях здравый смысл. Как заманчиво было поверить в окончательную победу добра над злом. Что ж, расплачивайся за свое легкомыслие. Вот оно, зло, коварное и хищное, восседает напротив тебя. Но только на этот раз тебе не обмануть меня.

– Я утомил вас, синьор Шульц?

– Что вы! Просто немного кружится голова от вашего превосходного вина.

– Может быть, кофе?

– С превеликим удовольствием выпью чашечку. Мы, немцы, начинаем и кончаем день кофе.

– Сейчас распоряжусь, а вы, пожалуйста, пройдите в кабинет.

Полная багряная луна, напоминая гигантский апельсин, поднималась над горизонтом, и Григорий залюбовался красотой вечернего неба. Как хотелось ему побродить сейчас среди развалин древнего Рима! Днем он видел их только издали, величественные и трагические на фоне ярко-голубого неба. При лунном сиянии это впечатление, должно быть, еще усиливается, ведь ночью все воспринимается острее. Кто-то из философов назвал архитектуру застывшей музыкой. Обрывки какой же симфонии гигантов донеслись к нам через века?

– Пожалуйста, вот сигары и сигареты, прошу сюда! Эти кресла очень удобны именно для кофепития.

Из соседней комнаты донесся скрип колесиков. Григорий краешком глаза увидел, как какая-то женщина вкатила передвижной столик.

– Оставьте все, как есть, и можете идти! – приказал Витторио и вдруг воскликнул: – Что с вами, вам плохо?

– Простите, синьор, но я… я…

Знакомый голос заставил Григория обернуться.

– Лидия!

– О, синьор Гольдринг! Так это действительно вы? Я чуть не упала в обморок… Нам писали, нам написал синьор Лютц… что вы, что вас… Он так горевал, и мы с Куртом тоже… Уф, даже ноги не держат…

Григорий вскочил, пододвинул Лидии стул. Она со страхом взглянула на Витторио и, наткнувшись на его острый взгляд, поспешно сказала:

– Нет, нет, я пойду. Извините, синьор Рамони, я, наверно, позволила себе что-то лишнее… Синьор Гольдринг, я хочу… Я надеюсь…

– Ну конечно, мы еще поговорим. А сегодня крепко поцелуйте за меня Курта.

Последних слов Лидия, должно быть, уже не слышала, так поспешно она вышла из комнаты. Григорий повернулся к Витторио и весело, непринужденно рассмеялся.

– Вот это да! Словно в театре или кино. Вас, конечно, удивила эта сцена, но прежде чем объяснить, разрешите отрекомендоваться вторично: барон Генрих фон Гольдринг! – Григорий щелкнул каблуками, – кстати, расстрелянный американскими оккупационными властями. Отсюда слухи о моей смерти. Отсюда и перевоплощение в Фреда Шульца. А Лидия – жена моего бывшего денщика, с которым мы расстались еще в Кастель ла Фонте.

Напряжение, сковавшее мускулы на лице графа Рамони, постепенно ослабевало, а при последних словах совершенно исчезло.

– Кастель ла Фонте? – воскликнул он возбужденно. – Погодите! Значит, это о вас мне писала Мария-Луиза? О том, как героически вы вели себя в истории с заложниками, спасая дядюшку и ее жениха от рук гарибальдийцев.

– К сожалению, я не смог спасти ее саму. Ни ее, ни графа, ни майора Штенгеля… Скажите, вам так и не удалось узнать, кто взорвал замок?

– Говорят, какой-то эсэсовский генерал. Но никто не мог назвать его фамилию. Для своих мемуаров я храню списки тех, кого мы переправили в Испанию, Португалию и вообще за границу. Я тщательно проверил списки, но ни одного имени, связанного с Кастель ла Фонте, не нашел.

Громкий, прерывистый звонок разорвал вечернюю тишину.

– Кто это может быть так поздно? – Витторио поднялся, чтобы выяснить, в чем дело, но не успел сделать и нескольких шагов, как дверь кабинета резко дернули. На пороге стояла девушка. Грудь ее высоко вздымалась, глаза гневно блестели.

– Витторио, вам не мешало бы обучить вашу челядь вежливости! Я полчаса звоню, полчаса объясняю, что мне необходимо вас видеть, а они расспрашивают, кто я и по какому делу, словно я прошу аудиенции у самого папы.

– Марианна! Во-первых, вы звонили всего несколько секунд, во-вторых, не мешало бы поздороваться, тем более что у меня гость. Разрешите познакомить: Фред Шульц, а это – моя невеста Марианна Висконти.

Девушка густо покраснела. Ослепленная гневом, она, должно быть, и впрямь не заметила постороннего человека.

– Вы могли бы предупредить, что мы не одни.

– Я только что это сделал.

Поборов смущение, девушка рассмеялась и протянула Григорию руку:

– Я произвела на вас ужасное впечатление! Правда?

– До сих пор я никогда не приходил в ужас при виде молодости и красоты. И очень сожалею, что вынужден распрощаться с вами.

– Из-за меня? Из-за моего неожиданного появления?

– Упаси боже! Просто я уже давно злоупотребляю гостеприимством нашего уважаемого хозяина.

– А если я очень, очень попрошу вас остаться? Витторио, не отпускайте своего гостя! Позаботьтесь о собственной безопасности. Я готова изуродовать вас, разорвать на кусочки.

– Вы видите, какая мне грозит опасность. Не станем гневить Марианну, да и я не могу отпустить вас одного в такое позднее время.

Григорий сел, в душе проклиная заботливость Рамони. Как же поговорить с Лидией? Наверняка она будет ждать его где-нибудь в саду или у ворот. А что, если…

– Синьор Рамони! Меня немного волнует деталь, связанная с нашим разговором о Кастель ла Фонте. Это относится к проклятому барону, которого якобы встретила ваша горничная. Хотелось бы убедиться, что она ошиблась. Ненужные разговоры вокруг его имени…

– И попросите принести на террасу стакан холодной воды, – поспешно уточнил Григорий. – Я немного освежусь, побеседую с Лидией, а вы тем временем поговорите с синьориной. Надеюсь, что когда я вернусь, то найду вас целым и невредимым, – смеясь, добавил он.

В дальних уголках сада было еще темно, но цветник перед террасой уже светлел в колеблющемся призрачном сиянии луны. Словно принцессы на приеме, горделиво и церемонно покачивали головками розы. Снежно-белые звездочки табака склонялись к их ногам. Кудрявые верхушки гелиотропов украшали грядки, напоминая легкие облачка… К сладкому нежно-вкрадчивому запаху цветов примешивался терпкий аромат трав, который ветер приносил с дальних холмов.

Григорий прошелся по дорожке до ворот и обратно. У террасы он остановился – навстречу шла Лидия и несла на блюдечке стакан воды.

– К черту воду! – Григорий выплеснул ее на цветы и положил руки на плечи молодой женщины. – Теперь давайте поздороваемся по-настоящему. Как вы живете, что поделывает Курт?

– Он в Германии, поехал к матери… О, синьор Гольдринг! Я так волновалась, так старалась, чтобы не допустить…

– Вы разговариваете с Фредом Шульцем и только это имя должны помнить. Договорились?

– Понятно… Но вы, неужели вы должны скрываться?

– Поверьте мне, не от старых друзей. Но этого требует дело!

– Выходит, я разоблачила вас перед Рамони? Что я наделала!

– Успокойтесь, это получилось очень кстати.

– О, вы знаете, что это за дом! Не верьте Рамони ни в чем, не верьте… ему и Джузеппе… Они…

– Лидия, милая Лидия, я сейчас должен вернуться. Нельзя, чтобы Рамони что-либо заподозрил. Поэтому давайте договоримся о главном: где и когда я могу вас увидеть?

– У меня дома. Рано утром или поздно вечером. Я уже написала свой адрес – вот! Когда Рамони сказал…

– Хорошо, хорошо… Матини жив и здоров? В Риме?

– Да. Правда, на несколько дней уехал в Анкони.

– Напишите его адрес на том же листочке и засуньте под подкладку моей шляпы. Она в передней, серая. Не спутаете?

– Конечно.

– Скажите, вы могли бы подыскать место, где можно спрятать женщину с ребенком?

– Я посоветуюсь с друзьями. Что-нибудь найдем. Это срочно?

– Еще не знаю. Сначала я сам должен ее разыскать.

– Может быть, вам и в этом нужна помощь?

– Очень. Ее зовут Агнесса, фамилия Менендос. Дочка – Иренэ. Остановились они, скорее всего, недалеко от Ватикана. В пансионате или скромной гостинице. Девочка – инвалид, ее возят в коляске. Приехали они из Испании.

– Запомнила. Если Матини уже дома, может быть, сказать ему о вашем приезде?

– Не надо, я приехал не один, а с человеком, от которого должен все скрывать. Потом расскажу.

– Когда вас ждать?

– Постараюсь прийти как можно скорее. Все зависит от обстоятельств… А теперь прощайте, мы заболтались. Впрочем, еще один вопрос: Курт получил мое письмо из Мадрида?

– Ни строчки. Мы дважды переезжали, может быть, поэтому.

– Гм… может быть и так.

Григорию тоже хотелось верить, что письмо затерялось в дебрях какой-нибудь итальянской почтовой конторы, но в сердце уже закралась тревога. Ведь не исключен и другой вариант. В Мадриде письмо задержала цензура. Как ни обдумывал он каждое слово, но что-то же могло возбудить подозрение контрразведки. Допустим, произошло именно так. С какими бы данными вышел на поиски анонимного адреса он сам, Григорий Гончаренко? Фамилия адресата и его национальность – раз, дата отправления письма – два, письмо написано по-немецки – три. Значит, аноним – тоже немец, проживающий в Испании… Курт Шмидт. С кем он может быть связан в Испании? Очевидно, не с девушкой и не с родственниками. Ведь бежали туда люди иной социальной прослойки, в основном нацисты. Будь у Курта среди нацистов влиятельный родственник, парень не служил бы денщиком, а занимал бы должность повыше. Итак, связи у него могут быть только по линии служебной. Например, с его гауптманом бароном фон Гольдрингом. А куда девался Гольдринг, очень легко узнать у Думбрайта и Нунке. Стоит только испанской контрразведке обратиться в школу «Рыцарей благородного духа» – и на Фреда Шульца падет подозрение. Тем более что дата отправления письма совпадет по времени с его пребыванием в Мадриде. Правда, раньше надо докопаться до личности Курта Шмидта. Но и это дело несложное. Не такое уж сложное… Чушь, я просто нервничаю… Испания большая. Почему именно школа неподалеку от Фигераса привлечет внимание контрразведки? Не может этого быть! А запеленгованная радиопередача? Нунке и Думбрайт пришли тогда к единодушному решению: кто-то прятался в таверне и передавал шифровки. Так было спокойнее для руководства школы. А вот испанская контрразведка, поверила ли она в эту версию? Ему, Григорию, собственно говоря, наплевать, как все обернется: еще неделя, ну, две… А вот Домантович, Домантович…

Фред Шульц вернулся в кабинет с таким беззаботным видом, что ни Рамони, ни Марианне даже в голову не пришло, как сильно он взволнован.

– Ночные феи просили передать вам, синьорина! Осторожно, осторожно, не уколитесь!

– О, какая прекрасная роза! Вы настоящий рыцарь, синьор!

– Буду очень рад. Конечно, если не возражает ваш жених.

– А может, и мы с вами отбросим церемонное «синьор» и все вместе выпьем на брудершафт? – Рамони вопросительно взглянул на своего гостя и взял бутылку.

– Тогда мне еще приятнее будет ваше и Марианнино общество!

Рамони разлил коньяк и первый поднял бокал.

– За наше знакомство, Фред!

– За будущее – ваше и Марианны!

Коньяк был не очень крепким и не лучшей марки, но девушка заметно опьянела. Она начинала говорить об одном, перескакивала на другое, бросала колкие замечания в адрес Витторио, а то вдруг некстати смеялась или чуть ли не плакала. По отдельным репликам Григорий понял, что граф не явился на свидание, выставив девушку на всеобщее осмеяние. Но по всему чувствовалось – не это главная причина ее раздражения, неуверенности, беспокойства. Она таилась глубже, подтачивала сердце и душу. Марианна напоминала тонкий, надломленный тополек, который гнется от ветра, трепеща всеми листочками.

Поймав мрачный взгляд Витторио, Григорий глазами указал на Марианну. Тот утвердительно кивнул.

– Марианна, пора ехать. Я отвезу Фреда, потом вас.

– Но я еще не осмотрела как следует ваш кабинет!

Девушка вскочила с места и стала разглядывать картины и разные безделушки на письменном столе. Вдруг она вскрикнула:

– Мой подарок! Вы его сломали!

– Завтра же отвезу ювелиру, он приделает новое лезвие, – успокаивал ее Витторио и хотел было обнять девушку за плечи. Она выскользнула, рукой отстранила Рамони и, упав головой на стол, зарыдала.

– Плохая примета… Плохая примета… Боже, какая плохая! – прорывалось сквозь слезы.

Ни Григорий, ни Витторио, ни сама Марианна не догадывались тогда, как быстро оправдаются тяжелые предчувствия девушки.

2
На сцене появляются трое

– Синьор Матини уже вернулся?

Стефания оголенной по локоть рукой вытерла пот со лба, кряхтя, разогнулась и бросила выбивалку на кучу половиков. Прежде чем ответить, она цепким взглядом окинула фигуру молодой женщины, как бы взвешивая: ответить той просто «нет» или рассказать более подробно, куда и зачем поехал доктор и как Бог вознаградил его за все лишения, вежливость и доброе сердце.

Скромный наряд и отсутствие косметики говорили в пользу незнакомки, но сухой блеск глаз, прерывистое дыхание, нетерпеливая страстность, с какой она ждала ответа, вызывали подозрение:

«Второй раз приходит и так горюет, что не застала. Гляди-ка, прямо глазами ест! А уж если женщина начинает бегать за мужчиной… если начинает преследовать его… известно, чем тогда кончается. Десятью дорогами станет обходить ее, так она опостылеет, какой бы красавицей ни была…»

Засидевшись в девушках, Стефания, однако, считала себя знатоком мужских сердец, созданных по особому образцу и подобию и совершенно отличных от женских! Сейчас Стефания, отстаивая интересы Матини, которого она вынянчила, тем не менее не могла побороть чувство жалости к незнакомке.

– Уехал, и ни слуху, ни духу. Все они одним миром мазаны.

Растерянность, почти отчаяние промелькнуло на лице женщины. Минуты две она стояла, словно колеблясь, сказать или не сказать, потом молча кивнула и быстро пошла к воротам.

На улице силы, казалось, совсем покинули Агнессу. Прижавшись плечом к ограде, женщина бессмысленно глядела вперед, не решаясь двинуться с места, не зная, куда идти. Ведь она не могла вернуться домой ни с чем.

Волнения, связанные с путешествием, и усталость после дороги окончательно свалили Иренэ. Она лежала неподвижно, словно куколка, не подавая голоса. Только из куколки в свое время выпорхнет красивая бабочка, а Иренэ… сможет ли она когда-нибудь хотя бы встать на ножки?

Вначале все как будто шло хорошо. В небольшой гостинице на Кола ди Риенцо Агнесса сняла неплохой номер: солнечный, с большим окном и балконом. Иренэ очень радовалась, что они живут недалеко от Ватикана. Сам воздух здесь казался ей целебным. Но уже на следующий день девочка стала слабеть, а после тревожной ночи не смогла сесть. Вместе с этим пришло полное равнодушие ко всему и ко всем.

Оставив девочку на служанку, которую ей порекомендовала хозяйка гостиницы, Агнесса бросилась разыскивать Матини, успокаивая себя тем, что через полчаса придет знающий врач, и не просто врач, а еще друг Фреда, а уж он-то не оставит их без помощи. На поиски нужного номера по улице Двадцатого Сентября ушла масса времени. Таксист нарочно плутал по городу, а когда наконец Агнесса нашла дом, в котором жил Матини, выяснилось, что доктор в отъезде. За вознаграждение в тысячу лир шофер обещал помочь беде.

– Доктор, пхе… я привезу вам профессора, первейшее светило Рима. Мертвых поднимает с постели! Четверть часа, и будет у вас.

Но «светило», наверно, давно угасло, а скорее всего существовало только в воображении шофера. И уже только вечером хозяйка гостиницы привела в номер болезненного вида старика, который плохо видел, плохо слышал и, очевидно, давно оставил практику. Осмотрев больную, он долго сидел, задумавшись, над рецептурным бланком.

– Не знаю, синьора, правильно ли вы меня поймете. Все вы уж слишком верите в исцеляющую силу лекарств. Но эликсира жизни, синьора, нет. Что же, я выпишу вам одну микстуру. Надеюсь, она облегчит нынешнее состояние девочки… учтите, я говорю только о нынешнем состоянии. А больной необходимо специальное систематическое лечение, и мой вам совет – не теряйте времени.

«Не теряйте времени… не теряйте времени…» Словно маленькие молоточки, эти слова непрерывно, днем и ночью стучат в висках. Как надеялась Агнесса, что хоть сегодня застанет Матини и он ей что-то посоветует! А выяснилось – снова надо ждать, ждать неизвестно сколько, надеяться неведомо на что.

С улицы Двадцатого Сентября Агнесса вышла на дель Квиринале, машинально миновала перекресток, где ей надо было свернуть на площадь дель Пополо. Брать такси не хотелось. Агнесса, запертая в четырех стенах гостиничного номера, чувствовала себя физически скованной. Даже у себя дома, в большой вилле, окруженной садом, властная потребность двигаться швыряла женщину на спину коня, и она мчалась наугад, без цели, только бы видеть перед собой простор, слышать, как свистит в ушах ветер, жадно глотать пьянящий, ароматный воздух. Теперь, в этом большом городе, весь мир ограничен для Агнессы маленькой точечкой. Такой крошечной, что даже Пресвятая Мадонна ее не увидит. Ведь за каждым окном, за каждой стеной к ней простирают руки, умоляя отвести беду. Где уж Мадонне услышать голос Агнессы, которая даже на этой улице затерялась, словно песчинка на укатанной дороге. А если взять весь город, весь мир… Сколько их, таких матерей, как она, обращает свои мольбы к небу? Нет, не надо думать об этом, а то становится так страшно. Так страшно, что хоть головой в Тибр.

Большая зеркальная витрина кондитерской на дель Корсо искушала прохожих тысячами соблазнов. Сегодня ее оформили по-новому. Маленькие гномики в ярких одеждах катили крохотные тачечки, наполненные мелкими разноцветными леденцами. Гномики сновали взад и вперед среди возвышений из конфет и пирожных, огромных тортов и шоколадных пирамид. Маленькие человечки двигались так весело и быстро, совершали такие головокружительные виражи, что витрина привлекала внимание не только детворы, но и взрослых. Невольно остановилась и Агнесса.

«Может, Иренэ тоже посмеялась бы», – подумала она с тоской и сразу вспомнила о подарке для девочки.

Реклама сделала свое – в кондитерской было людно, как никогда. Продавцы едва успевали взвешивать, заворачивать пакеты, приветливо улыбаться, извиняясь за то, что посетителям приходится ждать.

– Так проходит день, – пожаловалась молодая женщина, которая стояла у прилавка рядом с Агнессой. Нетерпеливо покусывая губу, она прибавила: – Если времени у тебя в обрез, обязательно что-то тебя задержит. Вы не замечали?

– Я не тороплюсь, синьора, а вы, я вижу, спешите, – Агнесса чуточку посторонилась.

– О, вы не так меня поняли! Уверяю вас, я совсем не имела в виду… Хотя… если несколько лишних минут не имеют для вас значения… – женщина подняла на Агнессу красивые зеленоватые глаза и благодарно улыбнулась. – Мне для больного, – обратилась она уже к продавщице, – что-нибудь вкусное, но не обременительное для желудка. Как вы думаете, вон те пирожные-безе…

– Именно это я и хотела вам предложить.

Когда женщине с зеленоватыми глазами вручили покупку, она снова повернулась к Агнессе:

– Еще раз спасибо, синьора!

– И вам тоже. Вы подсказали мне, что купить для больной…

Присмотрись Лидия повнимательней к красивой, грустной женщине, может, она бы и догадалась, что рядом с ней стоит та, которую ей поручено разыскать. Но Лидия спешила, Агнесса тоже.

…Придя на дель Корсо, чтобы купить самое лучшее и свежее, Лидия потеряла массу времени. Даже автобусом в район Трастеверэ отсюда не скоро доберешься. А от остановки до дома Чезаре идти да идти…

Прошлый раз Лидия была у Чезаре вместе с Куртом. Тогда они хорошо провели вечер – слушали пластинки, танцевали, вместе готовили ужин. И разговор за бутылкой вина был непринужденным, душевным. Вначале Лидия немного побаивалась Чезаре. Все-таки известный журналист. Но после того вечера, когда даже неразговорчивый Курт…

Ох, как ни убегаешь от этих мыслей, как ни заставляешь себя думать о другом, а неизбежно возвращаешься к тому, что болит. После отъезда Курта к матери в Германию Лидия совершенно потеряла покой. Она знает, чувствует – не может он разделить свое сердце пополам. И дело не в матери, та бы с радостью переехала к ним, дело в другом: Курт сам не может жить на чужбине.

– Не поеду! Ни за что на свете! – категорически заявила Лидия, когда он в первый раз заговорил о переезде. – Почему я должна уступить, а не ты?

– Потому, что я, как немец, больше виноват перед миром! И долг всех честных немцев – создать такую Германию, которая оправдала бы их перед человечеством.

– Можно подумать, что ты вслух читаешь газету… Человечество! Какие пышные слова! За счастье людей можно бороться и тут, в Италии. В любом уголке земного шара. Ты же и здесь не сидишь сложа руки.

– Надо быть там, где может вспыхнуть пожар. Когда откуда-нибудь доносится запах гари, люди бросаются туда.

Они неоднократно возвращались к этому разговору, и всякий раз в душе Лидии нарастало смятение. Она понимала Курта, видела, что ей не уйти от окончательного решения. Но Лидия все время уклонялась от ответа, потому что тоже не могла разделить свое сердце пополам. Здесь земля ее предков, здесь родные сердцу могилки, здесь она вместе с партизанами боролась против фашизма.

В автобусе было жарко, голова кружилась от мыслей и духоты. Лидия стала пробираться к двери и все же чуть не проехала свою остановку. Пришлось спрыгнуть на ходу.

– И все им некогда, все им некогда, – ворчала дородная, пожилая женщина, оказавшаяся рядом. Потом более мягко спросила: – Болит?

Лидия пошевелила ногой – ни капельки.

– Ну, твое счастье, девушка!

Нога действительно не болела, но ремешок на босоножке вот-вот оборвется. Лидия шла, ступая очень осторожно. Но как ни старалась она перенести центр тяжести на левую ногу, беда все-таки произошла. Правда, во дворе дома, где жил Чезаре.

Присев у лестницы на какой-то ящик, молодая женщина вытащила из прически металлическую шпильку и, орудуя ею, пыталась закрепить проклятый ремешок. Но тугая проволока не сгибалась, несмотря на все старания Лидии.

«Ну и черт с ним!» – Лидия тряхнула головой и рассмеялась, представив себе, как она выглядит… На одной ноге босоножка, на другой только носок, в руках нарядные перевязанные ленточками свертки, а рядом на пальце болтается злополучная босоножка. Женщина прислушалась, не спускается ли кто-нибудь по лестнице, и вдруг отпрянула назад. Наверху хлопнула дверь, послышались тяжелые мужские шаги.

Как часто людям может сослужить службу случай или какая-нибудь мелочь! Не спрыгни Лидия с автобуса, не порвись ремешок, и она не увидела бы того, кто спускался по ступенькам. А возможно, и столкнулась бы с ним лицом к лицу. Этого-то Лидии хотелось меньше всего.

Джузеппе!

Откуда он шел? Почему оказался именно на этой лестнице? Случайно он сюда попал или с определенной целью?

Встревоженный вид Лидии обеспокоил Чезаре.

– Что, плохие новости?

– Нет. Просто захромала на одну ногу. Видите? – Лидия рассказала о своем неудачном прыжке и даже рассмешила больного. Улыбка, коснувшись губ, отразилась в глазах, осветив бледное, измученное лицо.

Пока тетка Чезаре готовила чай, Лидия разложила по тарелочкам пирожные, бананы, ананас и пошла в кухню мыть виноград. Тетка стояла у плиты, кончиком платка вытирая глаза.

– Вы видели, что они с ним сделали? – женщина повернула к гостье заплаканное лицо.

– А что говорит врач?

– Обострение процесса в легких. Из-за травм. Эти изверги топтали его ногами.

– В газетах было, что они арестованы.

Старушка безнадежно махнула рукой:

– Ну и что! Разве это прибавит Чезаре здоровья?

На глаза Лидии тоже набежали слезы, но она поспешила вытереть. Нельзя, чтобы бедняжка видел ее волнение, и вообще нечего сокрушаться прежде времени. Может быть, все не так страшно, как кажется.

Когда Лидия вернулась в комнату, больной лежал, закрыв глаза. Страх закрался в сердце молодой женщины. Как он исхудал! Только что его лицо озарял горячий, живой взгляд, теперь же оно казалось вылепленным из воска, окаменевшим.

Лидия тихонько, на цыпочках, прошла вглубь комнаты, села на низенькую скамеечку, прижалась спиной к прохладной стене. Хотелось закрыть глаза, так легче думается, ничто тебя не отвлекает.

А мыслей в голове столько, что никак не соберешь их воедино. Как это произошло? Ведь воевали же они с фашистами, чужими и своими, и не какая-то горсточка людей, а огромная армия, можно сказать, весь народ. Сколько пролилось крови… Казалось, вымели из своего дома весь этот мусор. А оказалось, не весь. Мели размашисто, да не очень тщательно. Курт, ты не прав, бить в набат надо не только в твоем доме, а и в моем! Если бы я была более опытной, если бы я знала…

– Лидия, почему у вас такой грозный взгляд? – Чезаре, опершись на локоть, старался подтянуться повыше, но закашлялся и упал на подушки.

– Дайте, я помогу вам! Вот так… ну, теперь удобно?

– Прекрасно… Так почему же вы, синьора, хмурились?

– Думала о тех мерзавцах, которые чуть не убили вас… Хорошо, что на месте оказались свидетели. Иначе этих бандитов не арестовали бы. Надо, чтобы в суде…

– Вы наивная женщина, Лидия. Суд если и будет, то скорый и не справедливый…

– Надо не ждать, пока они набросятся, а стрелять самим.

– Вы хороши в гневе, похожи на амазонку.

– Вот и буду воевать. Уверяю вас, я обязательно поеду в суд!

– И Рамони узнает, кто вы?

Если раньше Чезаре говорил полушутя, то теперь глаза его сердито поблескивали.

Лидия в замешательстве некоторое время молчала.

– Тогда надо отправить в суд других, – заговорила она, не сдаваясь. – Целую делегацию. Чему вы так иронически улыбаетесь?

– Чего они стоят, эти три головореза! Целиться надо в другую мишень. И целиться не из ружья, а… – он схватил со столика, придвинутого к кровати, стопку густо исписанных листочков, – а из этой дальнобойной пушки.

– Они пулями, кастетами, а мы их пером? Вы говорите, три негодяя, покушавшиеся на вас, ничего не весят? А если они убьют и изувечат одного, второго, третьего?

Заметив, что спор утомил Чезаре, Лидия заговорила о другом, о различных жизненных мелочах…

Ей очень хотелось рассказать о своей встрече с Джузеппе, но она боялась волновать больного.

A тем временем троица, над которой Лидия только что учинила суд, чувствовала себя превосходно. И находились они вовсе не в тюрьме, как следовало ожидать, а за много кварталов от дома Чезаре, в квартире Джованны, любовницы одного из арестованных – Паоло.

Джованна собиралась уходить и, сидя у туалетного столика, прихорашивалась, укладывая волосы то так, то этак.

– Слишком уж долго ты вертишься перед зеркалом, – буркнул Паоло. Его злило, что он не может побыть один на один с девушкой, что она уходит, что намерена заняться делом, которое ему не по душе.

– На одно место собирается поступать чуть ли не десять человек. И учти, отбирать будут не только по голосу. А тебе хочется, чтобы я выглядела неряхой.

– Ты знаешь, чего я хочу: порядочной девушке не место в баре.

– Хватит. Говорено-переговорено! Мне все равно, где петь, хоть в аду. Только бы выбиться в люди. Осточертело выколупывать грязь из-под чужих ногтей.

– A там ты сама с руками и ногами увязнешь в грязи.

– Ну знаешь, не тебе читать мне мораль… Я еще в тюрьме не сидела.

– Попридержи язык. А то я так разукрашу тебя… – Паоло, сжимая кулаки, вскочил с места.

– Только посмей! Я приютила их, а он…

– Паоло! Джованна! Вы что, взбесились? Хорошее прощание перед разлукой. – Пьетро встал между девушкой и приятелем. – Эрнесто, налей им вина, пусть пьют мировую!

– Она выпила десяток сырых яиц, а ты – вино, – насмешливо хмыкнул Эрнесто, показывая на тарелку, полную яичной скорлупы, стоящую на подоконнике.

– И представьте, мальчики, ни одной сигареты сегодня. Так сосет, сосет… Перед тем как идти, одну все же выкурю. У тебя какие, Пьетро?

– С виа дель Гамберо, от дядюшки Сэма, «Кэмел». Устраивает?

– Еще бы!

Присев к столу, Джованна ждала, пока ей дадут прикурить. Паоло неохотно вытащил из кармана зажигалку, вспыхнул желтый огонек.

– Уже не сердишься? – прикуривая, Джованна подняла на Паоло черные глаза, удлиненные косметическим карандашом. В них было все: страх и неуверенность, вызов судьбе и покорная готовность примириться с поражением. – Я нервничаю, я так нервничаю, – призналась она.

«У тебя для этого есть все основания», – подумал Паоло, но ничего не сказал, только успокаивающе погладил девушку по руке.

Когда Джованна ушла, все почувствовали облегчение. Озабоченная своими делами, она не очень-то расспрашивала, куда они едут, ее удовлетворил короткий ответ: «На север». Но в любую минуту в ней могло проснуться женское любопытство, и пришлось бы изворачиваться, а они толком даже не договорились, что отвечать. Их самих ошеломил внезапный ход событий, неожиданное освобождение из тюрьмы. А еще больше – задание, которое они получили. Теперь, без посторонних свидетелей, можно было со всех сторон обсудить то, что сказал им Батисто.

– Ну так что, ребята? – брови Эрнесто высоко поднялись и, словно два вопросительных знака, замерли на изборожденном морщинами лбу.

– A то, что нас не спросили, куда отправить, и не станут спрашивать в дальнейшем. Приказано – выполняй! – Пьетро зевнул, потянулся до хруста в суставах и улегся на диван, перебросив через валик длинные ноги. – Впрочем, я даже не возражаю! Место курортное, обязанности не столь уж сложные…

– «Приказано – выполняй!» – передразнил Эрнесто. – Дурак! Что, если нам самим пошарить на вилле Петаччи? Не может быть, чтобы Кларетта вместе со своим братцем Марчелло не припрятали что-нибудь понадежней. Они ведь гребли деньги лопатами. А драгоценности? Не так уж Кларетта была глупа, чтобы надеяться на вечную любовь дуче. Вот и надо…

– Так, так, продолжай, что же ты замолчал? – глаза Паоло сузились, в глубине вспыхнули злые искорки. – Ну?

– Какая муха тебя укусила? Я же еще ничего не сказал, а только высказал предположение… В конце концов, я забочусь не только о себе!

– Ты позаботься именно о собственной персоне! А то может так случиться, что и костей не соберешь… Думаешь, один ты умный, а все остальные дураки? Да на этой вилле каждый камушек ощупан и обнюхан.

– На кой черт тогда ее охранять?

– Ты с рождения дурак или только притворяешься? Батисто полчаса болтал всякий вздор, словно кол забивал нам в голову, а ты, выходит, только глазами хлопал… Пьетро, объясни ему, я ведь нетерпелив и как только начинаю вдалбливать науку, у меня сразу же чешутся кулаки…

– Миленький мой, послушай и запомни: Кларетта до конца была с дуче. Их вместе расстреляли, вместе выставили для глумления на миланской площади. Какая она была в жизни, нас не касается. Смерть возвеличила ее. Она навеки и всенародно поставила ее рядом с дуче.

– Пусть так, но при чем тут вилла? Какого черта ее надо охранять.

– Ты не догадываешься?

– Представь себе, нет! Для меня это слишком мудрено.

– Значит, память дуче для тебя ничто? Пусть ноги туристов топчут землю, по которой он ступал, пусть каждый, кому не лень, грязными башмаками лезет в его интимную жизнь, пусть по камешку растаскивают уютный уголок, где он так любил отдыхать… Тебе это безразлично?

– Демагогия. Громкие слова. Виллу охраняют не для этого. Батисто заморочил вам голову сказочкой для младенцев. Здесь кроется другое. Помяните мое слово, и дураки мы будем…

– Прикуси язык, пока тебе его не укоротили, – вскипел Пьетро. – Нам дано определенное задание, и это задание мы обязаны выполнить. А всякие домыслы – не нашего ума дело.

– Не знай я этого Батисто, как облупленного…

– Батисто, Батисто… неужели ты думаешь, что он что-то решает? – вмешался Паоло. – Такая же пешка, как мы, только рангом повыше. За ним стоят другие. Тебе же впредь советую: прекрати эти разговоры.

– Ого! Командир нашелся! – огрызнулся Эрнесто, но, увидев, как наливается кровью лицо Паоло, сразу же стушевался. – Я же с вами по-дружески, а ты…

– Хватит, ребята! Сцепились, словно петухи. – Пьетро встал с дивана. – Давайте лучше допьем, что осталось, и сразимся в карты.

Все уселись за стол. У них были разные характеры и внешности, но выражение лиц было схожим: высокомерие и настороженность, жестокость и трусость.

Еще с утра наэлектризованные неожиданной перспективой освобождения из камеры предварительного заключения, они представляли себе свой выход на свободу совсем иначе. Каждый мечтал как можно скорее окунуться в обычный мир личных интересов и привычек. Поэтому заявление Батисто о том, что они должны покинуть Рим, неприятно всех поразило. И весь день друзья злились, придирались друг к другу, нервничали.

Приход посланца от Батисто положил конец очередной ссоре, а присланные деньги окончательно утихомирили страсти. Паоло, Эрнесто и Пьетро, поглубже нахлобучив шляпы, стали осторожно спускаться по лестнице, оставив на столе пустые бутылки, огрызки сыра, пепельницы, полные окурков. Во дворе было прохладно и пусто. Все с облегчением вздохнули. Никто не обратил внимания на женщину, с которой они столкнулись у двери. Возможно, потому, что она смущенно посторонилась. Знакомая покорность забитого жизнью существа при виде представителей могущественного сословия, молодости и силы. Не им же уступать ей дорогу!

Не оглянувшись, они вышли на улицу и уселись в машину. Та сразу тронулась.

– Ну вот, все хорошо получилось! – весело воскликнул Паоло. – Теперь гони!

Он не сказал бы так, если бы поглядел в заднее стекло: женщина, мимо которой они так беззаботно прошли, не поднялась к себе в квартиру, а вышла на улицу и внимательно глядела вслед машине.

Одного из пассажиров она узнала, хоть и не верила своим глазам.

«Этого не может быть… Он же арестован… Я обозналась…» – убеждала себя Лидия, глядя на опустевшую мостовую. А перед глазами во всех подробностях возникала отвратительная сцена, свидетелями которой они с Куртом стали вскоре после переезда в этот дом: пьяный Паоло, который ошибся этажом, стал звонить к ним в квартиру. Напрасные старания Курта выдворить его за дверь, слезы и вопли Джованны, прибежавшей за своим дружком, головы соседей, торчавшие над пролетом лестницы…

Нет, ошибиться она не могла – это был Паоло, а двое, которые шли следом за ним…

При мысли о том, кто были эти двое, у Лидии перехватило дыхание.

3
Журавль в небе

В полдень, когда асфальт стал мягким, словно воск, и собственную тень можно было измерить одним шагом, в небольшой траттории за отделанным под мрамор столиком сидели Григорий и Вайс. Перед ними стояли оплетенная лозой бутылка «Кьянти» и графин, наполненный ледяной водой. В помещении было пусто. Только хозяин, стоя за длинной оцинкованной стойкой, лениво переставлял бутылки с напитками. В конце стойки отчаянно размахивал резиновыми крыльями вентилятор, стараясь разрядить плотную массу спертого воздуха.

– Все же здесь прохладнее, чем на улице, – вяло заметил Вайс, и его красноватые глаза из-под белесых бровей скользнули по лицу Григория.

Тот не ответил. Рассматривая незатейливый узор на вспотевшем графине, Григорий думал об одном: как ему избавиться от Вайса хоть на два-три дня. За это время он успел бы съездить в Анкони, куда, по словам Лидии, поехал Матини, и посоветоваться с ним, как устроить Агнессу. Пока Вайс рядом, это невозможно. Приехав в Италию, он под разными предлогами все время липнет к Григорию, старается ни на минуту не оставлять его одного. Понятно, радист поступает так не по собственной инициативе, здесь чувствуется чья-то указующая рука, очевидно, Шлитсена. Еще в Испании, в школе «Рыцарей благородного духа», после того как был запеленгован радиопередатчик и установлено тщательное наблюдение за каждым, Григорий все время чувствовал на себе настороженный взгляд Вайса. Привлекает внимание еще одно: за какие заслуги Вайс переведен из радистов в преподаватели радиотехники? Чем он выслужился?

Так это или не так, а от Вайса надо избавиться. В крайнем случае, придется устроить так, чтобы Рамони отправил его куда-нибудь, конечно, под благовидным предлогом. Но это может вызвать подозрение у такого проныры, как Вайс. Лучше всего повернуть дело так, чтобы он сам отбыл куда-либо на несколько дней. А если придумать нечто, связанное с поисками падре Антонио и Агнессы?

– Мне вреден климат Италии, – прервал размышления Григория Вайс. – Слишком уж жарко.

– В России вы тоже, наверно, жаловались на климат, только по другой причине…

– Ну, Россия… Россия – вообще не место для цивилизованного человека… Там могут жить только азиаты…

– Что же тогда потянуло немцев в Россию?

– Мне кажется, вы знаете это не хуже меня, – бросил Вайс и, помолчав, добавил: – Честно говоря, в России я пробыл очень недолго.

– Где же вы были?

Вайс на миг поднял полупьяные глаза на собеседника, потом взгляд его расфокусировался, и вот он уже глядит сквозь Григория, сквозь стены, в пространство, в пустоту, в свое прошлое.

– Где я был?.. Где я был? – в каком-то трансе повторяет Вайс, сжимая в кулаке недокуренную сигарету. – Я был в Заксенхаузене…

Его тусклые глаза вдруг ожили. Вайс прилег грудью на стол и, дыша перегаром в лицо Григорию, заговорил:

– Да, я был в Заксенхаузене… Но я не имел ничего общего с лагерем. Ничего общего! У нас была фабрика. Прекрасно организованная фабрика! Я служил с оберштурмбанфюрером СС Бернгардом Клюгером и Меркусом Пельцем. Вам что-нибудь говорит последняя фамилия? Вы о нем слышали? О, это человек с ясной головой и золотыми руками. Стоило ему только взглянуть на любую купюру, скажем турецкую лиру или аргентинское песо, и он мог изготовить точнехонькое клише, слышите, абсолютно точнехонькое!.. Да, Фред, по приказу руководящих органов рейха мы печатали деньги. Конечно, не лиры и песо, а доллары и фунты стерлингов. Поглядите! – он вытянул над столом руки. – Через эти щупальца прошли миллионы фунтов стерлингов! Вы даже не можете себе представить, какая это масса денег… А доллары! За неделю мы изготовляли их полмиллиона! Я считал и упаковывал деньги! Я бы мог соорудить из них постель, лечь и зарыться в них головой! Я бы мог… Эх, да что там говорить! Все уплыло сквозь эти пальцы…

Вайс замолчал. Лицо его покрылось обильным потом. Он уставился на свои длинные растопыренные пальцы, словно чувствуя, как хрустят в них новенькие банкноты, еще пахнущие типографской краской.

– И вам ничего не перепало?

Вайс опомнился. Потом, насупившись, неохотно бросил:

– Я был слишком мелкой сошкой по сравнению с другими. Боссы, заправлявшие делом, сбывали за границу фальшивую валюту и там обменивали ее на настоящую… Это они называли подрывом экономики враждебных стран и, почти не таясь, умножали свои доходы. А нам, мелкоте, ничего не перепало…

Григорий взглянул на Вайса. Серый, весьма скромный костюм, не очень свежая рубашка, замасленный галстук – все говорило о том, что владелец такого гардероба и впрямь не роскошествует. Не было это ни маскировкой, ни желанием остаться незамеченным в чужой стране. Тот же плохонький костюм он носил в Испании.

«Да, Вайс, с деньгами у тебя туговато. А жадность после Заксенхаузена возросла непомерно. Тебе, возможно, до сих пор снятся колоссальные пачки долларов и фунтов стерлингов, они душат тебя во время ночных кошмаров… И ты протянешь руку за лакомым кусочком, если тебе такой подсунуть. Еще бы! По крайней мере одну науку ты освоил превосходно: в мире, где ты живешь, главное – деньги!»

Григорий напряженно размышлял о том, как избавиться от своего опостылевшего спутника, выбирал один вариант, отклонял его, хватался за другой, тщетно стараясь убедить себя, что наконец-то он нащупал то, что нужно. Но трезвый ум предостерегал: не то, не так, этим его не заманить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.