Предисл. Мортена Бундгорда Андерсена, Григорьева В., Буйды Ю.
Лицей 2024. Восьмой выпуск

© Маркина А., Капустина Е., Негматов Л., Нацентов В., Лунёвская М., тексты

© Андерсен М.Б., предисловие

© Григорьев В., предисловие

© Буйда Ю., Скворцов А., предисловие

© Бондаренко А., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

* * *

Мортен Бундгорд Андерсен
Уважаемые участники, дорогие друзья и коллеги!

Перед вами – сборник произведений лауреатов восьмого сезона премии “Лицей”. Этот год подарил нам множество ярких событий, вдохновения и творческих прорывов. Каждое произведение, вошедшее в сборник, сияет своей индивидуальностью, чувственностью и профессионализмом. Авторы вложили частичку своей души в эти творения, создав невероятную эмоциональную палитру.

Мы гордимся тем, что смогли стать частью творческого пути молодых прозаиков и поэтов, помогая им воплотить свои идеи в произведениях, отмеченных этой престижной премией.

Сердечно желаем каждому из них новых творческих побед и свершений. Продолжайте создавать и творить новые произведения, которые будут отражаться в истории русской литературы. Благодарим вас за неоценимый вклад в мировое культурное наследие. Пусть ваше искусство всегда остается источником вдохновения для многих, и пусть премия “Лицей” станет для вас новым витком на пути к литературному величию.

Генеральный директор АО “ЛОТТЕ РУС”

Мортен Бундгорд Андерсен

Владимир Григорьев
Шестеро лучших

Шестого июня, в 225-й день рождения Александра Пушкина, чьё имя носит премия “Лицей”, на Красной площади в Москве вновь были названы имена трёх лучших молодых поэтов и трёх лучших прозаиков этого года. “Лицей” продолжает оставаться одной из важнейших литературных премий страны для нового поколения авторов, увлечённо ищущих свою дорогу в большую литературу. Произведения “лицеистов”, уверен, уже скоро появятся в популярных литературных журналах и издательствах и станут хорошо известны широкой читательской аудитории.

Перед членами жюри восьмого сезона премии – писателями Юрием Буйдой (председатель жюри), Асей Володиной и Софьей Ремез, поэтами Ингой Кузнецовой и Артёмом Скворцовым, критиком Иваном Родионовым – стояла традиционно сложная задача – выбрать трёх лучших в каждой номинации. И жюри, помимо присуждения основных наград, отметило специальными дипломами трёх авторов: прозаика Дениса Дымченко – за экзистенциальную глубину и поэтов Агнессу Перлову – за остроту поэтического переживания и Артёма Ушканова – за новаторство. Жюри обратило внимание, что одной из главных тем для молодых авторов является разговор о себе, о среде, в которой они выросли, попытка рассказать свою собственную историю, историю своего рода – как в прозе, так и в поэзии.

Замечательно, что в 2024 году лауреатами премии “Лицей” стали авторы из самых разных уголков нашей большой страны: первое место в номинации “Поэзия” занял поэт из Саратова Леонид Негматов – одно из самых ярких открытий этого премиального сезона. Малоизвестный до сей поры поэт в сборнике “Открой” удивил зрелыми стихами, которые отличаются неожиданными образами и сложным ассоциативным рядом. Воронежский поэт Василий Нацентов, получивший второе место за книгу лирики “Автопортрет”, не впервые оказывается в центре внимания “Лицея”. Он создаёт интеллектуальную поэзию с богатым культурным бэкграундом, музыкальностью и композиционной стройностью. Третье место – у Майки Лунёвской (село Первая Берёзовка Тамбовской области). В её сборнике стихотворений “Лес” бытовые сцены, непритязательный сельский пейзаж внезапно прорастают метафизикой, и малая родина неожиданно разворачивается до размеров целой страны.

Лауреаты-прозаики этого сезона как будто дают быстрый срез настроений современной прозы. Малая форма переживает ренессанс, и неудивительно, что первое место заняла Анна Маркина (Люберцы) со сборником рассказов “Рыба моя рыба”. В фокусе внимания в нём – человек и всё, что его тревожит: это реалистичная, филигранная в формулировках и очень поэтичная проза. Второе место – у Ольги Харитоновой (Новосибирск), рассказы которой в сборнике “Чужая сторона” при чтении не распадаются на отдельные звенья: это цельное, плотно сотканное из фантастических допущений и популярного сегодня жанра “русская реальность”, полотно. Опыт фотографа-волонтёрки Евфросинии Капустиной (Санкт-Петербург, третье место), описавшей поездку в Латинскую Америку в повести “Люди, которых нет на карте”, не столь экзотичен для российского читателя, как может показаться на первый взгляд: в конце концов, люди везде одинаково дружат, любят и претерпевают лишения, страдают и изменяются со временем.

Тексты всех победителей восьмого сезона премии “Лицей” объединяет высокий профессионализм и мощный потенциал. Ценно, что авторы, несмотря на молодость, обладают глубокими знаниями, в совершенстве владеют богатством литературных приёмов, умело выстраивают сюжет и композицию, ювелирно работают с великим русским словом. И мы вправе ожидать от “лицеистов” дальнейшего роста и литературных удач. Читайте их произведения, наслаждайтесь, открывайте для себя новые имена и талантливое будущее российской словесности.

Владимир Григорьев

Юрий Буйда, Артём Скворцов
Золотая нить княгини Февронии

Вдревнерусской повести о Петре и Февронии Муромских князь и княгиня сговариваются умереть вместе, в один день и час. Почуяв приближение смерти, князь Пётр посылает за женой, которая в это время вышивает узор на покрывале. Верная слову, княгиня втыкает иголку в шитьё и наматывает на неё золотую нитку. После чего отправляется к мужу, рядом с которым и умирает.

Жизнь и повествование завершены.

Эта иголка – потрясающая деталь, фонарь, освещающий не только древнерусскую повесть, но, пожалуй, и всю традицию русского рассказа, столь чуткого к свету.

Эта традиция, хранимая нашим языком, требует упорядочивания мира, гармонизации человеческих представлений о нём, точнее, “сжимает” мир до границ человеческих возможностей и тем самым экономит силы и время читателя, который не хуже автора знает: если цветок – роза, то смерть неизбежна.

О рассказе я заговорил, разумеется, не случайно: первое место среди “лицеистов” по разряду прозы заняла Анна Маркина с книгой рассказов “Рыба моя рыба”, второе с книгой рассказов же (“Чужая сторона”) – Ольга Харитонова, а повесть Евфросинии Капустиной “Люди, которых нет на карте”, занявшая третье место, это, в сущности, цепочка мини-новелл, связанных личностью автора и местом действия.

Объединяет авторов, кстати, и тяга к фантастическому – к тому фантастическому в жизни, которое запросто даст фору любой литературной фантастике.

Примечателен в этом смысле рассказ Анны Маркиной “Вышивальщик”, герой которого – человек никудышный, пьющий, обочинный – находит общий язык с взрослой дочерью только в тех случаях, когда речь идет о пяльцах и вышивке, детском увлечении дочери. Однажды он пытается обменять вышивку на водку у продавщицы, которая давно мечтает о ребёнке (в сюжете вышивки присутствует ребёнок). Вскоре продавщица наконец-то беременеет, и ей кажется (простая ж душа), что это связано с волшебной вышивкой. Так начинается преображение пьяницы-вышивальщика в героя городской окраины, к которому выстраивается “очередь за чудом”.

Свободно льющаяся, иногда кажущаяся сырой речь Маркиной жёстко организована при помощи продуманных деталей, “подсвечивающих” непритязательный быт и создающих интонационное своеобразие её прозы. В рассказе “Этот вагон не отапливается” такой деталью становится шкатулка с прахом кота, в рассказе “Tesla” – мешок сахара, воплощающий надежду героини на возможность иной жизни.

Манера письма Ольги Харитоновой заставляет вспомнить главное требование британских прозаиков к повествованию, которое, по их мнению, должно быть сжатым, точным и ясным: “Пазик, «бывавший на всех фронтах», вёз Леонида к берегу Белого моря. Набегали и удалялись за окнами редкие селения, лес постепенно редел, всё чаще встречались серые пролысины болот. Заканчивался ещё один день из отпуска…”

Герой приезжает в поморскую деревню, чтобы проводить в последний путь своего друга, и оказывается среди совершенно чужих людей. Скупые кадры похорон: “До кладбища ничего и не было: только усталость в ногах, только острый сосновый запах в носу. Пошли осторожно между могил. Среди обычных православных крестов встречались старообрядческие резные столбики-голбецы – надгробия в виде «домика» с крышей. Были ещё какие-то с резным рисунком и надписями, прочитать которые Леонид не мог”. Деревенская старуха, тотчас признающая в Леониде чужака: “Не наш. А чужая сторона и без мыла вымоет”. И неотступное чувство: что-то не так делаю, не то и не так, которое не снимается и трогательной, нелепо-наивной концовкой.

Повесть Евфросинии Капустиной “Люди, которых нет на карте” едва ли не с первых строк привлекает органической естественностью стиля, который свойствен многим интернет-блогерам, пренебрегающим отточенностью фразы ради искренности. Автор – фотограф-волонтёр в глухой латиноамериканской деревне, и взгляд у неё – цепкий: “Усталая мать спит на скамейке, а ребёнок у её ног ест песок, банановую шкурку и собачий хвост одновременно”. Однако важны тут не картинки экзотической природы и быта, а подвижническая работа волонтёров, неустанно пытающихся помочь местным жителям – девочкам, которые в четырнадцать лет становятся матерями, старухам, впервые в жизни высыпающимся под капельницей, людям, которые не знают, что такое весёлая свадьба.

Евфросиния Капустина, чужая в этой экзотической жизни на другом конце света, смотрит на неё нечужим взглядом, ибо она тут хоть и чужая, но не лишняя: “Я всё больше думаю о том, что мир в лучших своих проявлениях держится на людях. На таких, как доктор Лена. Которая в ночи гуглила, писала, звонила в чужой стране и на чужом языке. Искала шелтер для женщины, пережившей насилие. И нашла. На таких, как водитель Костя. Который каждый вечер, несколько лет уже, садится за руль ночного автобуса ночлежки и везёт по темнеющему Петербургу горячую еду тем, кому вообще нечего и негде есть. На таких, как искусствовед Варя. Которая на первую же крупную премию вместе с женихом начала восстанавливать старую школу в глухой поморской деревне. На таких, как вы. Которые не ждут, пока придёт кто-то большой, сильный и порешает всё плохое, а берут и делают. Что умеют и как умеют. Главное – делают”.

Равноправные участники литературного процесса, авторы “Лицея” – и не только призёры – решают те же проблемы, что и большинство нынешних русских писателей: пытаются следовать за золотой нитью княгини Февронии – сочинять прозу, интересную читателям, писать “чужой кровью”, не ограничиваясь своим опытом, стремятся предъявить читателю не просто героев, но характеры, которых так недостаёт современной нашей словесности…

Современная русская поэзия не перестаёт удивлять.

Прежде всего, удивляет она тем, что есть – непрерывно длится и развивается, словно и не касаются её литературные кризисы, материальные трудности и социальные потрясения. Поэтического полку всё прибывает, и по некоторым данным в современной России слагают стихи от нескольких сотен тысяч до миллиона человек (то есть, в среднем каждый стопятидесятый житель страны). Есть такая излюбленная российская забава – искать национальные традиции, где мол, они, устойчивые и своеобычные?.. Да вот же: массовое стихописание. Умеем, любим, практикуем.

Затем, современная русская поэзия удивляет своим разнообразием. Кажется, сейчас в ней есть всё. Постакмеистическая ясность и радикальный авангардизм, строгая классическая силлабо-тоника и модернистский верлибр, метафизическая глубина и простота декларации, дневниковая камерность и одический размах, постмодернистская ирония и ювенильный наив, индивидуальная густая метафорика и повседневная речь улицы, вневременные откровения и политическая злободневность… Нет в современной поэзии, пожалуй, только одного – мейнстрима, по отношению к которому можно эстетически определяться и от которого можно отталкиваться. Основного течения не видно (может быть, пока не видно), зато налицо необычайный формальный, тематический и стилистический плюрализм.

Наконец, удивляет современная русская поэзия ещё одним уникальным обстоятельством. Со всей ответственностью можно заявить, что не было доселе в отечественной словесности периода, когда одномоментно стихи активно писали бы представители даже не двух-трёх, а пяти-шести поколений – от тех, кому за двадцать, до тех, кто перешагнул девятый десяток.

Читатель, однако, традиционно интересуется в первую очередь молодыми именами. Начало литературного пути – всегда надежда на обновление, ощущение того, что вновь пришедшие сделают лучше и больше, смогут достичь того, чего не достигли предшественники, куда они не дерзнули или не догадались заглянуть, дотянуться или дорасти. Да, не всегда ожидания оправдываются, но надежда умирает последней.

Неизменный интерес к победителям поэтической номинации премии “Лицей” хорошо объясним. Читатель помнит, в каком возрасте дебютировали Пушкин, Маяковский, Мандельштам, и с нетерпением ждёт новых чудес – “Вы, нынешние, ну-тка!”. Конечно, в таких обстоятельствах ответственность у молодых авторов перед читателями колоссальна, и каждый культурно вменяемый лауреат понимает, что получение премии – не столько фиксация бесспорного достижения, сколько серьёзный кредит доверия.

Поэтов-лауреатов 2024 года трудно, практически невозможно расставить по ранжиру. Пусть они и заняли разные места, но литература не спорт, где можно сравнивать достижения состязающихся по неким объективным критериям. Все трое очень разные, и все достойны своих наград.

Майка Лунёвская развивает линию камерной поэзии. При мимолётном взгляде её стихи могут показаться традиционалистскими (чему способствует в первую очередь приверженность силлабо-тонике) и простоватыми. Но это поэзия, которой противопоказано быстрое, поверхностное восприятие. Мир, воссозданный Лунёвской, требует внимательного взора, неспешного любования, чуткого вслушивания. Нет, это не “тихая” или “пейзажная” лирика, хотя материалом тут по большей части выступает деревенская жизнь безо всякой идеализации и надуманного пейзанства. Это и не “женские” стихи, хотя специфическое внимание к драгоценным мельчайшим деталям не оставляет сомнений в том, кто автор этих строк. Поэзия Лунёвской созерцательна и гармонична, самоиронична и ненапориста, это поэзия интеллигентная и вежливая по отношению к читателю – здесь не берут за горло клещами вычурных метафор и не пытаются потрясти воображение экстремальными стилевыми экспериментами, а спокойно приглашают возрадоваться вместе с автором красотой той части мироздания, которую удалось запечатлеть в слове:

Сначала мы поехали смотреть
на воду (не ушла ли половодка),
потом пошли на кладбище смотреть
(на рост травы и надо ли грести),
а после я уехала бросать
на землю абрикосточки от лета,
чтоб вырос сад среди больших полей.
И синее, почти как изолента
(что держатся два ястреба на ней),
лежало небо, брошенное в воду.

(“Сначала мы поехали смотреть…”)

Совсем другой художественный мир предстаёт в стихах Василия Нацентова. Во-первых, видно, что автор сознательно ставит перед собой задачу явить читателю литературное изделие, показать словесное мастерство, и вообще перед нами концептуальный проект: здесь каждое стихотворение – сознательный культурный жест. Во-вторых, контекст, подтекст и бэкграунд очевидно ценны для сочинителя, количество аллюзий и реминисценций велико, а широту литературного кругозора невозможно сузить. В-третьих, это стихи, обладающие своим стилем, что не так часто встречается в молодой поэзии, обычно она вольно или невольно подражательна. Индивидуальность Нацентова угадывается сразу – по небанальности лексических сочетаний, по модернистской экстравагантности образов, по юношеской залихватскости интонации:

Август ставит восклицательные знаки:
сверкает чистейший рубин, как сказал бы Данте.
Жара спадает, и порыв ветра скидывает в чёрную воду пару червивых груш.
Лисица перепрыгивает через упавшие дубы старательно, как шпион в тылу.
Только по мостику гулко так, виновато, как в туфельках на балу.

(Из цикла “Августовские эклоги”. эклога седьмая

на поле юго-западнее Чёрного пруда)

Поэтика Леонида Негматова обращена уже не к модернистской, а к романтической традиции, точнее, неоромантической. Здесь из великих теней приходит на ум не столько поздний Гумилёв или раннесоветская баллада (Тихонов, Сельвинский, Светлов), сколько полузабытый современным читателем, но по-прежнему грандиозный Павел Васильев. Напор, витальность, песенность, чувство живой связи с огромным раскалённым пространством, ощущение пребывания лирического героя на границе двух культур – вот то, что роднит стихи Негматова с творчеством предшественника. Эти стихи написаны так, словно никакого постмодернизма с его вечным скепсисом, тотальной иронией и жонглированием цитатностью не было и в помине – ярчайшие впечатления бытия вновь серьёзны и свежи:

Трахеей охватила небо молния,
слепя, как “птичка” в фотоателье.
Боль мокла виновато – это, мол, не я, –
и пряталась в развешанном белье.

Дождь барабанил, словно пальцы пьяные
выстукивали дробно ритм-н-блюз, –
не по прогнозу, а по расписанию
доставлен тучей мелодичный груз.

И день был ночь. И ночь была над Волгою.
И кто-то в ту минуту умирал.
И гром был марш: раскатистое, долгое
трещанье било в радиоканал.

Всего-то помню – полное беззлобие,
в которое, как в шёлк облачена,
ты – Божье ненаглядное пособие –
стоишь в витрине мокрого окна.

(“Трахеей охватила небо молния…”)

…Что ж, премиальное дело сделано, стихи отобраны, победители объявлены – теперь дело за читателем. Будем надеяться, он оценит поэтическое творчество лауреатов “Лицея” образца 2024 года. Во всяком случае, удивить читателя современной русской поэзии по-прежнему есть чем (см. начало).

Юрий Буйда,

председатель жюри премии “Лицей-2024”,

Артём Скворцов,

член поэтического жюри

Номинация «Проза»

Первое место
Анна Маркина
Рыба моя рыба
Сборник рассказов

Рыба моя рыба

Вам, мои рыбоньки, всем хорошим – даже плохим.

Плывем в шторм. Ну ничего. Куда-нибудь приплывём.

* * *

– Людмила Николаевна, саня на этой неделе не придёт в школу, у нас бабушка умерла.

– Арсений, примите мои соболезнования…

– Мы домашнее задание постараемся сделать.

– Хорошо. Держитесь!

– Спасибо Вам!

* * *

– Людмила Николаевна, здравствуйте! Можно мы эту неделю тоже пропустим? У сани похоже психотравма, не хочет выходить из дома

– Арсений, добрый день! Я вам очень сочувствую, но по семейным обстоятельствам можно пропустить не больше недели. Вас нет уже десять дней.

– Ну что я сделаю, если он не выходит из комнаты! Силой тащить?

– Тогда нужна справка от врача!

– Так он же не болен…

– Арсений, либо приходите в школу, либо несите справку!

– Хорошо, понял. Спасибо!

* * *

– Арсений, Саши опять не было

– Он сидит у аквариума и укусил меня!

– Укусил??

– утром, когда я пытался собрать его в школу…

– Это на него не похоже. Он же очень спокойный.

– Я же говорю, у него травма

– А почему он сидит у аквариума?

– Он считает, что там бабушка…

– ???

– Думает, что бабушка стала рыбой…

– Так.

– я не знаю, что с ним делать и сколько это продлится

– А вы пробовали с ним говорить о смерти?

– Я ему сто раз говорил, что бабушки больше нет. Он не верит. Говорю, мы её похоронили, положили в землю. А он такой мы тело положили в землю а не душу а душа теперь в рыбе(((

– Так.

– …

– Я посоветуюсь и напишу вам завтра.

– Хорошо! Спасибо!

* * *

– Арсений, добрый вечер! Как вы там?

– Добрый вечер, Людмила Николаевна. Сегодня врача вызывали, справку не дали. Извините нас, пожалуйста, не знаю, что делать.

– Что врач сказал?

– что Саня симулирует. Наорала на него, потом на меня.

– Ужас! А вы что?

– Ну я ей сказал, что это она врачебную деятельность симулирует и что мой сын просто очень любил бабушку. Она же у него была вместо мамы фактически…

– Ох.

– Может, психолога ему в интернете поискать?

– Так он справку не даст, наверное. Надо на приём куда-то… Буду думать.

– Я вот что хотела предложить, пока ищете психолога. Мы тут с Ольгой Николаевной и Марией Степановной посоветовались… А если рыбу просто с собой взять?

– в смысле?

– Раз он не хочет её оставлять, пусть берёт с собой. Некоторые дети же приносят в школу игрушки. Пусть Саша приходит с аквариумом. Он постепенно адаптируется, с ребятами начнёт общаться… и потом в себя придёт. Ему главное сейчас помочь пережить горе. С другими людьми, а не в четырёх стенах.

– я даже не знаю, аквариум тяжёлый

– А не бывает походных вариантов?

– я подумаю, Людмила Николаевна, спасибо Вам огромное!

– Вы не волнуйтесь, всё встанет на свои места. Мы Саше обязательно поможем справиться.

– спасибо!!!

* * *

– Людмила Николаевна, доброе утро, Вы гений!! Саня согласился пойти в школу!

– Сам? Или с аквариумом?

– с крючочком, да

– Крючок?

– крючочек, это наша рыба…

– Ааа…

– У меня как раз отпуск заканчивается. Я заказал переноску для рыб

– Ура! Вот увидите, общение с ребятами Саше поможет. А что, бывают специальные переноски для рыб?)

– такой пластиковый контейнер с ручками, с дырочками и дверцей вверху))

– Ого! Когда теперь в школу?

– послезавтра точно будем!)

– Хорошо. Я лично прослежу за классом, всё объясню, не волнуйтесь

– вы спасительница!!* * *

– Вы ему только скажите, чтобы он про бабушку не очень распространялся…

* * *

– Людмила Николаевна, добрый вечер! Извините, что постоянно дёргаю. Как всё прошло?

– Арсений, добрый вечер. Вроде неплохо. Он ребятам показывал рыбку, все её разглядывали. Только он действительно от неё не отходит. Все носятся на перемене, а он в классе сидит((

– Как вы думаете, это надолго?

– Я же не психолог. Но думаю, скоро пройдёт… должен же он переключиться на одноклассников. К тому же ему нравится одна девочка. Может быть, это как-то подстегнёт.

– Да? Что за девочка?

– Таня Пшеничкина. Тоже рыбами увлекается.

– хорошо, а то я завтра возвращаюсь на работу, времени почти не будет

– Ок

– мне только его возить постоянно придётся в школу и из школы, а то, боюсь, Крючочек замёрзнет, холодно

– Арсений, вы со всем разберётесь.

– Извините. Я, наверное, вас отвлекаю?

– Я на концерте

– Извините и спасибо! Хорошего вечера!

* * *

– Арсений, вы где? Саша уже целый час сидит в классе один, уроки давно закончились.

– не могу приехать на работе

– А что с ребёнком делать? Это уже не в первый раз!!!

– людмила николаевна не могу говорить скоро освобожусь

– Мне, что ли, вашего ребёнка домой вести? Вам не стыдно?

– …

– людмила николаевна, простите, пожалуйста, не могу вырваться сейчас. Пусть сам идёт домой, там 7 минут пешком.

– А рыба не замёрзнет?

– ну пусть быстро идёт, накройте её чём-нибудь, я не знаю

* * *

– Людмила Николаевна, с 8 марта! Спасибо вам за всё!))

– Спасибо

– Я купил утеплённую сумку и контейнер поменьше, чтоб в сумку умещался.) Ещё стенки пенопластом обложил.) Теперь можно так носить. Так что саня теперь сам будет приходить и уходить

– Ок

* * *

– Арсений, добрый вечер! Как Саша?

– Я пока на работе, но вроде как обычно…

– Восемь вечера уже…

– кто-то должен оплачивать психолога…

– Он вчера сильно расстроился?

– А что было?

– Вы бы с ним почаще разговаривали! Он вчера попросился на урок технологии вместе с девочками. Сказал, что хочет научиться шить, как бабушка. У них задание было – принести из дома кусок ткани, чтоб сделать из неё цветы. Учитель Сане разрешила прийти на урок, но все начали его дразнить: что он ведёт себя как девчонка. Потом к нему Таня подсела, хотела помочь. А он сказал Тане, что это ткань из платья его бабушки, в котором она умерла, и про переселение души опять завёл пластинку. И Таня тогда запищала, побежала мыть руки и закричала, что он ненормальный.

– (((((Может, он хоть теперь выбросит эту идею из головы?(((Сколько можно уже – два месяца

– Ну он же не специально, это защитная реакция.

– Не знаю. Мне кажется, он всё понимает, просто так привлекает к себе внимание

– А психолог не помогает?

– да шарлатаны они все

– Ну вы, в общем, с Сашей поговорите

– ок

* * *

– Людмила Николаевна почему мой ребёнок пришёл домой весь в грязи и избитый? Его что, бьют в школе? Почему вы не следите за классом?

– Арсений, вам чуть позже позвонит директор, когда вернётся.

– …

– Возьмите трубку!!!!!! Объясните мне немедленно, что происходит!!

– Арсений, у меня урок. Я не могу всё своё время посвящать вашему сыну “с особенностями”.

– ну сказать-то мне, что его обижают, вы можете?

– Я вам говорила.

– вы говорили, что над ним девочки смеются, а не то, что его избивают

– Над ним все смеются! А вы как думаете, четыре месяца ходит с аквариумом и говорит, что в нём живет умершая бабушка. Вы представьте, какую эту реакцию вызывает

– а бьют-то его за что?

– Это он набросился на старшеклассников.

– в смысле? Саша не может ни на кого наброситься, вы о чём!

– Насколько я поняла, над ним решили пошутить и позвали с собой за школу курить. Один старшеклассник сказал, что у него тоже бабушка умерла и что это помогает…

– курить??? в таком возрасте!?

– И они вначале дали ему сигарету, а потом стали спрашивать, правда ли, что он считает рыбу своей бабушкой. А потом отобрали у него сумку и стали тушить окурки в контейнере. И он тогда набросился на самого старшего и расцарапал ему шею и лицо… Еле оттащили. Тот, на которого Саша накинулся, разбил об стенку контейнер, а сумку забросили за забор. Но Саша успел спасти рыбу – он её подобрал и побежал в столовую за водой.

– ужас

– Директор пока что в отъезде, но все виновные будут наказаны. Такого больше не повторится!

– Конечно, не повторится. Я ему сейчас объясню, где раки зимуют…

* * *

– Всё. Завтра придет без рыбы.

– Наконец! Вы с ним поговорили?

– Поговорил.

– Ну хорошо.

* * *

– Арсений, простите, что беспокою ночью, но я никак не могу заснуть. Скажите, пожалуйста, с Крючочком всё в порядке?

– не совсем

– Что вы сделали?

– я его сварил

– Вы его сварили?

– да

– Зачем вы его сварили?

– Я сразу сказал либо ты перестаёшь придуриваться, либо я сварю эту чёртову рыбину. Он не перестал придуриваться.

– …что с Сашей?

– Сказал, что ненавидит меня. И что нас всех самих надо сварить.

– Вас точно.

– встретимся на дне кастрюли, Людмила Николаевна

– Если он опять откажется ходить в школу, то нужна будет справка от врача.

– ок

Качели

– Ты чего здесь сидишь?

У качелей стояла девочка лет шести в зелёной футболке, похожая на кузнечика.

– Просто сижу, – буркнул Иван, отнимая бутылку от губ и жмурясь на пучелобое летнее солнце.

– Дай покачаться?

Он тяжело вздохнул и сделал ещё один большой пивной глоток. У его ног припарковались две коричневые бутылки: пустая и полная.

На детской площадке не было никого, кроме Ивана, солнца и надоедливой девочки. Ни детей, ни родителей. Не было слышно птиц. Даже кошки попрятались в тень. Жара обрушилась на Москву, как плоская каменная плита, припечатавшая высокую, ветреную жизнь. Теперь все гнездились в вентилируемых сотах многоэтажного жилья, пили холодный квас и кутались в мокрые полотенца.

– Ты пьёшь пиво? – не унималась девочка.

– Слушай, отстань, а? – сказал Иван раздражённо. – Ещё от тебя не хватало выслушивать…

Девочка издала звук, похожий на мяуканье, свернувшееся клубком на первом звуке. Она прислонилась спиной к голубой опоре, похожей на жирафью ногу, и тоже поглядела вдаль. На ровную чёлку леса, видневшуюся из-за новостроек.

– Папа тоже пьёт, – сказала она равнодушно.

Иван прекратил листать телефонную ленту. Ему понравилось, как говорила девочка. Как-то легко, как будто бабочка махала крыльями. Без осуждения.

– А ты чего здесь шарахаешься? Где предки? – спросил он, ещё раз обежав взглядом пустую площадку.

– Маму жду.

– А она где?

– В магазин ушла за сырками. Я её попросила купить. Вот и жду.

Иван понимающе кивнул:

– И моя девушка сырки любит.

– Ты её тоже из магазина ждёшь?

Он задумался. Поставил новую пустую бутылку на песок и открыл третью краешком зажигалки.

Пока в его голове прыгали мысли, девочка опять спросила:

– Дашь покачаться?

Иван посмотрел в сторону подъездов, выкативших на тротуар горячие языки лестниц.

– Я её как бы жду. Но не из магазина. А вообще…

– А откуда?

Иван протёр тыльной стороной ладони лоб – из-за жары прорезались капли пота. Потом он оглядел собеседницу, изучил её маленькую фигурку в зелёной футболке с мамонтёнком, у которого блестели на свету уши и хобот из бисера.

– Ладно, покачайся, – разрешил он, уступая место. – Ушла она от меня. Вроде как.

– Ты поэтому пьёшь? – девочка уселась на деревяшку.

– Вот не надо только делать из меня алкоголика, – повысил он голос и тут же испугался самого себя, такого, от которого, наверное, и ушла девушка.

Но Кузнечик была невозмутима. Она старательно раскачивалась взад и вперёд.

– Вначале я ей таким нравился, целиком, как есть, а потом перестал.

Иван нарисовал носком ботинка расстроенный смайлик на песке.

– От нас тоже папа уходил. Но мама говорит, что это нормально. Лучше пойти в разные стороны, чем биться лбами друг о друга.

– Да уж, – вздохнул Иван и пририсовал смайлику прямоугольные усы.

– Раскачай меня посильнее, – попросила девочка.

Он стал подталкивать её в спину.

– А где сейчас твой папа?

– А… он дома, – обернулась она на лету.

– Помирились, что ли?

– Ага. Только он пьёт. Но я не злюсь на него. Мама всегда говорит, что он человек расхлябанный и его пожалеть надо… Может, и тебя подруга твоя пожалеет ещё.

Иван почесал горлышком бутылки висок:

– Хорошо бы.

– Ага, – обрадовалась девочка, шаркая ногой по земле для торможения, – ты ей позвони и скажи, что воспитался, и сырков ещё купи. Мама всегда верит, когда папа говорит, что воспитался. И ещё мама говорит, что если любовь – значит, человека любым принимать надо.

К площадке подошла кудрявая девушка, похожая на старшеклассницу. Иван подумал, что молодые мамы слишком уж хорошо сохраняются, даже страшно.

Она нервно глянула на Ивана, на две пустые бутылки рядом с качелями и одну полупустую в его руках, взяла девочку за руку и скомандовала:

– Даша, пойдём.

– Сырки купила?

– Ой, слушай, забыла. Пойдём, потом купим.

Тогда Даша вырвалась и уцепилась обеими руками за голубую ногу качелей.

– Не пойду без сырков!

Она вдруг превратилась в совсем другую девочку, как будто с именем у неё появилась оборотная сторона. Она обвила напряжёнными руками качельную ногу, и по щекам у неё потекли тихие слёзы.

Девушка потянула её за пояс:

– Да успокойся, – зашипела она, косясь на незнакомца, – отцепись уже! Нас дома ждут.

Но Даша зарыдала в голос и запричитала:

– Мама… сырки… мама… – и беспомощно посмотрела на Ивана, у которого в этот момент будто броня на сердце лопнула.

– Давайте я сбегаю куплю и занесу вам? Только не рыдай, – сказал он, помогая расцепить тоненькие руки.

– Занесешь? – с надеждой переспросила заплаканная новая девочка, превращаясь в старую.

– Ага. Вы в какой квартире?

– Тридцать восемь.

– Успокойся. И совершенно необязательно сообщать незнакомым свой адрес, – опять зашипела вполголоса кудрявая, утаскивая Дашу за руку в подъезд.

Иван немного обиделся. Хотел сделать широкий жест, а она шипит так, будто он какой-то извращенец. Он даже остановился поперёк дороги – идти или нет… Но всё-таки ему хотелось сделать хорошее для Кузнечика. Смешная она, хоть и капризная. И мама у Даши явно любит этого непутёвого их отца, а то не прощала бы. Это, видно, сейчас она не в духе. Мало ли что! Забыла. С кем не бывает. Сколько сам Ваня забывал… И лампочку перегоревшую в вытяжке починить… Мог бы и разобраться, а не полтора года обещать – потом, потом; и собаку надо было ей разрешить, раз она хотела собаку, ну не гигиенично жить с собакой и шерстью, но лучше с шерстью, чем без девушки; и пропадать надо было по друзьям меньше, хоть звонить, когда волновалась, а ему просто нравилось, хоть он себе и не признавался, когда она волнуется, потому что вся она его была в такие часы и ночи. Страшно признаться. Сколько месяцев в глаза не смотрел и уходил из комнаты, когда она всё билась и билась, как бабочка о светильник, всё говорила и говорила, а он уже не мог этого слушать и слышать.

Так он думал, пробивая на кассе глазированные сырки. Вначале взял обычные, подешевле, а потом задумался и выбрал самые дорогие – в коробочках, пусть Кузнечик порадуется. И нёс потом в первый подъезд на десятый этаж, пешком почему-то, без лифта, будто пробежать надо было все мысли, будто через внутренние пропасти навели мосты и стало возможным перескочить через всё напрасное, что они друг другу наговорили… Ведь любила же она его раньше, любила, а значит, может быть, до сих пор; просто отошла ненадолго, чтобы лбами перестать биться.

Он нажал кнопку звонка.

Дверь открыл несвежий, крупный мужчина без футболки.

– Вот, – Иван протянул ему пакет с сырками.

Тот взял их с недоверием:

– Дочки сказали, что вы можете зайти… Сколько я вам должен?

– Да нисколько, – развязно улыбнулся Иван. – Дочки? А я уж думал, что это жена у вас такая ого-го! Молоденькая.

– Жена умерла в прошлом году. Машина сбила. Там, у магазина, – мужчина сделал рассеянный жест рукой то ли в направлении магазина, то ли просто в направлении утраты. Он уже собирался закрыть дверь, но остановился и нерешительно добавил: – Вы это… Спасибо вам, конечно, но больше чтоб я вас с моими детьми не видел!

Иван спустился по подъездной прохладе. В голове и в сердце у него разрасталась пустота, похожая на пустоту в барабане, по которому бьют деревянными палочками. Домой не хотелось. Он вернулся к качелям и достал телефон.

Tesla

“Слабость – это как у бедной Лизы. У неё не было ни каких оснаваний самоубиватся. Лиза была глупая, а ни какой ни луч света в тёмном царстве. Могла бы использовать сто рублей чтобы всё наладить, а она взяла и бросила больную мать на смерть!”

Так написал на пробном экзамене Зебров. И теперь его будущее смотрело из рамки листа, как из поминальной.

Варвара Владимировна исправила слова “никаких”, “оснований”, добавила мягкий знак инфинитиву… И разрыдалась. Её окружали пыльные обои, потёртый диван с желтоватыми разводами и разбухшие деревянные рамы, через которые забирался в квартиру холод.

Прислонившись лбом к стеклу, у дома стояла кислая московская зима и мрачно заглядывала в комнату. Лампа в патроне, примотанном изолентой, мигала.

Варвара распахнула дверцу шкафа, достала ласты с растянутыми пятками, валявшиеся без дела ещё со времён ухода мужа, и извлекала из левого ласта газетный свёрток, а из него сто семь тысяч восемьсот рублей – пересчитала.

Утром она отправилась в турагентство. Листала каталог с турецкими пальмами и полотенчатыми лебедями. Но перед Новым Годом оставались только удалённые от берегов клетушки по ценам четырёхзвёздочных отелей.

Оператор, красивый молодой человек с чёлкой наискосок, обвёл взглядом ее тяжёлое лицо, а потом пуховик с потёртой подкладкой, который грустно висел на вешалке у входа, как старый самоубийца. И посоветовал купить тур в феврале, когда дёшево и несезон.

– А пока что вложите куда-нибудь деньги, – подмигнул он.

– На два месяца? Это куда?

– Я акции покупаю.

– Акции?

– Электромобили, нефтяники, банки…

У него были весёлые зелёные глаза, как у её мужа. Но расспрашивать про акции она постеснялась.

– Я в этом не разбираюсь, – неловко хохотнула Варвара.

Молодой человек посмотрел на неё сочувственно и пожалел всего доброго.

Но дома Варвара, действительно, подумала: зачем прятать деньги в левый ласт, когда можно их приспособить. Она стала читать про акции, банковские вклады, инвестиционные счета и, даже не успев сообразить, как это вышло, оставила заявку на открытие брокерского счёта. Банковскую карту привезли через день к подъезду, установили на телефон приложение, и инвестиционные горизонты открылись ей во всём своём штормовом великолепии.

Однажды на бульваре она наткнулась на Зеброва с компанией. Пацаны сидели на спинке лавочки Есенинского бульвара, пили пиво.

– “Муть вина, нагие кости”… – остановилась она напротив. – Так рано, и уже пьём?

Все заржали.

– Проверила твоё сочинение, Лёша… Вот зачем ты это? Понимаешь, что у тебя будет двойка в аттестате?

– Я правду написал, – буркнул Лёша.

– Всюду цензура! – выкрикнул его товарищ.

И парни опять разразились лающим смехом.

– Ты бы приходил на дополнительные… Сделаю напоследок доброе дело и уйду.

– Из школы уйдёте?

– Ну не из жизни же…

– Жалко, – сказал Зебров.

Все захохотали ещё громче, и тогда до Лёши дошло. Он покраснел и промямлил:

– Не в том смысле. Жалко, что из школы.

Она покачала головой и пошла домой ждать февраля. Было темно. Платиновый дневной свет, сожительствовавший с ней в однушке, сегодня куда-то ушёл – как муж семь лет назад.

– Где сахар? – спросил её муж после ужина.

– А что, нет? – удивилась она.

– Нет.

– Завтра куплю.

– Вчера было полпакета, – муж смотрел на неё, как ищейка.

– Ах, да! – она вспомнила, что испекла вишнёвый пирог.

– Ты специально, – сказал муж. – Ты всё у меня отбираешь: работу, друзей, дочь…

– А ничего, что это я нашла тебе работу?

– Варя, я её ненавижу.

– А дочь что? Да кто у тебя её отбирал? Вышла замуж, уехала, счастлива…

– Счастлива, как же! Ты всех распугала. Чтобы никого у меня не было – была только ты. И вот даже сахара нет. Каждый раз! Ты специально!

– Знаешь, что! – вскипела Варвара. – Вот и катись тогда к своим друзьям-алкоголикам.

Она думала, что он пойдёт в комнату и, как всегда, разляжется на диване, отвернувшись к стене. А он собрал вещи и вышел в другую жизнь, облепленную вечерним морозным сиянием. Варвара мучилась-мучилась, но так и не поняла – специально она или не специально. Но долго ещё держала в диване целый мешок сахара. Про запас.

Всю ночь она ворочалась. По стенам двигались тени горячих турецких утёсов, а под утро о них разбивались брызги света. Электрокабриолет с эмблемой Tesla, скользящий по горному серпантину, вёл её муж, но ещё молодой, с косой чёлкой и зелёными глазами; стены домов были увиты бугенвиллиями, и с горной высоты открывался вид на Средиземное море.

Варвара проснулась еще до будильника и больше не смогла сомкнуть глаз. Переплыв ледяное утро, как мутную реку, она почистила зубы, заварила кофе и стала читать про электродвигатели, зарядные станции, аккумуляторы, спрос на литий, Tesla, Ford, General Motors и растущие китайские рынки.

Вначале она купила тысячу семьсот тридцать долларов, а потом на них – двадцать одну акцию Tesla по восемьдесят два доллара.

Дыхание перехватывало – то ли от спешки, то ли от предчувствия какой-то новой жизни, которая уже подкрадывалась, которая волновалась и дышала неподалёку, как тёплое бирюзовое море.

– Ну, с богом, – прошептала она.

День был просторный. Впереди маячили праздники и новогодние каникулы с огоньками гирлянд и шампанским.

К вечеру, когда она закончила c оценками и посмотрела на график, акции выросли на полтора процента. К Новому году доросли до ста тридцати долларов. С развода у неё почти не водилось свободных денег – всё, что было, откладывалось на ремонт. И вот…

В ней начала шириться надежда, похожая на взмывающий воздушный шар. И как будто с этого шара она наконец увидела огромную жизнь, которая состояла не только из исчерканных тетрадей, жалостливого хрумканья снега по дороге в школу и чужих детей.

Варвара даже продала одну акцию, чтобы эту другую, свежую жизнь приблизить: купила платье в синий горошек с розовым поясом, замшевые сапожки с золотыми пряжками, которые были хороши, но неуместны в талой столичной зиме, шёлковый шарфик с вангоговскими подсолнухами и пирожные из кондитерской, в которую никогда раньше не заходила.

На Рождество Варвара взяла в кредит сто тысяч. И добавила в портфель ещё двенадцать акций.

– Когда-нибудь тебе перестанет везти, – сказала ей соседка, зашедшая на пирожные. – Ладно свои деньги, но кредитные… – и она так посмотрела, как смотрят на пропащих людей и умалишённых.

Раньше Варвара пропустила бы это мимо ушей, но не теперь. Она выпалила обидно и многозначительно:

– Моё-то только растёт, а вот твоё давно уже торгуется ниже рынка.

Соседка вылетела из квартиры и хлопнула дверью.

В феврале Варвара не поехала отдыхать. Биржевой график ушёл в боковик. А в Турции держались рыхлые пятнадцать градусов и холодное море.

Вечерами она садилась за анализ трендов, помечала уровни поддержки и сопротивления, вглядывалась в фигуры на графике, строила каналы роста и собирала новости про электрокары, Tesla и Илона Маска. Потом наспех проверяла школьные тетради.

Она по-прежнему вставала в хмурые шесть часов, выводила круглые хвостики букв на доске, запускала стрелы аллюзий в учеников, но вместе с надеждой на перемену в жизнь ворвалась какая-то новая лёгкость. Каблуки её замшевых сапожек теперь быстро постукивали по коридору, а учитель химии после встречи ещё несколько минут рассеянно стоял в коридоре. Однажды он принёс розово-белые тюльпаны и за обедом рассказал про южноамериканских обезьян, которые натираются многоножками, выделяющими защитные химические вещества класса бензохинонов, чтобы защититься от комаров.

В марте цена упала до ста двадцати долларов. Потом до ста десяти. Потом до ста пяти. Всюду писали, что Tesla в долгах, что акции переоценены и надо от них избавляться. Варвара неделю ходила бледная и растерянная и, в конце концов, днём в пятницу решила продать, пока её счёт не ушёл в окончательный минус. Надо было закрывать кредит. Она нажала на красную кнопку в приложении и ввела код подтверждения. Руки дрожали.

В этот момент на пороге учительской появился растрепанный Зебров:

– Варвара Владимирна, я к вам! – он всучил ей что-то круглое в фольге. – Вот. Это пирог. От мамы.

– Чего тебе?.. – пробурчала она, уставившись в экран телефона.

Счёт показывал – двести пятнадцать тысяч. Сумма подсвечивалась зелёным цветом, что означало – небольшой плюс. Если бы не проценты по кредиту, которые придётся отдавать из своих накоплений.

– Варвара Владимирна, я заниматься хочу. Чтоб в десятый перейти, – оттарабанил Зебров.

– Что за медведь сдох? – Варвара оторвалась от экрана и припечатала горемычного ученика тяжелым взглядом.

– У меня это… отец вернулся. Я думал, что к нему поеду работать на лесопилку. А они с мамой помирились, и он в город вернулся. Говорит: “Учись”.

– Два месяца до экзамена, Лёша. Не успеем. На второй год, скорее всего, останешься. Да садись уже.

– Ну хоть попробуем? – жалобно протянул он. – Не получится – так останусь.

– Ну ладно. С чем пирог-то?

– С вишней.

Варвара поставила чайник и посмотрела в окно: в ветвях берёзы слонялось лёгкое мартовское солнце, серые горы снега, наконец, дрогнули перед теплом и расплылись в улыбках коричневых ручьёв.

– Точно будешь заниматься? – переспросила она.

– Да буду-буду, – прорычал Зебров набитым пирогом ртом.

В мае акции стоили уже по двести долларов за штуку, а через год выросли ещё в два раза. Но она так и не рискнула их купить снова и пропустила весь рост. В конце концов удалила приложение.

Зебров пересдал неудачно и остался на второй год.

Варвара так и не поехала отдыхать, не увидела, как цветут олеандры и море тянет свою взволнованную солёную песню. Но перед праздниками переклеила обои и вытолкала из дома старый диван с пятнами.

И там у мусорных баков на углу дома, где закончил жизнь горемычный диван, Варвара посмотрела на привычные московские звёзды и почувствовала, как дрожит над ней тёплая ночь, через которую от станции к станции едут заряженные машины, летят гигантские ракеты и приближается к огненному Марсу Илон Маск. Что он говорит? Плохо слышно через вселенную. Кажется, что-то на русском с ужасным акцентом. Может быть, зовёт с собой – колонизировать планеты. Или, перекрикивая время, предупреждает, что приближается идеальный шторм – лопнут долговые пузыри и посыпятся мировые рынки… А может быть, спрашивает: сколько стоят ландыши у Бедной Лизы?

Вышивальщик

Он просыпался в девять, когда похолодевшее к осени солнце укладывалось на пустую сторону кровати. Ставил чайник на кухне, напоминавшей однопалубный корабль в игре в морской бой. Раньше бывало, они с Дятловым щёлкали карандашными выстрелами в ожидании вызовов. Чайник с опалённым дном, крупинками накипи, дрейфовавшими внутри, и расплавленной крышкой доживал свой век. Норкин никак не мог заставить себя выгнать калеку из квартиры из-за ощущения какого-то с ним родства по дожитию. Хотя жизни после пятидесяти четырёх оставалось не так уж и мало, Норкин уже со скукой глядел на её остаток, как на куцый старособачий хвост, который, как ему представлялось, уныло волочился по холодной земле и совсем уже редко подскакивал от восторга.

С тех пор, как Норкина уволили из ЖЭКа и оставили заведовать домовыми трубами Дятлова, Василию жизнь окончательно разонравилась. Он и раньше не отличался щенячьим жизнелюбием: говорил мало и в основном так, что дамские уши сворачивались в трубочку, ходил ссутулившись, но быстро ко всему привязывался – прилеплялся, как на “жидкие гвозди”. И тогда из-за стены его молчания выглядывала коренастая нежность к миру.

С нежностью он наматывал лён на резьбовое соединение полотенцесушителя. С заботой снимал облупившийся радиатор, чтобы хозяева могли выкрасить стену в модный вишнёвый цвет. С теплым удовлетворением шерудил толстой проволокой в сливе и разбирал над тазиком сифон, изрыгавший вонючие чёрные комки из пищи и жира, пока соседка в красном халатике, из выреза которого полная грудь высматривала новые возможности, хлопала в ладоши и совала ему несколько сотен на “добавку к чаю”. И с тихой страстью, которую уж не было возможности применить к живому существу, он шёл в магазин за этой самой добавкой и вместе с Дятловым раздавливал её в однопалубной однушке, где он уже много лет был себе и шкипером, и рулевым, и юнгой и от того потерял всякое представление о своей личности.

По воскресеньям звонила дочь. Разговоры выходили суховатые, так как Василий в основном сурово молчал и слушал; только иногда спрашивал с надеждой, не сломалось ли что в её доме, не заметна ли какая течь, чтобы обрести предлог для встречи. Но дочь обижалась и говорила, что все у них в порядке и непонятно почему он думает о них исключительно как о рукожопах. Иногда Норкин мыслями зарывался совсем уж в обидные дали и полунамёками выяснял, не дал ли течь её брак, нормально ли функционируют дети – делал это только из любви, из вечного ожидания возвращения дочери в родную гавань, но она ещё больше обижалась и сухо прерывала разговор, сославшись на семейные дела.

Недели между звонками тянулись, как двести раз пережёванная жвачка, давно потерявшая вкус. Скрашивали бледное время только вызовы соседей, привыкших к норкинской сантехнической поддержке. Но всё больше обращались с ерундой: засоры да подключение бытовой техники.

В этот раз дочь позвонила утром – чайник приветствовал её веселым свистом. Погода на дворе стояла весёлая, деревья выстроились за окном напомаженные, с высокими кудрявыми прическами, как у соседки Лидии Григорьевны, у которой вид был такой, будто она дошла до нас из екатерининских времён, засахарившись в пудре и пыли. Воздух был простодушный, мягкий и поддерживал румяную осень под локоток. Дочь сообщила о своём хорошем настроении и, поскольку отец ещё не успел толком проснуться и наговорить неприятного, предалась воспоминаниям о детстве, в котором было хоть и небогато, но очень даже, как она сейчас поняла, ничего. Были у неё и куклы, хоть и не такие, о которых она мечтала, и целый караван вырезанных из дерева отцом верблюдов и вышиванье:

– Ты помнишь? Там же целые картины… цветы и домики…

– Куст был. С розами, – кивнул Норкин, который года два назад вышивки раскопал и в деревянных рамках повесил на стены.

– И животные какие-то были… – вспоминала дочь.

– Дельфины, – Норкин проскакал взглядом по стенам, – и жирафы.

– Ага. И ещё какую-то большую картину я начала, но так и не закончила, мы с мамой съехали как раз… Наверно, потерялась, – задумалась…

– С ребёнком, что ли?

– Ты помнишь?

– Ну! – у Василия сердце застучало быстрее оттого, что он наконец смог угодить.

– Ооо! Вот бы её закончить! А нитки остались? – обрадовалась дочь.

– Всё есть.

– Папа, давай я к тебе через недельку заскочу? Ты мне всё сложи; я заберу, хорошо?

Она не была у него года четыре и редко называла его “папой”. После разговора он тут же кинулся к шкафу, извлёк шитьевой набор с нитками мулине, пяльцами, иголками и канвой, разложил перед собой схему и пожелтевшую от времени ткань с начатым рисунком. Вышит был только верхний уголок. Норкин подумал, что дочь, наверное, расстроится: слишком мало сохранилось от её труда и воспоминаний. Будто от двенадцати лет их семьи, от целого океана осталась одна кружка воды, а всё остальное иссохло. Он и не заметил, как засел за вышивание. На схеме мать держала младенца.

Так он провёл два дня. Вызовов не поступало. К вечеру понедельника пришёл Дятлов. С Дятловым установились военно-дружеские отношения. Тот не заслуживал своего места: бессмысленно мельтешил руками-крюками, всё у него подтекало, ржавело, расходилось, поэтому Норкин встречал его как захватчика. Но после некоторых матерных реверансов и просьб оставить в покое Василий сдавался, размягчался и садился слушать дятловские жалобы на жизнь.

Плохо у Дятлова было всё и всегда. Зарплату задерживали, жена притесняла и не давала простора, грымзы из ЖЭКа что-то замышляли против него, змеили коварные речи, соседка Маруся, пока он прикручивал ей фильтр вчера, рыдала в салфетку из-за отсутствия детей.

– Есть же у неё этот дрыщ, вот в него бы и причитала, а в меня за что? – обиженно буровил Дятлов, вытаскивая из-за пазухи бутылку водки, как замерзающего котёнка.

Норкин пошерудил в холодильнике и извлёк два яблока и заплесневелые останки сыра.

– Ну, бахнем, – кивнул он.

Опрокинули рюмки. Показалось, что после первой внутри наступило лето. Василий поприветствовал в себе тепло и пожалел Марусю за бездетность, заодно рассердившись на неё за то, что вызвала Дятлова, а не его.

К концу бутылки Дятлов раскоординировался и уронил свое размягчённое тело на комнатный диван. И на тумбочке приметил “Мать с младенцем”, из которой недвусмысленно торчала нитка с иголкой.

– Это што? – спросил он, подняв вышиванье за уголок над собой, как кусок гнилой картонки.

– Ничего, – Норкин попытался выхватить женщину с младенцем.

– Это ты, что ли, так? – Дятлов далеко вытянул руку, вгляделся в рисунок и заржал. – Ничё се.

– Верни, сука, – прошипел Норкин.

– Да чё ты!.. – продолжал хохотать гость. – Нормально так.

Василий выдернул наконец своё тканевое достояние из варварских рук:

– Хрен кукурузный, – просвистел он сквозь зубы.

После молчания Дятлов заметил, бросив взгляд на бутылку:

– Кончилась, сволочь.

Похлопали по карманам, прояснили общее безденежье.

– А давай мы эту твою из ниток Маруське толкнём? – придумал пьяный Дятлов.

– Это для дочери…

– Так ты ей ещё забубенишь!

– Да Маруська не возьмёт. Зачем ей?

– Ну вдруг… за бутылку-то?

Два раскаченных тела извлекли вышивку из пялец и спустились на второй этаж. На писк звонка из дверей вынырнула облепленная картофельным запахом, растрёпанная домашней жизнью женщина в линялом платье.

– Маруська, ребёнка хочешь? – с порога в карьер шатнулся Дятлов.

– Вы что! – расстроилась Маруська из-за грубого копошения в её мечте. – Полдень ещё только, а вы уже как нелюди…

Норкин перестал слышать в себе лето, и теперь, когда он почувствовал, что растолкал чужое горе, к пьяной пустоте примешался стыд.

– На вот, – запихнул он неоконченную вышивку в белые руки. – Это тебе.

Маруська развернула ткань, и от растерянности у неё набились слёзы в глаза.

– Что это?

– Это твой ребёнок, – смешавшись, бухнул Норкин, разворачиваясь для подъёма домой.

– Это что? – растерянно повторила женщина, и несколько слезинок спрыгнули на ткань.

– Да чего ревёшь-то? – сказал Дятлов. – Это вон Васька всё – сам. Чтоб у тебя всё хорошо было.

Маруся продолжала непонимающе молчать.

– Пошли, – потянул Василий напарника за собой.

– А отблагодарить-то? – пробурчал Дятлов.

– Пошли, тебе говорят…

Когда они поднялись в однопалубный корабль, Норкину стало так горько и печально, что он вытолкал Дятлова за дверь и, рухнув в кресло, заплакал, размазывая кулаком слёзы по щекам.

Румяная осень бледнела с каждым днём. Наплывали туманы. Наскакивали дожди, сбивали цветные рюши с пышного платья природы. Обшитые белым инеем, трепетали на ветру сердца осин. У окон дежурила сонная тишина, прикрытая телевизионным бормотаньем. Он вышил картину заново, но дочь в выходные не приехала. У неё засопливели дети. Потом всей семьёй ездили на рынок пополнять запасы. Потом старшему строгали какую-то декоративную доску на труды. Потом сломалась машина. Потом Василий перестал спрашивать и спрятал пакет с нитками в дальний угол шкафа.

Он просыпался в девять, плёлся на кухню, заваривал чай, ходил на вызовы и ждал выходных.

Однажды, когда снежная мошкара облепила деревья у дома, Норкин распахнул дверь и обнаружил за ней Марусю. Она изменилась: как будто подступившая зима выбелила её картофельную кожу, присыпала серебром серый взгляд и как-то её всю подсветила изнутри. Она протянула ему два больших чёрных пакета и выдохнула:

– Сбылось, Василий Иванович.

Василий посмотрел на неё непонимающе.

– Уж не знаю, как это так, может, это и не вы, конечно… Но мы пять лет пытались, не получалось. И вот…

– Чего?

– Чудо, наверное, не знаю…

– Беременна, что ли?

– Ага. Это из-за вас? – она опять протянула ему пакеты.

– Да ну… – он почесал затылок. – Ты извини, что тогда так…

– Это всё-таки вы! Берите, устала держать уже, – Маруся поставила пакеты к его ногам.

– Это что?

– Всякое там, отблагодарить. Спасибо вам, Василий Иванович.

Он долго сидел в задумчивости на кухне, наблюдая за мелким снегом. На столе громоздились две бутылки коньяка, колба́сы, сырные треугольники, банки красной икры, конфеты, консервы, чай. И новый шитьевой набор.

Для осмысления произошедшего был вызван Дятлов. Дятлов ел икру ложкой, пил коньяк полустаканами и прицокивал языком.

– Вот баба уверовала… Соображения, как у капусты! – качал головой Норкин.

– Ёбан-бобан, – кивал собутыльник.

Открыли банку с соленьями.

– Домашнее, – сказал Дятлов.

– А вдруг правда? – подумал Норкин. – Вдруг, правда, сбылось…

– Да ну тебя, – махнул рукой Дятлов и хрустнул огурцом.

– А вдруг. Давай проверим. Ты чего-нибудь загадай, а я вышью. Ну так… в общих чертах. По-быстрому.

– А давай нашу! – расхохотался Дятлов.

Василий раскопал в шкафу пяльца и за пятнадцать минут на краешке, оставшемся от второй матери и младенца, сообразил что-то, отдалённо напоминавшее бутылку. На всякий случай добавили прямое указание косыми стежками (“ВОДКА”).

Через полчаса опять загудел звонок. На пороге стоял Марусин дрыщ.

– Василий, меня жена отговаривала… Но я подумал: чем чёрт не шутит. Может, вы нам ещё колясочку вышьете двойную? А то фиг найдёшь у нас.

Дятлов высунулся из-за двери:

– А благодарность?

– Так не постоим, – обрадовался проситель. – Сейчас, – он перескоком через ступеньку направился вниз и скоро вернулся с двумя бутылками. – Вот!

Затворив дверь, поставили бутылки на стол и сели друг напротив друга.

– Однако… – сказал Дятлов.

– Ты… – протянул Норкин – никому не говори только.

– Совпадения же… – протянул Дятлов.

Утром у дверей образовалась Лидия Григорьевна, припорошенная пудрой времени. Сверкая чёрными глазами, она гаркнула, как ворон, и стукнула об пол тростью для убедительности:

– Молодости!

Василий соседки побаивался и от замешательства, не спросив, плеснул ей и себе коньяка. Лидия Григорьевна рюмку опрокинула, вавилонская башня причёски на её голове качнулась от удовольствия.

– Сделаешь? – нетерпеливо спросила она.

– Как же я вам сделаю “молодость”? – удивился Норкин. – Это же не коляска. Это не получится.

– А вот! – Лидия Григорьевна полезла в карман чёрного пальто, похожего на воронье оперение, и вытащила аккуратно сложенную вчетверо бумагу.

Это была схема вышивки с черноволосой красавицей.

– Один в один я пятьдесят лет назад, – объяснила старуха.

– Не получится, – отрезал Василий.

Тогда гостья вытащила из другого кармана бумажный свёрток:

– На.

– Что это? – насторожился Норкин.

– Десять пенсий.

– Да хоть двадцать, Лидия Григорьевна. Молодость не сбудется.

– А ты вышей, а остальное уж моё дело. Вышить-то можешь?

– Вышить я могу, но говорю вам – вы не сможете помолодеть на пятьдесят лет. Так не бывает.

– Я знаю, – кивнула упорная старуха.

– Ну а зачем тогда?

– Это с запасом. Хоть бы десяток сбросить. Думаешь, я ради красоты? Да бог с ней. Спина болит. Так, будто в меня гвозди забивают, как в крышку гроба. Вышей, Василий! Ну что тебе?

Василий растрогался:

– Ладно. Но деньги вы заберите… не надо мне.

На двух матерях с младенцами Норкин руку набил, но черноволосая красавица была большая – сидеть не меньше недели. Да так ему жалко стало старуху, что тут же он сомкнул пяльца на белой ткани и крестик за крестиком стал выводить портрет. В конце концов, раз ей так легче… Молодость, ясен пень, не сбудется. Но что есть возраст, как не вера в него? Он вышивал и вышивал. Казалось, что не нитка вдета в иголку, а накопившаяся в Василии нежность.

Приходили другие соседи, малознакомые. Одни просили машину, другие – найти кота. Машину Василий отверг по причине поверхностности желания. А на кота согласился.

Хоть и не верил в спасение кота посредством его вышивания, чтобы успокоить хозяев, Василий на всякий случай записал в блокнот окрас и кличку и, поскольку кот мог замёрзнуть в зимнем дворе, сразу вышил его по “бутылочной технологии”, то есть как попало, на глаз, и подписал стежками: “Кот Арсений”.

После засел за заказ Лидии Григорьевны. Ему снилось, как в старушкину спину вбивают гвозди, и он просыпался среди холодного рассвета, включал настольную лампу и складывал чёрную нитку пополам.

Когда снова вышел из квартиры, обнаружил на лестничной клетке очередь смущённых людей, которые сказали, что ждали начала его рабочего дня.

– Я ещё утром поняла, что ты закончил, – сказала соседка, принимая готовую работу. – Проснулась и не болит почти. Последние недели так болело, хоть вой. Да что сделаешь, когда старость. А сегодня, будто снег в душе включили – всю боль заложил.

Норкин выпил чаю в гостях, ещё раз отказался от денег, но от продуктов и бутылки отказываться не стал. И, вернувшись в свой подъезд, обнаружил, что очередь удлинилась.

– Можно? – спросил его робкий голос.

– Заходите, – коротко кивнул Норкин с врачевательным видом.

Просили вещей самых обычных и самых невероятных. Просили собственной зарплаты, которую задерживали, просили выиграть тяжбу с тёткой о наследстве, опять просили найти кота, так как первый кот, Арсений, обнаружился в подвале и его имя передавалось из уст в уста, просили любви, просили стиральные машинки, холодильники, компьютеры, ремонт, звукоизоляцию, путёвку на Кипр, поездку на Дальний Восток, домик в деревне, смену в лагере, одна девочка просила, чтобы родители разрешили морскую свинку, просили исцеления от разных болезней, выигрыша в лотерею, опять найти кота, найти собаку, найти машину… С ремонтами, наследством и машинами Норкин прогонял сразу.

О звукоизоляции просили из-за маленького ребёнка, которого будила музыка и молодёжно-лошадиное ночное скаканье соседей, так что Василий сжалился. Правда, не смог придумать, как должна выглядеть звукоизоляция, поэтому просто крупными стежками на обрезке написал “ТИШИНА”. Потом владельцы тишины пустили слух, что звукоизоляции так и не дождались, совершенно разочарованы “этим Норкиным” и веры ему нет, сплошное вымогательство. Нашлись ещё обиженные, обвиняли во всех тяжких, чуть ли не в том, что “вышивальщик” сам угоняет машины, а потом их “находит” на обочинах.

Как-то Норкина подкараулил Маруськин дрыщ:

– И где коляска? – рассерженно то ли спросил, то ли потребовал он.

Василий складывал в пакет только что пробитые в магазине средство для мытья посуды и порошок.

– Коляска будет? – не унимался дрыщ.

Норкин весь поджался, как заяц перед убеганьем, потому что понятия не имел, будет коляска или нет.

– Ты чего пристал? – заступился мужик с таксой из очереди. – Купи коляску, и будет тебе коляска. Нашёл на что дар тратить!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.