Лоретта Чейз
Мисс Совершенство

Loretta Chase

MISS WONDERFUL

© Loretta Chekani, 2004

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Пролог

Лондон, поздняя осень 1817 года

Достопочтимый Эдвард Джуниус Карсингтон, граф Харгейт имел пятерых сыновей, на три больше, чем ему было необходимо. Поскольку Провидение благословило его двумя здоровыми наследниками, для его светлости было бы лучше, если бы остальные три ребенка оказались дочерьми.

В отличие от других титулованных особ граф ненавидел долги, а сыновья, особенно если это сыновья аристократа, обходятся безумно дорого. Скромное образование, которое требовалось получить девочкам из аристократических семей, можно было обеспечить и дома, тогда как мальчиков приходилось отправлять в частные школы, а затем в университеты. При правильном воспитании повзрослевшие дочери не попадают в переделки, из-за которых их отцу приходится платить огромные суммы, чтобы уладить скандал. В случае с сыновьями, исключить подобное возможно лишь если держать неразумных отпрысков взаперти, что кажется едва осуществимым.

По крайней мере это можно было сказать про сыновей лорда Харгейта. Унаследовав от отца привлекательную внешность, неиссякаемую энергию и силу воли, они с удручающей регулярностью попадали в неприятности.

Также стоит заметить, что дочерей можно выдать замуж совсем юными за сравнительно небольшие деньги, после чего за них начинают нести ответственность мужья…

А отцам сыновей приходилось покупать своим чадам места – в правительстве, в церкви или армии либо подыскивать им богатых жен.

За последние пять лет двое старших наследников лорда Харгейта выполнили свой долг, женившись. И теперь внимание графа было сосредоточено на третьем сыне – Алистере Карсингтоне.

– За те деньги, которые Алистер тратит на портного, сапожника, шляпника, перчаточника и разных галантерейщиков – не говоря уже о прачках, виноторговцах, кондитерах и прочих – я мог бы снабдить весь военно-морской флот, – пожаловался его светлость жене, укладываясь в постель.

Графиня Харгейт, статная темноволосая женщина, отложила книгу, которую читала в сторону и устремила взгляд блестящих черных глаз на супруга.

Сын, о котором идет речь, унаследовал внешность своего отца: такой же высокий и худощавый, как граф в молодости, с ястребиным профилем и глазами с тяжелыми веками, хотя у графа они были скорее карими, чем золотистыми, и более глубоко посаженными. В темно-каштановых волосах лорда Харгейта уже появились серебристые пряди. Оба обладали карсингтонским голосом, который от сильных эмоций походил на рычание.

– Ты должен положить этому конец, Нед, – сказала леди Харгейт.

Граф посмотрел на нее и вскинул брови.

– Раньше я уже говорила тебе, что Алистер слишком много внимания уделяет внешнему виду, потому что стесняется своей хромоты, и нам нужно быть терпеливыми. Но прошло уже два года с тех пор, как он вернулся с континента, а дела не улучшаются. Он, кажется, безразличен ко всему, кроме своей одежды.

Лорд Харгейт нахмурился:

– Никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда мы будем переживать из-за его неудач с женщинами.

– Ты должен что-то сделать, Нед.

– Я бы сделал, если бы знал, что именно.

– Какая чушь! – воскликнула жена. – Если ты можешь справиться с королевским отпрыском – не говоря уже о тех бестолковых джентльменах из палаты общин – ты, безусловно, сможешь справиться и с собственным сыном. Я уверена, что ты что-нибудь придумаешь. И лучше бы тебе поторопиться…

Неделю спустя лорд Харгейт вызвал к себе Алистера Карсингтона в кабинет и выдал «Список глупых трат», в котором указывалась их стоимость в фунтах, шиллингах и пенсах.

По меркам некоторых джентльменов, список был небольшим, однако степень ущерба репутации превышала норму, что Алистер и сам прекрасно понимал.

Ему не нужен был список, чтобы напомнить о его неудачных влюбленностях.

Когда ему было четырнадцать, это была Клара, золотоволосая, розовощекая дочь сторожа Итона. Алистер следовал за ней, как щенок, тратил все свои карманные деньги на подношения в виде сладостей и красивых безделушек. Однажды ревнивый соперник, местный юноша, бросил в адрес Алистера провокационное замечание. Спор вскоре перерос из обмена оскорблениями в драку, привлекшую толпу. Последовавшая драка между группой одноклассников Алистера с несколькими деревенскими мальчишками привела к двум сломанным носам, шести выбитым зубам, легкому сотрясению мозга и значительному ущербу имуществу. Клара плакала над избитым соперником и называла Алистера скотиной. Его сердце было разбито, он не беспокоился о том, что ему грозило отчисление за нападение, подстрекательство к беспорядку и уничтожение собственности школы.

Лорду Харгейту пришлось вмешаться, и это стоило ему немалых денег.

В возрасте шестнадцати лет Алистер влюбился в Верену, с которой познакомился во время летних каникул. Поскольку ее родители были людьми набожными и строгими, романы она читала украдкой и общалась с Алистером торопливым шепотом и с помощью тайных писем. Однажды ночью в соответствии с договоренностью он тайком пробрался к ее дому и бросил пригоршню камней в окно ее спальни. Он предполагал, что они разыграют что-нибудь вроде сцены на балконе из «Ромео и Джульетты», но у Верены были другие планы. Она сбросила вниз чемодан, потом спустилась по веревке из связанных простыней, заявив, что не намерена дольше оставаться пленницей в доме родителей и решила сбежать с Алистером. Он сразу же согласился, испытывая радостное возбуждение при мысли, что спасает прекрасную даму, попавшую в беду, и ничуть не тревожась о деньгах, средстве транспортировки, жилье и прочих подобных пустяках. Не успели они добраться до соседнего прихода, как их вернули. Ее взбешенные родители хотели, чтобы его осудили за похищение и сослали в Новый Южный Уэльс. Урегулировав эту проблему, лорд Харгейт предложил сыну найти какую-нибудь проститутку, вместо того чтобы бегать за благовоспитанными девственницами.

В семнадцатилетнем возрасте Алистер увлекся Китти, помощницей портнихи и обладательницей огромных синих глаз. От нее Алистер узнал о некоторых тонкостях женской моды. Когда на нее пожаловалась одна ревнивая высокопоставленная клиентка и Китти выгнали с работы, возмущенный Алистер опубликовал памфлет о несправедливости. Клиентка подала на него в суд за клевету, а портниха потребовала компенсацию за диффамацию и потерю клиентуры. Лорд Харгейт уладил дело обычным путем.

В девятнадцать лет пассией Алистера стала Джемма, фешенебельная модистка. Как-то раз, когда они ехали за город насладиться сельской идиллией, их экипаж остановили блюстители порядка и обнаружили в коробках Джеммы кое-какие краденые вещи. Она утверждала, что их подсунула завистливая соперница, и Алистер, поверив ей, произнес страстную речь о сговоре с коррумпированными официальными лицами, собрав вокруг себя толпу, которая, как это часто бывает, вышла из-под контроля. Ему был зачитан закон о подстрекательстве к бунту, и его бросили в кутузку вместе с нечистой на руку любовницей. И снова его выручил из беды лорд Харгейт.

В двадцать один год у Алистера была Эме, французская танцовщица, которая преобразовала его скромное холостяцкое жилье в элегантный вертеп. Она устраивала вечеринки, ставшие вскоре весьма популярными в лондонском полусвете. Поскольку вкусы Эме могли соперничать со вкусами покойной Марии Антуанетты, Алистер оказался в долговой яме, на пути в долговую тюрьму. Граф уплатил астрономическую сумму, пристроил Эме в гастролирующую балетную труппу и заявил Алистеру, что пора ему водить знакомство с респектабельными леди и перестать выставлять себя на посмешище.

В двадцать три года появилась леди Терлоу, замужняя любовница. В высшем свете любовные связи такого рода держали в тайне, чтобы не подмочить репутацию леди и избавить ее супруга от утомительной процедуры вызова на дуэль и судебного преследования, но Алистер не мог скрывать свои чувства, и ей пришлось положить конец их связи. К сожалению, слуга украл любовные письма Алистера и стал угрожать предать их гласности. Чтобы защитить любимую от скандала и гнева взбешенного мужа, Алистер, не имевший возможности собрать затребованную шантажистом огромную сумму, был вынужден обратиться за помощью к отцу.

В возрасте двадцати семи лет он совершил самую большую глупость. Джудит Гилфорд была единственной дочерью недавно получившей дворянское звание вдовы. Она вошла в жизнь Алистера в самом начале 1815 года. Вскоре он одержал победу над всеми соперниками, и в феврале было объявлено о помолвке.

Она была хороша собой и очень приятна в общении, но только на публике, а в частной жизни подвержена приступам дурного настроения, и, если немедленно не получала того, чего хотела, устраивала скандалы. Требовала к себе постоянного внимания, была крайне обидчива, зато сама могла оскорбить кого угодно. Она отвратительно относилась к родственникам и друзьям, плохо обращалась с прислугой и закатывала истерики, если кто-нибудь пытался ее урезонить, поэтому через пару месяцев Алистер впал в отчаяние: как джентльмену, ему не подобало разрывать помолвку.

Саму Джудит все устраивало, и он мог лишь надеяться, что попадет под копыта лошадей, утонет в Темзе или его зарежут разбойники. Однако одним поздним вечером, оказавшись на плохо освещенной улице, где случаи насильственной смерти были частым явлением, он споткнулся и, сам не зная как, оказался в объятиях роскошной куртизанки по имени Элен Уотерс.

Алистер снова безумно влюбился и снова не смог сохранить это в тайне. Джудит, узнав о случившемся, закатила публичный скандал и пригрозила судебным преследованием. Сплетники были в восторге, чего не скажешь о лорде Харгейте. Не успел Алистер опомниться, как его посадили на корабль и отправили на континент.

Как раз перед битвой при Ватерлоо.

На этом список заканчивался.

Алистер, прихрамывая, отошел от окна и, положив бумагу на письменный стол, за которым сидел отец, небрежным тоном произнес:

– Разве я не заслужил доверия? Ведь с весны пятнадцатого года не зарегистрировано ни одного эпизода.

– Ты не попадал в истории только потому, что бо́льшую часть этого времени был недееспособен, – возразил лорд Харгейт. – А тем временем счета от торговцев приходят целыми возами. Я не знаю, что хуже. Тех средств, которые ты расходуешь на свои жилеты, хватило бы, чтобы содержать целый гарем французских проституток.

Алистер не мог этого отрицать. Он всегда был очень разборчив в одежде. А в последнее время, возможно, уделял своей внешности больше внимания, чем прежде. Это отвлекало его от других мыслей. Он, к примеру, не помнил день и ночь 15 июня. Битва при Ватерлоо осталась пробелом в его памяти. Он старательно делал вид, будто не замечает изменившегося к нему отношения: поклонения, от которого хотелось выть, и приводившей в ярость жалости.

Он прогнал эти мысли, хмуро глянув на приставшую к рукаву пушинку, и едва удержался, чтобы не смахнуть ее. Это показалось бы нервным жестом. Почувствовав, что начинает потеть, он надеялся лишь, что отец закончит разговор до того, как увлажнится его накрахмаленный галстук.

– Я терпеть не могу говорить о деньгах: это вульгарно, но, к сожалению, сейчас это неизбежно. Если хочешь отобрать у младших братьев то, что принадлежит им по праву, то можешь продолжать в том же духе.

– Моих братьев? Почему ты так говоришь? – Он замолчал, заметив на губах отца некое подобие улыбки.

О, этот намек на улыбку никогда не сулил ничего хорошего.

– Позволь объяснить, – сказал лорд Харгейт.

– Он дает мне срок до первого мая, – сказал Алистер своему другу лорду Гордмору. – Ты когда-нибудь слышал о подобных драконовских условиях?

Он приехал к своему бывшему боевому товарищу в то время, когда тот одевался. Стоило Гордмору взглянуть на Алистера, как он тут же отослал из комнаты слугу, и, когда они остались одни, друг пересказал свой утренний разговор с отцом.

В отличие от большинства аристократов виконт отлично умел одеваться без помощи слуги, и в данный момент стоял перед зеркалом и завязывал галстук. Поскольку этот процесс включал не только завязывание узла, но и безупречно точное распределение складочек, на это уходило с полдюжины накрахмаленных полос тончайшего батиста, прежде чем удавалось достичь совершенства.

Алистер стоял у окна в гардеробной и наблюдал за этим процессом, хотя после утреннего разговора с отцом процесс завязывания галстука несколько утратил для него свою привлекательность.

– Твой отец для меня загадка, – заметил Гордмор.

– Он велит мне жениться на богатой наследнице. Представляешь? И это после катастрофы с Джудит!

Гордмор еще тогда сказал Алистеру, что единственный ребенок в семье не знает, что такое делить любовь и внимание родителей с братьями и сестрами, и бывает, как правило, эгоистичен и своеволен, а сейчас предположил, что должна же в Англии найтись хотя бы одна не слишком уродливая и не сварливая наследница.

– У меня и в мыслях нет жениться раньше лет сорока пяти – пятидесяти, – заявил Алистер. – Иначе это будет еще одна трагическая ошибка.

– Тебе просто не везло с женщинами, – возразил Гордмор.

– Нет, это фатальная черта характера, – покачал головой Алистер. – Я слишком легко влюбляюсь, причем всегда как мальчишка, а потом одна неприятность следует за другой. Почему бы моему папаше самому не выбрать для меня жену? Он наверняка разбирается в этом лучше.

И все же Алистер знал, что это будет его мучить. Он своей невесте не принесет ничего, и жить в финансовой зависимости от отца довольно трудно, но зависеть от жены, быть обязанным ее семье… При мысли о такой перспективе у него дрожь пробегала по телу. Он знал, что в других семьях младшие сыновья женятся на деньгах, и никто их не осуждает за это: так принято, но ему гордость не позволяла с этим смириться.

– Уж лучше бы он оставил меня в армии, – проворчал Алистер.

– Возможно, как и не он один, твой отец считает, что ты израсходовал отпущенную тебе долю везения на поле боя. Откровенно говоря, меня это радует.

Видимо, Алистер был не раз на волосок от смерти. Говорят, что враги убили под ним трех коней, что его рубили саблями и кололи пиками. По нему проскакали кавалеристы союзников, двое его раненых товарищей умерли на нем, его обобрали мародеры. Его приняли за мертвого, и он долгое время валялся в вонючем месиве под трупами. Когда Гордмор нашел его, Алистер и сам был почти трупом.

Правда, он этого не помнил, а лишь делал вид, что помнит. Из отдельных обрывочных воспоминаний других людей он составил общую картину, хотя не был уверен, что она соответствует действительности. Возможно, многое сильно преувеличено. Гордмор наверняка знал или хотя бы догадывался, что с головой у Алистера не все в порядке, но они никогда об этом не говорили.

– Отец мог бы позволить мне продолжать служить королю и отечеству, – сказал Алистер. – Тогда хотя бы не жаловался, что я веду праздный образ жизни.

– Но джентльмен и должен вести праздную жизнь.

– Только не я, – возразил Алистер. – К первому мая мне нужно найти способ самостоятельно содержать себя.

– Полгода, – пробормотал Гордмор. – У тебя еще полно времени.

– Надеюсь, что успею. Если к тому времени я не найду занятие, придется жениться на богатой наследнице. Если же не сделаю ни того ни другого, пострадают мои младшие братья – таково последнее слово лорда Харгейта.

После смерти отца графство и все прочие титулы, почести и привилегии наряду с большей частью семейной собственности отойдут Бенедикту, старшему брату Алистера. Как правило, права распоряжения крупной земельной собственностью распределяются именно таким образом, что позволяет не дробить их в течение многих поколений, но к старшему сыну перейдет и обязанность содержать младших сыновей. Чтобы оградить Бенедикта от этого бремени, его светлость приобрел кое-какую земельную собственность, которую предполагал презентовать в качестве подарка по случаю вступления в брак одного из сыновей.

Сегодня он пригрозил продать часть собственности, предназначавшейся одному или обоим младшим братьям, чтобы на вырученные деньги приобрести пожизненную ренту для Алистера, если он в указанные сроки не найдет себе средства к существованию или жену с богатым приданым.

– Уму непостижимо! Только твой отец мог придумать нечто подобное, – возмутился Гордмор. – Мне кажется, судя по коварству, в нем есть что-то восточное.

– Ты имеешь в виду макиавеллиевское? – уточнил Алистер.

– Наверное, нелегко жить, когда у одного из родителей такой сильный характер, – заметил Гордмор. – Однако не могу не восхититься им. Он блестящий политик. Об этом все в парламенте знают и трепещут перед ним. Ты не можешь не признать, что его стратегия превосходна. Он нанес точный удар в твое самое слабое место: использовал твое нежное отношение к двум неотесанным верзилам, которых ты считаешь младшими братьями.

– Слабые места не имеют к этому никакого отношения, – возразил Алистер. – Хоть братья мне и досаждают, но я не могу допустить, чтобы их из-за меня обобрали.

– И все же ты должен признать, что отец заставил тебя нервничать, а это уже немало. Я помню, что когда хирург поставил тебя в известность, что придется отрезать ногу, ты сказал: «Какая жалость! Мы с ней так крепко привязаны друг к другу». Я стоял рядом и то плакал, то что-то бормотал, а ты, растоптанный почти до полусмерти, был хладнокровен, словно сам Железный герцог[1].

Сравнение было абсурдным. Войска под командованием герцога Веллингтона одерживали победу, тогда как Алистер всего лишь терпел, пока его не спасли. А что касается его поведения, то почему, если уж он был таким спокойным, у него нет отчетливой картины происходившего? Почему у него остались лишь обрывки воспоминаний?

Он повернулся спиной к окну и пристально вгляделся в человека, который не только спас ему жизнь, но и позаботился о том, чтобы он сохранил свои конечности, и сказал:

– Тебе бы мои тренировки, Горди! У тебя нет старшего брата, только сестра, тогда как у меня их аж два, и оба лупили меня и мучили с тех пор, как я научился ходить.

– Моя сестра находила другие способы надо мной измываться, – возразил Гордмор.

Надев сюртук, он придирчиво оглядел свое отражение в зеркале. Он был светловолос, немного ниже Алистера и чуть более плотного телосложения.

– Мой портной творит чудеса с куском ткани, – заметил Гордмор, – я трачу на одежду кучу денег, но тем не менее уступаю тебе в элегантности.

Больную ногу Алистера свело судорогой, и он с трудом дохромал от окна до ближайшего кресла.

– Дело в том, что сейчас в моде полученные на войне раны.

– Нет, все дело в тебе: ты даже хромаешь с особым шиком.

– Уж если ты обречен хромать, надо делать это как следует.

Гордмор улыбнулся, а друг заметил:

– Как бы то ни было, я очень благодарен тебе: если бы не ты, я лежал бы сейчас как бревно.

– Не просто бревно, – возразил Гордмор, – а подгнившее. Насколько я помню, процесс был в активной фазе.

Он подошел к небольшому шкафчику и достал графин и бокалы.

– Я думал, мы идем куда-то поразвлечься, – удивился Алистер.

– Мы пойдем, чуть позже. – Гордмор наполнил бокалы. – А сейчас я хочу поговорить с тобой о канале.

Глава 1

Дербишир, 16 февраля 1818 года

Мирабель Олдридж вышла из конюшни и направилась по посыпанной гравием дорожке к особняку, и, когда поворачивала к цветнику, из кустов неожиданно выскочил лакей Джозеф.

Мисс Олдридж недавно исполнился тридцать один год, но выглядела она гораздо моложе, а сейчас – с растрепавшимися на ветру золотисто-рыжими волосами, раскрасневшимися щеками и сверкающими после прогулки глазами – казалось почти юной. Тем не менее решения в этой семье принимала именно мисс Олдридж, и именно к ней, а не к ее отцу обращались слуги, когда возникали проблемы, возможно, потому, что ее родитель сам нередко создавал проблемы.

Неожиданное появление запыхавшегося Джозефа подсказало ей, что сейчас именно такой случай.

– Прошу прощения, мисс! К мистеру Олдриджу пожаловал какой-то джентльмен: ему назначена встреча. Это правда, потому что мистер Бентон говорил, будто своими глазами видел, что имя посетителя записано в книге собственной рукой хозяина.

Это казалось невероятным, но если мистер Бентон, дворецкий, заявил, что сам видел такую запись в ежедневнике хозяина, значит, так оно и есть.

Мистер Олдридж никогда никому не назначал встреч. И если соседи желали увидеться с отцом Мирабель, им следовало договориться о встрече именно с ней. Те, кто приезжал по делам, связанным с поместьем, к Хиггинсу, доверенному мистера Олдриджа, тоже обращались к Мирабель.

– А почему бы этому джентльмену не поговорить с Хиггинсом? – спросила Мирабель лакея.

– Мистер Бентон говорит, что так не положено, потому что мистер Хиггинс для посетителя слишком мелкая сошка, так как этот джентльмен, мистер Карсингтон, является сыном какого-то графа. Мистер Бентон знает, какого именно: вроде бы его фамилия заканчивается на «гейт», только не Биллингсгейт и не из тех, которые из Лондона.

– Карсингтон, – задумчиво произнесла Мирабель, – это фамилия графа Харгейта.

Да, она знала это старинное дербиширское семейство, но связи с ним не поддерживала и визитами не обменивалась.

– Да, мисс, это самое имя. Кроме того, джентльмен героически сражался при Ватерлоо, поэтому мы проводили его в малую гостиную как респектабельного гостя. Мистер Бентон предупредил, что его не следует заставлять долго ждать, поскольку он важная персона.

Мирабель окинула критическим взглядом свою одежду и обувь. Все утро с небольшими перерывами лил дождь. Комки грязи прилипли к промокшей юбке; сапожки, пока она шла от конюшни, тоже покрылись слоем грязи. Шпильки давно потерялись, и волосы высвободились из прически, а уж о состоянии шляпки лучше вообще не думать.

Что же делать? Появляться в таком виде просто неприлично, но чтобы привести себя в порядок, потребуется время, а знаменитого героя Ватерлоо и без того уже заставили ждать дольше, чем позволяли правила хорошего тона.

Подхватив юбки, она помчалась к дому.

Дербишир был совсем не тем местом, где Алистеру хотелось бы находиться в настоящее время. Сельская жизнь его не привлекала. Он предпочитал цивилизацию, иными словами – Лондон.

Олдридж-холл находился в захолустном углу унылого скалистого края, но Гордмор, которого свалил в постель жесточайший грипп, тем не менее успел живописать ему все прелести этой дикой местности: «Туристы приезжают туда полюбоваться сельскими пейзажами. Ипохондрики пьют целебную минеральную воду и плещутся в минеральных ваннах. Там отвратительные дороги, нет ни театров, ни оперы, ни клубов, и ничего не остается, кроме как глазеть на горы, долины, скалы, ручьи, коров и овец».

В середине февраля даже эти скудные достопримечательности отсутствовали. Пейзаж был в коричневых и серых тонах, а погода – сырая и холодная, но интересы Гордмора – а следовательно, и Алистера – были сосредоточены именно здесь, и проблему следовало решать немедленно, не дожидаясь лета.

Олдридж-холл представлял собой монументальное строение, которое с годами утратило свою форму из-за многочисленных пристроек, но было крайне неудобно расположено: в конце протяженного участка, который местные весьма остроумно называли дорогой, а на деле это была узкая, изрытая колеями тропа, в сухую погоду покрытая пылью, в сырую – грязью.

Алистеру сначала показалось, что Гордмор преувеличивал, описывая состояние дорог, на самом же деле оказалось, что, напротив, несколько приукрасил картину. Трудно представить себе еще какое-то место в Англии, где просто необходимо было проложить канал.

Осмотрев коллекцию картин, украшавших стены малой гостиной, среди которых было несколько превосходных египетских пейзажей, и изучив орнамент ковра, Алистер подошел к застекленной двери и выглянул наружу. Дверь выходила на террасу, откуда открывался вид на цветники, за которыми на склоне располагался парк, а дальше виднелись живописные холмы и долины. Но он не замечал их красот. Его внимание привлекла девушка, которая подхватив юбки, взбегала по ступеням террасы. Шляпка ее сбилась набок, и вокруг лица плясали золотистые кудряшки.

Девушка пересекла террасу, и, прежде чем выпустила из рук подол юбки, Алистер успел заметить аккуратные щиколотки и изящной формы икры.

Он открыл дверь, и она вбежала в комнату, не обращая ни малейшего внимания на промокшую и грязную одежду. Улыбка, казалось, никогда не сходила с ее губ, и на мгновение Алистеру показалось, что она представляет собой начало и конец всего – от восхода солнца в цвете ее волос до цвета голубых сумерек ее глаз.

Алистер забыл обо всем, глядя на нее, забыл даже свое имя, пока она его не произнесла.

– Мистер Карсингтон! – глухо прозвучал ее голос. – Я – Мирабель Олдридж.

«Мирабель» значит «совершенство». И сама она поистине… «Никаких поэтических сравнений! – приказал Алистер себе. – Никаких воздушных замков». Он здесь по делу и не должен забывать об этом, ни на минуту… Пусть даже у нее великолепная кожа, а улыбка ее похожа на первое весеннее тепло после длинных темных зимних дней…

Он должен смотреть на нее как на предмет меблировки. Обязан.

Если он и на этот раз попадет в беду – а это неизбежно будет беда, если речь идет об особе противоположного пола, – то не просто останется с разбитым сердцем, разочарованный и униженный. На этот раз от его неосмотрительности пострадают другие. Его братья потеряют собственность, а Гордмор, даже если не будет полностью разорен, окажется в весьма затруднительном положении. Разве можно так поступать с тем, кто спас ему жизнь? Алистер должен оправдать доверие друга. К тому же необходимо доказать лорду Харгейту, что его сын не бездельник, не ничтожество.

В надежде, что по лицу нельзя прочесть мысли, Алистер отступил на шаг, отвесил низкий поклон и пробормотал приличествующие случаю вежливые слова приветствия.

– Мне сказали, что вы хотели увидеться с моим отцом, – произнесла девушка. – Он назначил вам встречу на сегодня.

– Насколько я понял, он где-то задержался.

– Да, это так. Я подумываю о том, чтобы выбить это на его могильном камне в качестве эпитафии: «Сильвестр Олдридж, горячо любимый отец, который где-то задержался». Разумеется, я говорю о том времени, когда ему потребуется эпитафия.

Хоть она и говорила спокойно и сдержанно, щеки ее слегка зарделись. Ему, естественно, захотелось посмотреть, разрумянится ли она еще сильнее.

Она торопливо отошла в сторону и принялась развязывать ленточки шляпки.

Алистер пришел в себя, выпрямился и сдержанно произнес:

– Поскольку вы утверждаете, что эпитафия ему пока не нужна, можно надеяться, что он задерживается в обычном понимании этого слова, а не навсегда.

– Все как обычно, – кивнула она. – Будь вы мхом или лишайником, то есть представителем флоры, он запомнил бы вас во всех подробностях, но если бы вы были архиепископом Кентерберийским и от встречи с вами зависел вечный покой души моего отца, произошло бы то же самое, что и сейчас.

Алистер, слишком занятый подавлением непрошеных эмоций, не вдумался в смысл ее слов. К счастью, его внимание привлекла ее одежда, и это положило конец поэтическому настрою.

Ее костюм для верховой езды был из дорогой ткани и хорошо сшит, но давно вышел из моды, а зеленый цвет ей совершенно не шел. Шляпка тоже была дорогая, но крайне безвкусная. Алистер удивился, как может женщина, которая явно знает толк в качестве, не иметь вкуса и не разбираться в моде?

Возможно, это несоответствие, а также необходимость подавлять собственные эмоции, объясняли тот факт, что, когда она, вместо того чтобы развязывать ленты, стала затягивать их, это вызвало у него непонятное раздражение.

– Поэтому прошу вас рассматривать отсутствие моего отца как причуду или особенность характера, а не как оскорбление. – Она резко дернула за ленты своей шляпки, но лишь окончательно затянула и воскликнула: – Провались ты!

– Разрешите помочь вам, мисс Олдридж, – предложил Алистер.

Она отступила на шаг:

– Спасибо, но не понимаю, зачем нам обоим усложнять жизнь из-за какой-то ленты.

– И все-таки я настаиваю, – сказал он, приближаясь к ней. – Вы только все ухудшаете, поскольку не видите, что делаете.

Она опустила руки и напряженно замерла на месте.

– Прошу вас, поднимите подбородок, – попросил Алистер.

Она подчинилась, уставившись куда-то в сторону. Ее длинные ресницы имели более темный оттенок, чем волосы, щеки покраснели от смущения.

Алистер заставил себя опустить взгляд, на мгновение задержался на ее губах и сосредоточил внимание на туго затянутом узле. Ему пришлось наклониться совсем близко, чтобы сообразить, как его развязать.

Он тут же ощутил запах, не имеющий отношения к влажной шерстяной одежде: ни с чем не сравнимый аромат женщины, и сердце его учащенно забилось.

Стараясь подавить волнение, он попробовал ослабить узел с помощью безупречно наманикюренного ногтя, но лента была влажной и узел не поддавался, да и физическое состояние из-за ее близости не способствовало успеху.

Он выпрямился и заявил:

– Видимо, ситуация безнадежная. Придется прибегнуть к хирургическому вмешательству.

Позднее он понял, что ему следовало бы порекомендовать ей послать за своей служанкой, но в тот момент его внимание было поглощено созерцанием ее нижней губы, прикушенной ровными белыми зубками.

– Ладно, – глядя куда-то поверх его головы, согласилась Мирабель. – Оторвите или отрежьте ее – только поскорее. Она не стоит всей этой возни.

Алистер вынул перочинный нож и аккуратно разрезал ленту. Он бы с радостью разрезал на куски и ее шляпку, швырнул на пол и растоптал, а заодно пригвоздил бы к позорному столбу модистку, соорудившую это чудовище, но вместо этого отошел на некоторое расстояние, убрал нож и приказал себе успокоиться.

Мисс Олдридж стащила с головы шляпку, посмотрела на нее и, небрежно швырнув на ближайшее кресло, вновь одарила его лучезарной улыбкой.

– Так-то лучше! Я уж было подумала, что мне придется носить ее всю оставшуюся жизнь.

Облако огненных волос и улыбка сбили мысли Алистера, словно кегли в кегельбане, но он решительно водворил их на место.

– Искренне надеюсь, что вам это не грозит.

– Извините, что обременила вас всеми этими пустяками: вы и без того зря потратили время, приехав сюда. Кстати, откуда вы приехали?

– Из Матлок-Бата, не так уж далеко отсюда: всего несколько миль. – Хотя ему показалось, что не меньше двадцати – по грязной дороге да еще под ледяным дождем. – Ничего страшного. Приеду в другой день, когда ему будет удобно.

И тогда, когда где-то в другом месте задержится она.

– Если не приедете в виде какого-нибудь дерева с непроизносимым названием, то снова зря потеряете время, – предупредила мисс Мирабель. – Если даже вы случайно застанете моего отца дома, то все равно не сможете с ним поговорить.

Алистер не понял, что она имеет в виду, но не успел спросить, потому что в комнату вошли двое слуг с подносами, ломившимися от еды, которой хватило бы на целую роту драгун.

– Пока вы перекусите, – заметила дамочка, – я ненадолго исчезну, чтобы немного привести себя в порядок. А потом, если пожелаете, расскажете, какое дело привело вас сюда. Возможно, я сумею вам помочь.

Алистер решил не оставаться с ней наедине. Ее улыбка выбивала его из колеи.

– По правде говоря, мисс Олдридж, дело не такое уж срочное. Лучше я приеду в другой день, поскольку некоторое время еще побуду в этом районе.

Пробудет столько, сколько необходимо. Он обещал решить эту проблему и не вернется в Лондон, пока не выполнит данного обещания.

– В какой бы день вы ни приехали, будет то же самое, – сказала она, глядя в пол. – Вы можете встретиться с отцом, но он не станет даже слушать вас, если только вы не имеете отношения к ботанике.

– Простите, не понял…

– Я знаю, что вы служили в армии, но, возможно, сейчас занимаетесь чем-то другим. Вы не ботаник?

– Не имею к этому ни малейшего отношения.

– В таком случае он даже слушать вас не пожелает, – сказала она, направляясь к двери.

Алистер вдруг пожалел, что не позволил ей удавиться на ленточках ее шляпки.

– Мисс Олдридж, я здесь не просто так. Мне пришло письмо от вашего отца, в котором он не только выражает заинтересованность в моем проекте, но и демонстрирует отчетливое понимание результата. Трудно поверить, что человеку, написавшему это письмо, было бы нечего мне сказать.

Мирабель повернулась и удивленно уточнила:

– Мой отец вам написал?

– Да, причем сразу же ответил на мое письмо.

После долгого молчания она произнесла:

– Вы сказали, что речь идет о каком-то проекте. Он никак не связан с ботаникой?

– Нет. Речь идет о канале.

Она слегка побледнела и уточнила:

– Канал лорда Гордмора?

– Значит, вы слышали об этом?

– Да кто не слышал?

– Только мне вот кажется, в отношении планов его сиятельства существует некоторое недопонимание.

Она скрестила на груди руки и повторила:

– Некоторое недопонимание.

– Я приехал, чтобы внести в это ясность, – сказал Алистер. – Лорд Гордмор в настоящее время болен, у него грипп, но я, как его партнер в этом проекте, знаком с мельчайшими подробностями и, уверен, сумею рассеять все сомнения вашего отца.

– Если вы думаете, что мы всего лишь в чем-то сомневаемся, то глубоко заблуждаетесь. Мы – а я уверена, что говорю от большинства землевладельцев Лонгледжа, – решительно протестуем против строительства канала.

– При всем моем уважении, мисс Олдридж, уверен, что предложение было неправильно понято и что джентльмены из района Лонгледжа справедливости ради дадут мне возможность разъяснить ситуацию. Поскольку ваш отец самый крупный землевладелец в округе, я хотел сначала поговорить с ним. Ведь отношение ваших соседей к этому проекту во многом зависит от того, как его воспримет он.

Уголки ее губ чуть приподнялись, сделав девушку похожей на отца.

– Ладно, мы его поищем, но сначала дайте мне несколько минут, чтобы переодеться во что-нибудь чистое и сухое. – Она жестом указала на свою одежду.

Алистер вспыхнул. Его настолько взволновали ее улыбка, и кожа, и запах, что он совершенно забыл о том, что она промокла и, наверное, озябла. А он заставил ее стоять здесь столько времени.

Нет, он решительно не хотел думать о том, как она будет раздеваться, расстегивать все эти пуговки, развязывать тесемки, расшнуровывать корсет.

Ни в коем случае.

Он сосредоточил все мысли на канале, угольных шахтах и паровых двигателях и извинился за свое невнимание.

Она с невозмутимым видом отмела его извинения, предложив расположиться поудобнее и закусить, и ушла, одарив его той самой улыбкой, которая и улыбкой-то не была.

Зимний сад, куда мисс Олдридж, переодетая в другое, но столь же непривлекательное платье, повела Алистера, напоминал оранжереи принца-регента в Карлтон-хаусе. Только у принца-регента это помещение использовалось главным образом для развлечений, и растения по мере надобности переставлялись или выносились оттуда совсем, а у мистера Олдриджа растений было значительно больше, но их никто никуда не переносил. Зимним садом это помещение тоже трудно было назвать. Больше это походило на музей или выставочную галерею растений. Каждая разновидность была снабжена биркой с подробным описанием и перекрестными ссылками на другие экземпляры. То здесь, то там лежали прямо на земле раскрытые тетради с замечаниями, написанными по латыни почерком, в котором Алистер сразу узнал руку мистера Олдриджа. Однако самого автора этих записей в зимнем саду, как видно, не было. Не было его ни возле дома, ни в теплицах, ни в цветниках.

Наконец один из садовников сказал им, что мистер Олдридж занят изучением жизни мхов на значительной высоте над уровнем моря, а значит, его можно найти на холмах Эйбрахама, где он в последнее время часто бывал.

Алистер не сомневался, что холмы Эйбрахама находятся в Матлок-Бате. Даже если бы он не обратил внимания на лесистые склоны и многочисленные скалы над ними, то не мог оставаться в неведении относительно их существования, потому что территория вокруг имения пестрила указателями и надписями, оповещавшими об этом.

Ему не верилось, что он проделал весь этот путь по ужасной дороге, в то время как нужный ему человек находится в той самой деревне, из которой он приехал, и, возможно, в этот самый момент упал со скалы и сломал себе шею.

Он взглянул на мисс Олдридж, которая смотрела куда-то вдаль. Интересно, о чем она думала?

Он сказал себе, что ее мысли не имеют никакого значения. Он находится здесь по делу. Имеет значение только мнение ее отца.

– Видимо, сэр Олдридж необычайно увлечен своим… гм… любимым занятием. – Не многие отважатся лазить по горам в это время года. Разве у мхов нет периода зимнего покоя, как у большинства растений?

– Понятия не имею, – ответила девушка.

По-прежнему моросил ледяной дождь, и больная нога Алистера реагировала на непогоду приступами внезапной острой боли. Мисс Олдридж, однако, продолжала идти куда-то в сторону от дома, и Алистер, хромая, шел с ней рядом.

– Вы, похоже, не разделяете его увлечения, – заметил он.

– Это выше моего понимания. Ему не хватает мхов и лишайников, которые можно найти в пределах собственного землевладения, и в поисках других он добирается аж до озера Деруэнт-Уотер. Однако он всегда поспевает домой к ужину, и мне кажется, что все эти прогулки по горам позволяют ему поддерживать себя в хорошей форме. А вот и он.

Худощавый мужчина среднего роста появился из зарослей кустарника и направился к ним. Шляпа и плащ из непромокаемой ткани защищали его от непогоды. Обут он был в поношенные сапоги.

Когда мужчина подошел ближе, Алистер заметил явное семейное сходство. Хотя свою внешность мисс Олдридж, вероятно, унаследовала в основном от матери, ее волосы и глаза казались более молодым и ярким вариантом отцовских. У него с возрастом волосы скорее потускнели, чем поседели, а глаза стали водянисто-голубыми, хотя взгляд казался достаточно острым.

Когда их представили друг другу, мистер Олдридж, судя по всему, Алистера не узнал.

– Мистер Карсингтон утверждает, что ты получил от него письмо, папа, относительно канала лорда Гордмора. – сказала мисс Олдридж. – Ты назначил ему встречу на сегодня.

– Вот как? – Мистер Олдридж нахмурил лоб и на мгновение задумался. – Ах да. Канал. Знаете, именно так Смит сделал свои наблюдения. Поразительно, поразительно. И ископаемые остатки тоже. Очень любопытно. Ну, сэр, надеюсь, вы не откажетесь отужинать с нами? – С этими словами он удалился, а мисс Олдридж пояснила:

– Он должен проверить, как там его новые разновидности, а потом переодеться к ужину. Зимой мы ужинаем рано, зато летом, следуя моде, поздно. Только к ужину отец появляется с точностью до минуты: ни разу не опоздал, – где бы ни путешествовал, какие бы ботанические загадки его ни занимали. – Советую вам принять его приглашение. В вашем распоряжении будет не менее двух часов, чтобы обсудить ваше дело.

– Почту за честь, – сказал Алистер. – Но моя одежда не слишком подходит для ужина.

– Вы одеты элегантнее любого из тех, с кем нам доводилось ужинать за последнее десятилетие, – заметила мисс Олдридж. – Да папа и не заметит, во что вы одеты. А уж мне это вообще безразлично.

То, что мисс Олдридж мало волновали такие пустяки, как одежда, было правдой. Она редко замечала, кто во что одет, и чувствовала себя комфортнее, когда окружающие точно так же относились к ее одежде. Она одевалась просто, чтобы мужчины, с которыми ей приходилось иметь дело, воспринимали ее всерьез, чтобы слушали ее, а не глазели на нее, и чтобы не отвлекались от дела.

К своему огорчению, она заметила, что внешний вид мистера Карсингтона – от тульи его изящной шляпы до носков начищенных сапог – слишком отвлекает внимание. Когда он был без шляпы, она заметила, что волосы у него насыщенного каштанового цвета с золотистым блеском, а глаза глубоко посажены, лицо угловатое, профиль в высшей степени аристократический. Он не был красавцем, но – высокий, широкоплечий, длинноногий – обращал на себя внимание. Даже кисти рук у него были длинные. Она разглядела их, когда он развязывал затянувшиеся в узел ленты ее шляпы, и у нее закружилась голова. Когда же он подошел совсем близко, чтобы разрезать ленту, и она уловила запах мыла или одеколона, но настолько слабый, что, возможно, ей просто почудилось, стало еще хуже.

Свое смущение она попыталась объяснить тем, что нервничала, но даже сама в это слабо верила.

Едва не случившаяся несколько лет назад катастрофа научила ее обладать полной информацией обо всем, что касалось отца.

Так, например, она прочитывала всю отцовскую корреспонденцию и отвечала на письма. Ему оставалось лишь прочесть написанное и поставить свою подпись, но сказать с уверенностью, что он вникает в содержание, было невозможно. Его занимала лишь разгадка тайн воспроизводства растений, поэтому на письма родственников или поверенного он просто не обращал внимания – как, впрочем, и на все остальное, не имеющее отношения к ботанике.

Поскольку в ее руки никакого письма от мистера Карсингтона не попадало, Мирабель понятия не имела, что в нем было, и, конечно, не догадывалась, что ответил отец.

Если она не хотела, чтобы ее застигли врасплох за ужином, ей нужно было срочно восполнить этот пробел, поэтому, не теряя времени, она поручила прислуге позаботиться о мистере Карсингтоне: высушить и почистить его одежду и обеспечить всем необходимым для того, чтобы он мог привести себя в порядок.

Мирабель постояла на месте, глядя, как он удаляется прихрамывая, и сердце ее болезненно сжалось, что было весьма странно. Она видела и даже помогала выхаживать раненых с куда более тяжелыми травмами, страдавших так же, как он, а может, и сильнее. Некоторые тоже вели себя стоически, но не получили от нее и доли того восхищения, которое получил он. В любом случае, сказала она себе, этот джентльмен слишком уверен в себе, чтобы нуждаться в чьем-либо сочувствии.

Мирабель прогнала ненужные мысли и поспешила в кабинет отца.

Как сообщил Джозеф, ежедневник его хозяина лежал открытым на сегодняшней дате и в нем была должным образом записана нынешняя встреча.

Она перерыла ящик письменного стола, но письма мистера Карсингтона не обнаружила. Вероятнее всего, отец запихнул его в карман и использовал для записи каких-нибудь наблюдений во время очередной вылазки в горы или просто потерял, а вот копия его ответа сохранилась, потому что он написал его в своей записной книжке, а не на отдельном листке бумаги.

В письме, написанном десять дней назад, ее отец, как и сказал мистер Карсингтон, выражал заинтересованность, отчетливо сознавая последствия, и, судя по всему, был готов обсудить вопрос о строительстве канала.

У Мирабель перехватило дыхание.

Она увидела отца таким, каким он никогда не был: его интересовали и события и люди. Он любил говорить, но и слушать тоже умел – даже болтовню маленькой девочки. Она помнила, что любила сидеть на лестнице и прислушиваться к голосам внизу, когда у них собирались гости сыграть в карты или просто приятно провести время. Сколько раз она слышала, как они с ее матерью беседовали за столом, в гостевой или в этом кабинете, но после того, как пятнадцать лет назад мать умерла, отец погрузился в изучение жизни растений, и это стало занимать его больше, чем все остальное. В редких случаях его мысли возвращались из мира ботаники в мир людей, да и то ненадолго.

Последний из таких случаев Мирабель, видимо, пропустила. Судя по всему, его короткое возвращение в повседневную жизнь случилось в те несколько дней, которые она провела в гостях у своей бывшей гувернантки в Кромфорде.

Во время этого визита Мирабель и купила себе ту самую шляпку.

Мысли о шляпке вернули ее к другим. Ей с трудом верилось, что она кому-то позволила до такой степени вывести ее из равновесия, тем более что с мужчинами этого типа ей приходилось встречаться и раньше.

В течение своих двух лондонских сезонов, хотя все это происходило так давно, словно в другой жизни, она видела множество подобных джентльменов – элегантно одетых, с безупречными манерами, всегда знавших, что следует сказать или сделать, слышала их хорошо поставленные голоса, манерную медлительность речи с некоторой благоприобретенной модной шепелявостью, помнила их смех, сплетни, флирт.

Такие голоса, как у него: низкий, проникновенный, когда обычное слово кажется глубоко интимным, а каждая шаблонная фраза – захватывающей тайной, – она наверняка тоже слышала. Да и отличается он от всех прочих. Просто еще один столичный фат с изысканными манерами, который считает их неотесанными провинциалами, невежественной деревенщиной, не понимающей собственной выгоды.

Скоро мистер Карсингтон поймет, что ошибается, а тем временем можно позабавиться, их с отцом разговором за ужином.

Глава 2

Алистер отнюдь не считал себя семи пядей во лбу, но два на два мог умножить не задумываясь, однако в тот день ему не везло. Хоть непритязательная мисс Олдридж и считала, что он выглядит достаточно элегантно для ужина в сельской местности, Алистер знал, что это не так. Благодаря стараниям слуг и хорошо протопленной печке его одежда была вычищена и высушена, но для ужина не годилась. Более того: слуги не могли немедленно выстирать и накрахмалить его белье, а галстук обвис, и на нем в неположенных местах образовались складки, что выводило Алистера из себя. К тому же его нога, которая не выносила сырости и с которой следовало проживать в Марокко, отвечала за путешествие под ледяным дождем пульсирующей болью.

Все эти досадные обстоятельства не позволили ему вовремя заметить то, что даже болван заметил бы еще несколько часов назад.

Мисс Олдридж говорила о тычинках и пестиках и спрашивала, интересуется ли он ботаникой. Алистер собственными глазами видел зимний сад, записные книжки, акры земли, занятые под теплицами. А его внимание, не считая досады по поводу одежды и мучительной боли в ноге, было полностью приковано к ней. И лишь когда все собрались в гостиной перед ужином и мистер Олдридж познакомил его с наблюдениями Хедвига относительно репродуктивных органов мхов, Алистеру наконец открылась правда: этот человек одержим мономанией, как его кузина, целью жизни которой было расшифровать какую-то древнюю надпись на камне. Поскольку такие люди крайне редко по собственной инициативе переключают внимание на что-нибудь другое, кроме облюбованного ими предмета, их нужно брать под локоток и уводить в сторону.

Поэтому, когда подали второе блюдо, а мистер Олдридж, прервав свою лекцию, сосредоточился на разделке гуся, Алистер воспользовался паузой и поспешил нарушить молчание:

– Завидую вашим обширным познаниям. Жаль, что мы не посоветовались с вами до того, как был представлен наш проект строительства канала. Надеюсь, вы не откажетесь сделать нам кое-какие замечания.

Мистер Олдридж, продолжая разделывать птицу, поморщился и вскинул брови.

– Если потребуется, мы с радостью внесем поправки, – добавил Алистер.

– Не могли бы вы перенести канал в другое графство? – спросила мисс Олдридж. – В Сомерсетшир, например, где земля уже обезображена кучами шлака.

Алистер взглянул на нее через стол, хоть и старался не делать этого, как только увидел ее вечернее платье холодного бледно-лилового цвета, тогда как ей следовало носить исключительно теплые насыщенные тона, с закрытой спиной. Даже узкая полоса плеч и шеи, которую оставлял отрытой лиф, пряталась под кружевным воланом. Великолепные волосы она собрала в пучок на затылке. Шею украшал простой серебряный медальон на цепочке.

Алистер поразился полному отсутствию вкуса у мисс Олдридж. На ней не было ни одной красивой вещи. Видимо, она напрочь лишена дара, которым обладает любая женщина. Он даже подумал, что это какой-то дефект, что-то вроде отсутствия музыкального слуха. Словно музыкант, когда слышит звуки расстроенного инструмента или фальшивую ноту, которую взял певец, он испытывал раздражение.

Возможно, именно поэтому он ответил ей таким тоном, каким разговаривал со своими младшими братьями, когда они ему досаждали:

– Мисс Олдридж, надеюсь, вы позволите мне внести некоторую ясность. Из-за канала не образуются кучи шлака: они появляются там, где добывают уголь. В настоящее время в округе добыча ведется только на шахтах лорда Гордмора, а его шахты расположены почти в пятидесяти милях отсюда. Единственный ландшафт, который он портит, принадлежит ему, потому что земля там не пригодна ни для чего другого.

– Думаю, он мог бы с неменьшим успехом пасти там овец, что менее хлопотно и не так шумно, – возразила Мирабель.

– Вы, конечно, вправе дать волю своему неуемному воображению. Я не собираюсь вас останавливать.

Мисс Олдридж сверкнула глазами, собираясь ответить колкостью на колкость, но Алистер спокойно произнес:

– Мы не скрываем, что преследуем свои цели, и первейшей из них является более эффективная, а значит, дешевая транспортировка угля.

Олдридж, выкладывая кусочки птицы на тарелки дочери и гостя, лишь кивал.

– В результате лорд Гордмор получит возможность доставлять уголь большему количеству клиентов, – продолжил Алистер, – и продавать по более низкой цене. Однако в выигрыше будет не только он и его клиенты. Канал обеспечит вам и вашим соседям более легкий доступ к множеству товаров. Хрупкие предметы можно будет в целости и сохранности доставлять по воде, а не по ухабистым дорогам. Вы получите дешевое средство доставки навоза и сельскохозяйственной продукции на рынок. Короче, в районе Лонгледжа каждый получит от этого выгоду.

– Лорд Харгейт теперь редко бывает в своем поместье, даже когда парламент не заседает, – заметил мистер Олдридж. – Политика требует больших затрат физической и умственной энергии и утомляет духовно. Надеюсь, он в добром здравии.

– Мой отец вполне здоров, – сказал Алистер. – Но должен заметить, что он никак не связан с проектом лорда Гордмора.

– Я хорошо помню каналоманию, охватившую страну в прошлом веке, – сказал Олдридж. – Тогда был построен канал в Кромфорде и начато строительство в Пик-Форесте. Мистер Карсингтон, позвольте предложить вам немного карри?

Алистер был готов подробно рассказать о преимуществах кромфордского канала, но за ужином обычно не говорят о делах. Он коснулся данной темы исключительно потому, что мисс Олдридж сама предложила ему воспользоваться этой возможностью и поговорить о деле.

С радостью отложив разговор о делах, Алистер обрадовался предложению отведать карри, которое, как и все прочие блюда, было приготовлено великолепно. Разнообразие и качество блюд здесь, вдали от цивилизации, буквально поражало.

Кухарка, несомненно, у них сокровище. Даже дворецкий и лакей не ударили бы в грязь лицом в любом большом лондонском доме, в том числе и в Харгейт-хаусе.

Какая жалость, что женщина, столь хорошо подобравшая весь остальной обслуживающий персонал, не смогла найти себе камеристку, способную предотвратить этот ужасный разгул безвкусицы в одежде.

– Как случилось, что вы заинтересовались строительством канала? – спросил мистер Олдридж. – Допускаю, что чудеса инженерного искусства завораживают, но вы, как мне кажется, не выпускник Кембриджа?

– Я учился в Оксфорде, – сказал Алистер.

Считалось, что из двух старейших университетов Кембриджский предлагает несколько большие возможности людям с математическим складом ума или склонностью к научной работе.

– Смит, насколько я помню, был самоучкой, – задумчиво произнес хозяин. – Что вы знаете об ископаемых?

– Вы о преподавателях Оксфорда? – уточнил Алистер.

Услыхав смешок, он взглянул через стол, но опоздал: выражение лица у мисс Олдридж было таким же невозмутимым, как и ее платье.

Она перевела взгляд с отца на Алистера и объяснила:

– Папа имеет в виду работу мистера Уильяма Смита «Идентификация пластов залегания по органическим ископаемым остаткам». Вы с ней знакомы?

– Для меня это слишком сложно, – ответил Алистер, заметив, что она подавила улыбку. – Я в этом не силен.

– Но это касается минеральных залежей, – возразила мисс Олдридж, как и отец, нахмурив лоб. – Я подумала, что вы пользовались геологическими картами Смита.

– Для прокладки трассы канала? – спросил Алистер.

– Для определения целесообразности бурения каменноугольных шахт в районе, который считается труднодоступным. – Она взглянула на Алистера так, словно это он ископаемое, подлежащее классификации. – На территории Англии залежи угля имеются практически повсюду, но в некоторых местах добыча и транспортировка обходятся слишком дорого. У вас, должно быть, имеются веские причины считать, что запасы угля на территории, принадлежащей лорду Гордмору, стоят того, чтобы предпринять строительство канала. Или вы начали бурение, даже не подумав об экономической целесообразности?

– Всем известно, что эти места богаты полезными ископаемыми, – заявил Алистер. – Лорд Гордмор обязательно найдет то, что оправдает затраченный труд: свинец, известняк, мрамор, каменный уголь.

– Лорд Гордмор? Но разве вы не сказали, что являетесь партнером и посвящены во все подробности?

– Мы стали партнерами с ноября, а добычу угля он начал раньше, почти сразу же после возвращения с континента.

По правде говоря, Гордмор, возвратившись с войны, обнаружил, что его финансы в плачевном состоянии. У него даже не было средств, чтобы содержать свое нортумберлендское поместье. Управляющий посоветовал ему приступить к эксплуатации недр на его дербиширской земельной собственности, и Гордмор с отчаяния занялся добычей каменного угля.

Однако Алистер совсем не собирался обсуждать личные проблемы своего друга ни с этой любопытной дамочкой, ни с кем-либо еще.

– Понятно, – заключила мисс Олдридж, опустив глаза. – Значит, вы оба сражались под командованием герцога Веллингтона, но прославились вы один. О вас слышал каждый даже здесь, в глуши Дербишира.

Алистер почувствовал, что краснеет. Было непонятно, что она имеет в виду: Ватерлоо или его безумные поступки. К сожалению, как то, так и другое получило широкую огласку. Ему следовало бы привыкнуть к тому, что время от времени его прошлое всплывает наружу, но не удалось, потому что байки о его подвигах докатились даже до этой глухомани.

– Вы очень похожи на лорда Харгейта, – заметил мистер Олдридж. – У него ведь есть еще сыновья, не так ли?

Обрадовавшись смене темы разговора, Алистер подтвердил, что у него четыре брата.

– Ну, это не слишком много, – заявил мистер Олдридж. – Наш бедный король – отец пятнадцати детей.

Король Георг III был в течение нескольких лет психически болен и не способен управлять государством. Вместо него правил принц-регент, его старший сын, и, хотя не был психически болен, совершал порой безумные поступки.

– Лучше бы наш монарх произвел на свет поменьше детей, но более высокого качества, – произнесла мисс Олдридж. – Лорд и леди Харгейт произвели на свет всего пятерых сыновей, причем двое старших – образцы добродетели, а один – знаменитый герой Ватерлоо. Думаю, ваши младшие братья тоже прославятся.

– Похоже, вы много знаете о моей семье, мисс Олдридж, – заметил Алистер.

– Как и каждый житель Дербишира. Ваша семья – одна из старейших в графстве. Ваш отец имеет большой вес в палате лордов. Ваши старшие братья участвовали в нескольких достойных восхищения начинаниях. Все лондонские газеты подробнейшим образом описывали ваши ратные подвиги, да и местные газеты тоже. Даже если бы я по какой-то причине не прочла о вас в газетах, все равно не осталась бы в неведении. Ваше имя упоминалось в каждом письме, которое я получала от друзей и родственников из Лондона.

Алистер поморщился. В боях он участвовал всего дня два, а из-за своей неопытности вполне мог отстрелить себе нос. Почему именно о нем писали газеты, оставалось загадкой, и это приводило его в ярость.

– Ну, эти новости устарели, – сказал он с холодной медлительностью, цель которой – пресечь разговор на нежелательную тему.

– Только не в наших местах, – возразила мисс Олдридж. – Вам еще придется вытерпеть проявление восторгов со стороны населения.

Его холодный тон не оказал на нее ни малейшего воздействия, а вот ее жизнерадостность его насторожила.

Алистер знал, что женщинам свойственно говорить одно, а подразумевать другое, и, как правило, неприятное, поэтому напрягся, но тут заметил, как мисс Олдридж убрала за ухо непослушную прядь.

Такой жест допустим после того, как женщина разделась и распустила волосы, или подняла утром голову с подушки, или после занятия любовью, но уж никак не за обеденным столом. Она должна была выйти к ужину надлежащим образом причесанная и одетая.

Алистер попытался переключить внимание на еду, но у него пропал аппетит: слишком остро он ощущал ее присутствие, даже не глядя на нее.

Ее отец, разумеется, ничего не замечал, а с аппетитом продолжал есть. Его счастье, что он мог ходить пешком и лазить по горам, потому что ел этот ботаник как два крупных мужика.

Незадолго до конца ужина мистер Олдридж стал рассказывать об опытах с тюльпанами, а мисс Олдридж покинула столовую, оставив мужчин наслаждаться портвейном, и Алистер наконец вздохнул свободнее, сосредоточился и начал излагать свои соображения относительно проекта строительства канала.

Пока он говорил, мистер Олдридж пристально рассматривал подсвечник, но кое-что, видимо, все же слышал, и когда Алистер закончил, сказал:

– Ну что ж, я вас понял, но, видите ли, все это очень сложно.

– Строительство канала – дело непростое, – согласился Алистер. – Когда приходится использовать чужую земельную собственность, надо учитывать все пожелания другой стороны и компенсировать неудобства.

– Да, – произнес мистер Олдридж, – это очень похоже на эксперимент с тюльпанами. Если их не удобрить костной мукой, они не дадут семян. Это описано у Бредли, но Миллер поставил аналогичный опыт. Не каждое издание «Словаря садовода» содержит сведения о них. Я одолжу вам свой экземпляр, так что прочтете об этом сами.

Высказавшись таким довольно странным образом, мистер Олдридж предложил присоединиться к Мирабель, которая ждала их в библиотеке.

Алистер хотел извиниться и откланяться: пора было возвращаться в гостиницу, но мистер Олдридж предложил:

– Оставайтесь-ка у нас: не следует отправляться в путь в темноте. По нашей дороге, как это ни печально, трудно проехать даже при свете дня.

«Да, – хотел было сказать Алистер, – и именно по этой причине вам необходим канал!»

Нет, в таком настроении ему, разумеется, лучше ретироваться. Он должен хорошенько поразмыслить, а для этого необходимо отсюда уехать, подальше от мисс Олдридж, чтобы ничто не отвлекало.

Дела здесь обстояли совсем не так, как предполагали они с Гордмором. В чем именно заключалась проблема, Алистер не смог бы сказать. В данный момент он знал лишь одно: мистер и мисс Олдридж обладают способностью выводить его из себя, что, как обычно ему говорили, было очень непросто.

Алистер умел держать себя в руках. Его эмоциональные всплески касались лишь женщин, а нервы у него были крепкие, на зависть многим, но сейчас он чувствовал угрожающие признаки раздражительности.

Но даже если бы он сумел с ней справиться, остаться здесь на ночь все равно не мог, потому что целый день не менял одежду – даже к ужину не переодевался! Поэтому настроение у него было хуже некуда. А о том, чтобы не переодеться на следующее утро, не могло быть и речи. Алистер был вынужден переносить подобные лишения на поле боя, потому что у него не было выбора, но Олдридж-холл не поле боя – во всяком случае, пока.

Некоторое время спустя, отказавшись от предложенного мистером Олдриджем экипажа, Алистер, несмотря на снег с дождем, отправился верхом в Матлок-Бат.

Мирабель узнала об отъезде мистера Карсингтона, когда он был уже в пути: мистер Олдридж сообщил ей об этом, не скрывая смущения.

– Он был настроен решительно, и уговорить его не удалось.

– Но погода же отвратительная! Как ты мог позволить сыну лорда Харгейта уехать в такую погоду верхом в Матлок-Бат?

– Да, ты права: мне следовало позвать самых крепких лакеев и связать его, поскольку другого способа удержать не было.

– Почему ты не послал за мной?

Мистер Олдридж нахмурился:

– Просто не пришло в голову, о чем очень сожалею. Дело в том, что он мне напомнил о кактусе, и я стал размышлять о том, что пучки колючек, возможно, могли бы служить репродуктивной цепи, хотя обычно это объясняется… Постой, детка, ты куда?

– Поеду следом за ним, иначе либо он сломает себе шею, либо лошадь подвернет ногу, либо еще что-нибудь случится. Силы небесные! Сын графа Харгейта! Прославленный герой Ватерлоо, раненный при исполнении долга! Даже подумать страшно! Ах, папа, ты когда-нибудь доведешь меня до отчаяния. Человек отправляется на верную смерть, а ты размышляешь о колючках на кактусе.

– Но, дорогая, очень важно…

Мирабель, не дослушав, выбежала из холла, а несколько минут спустя верхом на неказистом, но ловком и спокойном мерине исчезла в ночи. Алистера она догнала за воротами парка.

– Мистер Карсингтон! – крикнула мисс Олдридж, уверенная в том, что это не кто иной, как Алистер. Впрочем, кому еще могло прийти в голову отправиться ночью, да еще в такую погоду, верхом?

Он остановился:

– Мисс Олдридж? Зачем вы здесь? С вами все в порядке?

– Вам следует немедленно вернуться! – заявила Мирабель.

– Вы, должно быть, сошли с ума.

– Вы не в Лондоне. Следующий дом в миле отсюда. В такую погоду вам потребуется не менее двух часов, чтобы добраться до Матлок-Бата, и это при условии, что ничего не произойдет.

– Мне необходимо вернуться в гостиницу, – возразил Алистер. – А вас я умоляю отправиться домой, пока не простудились.

– Я всего в нескольких минутах езды от горячего камина. А вот вы действительно можете простудиться и умереть. Что мы тогда скажем вашему отцу?

– Мисс Олдридж, моему отцу ничего не надо говорить.

– И вам тоже, насколько я понимаю.

– Пока мы спорим, наши кони замерзают, а им необходимо двигаться, причем в противоположных направлениях. Благодарю за гостеприимство и заботу о моем здоровье, но о возвращении не может быть и речи.

– Мистер Карсингтон, какие бы дела ни были назначены у вас на завтра…

– Мисс Олдридж, неужели вы не понимаете? Мне нечего надеть!

– Вы шутите?

– Да какие уж тут шутки.

– Нечего надеть?

– Совершенно верно.

Она вспомнила, как ладно сидит на его широких плечах сюртук, сшитый у дорогого портного, и как облегает мощный торс, тонкую талию; вспомнила изящную вышивку на шелковом жилете, застегнутом на все пуговки, кроме верхней, и узкие бриджи на мускулистых бедрах и длинных ногах. От этих воспоминаний ее захлестнула горячая волна, хотя шел ледяной дождь, и мисс Олдридж ничего не могла с этим поделать. Он был героем и выглядел соответственно: высокий, сильный. Ни одна женщина не устояла бы перед ним.

Она не утратила способности мыслить здраво и сообразила наконец, в чем тут дело и чем вызвана его противоречащая здравому смыслу решимость пуститься в путь ночью в такую ужасную погоду.

Два сезона в Лондоне не прошли для Мирабель бесследно: она узнала кое-что о денди, а мистер Карсингтон был самым настоящим денди.

– Ну что ж, это меняет дело. Доброй ночи, мистер Карсингтон.

Повернув коня, она поехала к дому.

К удивлению Мирабель, отец ждал ее в вестибюле. Обычно он пил чай в библиотеке, перелистывая какую-нибудь ботаническую энциклопедию, а затем отправлялся в зимний сад, чтобы пожелать спокойной ночи своим любимцам из растительного мира.

– Вижу, дорогая, тебе не удалось его убедить, – заметил он, когда она отдала лакею насквозь промокшую шляпу и плащ.

– Ему не во что переодеться.

Отец удивленно взглянул на нее.

– Он денди, папа, и без подобающей одежды становится похож на растение, лишенное жизненно важных питательных веществ: вянет и умирает в страшных мучениях.

Она направилась к лестнице, и отец последовал за ней.

– Я так и знал, что с ним что-то не в порядке. Это как колючки у кактуса.

– Папа, я промокла, и мне не по себе. Я хотела бы…

– Но он прихрамывает, – не слушая ее, продолжил отец.

– Я заметила, – сказала Мирабель.

Как бы ей хотелось, чтобы хромота его не была такой элегантной! Она вызывала у нее чувства, которые ей не хотелось бы испытывать и которые она не могла себе позволить. Смешно в ее возрасте и с ее опытом…

– Насколько я понимаю, он был серьезно ранен при Ватерлоо.

Отец следовал за ней:

– Да, Бентон что-то говорил. Однако я сильно подозреваю, что мистер Карсингтон, сам того не зная, получил еще и травму головы. Я слышал о таких случаях. Видишь ли, это могло бы служить объяснением.

– Объяснением чему?

– Колючкам кактуса.

– Папа, я не имею ни малейшего понятия, что ты хочешь этим сказать.

– Нет-нет, разумеется. – Шаги за ее спиной остановились. – Возможно, ты права: он ничего не поймет о тюльпанах. Ну да ладно. Спокойной ночи, дорогая.

– Спокойной ночи, папа. – Мирабель направилась в свою комнату, совершенно без сил после перенесенного нервного напряжения.

Ее застали врасплох. Если бы ее предупредили заранее о прибытии мистера Карсинггона… но ее не предупредили, и она даже представить себе не могла подобного поворота событий.

Она сделала неправильное предположение относительно лорда Гордмора, и эта ошибка может иметь губительные последствия. Она не ожидала, что он проявит такую настойчивость, ошиблась, но теперь уже ничего не поделаешь. Можно лишь извлечь из этого урок. Ошибку она совершила из-за недостатка информации, но больше ее не повторит.

Сбросив мокрую одежду, она вытерлась, надела теплую ночную сорочку и халат, перешла в гостиную и, уютно устроившись в мягком кресле перед камином, принялась писать письмо леди Шерфилд в Лондон. Если существовала какая-нибудь заслуживающая внимания информация о мистере Карсинггоне, то тетушке Клотильде она была доподлинно известна.

Как и предсказывала мисс Олдридж, Алистеру потребовалось целых два часа, чтобы добраться до гостиницы Уилкерсона, где он остановился.

Он промок и продрог до мозга костей, и его нога отреагировала на это, упрямо отказываясь подниматься по лестнице.

Кое-как он все же добрался до своего номера. Его камердинер Кру выразил свое неодобрение строгим покашливанием, посоветовав Алистеру принять горячую ванну.

– Не стоит заставлять слуг таскать воду вверх по лестнице в столь поздний час, – отказался Алистер, опустился в кресло возле огня, положил ногу на каминную решетку и принялся ее массировать, одновременно рассказывая Кру обо всех злоключениях дня, обходя при этом молчанием свою странную реакцию на мисс Олдридж.

– Сожалею, сэр, что вам пришлось понапрасну предпринять такую дальнюю поездку в скверную погоду, – посетовал Кру. – Может, принести вам бутылочку вина и что-нибудь поесть?

– Меня там накормили до отвала. Судя по всему, у мистера Олдриджа есть две великие страсти: ботаника и еда.

– Что правда, то правда, сэр. Здешние слуги говорят, что при всей своей рассеянности он ни разу не опаздывал к ужину.

– Мне следовало остаться здесь и послушать, что говорят слуги, – сказал Алистер, глядя на огонь. – Тогда я оказался бы лучше подготовленным к встрече. – Раскаленный уголь вызвал воспоминания о волосах мисс Олдридж: когда в них отражалось пламя свечи, они становились то золотистыми, то огненно-красными. – Его дочь… – Удивительно, что такая молодая особа обо всем имеет свое суждение и переубедить ее невозможно.

– Говорят, у этой леди необыкновенный характер, сэр. Оно и понятно: ведь ей приходится управлять таким большим поместьем и всеми делами своего отца.

Алистер взглянул на слугу:

– Мисс Олдридж управляет поместьем?

– Она управляет всем. Мне говорили, что ее управляющий не может даже вздохнуть, не получив ее одобрения. Вы не забелели, сэр? Может быть, все-таки принести вам вина? Или приготовить горячий поссет? Вам никак сейчас нельзя заболеть, ведь у вас столько дел.

Хоть Алистер и не чувствовал себя больным, приготовить свой излюбленный поссет все же позволил. Кру отправился в кухню, а его хозяин тем временем постарался переварить все услышанное.

Скверно одетая любопытная девушка с огненными волосами, оказывается, управляла одним из крупнейших поместий в Дербишире.

– Ну что ж, кто-то ведь должен этим заниматься, – пробормотал он, помолчав. – Сам мистер Олдридж разбирается только в ботанике: его дочь сама так сказала.

– Прошу прощения, сэр? – переспросил Кру, вернувшийся с горячим напитком.

– Сколько ей лет? – спросил Алистер. – Не девочка. Едва ли юная девочка смогла бы… Черт возьми, почему я не поинтересовался? – Он покачал головой, принимая чашку из рук слуги. – Скажи, не слышал ли ты, случайно, сколько лет мисс Олдридж?

– Тридцать один год, – сказал Кру.

Глоток поссета попал Алистеру не в то горло, и, откашлявшись, он рассмеялся, да и было над чем: он здорово попал впросак.

– Тридцать один год…

– Исполнилось в прошлом месяце, сэр.

– А я-то думал, она совсем еще девчонка. Худенькая такая, с копной медно-рыжих волос, огромными голубыми глазами и такой улыбкой… – Он посмотрел на чашку, которую держал в руке. – Господи, помоги нам! Судьба канала и все остальное в ее руках!

Глава 3

На следующее утро Мирабель, прихватив с собой двух слуг, отправилась на поиски тела мистера Карсинггона, но, добравшись до Матлок-Бата и не обнаружив по дороге ни одного трупа, она узнала от почтмейстерши, что этот джентльмен благополучно прибыл вчера поздно вечером в гостиницу Уилкерсона.

Выбор гостиницы удивил Мирабель. Она почему-то думала, что он остановился на холме, в самом фешенебельном отеле Матлок-Бата под названием «Старый Бат», а он предпочел остановиться у Уилкерсона, в гостинице, расположенной на южной дороге, где было грязно и шумно от проезжавших экипажей.

Сейчас, правда, когда они въезжали в деревню, на дороге было пустынно. Из-за туч робко выглянуло солнце, лучи его блеснули на поверхности реки и осветили побеленные домики, прижавшиеся к склону холма.

Хоть деревня и была хорошо знакома Мирабель, поскольку являлась ее собственностью, она всякий раз заново поражалась ее красоте. Склоны холмов круто поднимались от Деруэнт-Уотера, и над всеми возвышался известняковый утес Хай-Тор, похожий на замок, обнесенный стеной из серой скалистой породы, которую оживляли участки зелени.

Сам курорт с минеральными водами был чистеньким и весьма привлекательным местом. Вдоль короткой «музейной» дороги располагалось множество пансионатов, магазинчиков и музеев, а на окружающих склонах холмов выглядывали из зелени виллы. По другую сторону дороги полого спускались к берегу реки озера, а дорога огибала гору, возвышавшуюся за холмами Эйбрахама.

Подъем на холмы был делом несложным, и Мирабель поднималась туда в любое время года и отдыхала на природе.

Сегодня ее одолевало множество забот, и было немало причин для беспокойства, а вот времени привести нервы в порядок не было, поэтому Мирабель, бросив вожжи двуколки груму и отправив служанку Люси выполнять кое-какие поручения, направилась в гостиницу Уилкерсона.

Навстречу ей вышел сам хозяин, и она спросила, у себя ли мистер Карсингтон.

– Кажется, он еще не вставал, мисс Олдридж.

– Не вставал? – удивилась Мирабель. – Но ведь уже почти полдень.

– Половина двенадцатого, мисс.

Она вспомнила, что представители высшего света редко встают до полудня, поскольку обычно ложатся спать на рассвете.

Мистер Уилкерсон предложил послать слугу, чтобы узнать, готов ли мистер Карсингтон принимать посетителей.

Мирабель представила, как мистер Карсингтон откидывает с лица золотисто-каштановую прядь и, удивленно раскрыв сонные глаза, смотрит на… кого-то.

– Нет, не надо его беспокоить. Я пробуду в деревне еще некоторое время: нужно кое к кому зайти, – и поговорю позднее с ним.

Она заметила, что руки у нее дрожат: должно быть, от голода. Она так боялась найти бездыханное тело сына графа Харгейта, что была не в состоянии съесть на завтрак ничего, кроме ломтика поджаренного хлеба, запив его чаем.

– Но сначала я хочу перекусить.

Ее тотчас препроводили в отдельную столовую, расположенную вдали от шума и суеты обеденного зала и таверны, и несколько минут спустя подали чай и гренки.

Перекусив, Мирабель воспрянула духом. И когда мистер Уилкерсон подошел к ней предложить чего-нибудь еще – яичницу, например, с несколькими ломтиками бекона, – она попросила принести самую подробную карту этой местности.

Он заверил ее, что у него имеется множество таких карт: не меньше, чем в любом лондонском магазине, в том числе даже раскрашенные вручную, и выразил сожаление по поводу того, что Государственное картографическое управление пока еще не издало карту Дербишира, потому что новые карты поистине высокого класса и составляются, основываясь на научном подходе.

Она попросила принести все, что у него имеется. Несколько карт были достаточно подробными для ее целей, и она разложила их на столе, чтобы сопоставить. Изучить их подробнее она намеревалась дома.

Кое в чем Мирабель была гораздо больше похожа на своего отца, чем полагала. Если ее никто не беспокоил и не прерывал, она могла, как и он, с головой уйти в решение интересующей ее задачи.

Время шло. Она сняла сначала шляпку, потом плащ. С момента ее появления здесь прошло уже два часа, а она все еще сидела, склонившись над картами, и пыталась отыскать пути решения проблемы.

Примерно в это время мистер Уилкерсон вышел во двор поболтать с форейтором, поэтому не знал, что мистер Карсингтон спустился вниз и направился в отдельную гостиную, которую зарезервировал в качестве своего штаба. Поскольку мистера Уилкерсона не было поблизости и, спускаясь вниз, он никого не встретил, некому было сказать мистеру Карсингтону, кто находится в соседней отдельной столовой.

Дверь была открыта. Проходя мимо, Алистер заглянул туда, и в поле его зрения оказался небольшой, округлый, явно принадлежавший женщине задок, задрапированный зеленой тканью высокого качества, что сразу же определил наметанный глаз Алистера. Также он прикинул, сколько слоев ткани у нее между платьем и кожей.

Весь этот процесс оценки занял не более мгновения, но Мирабель, очевидно, услышала, как затихли шаги, или же как он задержал дыхание, заставив мозг вернуться оттуда, куда его занесла фантазия, и напомнив себе, что было бы разумнее идти своей дорогой.

Она подняла голову и, взглянув на него через плечо из-за массы медно-рыжих волос, улыбнулась.

Это была она.

– Мисс Олдридж, – произнес он, причем голос его опустился до самого нижнего регистра.

– Мистер Карсингтон! – Она выпрямилась и повернулась к нему лицом. – Не ожидала, что вы подниметесь в столь ранний час.

Уж не сарказм ли уловил он в ее голосе?

– Но уже почти два часа.

Она удивленно округлила глаза.

– Ну и ну! Неужели я столько времени пробыла здесь?

– Не имею ни малейшего понятия.

Она, нахмурившись, взглянула на карту:

– Не думала, что это займет столько времени. Я собиралась зайти позднее, когда вы проснетесь.

– Я проснулся.

– Вижу. – Она окинула его взглядом. – И вид у вас очень опрятный и элегантный.

Алистеру очень хотелось бы сказать то же самое о ней. Видимо, кто-то предпринял героическую попытку укротить ее непослушные волосы, заплел их в косу и уложил с помощью шпилек на макушке, но половина шпилек уже валялись на полу и на столе, а коса съехала набок. У него аж руки чесались – так хотелось подойти и привести прическу в порядок.

Он бросил мрачный взгляд на ее дорогое платье зеленоватого оттенка. Этот цвет шел ей еще меньше, чем цвет платья, в котором он ее увидел впервые. Что же касается фасона, то его не было вовсе. Примитивное и скучное, платье мало отличалось от мешка из-под муки.

Он перевел взгляд на карты, и она, словно почувствовав его вопрос, сказала:

– Мне нужна новая карта. У них была очень хорошая карта этой местности, но в ноябре отец утопил ее в реке.

– А зачем она вам потребовалась? Мне говорили, что ваша семья – одна из старейших в этом краю. Полагаю, что свою земельную собственность вы и так отлично знаете.

– Свою землю я, конечно, знаю, но Лонгледж фактически охватывает несколько холмов. С такой обширной территорией ни я, ни отец не знакомы во всех подробностях. – Она указала на карту. – По одну сторону от нас находится земля капитана Хьюза, по другую – сэра Роджера Толберта. Хотя мы довольно часто бываем друг у друга, я, разумеется, не знаю каждый камешек и каждую травинку на их землях. Особенно меня интересует собственность лорда Гордмора всего в каких-нибудь пятнадцати милях отсюда.

– Это расстояние увеличится ночью в два раза, если преодолевать его на телегах и вьючных лошадях окольным путем по ухабистым дорогам, – заметил Алистер. – Если бы мы смогли прорыть канал по прямой, расстояние сократилось бы до десяти миль. Но, поскольку по прямой линии лежит горная гряда, которую придется обойти, как и надворные постройки землевладельцев, склады лесоматериалов и прочее, протяженность канала, по нашим подсчетам, составит пятнадцать миль. – Он подошел к столу. – Вам для этого потребовалась карта? Хотите более тщательно изучить маршрут? Возможно, поразмыслив, вы перестанете возражать против наших планов?

– Нет, – ответила она решительно. – В этом моя позиция осталась прежней. Изменилось только мое мнение о лорде Гордморе.

– Наверное, вы представляете его себе одним из тех ненасытных поборников индустриализации, которые выселяли бедных овцеводов из их хижин, чтобы воздвигать дымящие фабрики на землях, которые некогда были пастбищем? – спросил Алистер.

– Нет, я представляла его себе человеком весьма предприимчивым. Если решение, которое я нашла, оказывается неосуществимым, я ищу другое. Однако лорд Гордмор, когда ему не удалось заинтересовать нас строительством канала, не пожелал, судя по всему, напрячь свое воображение, а упрямо продолжает настаивать на своем первоначальном решении. Разница лишь в том, что на сей раз он послал тяжелую артиллерию, чтобы заставить нас подчиниться.

Алистер сразу же сообразил бы, что она имеет в виду, если бы не отвлекался.

Коса, уложенная в прическу, не только съехала набок, но и расплелась. И хотя Алистер не слышал звука падающих шпилек, однако, сомнений не было, что на столе, покрытом картой, их стало значительно больше. С минуты на минуту прическа грозила окончательно развалиться, и он с трудом сдержался, чтобы не поправить ее.

– Тяжелая артиллерия? Неужели вы думаете, что мы перебросим сюда технику и бригады строителей, чтобы запугать вас и силой заставить подчиниться? Надеюсь, вам известно, что мы не можем начать строительство канала без парламентского акта, а парламент не одобрит предложение о строительстве канала, если землевладельцы выступят против него.

– Тяжелая артиллерия – это вы, – пояснила Мирабель. – В этой части Дербишира граф Харгейт имеет не меньший вес, чем герцог Девонширский. Двое ваших братьев – образцы добродетели, а вы – прославленный герой. Лорд Гордмор весьма мудро выбрал себе партнера, а также вовремя заболел гриппом.

Алистер сначала не поверил своим ушам, а сообразив, о чем речь, пришел в ярость и проговорил с леденящей душу вежливостью:

– Прошу вас, поправьте меня, если я не так понял, мисс Олдридж. Вы, кажется, считаете, что лорд Гордмор или я – или, возможно, мы оба – решили воспользоваться положением моей семьи или известностью, чтобы уничтожить оппозицию? Вы полагаете, что я за этим приехал – чтобы внушить благоговейный страх мужланам? Может, даже тронуть их сердца доказательством своей огромной жертвы, принесенной во имя короля и страны?

Услышав в его голосе нотки горечи, Мирабель заявила:

– У лорда Гордмора нет и доли того влияния на местное общественное мнение, он не дербиширец. Титул его недавнего происхождения и получен всего лишь в последнее столетие. К тому же он не знаменит. – Она вздернула подбородок. – Не понимаю, что вас обидело. Я всего лишь изложила простейшие факты, которые очевидны каждому, хотя, наверное, никто другой не скажет вам этого в лицо.

– Вы ничего не знаете о лорде Гордморе! – возразил Алистер. – А если бы знали, то никогда бы не подумали, что он способен совершить бесчестный поступок и использовать меня или мое положение, чтобы навязать кому-нибудь негодный проект.

Он не мог долго стоять в одном положении, поскольку испытывал нестерпимую боль в ноге, и отошел от стола.

– Я ни слова не сказала о навязывании негодных проектов, – парировала Мирабель, наморщив лоб. – Вы, видимо, склонны все драматизировать, мистер Карсингтон. Или говорите это ради красного словца? «Внушить благоговейный страх мужланам» – это удачное выражение, но «ненасытный поборник индустриализации» и «негодный проект» никуда не годятся. Я не считаю ваш канал негодным проектом. Если поклоннику отказывают, это не значит, что он негодный, а просто кому-то он подходит, а кому-то нет. Нога у вас болит?

– Ничуть, – сказал он как раз в тот момент, когда почувствовал болезненный спазм в бедре.

Она тоже отошла от стола.

– Мне следовало бы сделать вид, будто я ничего не замечаю, но это не в моих правилах. Ваши движения стали более напряженными, и я подумала, что это из-за боли в ноге. Может быть, вы хотите пройтись? Или присесть? Или положить ногу повыше? Я не должна задерживать вас, вы человек занятой.

У Алистера и впрямь было дел невпроворот, но она привела все его планы в полный беспорядок, как и собственную прическу, и он не мог заставить себя уйти.

– Мисс Олдридж, вам хорошо известно, что главнейшим из моих дел являетесь вы. – Он тут же пожалел о сказанном. О господи, где его обходительность? Где хваленые манеры?

Он прошелся разок-другой до окна и обратно. Нога возмущенно отреагировала на его поведение несколькими болевыми спазмами.

Мисс Олдридж наблюдала за ним с озабоченным видом.

– Продолжительное путешествие под ледяным дождем прошлой ночью не могло не сказаться на вашей ране. Я об этом только сейчас подумала. Нынче утром я больше всего боялась найти вас с переломанными костями в какой-нибудь канаве и уже настроилась собирать вас по кусочкам. Так почему же я для вас главнейшее дело?

Пока она говорила, Алистер напрочь забыл, что собирался ей сказать, зато вспомнил, как она, покинув теплый, уютный дом, поехала за ним, невзирая на непогоду. Вряд ли какая-то другая женщина решилась бы на это – разве что мать. Но ведь мисс Олдридж вообще отличалась от других женщин, поскольку возглавляла семью, несла за нее ответственность.

Именно от нее зависела прокладка канала, напомнил он себе, и, чтобы не упустить представившуюся возможность, надо привести в порядок мысли.

– Никто другой не станет говорить со мной открыто: вы сами это сказали, – а мне необходимо понять, почему вы возражаете против строительства канала.

– Не все ли равно? Вы приехали, и все возражения растают, словно снег под горячими лучами солнца.

– Но я не хочу злоупотреблять своим положением!

– В таком случае вам не следовало приезжать, – скептически взглянув на него, заявила Мирабель.

Алистер отвернулся и, невидящим взглядом уставившись в окно, сосчитал до десяти.

– Мисс Олдридж, должен прямо сказать, что из-за вас мне хочется рвать на себе волосы.

– А я-то думала, в чем тут дело.

Алистер круто развернулся:

– Какое дело?

– Я думала, обстановка накалена из-за плохой погоды. А оказывается, это из-за вас. Вы удивительно сильная личность, мистер Карсингтон, так почему из-за меня вам хочется рвать на себе волосы?

Алистер смущенно посмотрел на нее. Коса, нарушив прическу, сползла к уху и практически расплелась.

Он решительно направился к столу, сгреб с поверхности пригоршню шпилек и подошел к ней.

– Это ваше.

– Ой, спасибо.

Она протянула руку, но он, проигнорировав этот жест, взял непослушную косу, свернул и, уложив на место, заколол шпильками.

Она стояла не двигаясь, уставившись на его галстук.

Волосы у нее были шелковистые, мягкие, и так хотелось зарыться в них пальцами.

Водворив косу на место, он отступил на шаг:

– Так-то лучше.

Она какое-то время молчала, и лицо ее было так же напряжено, как у его кузины, когда она разбирала египетские иероглифы.

– Они меня отвлекали – ваши волосы: когда что-то не в порядке, это мешает думать, – заявил он совсем некстати.

Но разве это оправдание? Джентльмен может позволить себе подобную вольность только с близкой родственницей или любовницей, но он не мог удержаться и теперь лихорадочно придумывал, как извиниться.

Она заговорила, опередив его:

– Так вот что вас так расстроило! Впрочем, чему здесь удивляться. Человек, способный пуститься в путь на ночь глядя, под ледяным дождем из-за того лишь, что у него нет сменного белья, живет в соответствии с какими-то своими нормами, недоступными для понимания остальным людям.

Она отвернулась и принялась свертывать карты.

– Хотите верьте, хотите – нет, мисс Олдридж, но у меня тоже есть принципы. Я хотел бы убедить землевладельцев в том, что строительство канала, предложенное лордом Гордмором, имеет свои преимущества. Мне хотелось бы удалить из плана все, что вызывает возражения, и, если это возможно, прийти к приемлемому компромиссу.

– В таком случае отправляйтесь в Лондон и пришлите для этого кого-нибудь другого. Вы либо глубоко заблуждаетесь, либо являетесь безнадежным идеалистом, если думаете, что люди будут относиться к вам как к обычному человеку. Мои соседи, да и мой отец поручили бы встретиться с представителем лорда Гордмора своим управляющим. Вас же мой отец не только попросил встретиться с ним, но и пригласил на ужин. Он даже попытался убедить вас переночевать у нас, хотя затворник и предпочитает обществу людей общение с представителями растительного мира. Сэр Роджер Толберт и капитан Хьюз более общительны и непременно заедут к вам, чтобы пригласить на ужин. И каждый будет предлагать вам полюбоваться своими домашними любимцами: скотом и детьми, особенно дочерьми.

Пока говорила, Мирабель пыталась сложить и скатать в рулон карты, что получалось у нее ничуть не лучше, чем привести в порядок прическу, которую соорудила ее горничная.

Алистер подошел, взял у нее карты и сложил как следует, а положив их на стол, едва удержался, чтобы не шлепнуть ее последним рулоном.

Нахмурив лоб, она взглянула на них:

– Развернуть их не составило никакого труда, но когда настало время свернуть, они словно стали жить собственной жизнью. Видимо, они не любят, когда их закрывают, и здесь требуется особое умение.

– Нет, все дело в логике, – возразил Алистер.

– Наверное, это какой-то особый вид логики, о котором я и понятия не имею, – сказала Мирабель. – Но ведь вы, насколько я понимаю, учились в Оксфорде. Если бы я окончила университет, то тоже научилась бы думать логично.

– Хотел бы я, чтобы после Оксфорда можно было так задать простой вопрос, чтобы получить прямой ответ.

Она одарила его ослепительной улыбкой, такой же, как и вечером, когда еще не знала, с каким поручением он прибыл. Поскольку после этого она улыбалась ему более сдержанно, он пришел в полное замешательство. Его будто ударили по голове крикетной битой.

– Вы хотите, чтобы я объяснила вам, почему представитель лорда Гордмора не смог получить поддержку проекта канала?

Алистер попытался сосредоточиться:

– Представитель сказал нам, что никто не захотел даже обсуждать это предложение. Куда бы он ни обращался, повсюду встречал отказ, и ему указывали на дверь. Да, я хочу, чтобы вы объяснили мне причину, мисс Олдридж, поскольку вы утверждаете, что все остальные, благоговея передо мной, побоятся сказать мне правду.

– Я, конечно же, вам этого не скажу, – накинув плащ, заявила она и, надев шляпку, торопливо завязала ленты. – У вас все преимущества. Перед вами каждый будет раболепствовать. Что-то я не вижу, чтобы вы столкнулись хотя бы с малейшим сопротивлением. Ситуация для меня и так безнадежна, поэтому нет смысла сдавать вам мое единственное оружие. Всего вам доброго, мистер Карсингтон.

Схватив со стола карты, она вышла из комнаты, оставив сбитого с толку Алистера размышлять над услышанным. Он смотрел ей вслед и любовался небрежно надетым плащом, съехавшей набок шляпкой и слегка покачивающимися бедрами идеальной формы.

Возможно, мистер Карсингтон утешился бы, узнав, что не один он озадачен и сбит с толку. Мирабель тоже было не по себе, поэтому она решила проехать еще две мили до Кромфорда, где жила ее бывшая гувернантка, одно присутствие которой действовало на нее успокаивающе.

И вот теперь она сидела в уютной гостиной миссис Энтуисл, такой же опрятной и нарядной, как и ее хозяйка.

Миссис Энтуисл, которая была на десять лет старше Мирабель, вышла замуж и переехала в Кромфорд вскоре после того, как ее девятнадцатилетняя воспитанница уехала в Лондон на свой первый сезон. Три года назад мистер Энтуисл умер от воспаления легких, оставив ее достаточно обеспеченной, что избавило миссис Энтуисл от необходимости возвращаться к прежней профессии.

– Было бы хорошо, если бы у меня действительно имелось какое-нибудь оружие, – заявила Мирабель, – но мистер Карсингтон скоро поймет, почему они возражают против строительства канала. Все землевладельцы Лонгледж-Хилла считают, что оно связано со слишком большими разрушениями при очень небольшой выгоде. Если бы дело обстояло иначе, мы бы давным-давно сами построили канал, причем это обошлось бы нам значительно дешевле.

– Те, кто всю жизнь прожил в Лондоне, не способны осознать последствия подобных проектов для сельских общин, – заметила миссис Энтуисл. – Объясни кто-нибудь эту проблему лорду Гордмору, он наверняка отмахнулся бы от нее, решив, что это провинциальное предубеждение против перемен и прогресса.

– Виноват в этом не только он, – возразила Мирабель, – но и мы сами в какой-то мере. Все землевладельцы должны были высказать свое мнение его представителю, но мы не обратили на него никакого внимания, как и на всех прочих. Статус и полномочия представителя отражали статус и могущество его работодателя, а престиж лорда Гордмора был весьма невелик. Для обитателей Лонгледж-Хилла его представитель был всего лишь одним из многих, которые приезжали и уезжали, пытаясь убедить нас в преимуществах то одного, то другого проекта, но местные нетитулованные дворяне были достаточно консервативны. Даже в разгар каналомании считали строительство кромфордского канала мистера Аркрайта авантюрой, так же как канала в Пик-Форесте. Все последующие события лишь подтвердили их правоту, по крайней мере в том, что касается финансовой стороны. Хотя эти каналы существенно улучшили положение с перевозкой грузов для коммерческих целей, ни один из них пока что не обеспечил значительных прибылей держателям акций.

Водные пути, несомненно, в корне меняли как ландшафт, так и жизнь в общинах, по чьей территории они проходили.

Реакция на проект строительства канала Гордмора оказалась еще более негативной, поскольку речь шла о частной собственности Мирабель и ее соседей.

– Ты никак не могла предвидеть, что лорд Гордмор окажется настойчивее прочих, – заметила миссис Энтуисл.

– Меня беспокоит не его настойчивость, а выбор представителя, – сказала Мирабель. – Мистер Карсингтон явился неожиданно, не предупредив о своем прибытии никого из землевладельцев. Не думаю, однако, что он обратился только к отцу, которого меньше, чем кого-либо другого, интересуют каналы, как, впрочем, и все остальное, не имеющее отношения к растительному миру.

– Мне кажется, мистер Карсингтон и лорд Гордмор понятия не имеют об увлечениях вашего отца, – предположила миссис Энтуисл. – Им было известно лишь, что ему принадлежит самая крупная земельная собственность.

– И папа ничего не сделал, чтобы как-то их предупредить, – заметила Мирабель. – Даже ответил на письмо мистера Карсингтона, можете себе представить?

Миссис Энтуисл кивнула, сказав, что все это объяснимо.

– Если даже отец согласился встретиться с мистером Карсингтоном, то что говорить об остальных, – продолжила Мирабель. – Они будут всячески ублажать героя Ватерлоо и согласятся с любым его предложением. Они согласятся на мизерную финансовую компенсацию за использование земли и будут радостно кивать, какую бы трассу канала им ни предложили. Меня бы очень удивило, если бы нашелся смельчак, который попросил бы построить мост, по которому коровы могли бы возвращаться с лугов. А тем временем, уж будьте уверены, мистеру Карсингтону станут подсовывать своих дочерей и сестер, хотя он вовсе не старший сын в семье.

– Наверное, он очень хорош собой? – поинтересовалась миссис Энтуисл, наливая Мирабель вторую чашку чаю.

– Аж дух захватывает! – мрачно ответила Мирабель. – Высокий, широкоплечий. Педантичный в отношении одежды, но не чопорный. Даже к своему увечью приспособился: хромота придает ему мужественности, элегантности и, представьте себе, галантности.

– Галантности, – повторила миссис Энтуисл.

– Это ужасно! – сердито буркнула Мирабель. – В его присутствии мне то хочется заплакать, а то – швырнуть в него что-нибудь. К тому же он идеалист или просто притворяется. У меня не хватает духу сказать ему, что его благородные намерения никого не трогают.

– Он брюнет или блондин? – поинтересовалась миссис Энтуисл.

– Шатен. Когда на его волосы падает свет, они отливают золотом. Глаза у него светло-карие, но могут менять цвет. Взгляд ленивый. Нельзя с уверенностью сказать, слушает он тебя или только делает вид. Возможно, его раздражают мои волосы, и он смотрит на них из-под полуопущенных век.

– Но почему ты так думаешь? – удивилась миссис Энтуисл. – Твои волосы великолепны.

Мирабель пожала плечами:

– Рыжие волосы не в моде, особенно такого странного оттенка, а он признает только совершенство. К тому же моя прическа даже в самые лучшие времена не отличалась элегантностью.

– Просто ты не даешь возможности горничной уложить волосы как следует, все время вертишься.

– Что правда, то правда: так было и сегодня утром, – потому моя прическа и развалилась.

Миссис Энтуисл взглянула на волосы Мирабель:

– Мне кажется, они сейчас в полном порядке.

– Это дело его рук. Он заколол их так крепко, что будет нелегко вытащить шпильки. Интересно, кто научил его этому? Надо будет спросить.

– Только этого не хватало!

– Я аж онемела от неожиданности!

Сказать «онемела» – значит не сказать ничего. Охватившие ее чувства не передать словами. Он стоял так близко, что она чувствовала запах крахмала, исходивший от его галстука, и еще какой-то неуловимый аромат, который, возможно, ей только пригрезился. Но что ей точно не пригрезилось, так это гулкие удары собственного сердца и целая гамма неожиданных ощущений, которые тоже не поддаются описанию.

Она понимала, что это за ощущения. Теперь она старая дева, но когда-то была молодой и мужчины старались перещеголять друг друга, оказывая ей всяческие знаки внимания. Кое-кому удалось завоевать ее симпатию, но уж лучше бы не удалось никому.

С тех пор прошло десять лет, и теперь она могла спокойно вспоминать о том чудесном сезоне в Лондоне и об Уильяме. Но ей вовсе не хотелось пережить все это снова. Любая привязанность заканчивается одним и тем же, и она не жаждала вновь подвергать себя испытанию.

Правда, сейчас ей едва ли угрожала опасность. Мистеру Карсингтону не нужны были ни ее деньги, ни она сама. Ему требовалась только информация, которую он мог получить и без ее помощи.

Миссис Энтуисл прервала ее размышления:

– Ты говоришь, что мистер Карсингтон педантичен в отношении одежды?

– Он посрамил бы самого Бо Браммела, – ответила Мирабель и рассказала о разговоре с ним, состоявшемся под ледяным дождем, когда среди ночи он помчался верхом на лошади в гостиницу, из-за того, что ему утром нечего надеть.

– Это многое объясняет, – заметила миссис Энтуисл.

– Ты же знаешь, каковы эти денди! Для них важен каждый пустяк. Ты и представить себе не можешь, насколько раздражают его мои волосы. Он не сдержался и сказал, что они отвлекают его внимание.

– В таком случае ты вооружена лучше, чем тебе кажется, – улыбнулась миссис Энтуисл. – Ты невольно обнаружила слабое место своего противника. Поздравляю!

Мирабель пристально посмотрела на подругу.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Отвлеки его внимание, – посоветовала ее бывшая гувернантка.

Глава 4

– Приглашение на ужин, – словно эхо повторил Алистер.

– В пятницу, то есть через три дня. Я понимаю, что надо было предупредить заблаговременно.

Сэр Роджер Толберт с аппетитом поглощал то, что приготовил повар гостиницы Уилкерсона, за ужином в отдельной столовой, откуда только что ушла мисс Олдридж.

– Конечно, такого великолепия, к которому вы привыкли, за ужином не будет, – продолжал баронет, – предупредил супругу, что у вас могут быть и более неотложные дела. Но вы же знаете женщин! Уж если им что-нибудь втемяшится в голову…

Алистер сочувственно кивнул, вспомнив предсказание мисс Олдридж: «Сэр Роджер Толберт и капитан Хьюз непременно заедут к вам и пригласят к себе на ужин».

В тот момент она его расстроила, но когда ушла, Алистер подумал, что предсказанное ею развитие событий маловероятно, если учесть холодный прием, оказанный здесь представителю Гордмора. Именно по этой причине он сообщил заранее о своем приезде только мистеру Олдриджу и, сославшись на опыт предыдущего представителя, попросил его никому больше об этом не говорить.

Алистер знал, что слух о его появлении в Лонглендже моментально распространится по округе, но, приготовившись к холодному приему, если не к открытому проявлению враждебности, оказался не готов к такому гостеприимству. Когда мисс Олдридж сказала, что здесь все его знают и считают героем, он подумал, что это преувеличение.

Он ожидал, что столкнется с трудностями, и был готов их преодолевать, завоевывать доброе отношение землевладельцев, обходясь с ними по справедливости, выслушивая и принимая во внимание все их возражения, вырабатывая вместе с ними приемлемые решения и компромиссы. У него были самые честные намерения. Обладая тактом и безупречными манерами, если не считать его поведения в отношении мисс Олдридж, он верил, что одержит победу в трудном сражении, и ожидал, что все его противники немедленно сложат оружие, как только он появится.

Сэр Роджер приехал к нему примерно через полчаса после отъезда из гостиницы мисс Олдридж и приветствовал, как сына, которого уже не чаял увидеть.

У баронета, ровесника его отца, было огромное брюхо и лысая голова. Чтобы продержаться до ужина и не умереть с голоду, он заказал себе баранину, картофель, каравай хлеба, примерно по фунту сыра и масла, а также большую кружку эля.

Алистер ограничился только бокалом вина. Будь он даже голоден – что маловероятно в это время суток, – ему кусок бы не полез в горло, когда он понял, что мисс Олдридж сказала ему правду: никого не интересовал его проект. Он был сыном лорда Харгейта, газеты сделали из него героя, остальное не имело значения.

– Со стороны леди Толберт очень любезно было подумать обо мне, – заметил Алистер. – Однако, как вы, возможно, уже слышали, я приехал сюда по делу.

– И, наверное, очень важному?

– Да, довольно важному. – Переждав, пока баронет прожует баранину, Алистер добавил: – Речь идет о канале лорда Гордмора.

Брови сэра Роджера поползли вверх, но он довольно спокойно прожевал и проглотил пищу:

– Вот как?

– По правде говоря, я хотел бы поговорить об этом с вами. В удобное для вас обоих время.

Сэр Роджер кивнул:

– Дела. Удовольствия. Понимаю. Одно с другим нельзя смешивать.

– Если вам угодно, я могу переговорить с вашим управляющим, – сказал Алистер.

– С управляющим? Разумеется, нет, – возразил сэр Роджер, не переставая жевать.

– Но, видите ли, сэр Роджер, вы и все остальные оказали бы мне большую услугу, если бы видели во мне просто представителя лорда Гордмора, одного из его служащих.

Баронет обдумал сказанное, доедая картофель:

– Понимаю. Вы щепетильны. Это делает вам честь.

– Хочу сразу предупредить, что мой отец не имеет никакого отношения к этому проекту.

– Понимаю, – согласился сэр Роджер. – Но моя супруга этого не поймет. Она понимает лишь одно: ваш отец – лорд Харгейт, а вы – знаменитый герой Ватерлоо. Говорил ей, что вы не лев из бродячего зверинца. И что приехали сюда не для того, чтобы развлекать ее и прочих особ женского пола. – Он сердито нахмурился. – А она в слезы. Ох уж эти женщины!

Алистеру достаточно было вспомнить, какие истерики закатывала ему Джудит Гилфорд, чтобы понять, каким несчастным может сделать мужчину недовольная женщина. Алистер по крайней мере не был связан с ней узами брака, и ему не приходилось выносить все это круглосуточно до конца дней своих, а будь он женат, ему пришлось бы либо терпеть, либо бежать из собственного дома.

Сделав несчастной супругу сэра Роджера, не заслужишь его уважения.

– Да я скорее дам перерезать себе горло кинжалом или брошусь под копыта польского кавалерийского отряда, чем огорчу вашу супругу, – заверил Алистер. – Прошу вас передать леди Толберт, что почту за честь поухаживать за ней в пятницу.

Пятница, 20 февраля

Без этого ужина, как и предсказывала мисс Олдридж, обойтись было невозможно.

«…И каждый будет предлагать вам полюбоваться своими домашними любимцами: скотом, детьми, а особенно дочерьми».

Сэр Роджер сказал, что Алистер, мол, не лев из бродячего зверинца. Как оказалось, демонстрировали здесь не героического сына лорда Харгейта, а стайку девиц, жаждавших развлечь и соблазнить его.

Это было что-что новенькое.

Когда Алистер впервые появился в свете, его не заботили брачные ловушки. Средний сын находится в полной зависимости от отца, а отец хоть и был далеко не бедным, не входил в число самых богатых представителей сословия пэров, к тому же имел еще четверых сыновей.

Иными словами, Алистер Карсингтон завидным женихом не был.

Однако для Джудит Гилфорд это не имело значения. У нее было достаточно денег для них обоих. По правде говоря, она при желании могла бы без труда содержать целый гарем. Остается лишь сожалеть о том, что закон не одобряет многомужества, ведь для того, чтобы предоставить Джудит все внимание и рабскую покорность, на которые она претендовала, потребовалось бы не менее полдюжины мужчин.

Но одно дело лондонское светское общество, и совсем другое – уголок сельской Англии, где подходящих женихов было не больше, чем кокосовых пальм, а подходящих молодых женщин хоть пруд пруди. У леди Толберт на ужин «по-домашнему, в тесном кругу» собралось более двух десятков гостей, и десять из них – девушки на выданье, нарядно одетые, с красивыми прическами и с твердым намерением очаровать третьего сына графа Харгейта.

Мисс Олдридж могла бы стать среди них одиннадцатой, но ее нельзя было назвать юной леди, потому что ей перевалило за тридцать и она явно не имела намерения очаровать кого бы то ни было.

Наряды юных леди были либо белыми, либо выдержаны в пастельных тонах. Декольте, несмотря на холодный ветер за окном, от которого дребезжали стекла, довольно смело открывали грудь.

На мисс Олдридж было серое шелковое платье, видимо, смоделированное пресвитерианским священником для его бабушки. Судя по всему, она задалась целью довести Алистера до безумия, и, несмотря на его сопротивление, ей это удалось.

Она отказалась ему помогать, и он решил вообще не обращать на нее внимания. Сегодня он аккуратно обойдет ее стороной и будет иметь дело с ее соседями, а не с ней. Если ему удастся убедить их, ее возражения он просто проигнорирует.

Так он рассудил.

Но разве можно рассуждать здраво, сидя напротив этой особы?

На столе не было ничего, что могло бы его заслонить. Бесед с молодыми леди он не вел. В общем, не было никакой возможности отвести взгляд от ужасного зрелища, которое являла собой мисс Олдридж. Вырез-каре ее платья едва приоткрывал ямочку под горлом. Рукава доходили до запястий. Если бы не завышенная талия платья, подчеркивающая грудь, и не узкая юбка, облегающая бедра, можно было бы подумать, что у нее вовсе нет никакой фигуры. На платье были зря потрачены дорогой шелк и искусная работа портного.

А уж прическа была такой, что невозможно описать словами.

Ее горничная сделала строгий – и красивый! – пробор посередине копны великолепных золотисто-рыжих кудряшек, пригладив их – видимо, горячим утюгом! – и собрав на затылке в тугой пучок. Это кошмарное сооружение украшала серебряная диадема.

Только к концу ужина Алистер немного успокоился, мысленно изменив декольте ее платья и укоротив рукава, заменив их аккуратными буфами на плечах. Но к его великому неудовольствию, в этот момент леди Толберт спросила его, бывал ли он в Чатсуорте, и Алистер сосредоточил внимание на хозяйке. Хотя у нее была замужняя дочь, ровесница мисс Олдридж, леди Толберт выглядела моложе своих лет и была одета по моде. Алистер признался, что еще не успел побывать в поместье герцога Девонширского, которое находится в десяти милях к северу от Матлок-Бата.

– Уверена, вам захочется посетить каскад, – сказала леди Толберт. – Длинная цепь пологих ступенек спускается по склону холма. Из резервуара, расположенного на вершине, вода каскадами спускается по ним вниз. Это великолепное зрелище успокаивающе действует на нервы.

Нервы леди Толберт были известны всем, как поведал Алистеру его камердинер. Они отравляли существование ее супругу.

Мисс Карри, сидевшая справа от Алистера, сказала, что каскад очень романтичен, и с притворной застенчивостью опустила глазки.

– Там так приятно помечтать, – промолвила леди Толберт. – Поскольку вы интересуетесь искусственными водными путями, мистер Карсингтон, то вам, возможно, захочется осмотреть его более тщательно.

Капитан Хьюз, сидевший между леди Толберт и мисс Олдридж, заметил, что его конструкция сохранилась со времен королевы Анны.

Этот лихой морской офицер был брюнетом лет сорока от роду, которого конец войны заставил высадиться на берег. В отличие от других уволенных в запас капитанов он уютно обосновался в своем довольно крупном поместье, граничившем с землями Олдриджей. Возможно, он лелеял надежду укрепить свое землевладение, потому что, на взгляд Алистера, относился к мисс Олдридж более тепло, чем просто по-соседски.

– Я побывал там еще мальчишкой, – сказал капитан. – День выдался жаркий, а меня уже тогда тянуло к воде. Я разулся и собрался залезть в воду, но взрослые увели меня. Я тогда подумал, что очень несправедливо построить такую штуку, которая привлекает маленьких мальчиков, а потом запрещать им играть там.

– Это хорошая тренировка для взрослой жизни, – заметил Алистер, – нам часто приходится сталкиваться с тем, против чего мы не можем устоять.

Он обвел взглядом юных леди, демонстрировавших свои прелести, а мисс Толберт самодовольно оглядела себя, и девицы покраснели.

Разрезая пирог, мисс Олдридж спокойно сказала:

– Насколько я помню, мужчины не могут устоять перед купанием в канале на виду у пассажиров проплывающих по каналу судов, не говоря уже о людях на берегу.

Алистера нисколько не шокировало то, что мисс Олдридж упомянула о голых мужчинах в смешанной компании. Он уже заметил, что ее речь отличается прямолинейностью. К тому же ей уже перевалило за тридцать, и она не была наивной простушкой, как эти хорошенькие глупышки, которые его окружали. Вообще жители сельской местности были не так щепетильны в выборе выражений, как лондонцы.

У Толбертов все было попросту. Ужин подавался традиционным способом: все блюда ставились на стол сразу. За столом число мужчин не обязательно соответствовало числу женщин, каждый садился где хотел, понимая при этом, что места во главе стола рядом с хозяйкой предназначены для более важных гостей.

Когда все наконец расселись, оказалось, что ближайшие к почетному гостю места заняты девицами. Мисс Олдридж не пыталась занять место поближе к нему. Она и капитан Хьюз сели по настоянию леди Толберт рядом с хозяйкой.

Капитан с лукавой улыбкой поглядывал на мисс Олдридж.

– Насколько я понимаю, эти парни не пользовались купальными кабинками.

Мисс Карри покраснела до корней волос, сидевшая рядом с ней мисс Эрншоу хихикнула, но они были так молоды, только-только со школьной скамьи.

– Что за безответственное поведение! – возмутилась леди Толберт. – Подумайте, какой удар был бы нанесен девичьей скромности, если бы какая-нибудь девушка неожиданно наткнулась на них. Она могла бы серьезно заболеть. Купание, конечно, полезно для здоровья, но всему свое место и время. Купание в канале! – Она покачала головой. – А дальше что? Римские оргии?

– Никогда не слышал об оргиях купальщиков в каналах, – заметил Алистер.

– Совсем недавно какой-то джентльмен написал в «Таймс» письмо о купальщиках, – сообщила мисс Олдридж. – В нем ничего не говорилось об оргиях, только о падении нравов.

– Должно быть, эти парни были пьяны, – предположил капитан.

– Или день выдался очень жаркий, – сказала мисс Олдридж. – Автор во всем обвиняет членов команды баржи. Насколько я понимаю, они ругались непотребными словами.

– Но на канале мистера Карсингтона не будут ругаться плохими словами, – проговорила мисс Эрншоу, бросив на Алистера взгляд, полный обожания. – Он этого не допустит.

Прежде чем Алистер успел придумать ответ на это фантастическое по своей глупости заявление, мисс Олдридж произнесла:

– Не сомневаюсь, что мистер Карсингтон добавит это условие ко всем прочим требованиям землевладельцев.

– Поскольку мы надеемся, что многие, если не все, землевладельцы войдут в комитет по проблемам, связанным со строительством канала, а также станут держателями акций, они будут бдительно следить, чтобы канал не оказывал тлетворного влияния на общественную мораль, мисс Олдридж, – заявил Алистер.

– Вы возложите эту обязанность на них? – спросила она, одарив его лучезарной улыбкой. – Ну, в таком случае я спокойна. – И она повернулась к хозяйке. – Вы тоже так думаете, леди Толберт?

– Да, пожалуй, – неуверенно ответила дама. – Но я не думала, что сюда приедет столько незнакомых людей, а сэр Роджер меня не предупредил.

– Полагаю, к незнакомым людям мы быстро привыкнем, – заявил капитан Хьюз.

– Но ведь это совсем не то, что туристы, – возразила леди Толберт. – Те по крайней мере вполне респектабельны.

– Уверена, экипажи барж тоже по-своему респектабельны, – заметила мисс Олдридж. – А по сравнению с землекопами просто утонченны.

Леди Толберт прижала руку к горлу:

– По сравнению с землекопами? Силы небесные!

– Мисс Олдридж говорит о квалифицированных прокладчиках каналов, – пояснил Алистер. «Это не какие-нибудь босяки и отщепенцы», – хотелось ему добавить, но он промолчал, не желая пугать леди Толберт. Этим с успехом занималась мисс Олдридж.

– Вы не собираетесь нанимать местную рабочую силу? – спросил капитан Хьюз.

– Тут будет предостаточно работы для местных кирпичников, каменщиков и столяров, – ответил Алистер. – А вот квалифицированных землекопов придется нанять со стороны по контракту.

– Не сомневаюсь, что лорд Гордмор наймет только самых респектабельных землекопов, – заметила мисс Олдридж. – По крайней мере не все они окажутся подонками. Не исключено также, что слухи о пьяных дебошах и беспорядках несколько преувеличены.

– Подонки? – бледнея, переспросила леди Толберт. – Беспорядки?

– Беспорядки и волнения случаются иногда там, где с рабочими плохо обращаются или им мало платят, – поспешил объяснить Алистер. – Могу вас заверить, что мы с лордом Гордмором позаботимся о том, чтобы рабочим хорошо платили и обращались с ними должным образом.

– Я также уверена, что вы не допустите, чтобы на вас работали какие-нибудь головорезы, – сказала мисс Олдридж. – По крайней мере вы не сделаете этого умышленно: потребуете у каждого рекомендацию, сколько бы их ни было.

Разумеется, она знала, что требовать у каждого рекомендацию невозможно. Алистер хотел сказать ей об этом, но подумал, что леди Толберт расстроится.

Мисс Олдридж и так до смерти ее напугала. Леди Толберт наверняка с ужасом представляла себе, как по мирным селениям и деревушкам, а также поместьям скалистого края бродит банда подонков, грабителей и насильников.

К сожалению, эта картина была не так уж далека от правды. Не далее чем в прошлом году здесь, в Дербишире, безработные текстильщики объединились в отряд с целью захвата Ноттингемского замка. Хотя войскам удалось предотвратить мятеж, страх перед беспорядками не прошел.

– Искренне надеюсь, милые дамы, вы не забыли, сколько сотен миль каналов было проложено в нашей стране без всяких инцидентов, – попытался успокоить всех Алистер. – В том числе дербиширские каналы в Пик-Форесте и Кромфорде.

– Хорошо, что вы об этом напомнили, мистер Карсингтон, – сказала мисс Олдридж. – Не следует забывать и еще об одном обстоятельстве: рабочие не станут бунтовать, поскольку труд теперь не такой изнурительный, как прежде.

– Совершенно верно, – поддержал ее Алистер. – Самую тяжелую работу выполняют машины.

– Да, это так, – сказала мисс Олдридж и окинула взглядом собравшихся. – Грохот паровых двигателей и прочей техники будет заглушать любую грубую брань, а дым скроет неприятные для глаза картины.

– Грохот? – воскликнула леди Толберт. – Дым? Сэр Роджер ничего об этом не говорил.

Алистер всячески старался успокоить ее. С каким удовольствием он схватил бы в охапку мисс Олдридж и выбросил из окна.

Он напомнил леди Толберт, что любое строительство связано с некоторыми неудобствами. Но машины ускоряют процесс. И прокладчики канала, вместо того чтобы обосноваться здесь на многие месяцы, а то и годы, закончат работу всего за несколько недель и уедут.

Леди Толберт, вежливо выслушав его, страдальчески улыбнулась и сделала дамам знак подняться из-за стола. Они удалились в малую гостиную, оставив мужчин наслаждаться портвейном.

И пока мужчины пили, леди Толберт заразила своими опасениями других дам.

Мисс Олдридж была достаточно хитра и сделала свое дело. Алистер не ожидал нападения и не сразу отреагировал на него, упустив драгоценное время.

Разве мог он сосредоточиться, когда она сидела прямо напротив него, одетая словно пугало? Он мысленно одевал ее подобающим образом, точнее – раздевал. Кстати, ткани, которая пошла на ее кошмарное платье, хватило бы на два!

Он слушал, как мисс Олдридж отравляет сознание леди Толберт, но был не в силах предпринять контратаку.

Когда женщины удалились, Алистер испытал облегчение. С мужчинами проще. Они по крайней мере говорят на понятном языке и играют по более простым, хоть иногда и более жестким, правилам. Надо только проявить ловкость и умение.

Мужчины оставались в столовой почти час, и Мирабель это не понравилось. Сэр Роджер редко задерживался за портвейном, и если ее отец был единственным, кто вышел в гостиную, это означало, что мистеру Карсингтону удалось увлечь всех остальных.

К тому времени как остальные мужчины присоединились к дамам в гостиной, ее отец давно ушел – отправился в зимний сад Толбертов.

Девицы, сгруппировавшись по две-три, разбрелись по гостиной. Одни болтали, другие рассматривали иллюстрированные альбомы. Как только появился мистер Карсингтон, разговоры прекратились, альбомы закрылись, и девицы в облаках муслина пастельных тонов поплыли к нему, словно их несло мощное течение.

Видимо, навигационные образы возникли у Мирабель потому, что она заметила, как сквозь толпу девиц к ней пробирается капитан Хьюз.

Он пересек комнату и подошел к окну, у которого стояла Мирабель. Это была самая удаленная от камина, самая холодная часть комнаты. Она ушла сюда, чтобы успокоиться и немного остыть после ужина, к тому же здесь гуляли сквозняки, которые отпугивали молодых леди, и можно было побыть одной. Их невинная радость на этом сборище утомляла и сердила ее, вечно недовольную старую деву.

Как она и надеялась, девицы избегали заходить в этот холодный угол. Гусиная кожа выглядит непривлекательно. Подходящие холостые джентльмены крайне редко появлялись на их горизонте, и одна лишь мисс Эрншоу пока надеялась на лондонский сезон, да и то ее надежды могли не оправдаться, потому что мистера Эрншоу пугали большие расходы.

– Я и понятия не имел, что у нас имеется такая очаровательная флотилия, – сказал капитан Хьюз, кивком указав в том направлении, откуда пришел. – Быть может, леди Толберт завербовала их в военно-морских силах других государств?

– Насколько я понимаю, вы имеете в виду молодых леди, – сказала Мирабель. – Она созвала их из самых отдаленных уголков нашего края. Теперь, когда ее младшая дочь вышла замуж, ей необходимо устроить еще чью-нибудь судьбу.

Она не сказала ему, что, по ее мнению, эти девушки хотя и миловидны, но слишком молоды и простодушны для мужчины, которого обхаживали и ублажали известные лондонские красавицы. Да и одеты юные леди были не по последней моде, что явно не импонировало его изысканному вкусу.

С другой стороны, они были молодые и свеженькие, а это нравилось всем без исключения мужчинам.

– Кто-нибудь должен сказать ей, чтобы она направила их по другому курсу, – сказал капитан Хьюз. – Единственное судно в его поле зрения – это вы.

Мирабель вдруг охватила радость, но она тут же ее подавила, напомнив себе, что в соответствии с замыслом не должна отвлекать внимание почетного гостя.

Серое платье давно вышло из моды и совершенно не шло ей, но, чтобы действовало наверняка, она заставила Люси кое-что в нем переделать, и из скучного платья без изюминки оно превратилось в нечто кошмарное. Но самым большим достижением была прическа, которую против собственной воли соорудила Люси, – ничего более отвратительного нельзя было придумать.

Только вот Мирабель никак не ожидала, что на ужине будет столько красивых, молодых и модно одетых леди. Увидев их, он может и не обратить на нее внимания.

Правда, капитан Хьюз сказал, что мистер Карсингтон вовсе ее не игнорирует, а капитан весьма и весьма наблюдателен.

Очевидно, она выглядела до того ужасно, что вполне могла отвлечь внимание мистера Карсингтона даже от флотилии свеженьких молодых красавиц.

– Хотел бы я знать, что за игру вы затеяли, – сказал капитан Хьюз, блеснув черными глазами. – Эта оснастка является частью вашей игры? Могу я рассчитывать на объяснения? Или мне надлежит и дальше играть роль невольного соучастника? Ей-богу, когда я рассказывал байку о Чатсуортском каскаде, то даже не подозревал, что вы используете это, чтобы начать атаку. Вы обстреляли этого беднягу с носа до кормы. Думаю, его носовая палуба все еще дымится.

– Кто-то же должен был высказаться, – произнесла Мирабель. – Мои соседи рискуют забыть, зачем он здесь появился.

Капитан Хьюз снова взглянул на мистера Карсингтона, который в этот момент был окружен суденышками в муслиновом оснащении.

– Он, возможно, рискует не меньше. – Капитан повернулся к Мирабель, и выражение его лица стало серьезным. – После того как леди удалились, он ни разу не упомянул о канале.

– Вот как?

Мирабель окинула взглядом свое безобразное платье. Она не смела надеяться, что ее одежда будет продолжать отвлекать его, когда она находится вне его поля зрения. Миссис Энтуисл оказалась поистине блестящим стратегом.

– Меня это очень удивило, – признался капитан. – Я думал, он поспешит компенсировать причиненный вами ущерб. Даже леди Толберт какое-то время смотрела на него так, словно он сам дьявол во плоти, да и мужчины были обеспокоены. Но мистер Карсингтон ни разу не заговорил о канале. И не дал никому возможности снова поднять эту тему. Вместо этого он каким-то образом заставил всех нас говорить о самих себе.

Оптимизм Мирабель быстро убывал, и она переспросила:

– О самих себе?

– Ну да, о скоте, урожаях, арендаторах и браконьерах, – объяснил капитан Хьюз. – Сэр Роджер похвалился своими борзыми. Викарий поведал о выращенных им призовых кабачках. И мы все принялись ныть и жаловаться на протекающие крыши, потерявшихся где-то поросят и несовершенные ловушки для кротов. Должно быть, мистеру Карсингтону было до смерти скучно слушать нас, но вид у него был такой, словно мы рассказывали непристойные анекдоты.

Мирабель вздохнула.

– Весьма разумная стратегия, вы не находите? – спросил капитан.

– Хороший слушатель каждому приятен. И каждому человеку приятно поговорить о самом себе и своих заботах. Не сомневаюсь: покинув столовую, все вы видели в нем закадычного друга. Тем более что этот закадычный друг не кто иной, как сын лорда Харгейта. Какой отзывчивый человек! И как непринужденно ведет себя! Нет в нем ни чванства, ни самодовольства! Признайтесь, вы так о нем подумали.

– Я подумал, что мистера Карсингтона ждет блестящая политическая карьера, если его отец купит ему место в парламенте, – заявил капитан.

Как и все прочие, Мирабель хорошо знала, что в палату общин попадают не путем демократических выборов. Лорды контролировали места, и, чтобы «одержать победу» на выборах и заполучить место, требовалось заплатить около семи-восьми тысяч фунтов.

– Хотела бы я, чтобы лорд Харгейт сделал это, как только его сын оправится от своих ран настолько, что сможет стоять на трибуне, – сказала Мирабель.

– Теперь об этом поздно говорить, – заметил капитан. – Придется нам смириться. По крайней мере нам хорошо заплатят за использование нашей земельной собственности. Будем утешаться тем, что способствовали экономическому прогрессу.

– Вот как? – Мирабель резко повернулась к нему. – Ну что же, попытаемся.

Она напомнила ему об изменениях, произошедших от края и до края пасторальной Англии в результате разросшейся сети каналов и строительства промышленных районов вдоль их берегов. Ведь далеко не все фабрики имеют приемлемый внешний вид и хорошо освещены, как, например, фабрика мистера Аркрайта в Кромфорде.

Она говорила о вонючих кирпичных заводах и несчастных местных жителях, обитающих по соседству с ними, и еще более несчастных соседях угольных шахт, о грохоте подъемника и кучах шлака, о подъемных кранах и баржах, груженных углем, о шипении и лязге паровых двигателей, об облаках черного дыма и диком вое гудка. Она напомнила ему, что в настоящее время они живут в идиллическом краю, одном из самых прекрасных уголков Англии, в тишине и покое и этим следует дорожить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Прозвище герцога Веллингтона, командовавшего англо-голландской союзной армией в битве при Ватерлоо (1815). – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться