Тэмсин Мьюир
Нона из Девятого дома

Tamsyn Muir

NONA THE NINTH

Copyright © 2022 by Tamsyn Muir

© И. Нечаева, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2024

Действующие лица
Список гостей

(Записано К. Гект)

Собаки, которых надо пригласить на день рождения

• Коричневая, которая живет у рыбной лавки. Средних размеров, четыре лапы.

• Фу! (предполагаемое имя), лежит под прилавком в молочном магазине, рыжая, большая, четыре лапы.

• Черно-белая, один раз видели в парке, средних размером, хвост двойным бубликом, три лапы.

• Лапша, тайная королева собак, почти белая, маленькая, шесть лап.

• Пятнистая с пляжа, большая, огромные рыжие брови, три лапы.

Члены банды, которых надо пригласить на день рождения

• Табаско

• Чести

• Утророжденный

• Красавчик Руби

• Кевин

Учителя

• Ангел?

Кровь Эдема

• Увенчайте Его многими коронами (Нет – К.)

• Капитан, наверное (Невозможно – К.)

• Командир ячейки Ценой страданий, хотя, возможно, она командир крыла, я точно не знаю (Оба варианта верны, и нет – К.)

• Вы трое (Приятно – К.)

Один – Императору, с честью несущему фатум великий.
Еще один – Ликторам, что явились по зову владыки.
Один – Святым, за давно предреченный удел.
Один – Десницам, за холод клинков, что в руках их запел.

Два – за железную волю и стойкий отказ от утех.
Три – за сияющий блеск самоцветов и радостный смех.
Четыре – за вечную верность движенью вперед.
И пять – за старых традиций увесистый свод.
Шесть – за горькую правду, дороже, чем сладкая ложь.
И семь – за миг красоты, что растает, лишь глазом моргнешь.
Восемь – за радость спасенья, какой бы его ни купили
                                                                                        ценой,
А девять – за сонмы потерь и Гробницы суровый покой[1].

Ты сказала мне: Спи, я разбужу тебя утром.

Я спросил: Что такое утро? – и ты сказала:

Когда все, кто трахался со мной, умрут.

Когда все, кого мы любили, уйдут,

Наступит утро. Пустота – это просто синоним чистоты.

Давай уложим мою мечту

Спать.

В назначенный час

Я подниму одеяло. Я убью свет,

Лягу рядом с тобой; умру и буду спать.

На этот раз мы сделаем все правильно:

Прощать несложно, гнев недолог.

Наши могилы будут не такими глубокими,

А ложь – не такой правдивой.

Ты поднимаешь меч.

Я все еще люблю тебя.

Нона из девятого дома

Иоанн 20:8

Во сне он рассказывал ей, где получал дипломы, где делал постдок, где раздобыл грант. Просто шум, по большому счету, слушать это не было смысла. Скорее это была медитация. Казалось, даже его губы понимают, что двигаются совершенно без толку. Ему просто хотелось говорить. Дилворт. Отаго. Окленд. Поездка за границу в Корпус-Кристи (ей нравилось слово «корпус», такое оно было красивое и основательное). Еще год за границей, когда он получил грант и встретил тех, кто мог чего-то добиться. Сотрудничество с правительством Новой Зеландии и Азиатско-тихоокеанским экологическим агентством, возвращение в лабораторию в пригороде Грейтауна. Они смеялись, что заморозка вроде бы работает. «Мы все думали, что это забавно», – говорил он.

Он говорил: «Мы просто хотели тебя спасти. Ты сильно болела».

Он говорил: «Там были я, и А, и М – в начале. В принципе, у них были деньги и на большую команду, но только мы могли сделать то, чего они хотели. М – как врач, А – потому что разбирался в глицерине-шесть лучше всех. Он мог заняться чем угодно, но застрял там со мной. И слава богу, потому что это он разговаривал с акционерами. Я во всем участвовал, но собрания были подобны смерти. Я ненавижу собрания. К прислали к нам следить за всякими контрактами, сдержками и противовесами и всем таким. Но ты же знаешь, чем это закончилось, она оказалась на нашей стороне еще до конца года…»

Он говорил: «Ты пойми, что до самого последнего года мы верили, что они доведут дело до конца. Мы знали, что план может сработать. В криокамеры Марк-Р легко могли поместиться одиннадцать миллиардов человек. Мы сократили процедуру до пяти часов на человека силами четырех специалистов. При наличии медицинского образования обучение заняло бы пару недель, поэтому люди не были бы проблемой, если бы начали сразу. Мы еще не до конца разобрались с вопросами беременности, но мы работали над этим. Конечно, на нас злились из-за графика и из-за денег, но они же всегда так делают. Мы придерживались правила: никого не оставить осознанно».

Он говорил: «Даже когда они стали строить другие корабли, нам в глаза говорили, что это ничего не значит, что их отправят в пояс Койпера, что эвакуация будет доступна всему населению.

В деле участвовала Международная федерация астронавтики, Панъевропейское агентство дало свое благословение, все было ужасно мило. Мы даже одолжили им Г – на время, поговорить про внешнюю оболочку корпуса. М сказала, что ей это не нравится, она почуяла неладное. И знаешь, что я сказал? Знаешь, что я ей сказал? Я сказал: “Да не принимай так близко к сердцу”. Я сказал: “Не надо паранойи!” Я посмотрел ей прямо в глаза и сказал: “Ты сама знаешь, что все заканчивается. И когда шесть триллионов это вдруг поймут, они помчатся туда, где есть кислород”. Вот что я ей все время говорил. “Они собираются туда, где есть чем дышать. Богатые эвакуируются”».

Он говорил: «Когда мне позвонили и сказали, что криопроект закрыт, она посмотрела на меня и просто сказала: “Вот и все, Джон”».

Во сне они сидели на пляже. Он разжег костер из сырых коряг. Дым оставил черные пятна на брезенте, натянутом у них над головами. Пепел все еще падал. Им стало больно, но ненадолго. Боль вообще всегда была недолгой.

Во сне она сидела рядом с кучей мяса – в основном там были бедра, – это мясо он резал, когда они вдруг чувствовали голод, что случалось редко и всегда одновременно. В такие моменты они сидели бок о бок и ели, пока у них не начинали болеть животы. Они пили воду из моря, как собаки.

После паузы он сказал: «Знаешь, что хуже всего? Она плакала. Она и А. Оба плакали. В объятиях друг друга. Как дети. Они обгадились от страха. А я сидел там и ничего не мог сделать. Все, что я сделал, все, чем я был… и я ничего не мог».

Он надолго замолчал. Море облизывало песок. Волны слегка светились, хотя солнца никакого не было, только плотная желтая туча висела в небе.

Она поторопила: «И что ты сделал?»

Он сказал: «Ужасную вещь».

Она сказала: «А когда мы дойдем до той части, где ты меня ранил?»

Он сказал: «Скоро».

Она сказала: «Я все еще люблю тебя».

И во сне он потер висок и сказал:

– Ты всегда так говоришь, Харрохак.

День первый

О Ноне – Табаско начеку – У города плохой день – Нона слушает сказку на ночь – Пять дней до открытия Гробницы

1

В конце никакого года она и правда много думала об этом. Человек, который присматривал за ней, нажал кнопку на диктофоне и сказал: «Старт».

Она зажмурилась и начала привычную скороговорку:

– Раскрашенное лицо надо мной. Я в безопасной воде – я лежу, наверное. Что-то давит на меня. Вода закрывает голову и стоит во рту. Поднимается до носа.

– Больно?

– Нет.

– Как ты себя чувствуешь?

– Мне нравится. Мне нравится вода, мне нравятся ее руки.

– Ее руки?

– Ну, они обнимают меня. Может быть, это мои руки.

Карандаш слышно царапал бумагу.

– А что насчет лица?

– Это лицо с рисунка.

Набросок, который они для нее сделали, тот самый, запертый в секретном ящике, куда складывают все самое интересное: сигареты, поддельные удостоверения личности и деньги, которые, по их словам, не были настоящими и их нельзя было использовать. Карандаш послушно бежал по странице. Сложно было не открыть глаза и не посмотреть на девушку напротив, поэтому она развлекалась, представляя, что увидит: загорелые уверенные руки на блокноте, склоненная над ним голова, заколотая в ожидании стрижки челка. Воображать было лучше, чем смотреть, потому что лампу никто не включил.

Она спросила:

– Что ты пишешь? – потому что карандаш продолжал двигаться. Большую часть времени текст был интересным, но порой встречались просто скучные описания выражения ее лица, типа: «0:24 – улыбнулась».

– Всякие мелочи. Продолжай, ты поздно проснулась.

– Можешь поменять мелодию будильника? Я уже способна спать под «Доброе утро, доброе утро».

– Конечно. Буду швыряться в тебя мокрой губкой. Думай дальше.

Она думала дальше.

– Руки крепко обнимают меня. Это точно ее руки.

– Ты ее знаешь?

– Может быть. Не уверена.

– Тогда почему «она»?

– Я не знаю.

– Что будет потом?

– Не знаю.

Долгая пауза.

– Что-нибудь еще?

– Нет. Все уже ушло. Прости, Камилла.

– Ничего.

Камилла Гект отжала кнопку с ярким и резким пластиковым щелчком. Это был сигнал, и она начала действовать. Правило гласило, что ей необходимо лежать неподвижно и изо всех сил концентрироваться с момента, как кнопка пошла вниз, до момента, когда она вернулась в изначальное положение. Когда она поднималась, ночную одежду полагалось снимать. В бледном дрожащем свете крошечного фонарика, прикрепленного к блокноту Кэм, она одевалась и раздевалась одновременно. Она стянула с себя ночную рубашку и ногой придвинула к себе брюки. Камилла называла такие ее движения червем-инвалидом.

Жизнь червя-инвалида ее не смущала. Возможность одеться самостоятельно сама по себе была достаточно чарующей. В плохие времена ей приходилось помогать даже с ночной рубашкой, потому что она могла застрять в ней и покрыться потом от приступа клаустрофобии. Очень важно было, чтобы это не повторялось. За всю жизнь с ней случилось всего две истерики, но третья стала бы слишком унизительной. Она немного повозилась, застегивая жилет, но зато прекрасно справилась с песочной рубашкой с УФ-фильтром, даже манжеты застегнула, а это сложно. Если бы она ошиблась, ей пришлось бы снимать рубашку в ванной, в потоке желтого песка. Брезентовая куртка с застежками совсем ее не замедлила.

– Хорошо, быстро, – похвалила ее Камилла.

Она так устала от похвалы, что рухнула обратно на матрас.

– Буду делать растяжку, – поспешно объявила она, пока ей не приказали что-нибудь еще. Она подняла ноги, потянула носки на себя и, как ее учили, стала обводить ступнями пятна воды, видимые на штукатурке. Сырая зима уже закончилась, но огромное темное пятно в углу так и не высохло. Она говорила всем, что надо бы обратиться к хозяину дома, но ей отвечали, что тот, кому удалось хотя бы увидеть этого хозяина, уже заслужил золотую медаль.

Камилла не выразила ни одобрения, ни порицания, поэтому она сказала более решительно:

– Ноги прямо горят.

Она надеялась, что Кэм возьмет ее за лодыжки и потянет их вперед, пока ее колени не коснутся груди, а сухожилия не натянутся так, как будто сейчас лопнут со щелчком. Приятнее этого ничего в мире не было. Если бы ей по-настоящему повезло, Камилла помассировала бы ей икры, которые всегда болели от ходьбы, или даже спину, хотя это обычно случалось после тренировки. Но Камилла была занята своими записями и не обратила внимания на ее шевеления пальцами. Она даже повторила упражнение и сказала ей еще раз, погромче:

– Очень больно, господи.

– Надо ходить больше, – отозвалась Кэм не глядя.

– У меня судороги. Я не могу шевелиться.

– Значит, и в школу не пойдешь.

Она поняла, что проиграла.

– Да встаю я, встаю.

Чтобы подчеркнуть свои слова, она выгнула спину и вскочила, только чуть-чуть оттолкнувшись руками. Она много тренировалась и, когда смогла встать одним движением, была в совершенном восторге. Но Камилла сказала только:

– Не перенапрягайся. – И добавила совсем неприятное: – Посмотри, не надо Пирре помочь с завтраком?

– Хорошо. Хотя она, наверное, уже закончила, мы целую вечность возились. Может, еда уже остыла, – добавила она, измученная желанием.

Камилла на мгновение оторвалась от блокнота и критически посмотрела на ее голову – растяжка и прыжки прическу не улучшили – и добавила:

– Пусть она поможет тебе причесаться. У меня есть разговор.

– Отлично! Я найду время.

– У меня есть хронометр.

– Кэм, это звучит странно, никто здесь не называет это хронометром. Они говорят «часы».

– Приятно слышать. Не пытайся прогулять завтрак.

Она попыталась схитрить.

– Хотя бы напиши: «Я люблю тебя, Паламед» от меня? Пожалуйста? «Я люблю тебя, Паламед. Нона».

Камилла Гект сделала это не моргнув глазом, хотя Ноне пришлось принять ее слова на веру. Она присела на корточки, глядя на быстро бегущий по бумаге карандаш, но не смогла разобрать ни одного слова. Она не различала даже буквы, не могла узнать даже алфавит. Это интересовало всех, кроме нее самой. Но Кэм всегда можно было доверять. Когда карандаш замер и послание было, очевидно, закончено, Нона наклонилась и сказала:

– Спасибо. Я тебя тоже люблю, Камилла. А ты уже знаешь, кто я?

– Та, кто опоздал на завтрак, – ответила Камилла.

Но когда Нона встала, она повернулась к ней и улыбнулась редкой короткой улыбкой – так солнце вспыхивает на окнах автомобиля, несущегося по автостраде. Кэм теперь так редко улыбалась, что Нона сразу почувствовала, что день будет хороший.

На кухне было не светлее. Голубоватый свет пробивался сквозь щели в шторах, а старая плита мерцала тускло-оранжевым, но ее почти загораживал другой человек, с которым она делила квартиру. В какой-то из соседних квартир рыдал, возмущаясь утром, ребенок, поэтому Нона шла на цыпочках, чтобы не умножать шум. Соседей внизу бесили громкие звуки, а Пирра говорила, что они связаны с ополчением и что лучше их не злить, потому что у них похмелье девяносто процентов времени. Это было несправедливо, потому что сосед сверху никогда не снимал обувь в доме, а это, несомненно, значило, что они могли на него жаловаться. Но Пирра утверждала, что его тоже не стоит злить, потому что он полицейский. Всю ситуацию в целом Пирра именовала сэндвичем с дерьмом. Она всегда знала все обо всех.

– Все сделала? Отличное время, – сказала Пирра не оборачиваясь.

Пирра держала в руке распылитель с маслом, направленный прямо на сковородку, где она ворочала бледную пену лопаточкой. На ней были пижамные штаны и жилетка, а рубашки не было, поэтому оранжевое сияние конфорки освещало шрамы на ее жилистых руках. Потом она пошарила в шкафу рукой в поисках продуктов, и Нона подошла и начала отсчитывать тарелки.

– Это для оладьев? – спросила она.

– Возьми глубокие. Это яйца, – ответила Пирра.

Вблизи Нона почувствовала запах масла и увидела, как Пирра агрессивно болтает вилкой в стакане с ярко-оранжевой жидкостью, радиоактивно светящейся в темноте, а потом выплескивает ее на зашипевшую сковородку. Там, где жидкость коснулась горячего края, сразу образовалось желтое кружево. Нона заменила тарелки на две щербатые миски, и Пирра спросила:

– А считать в твоей школе не учат?

– Пирра, тут так жарко. Можно мне что-нибудь холодное?

– Конечно. Подожди, пока яйца остынут.

– Фу, я не это имела в виду.

– Выбора нет, малышка. Что тебе снилось?

– Все как обычно, – сказала Нона, неохотно беря еще одну миску, – хорошо бы хоть раз увидеть во сне что-то другое. Ты видишь сны, Пирра?

– Конечно. Буквально прошлой ночью мне приснилось, что мне нужно провести брифинг, но на мне не было штанов, и все видели мою задницу, – ответила Пирра, краем лопатки раздвигая ослепительно-рыжую жижу.

Нона захихикала, а Пирра торжественно добавила:

– Это не смешно, дитя мое. Я знала, что со мной все будет в порядке, пока я на трибуне, но не представляла, что буду делать, когда придется снова сесть. Думала, что умру.

– Ты серьезно или шутишь? – требовательно спросила Нона, отсмеявшись в очередной раз.

– Смертельно серьезно. Но все равно учти, что это тоже шутка про задницу, можешь галочку поставить.

Нона была настолько счастлива, что встала из-за стола и подошла к большому листу коричневой бумаги, пришпиленному к стене, и взяла карандаш. Подождала, пока Пирра скажет:

– Ряд выше, налево, стоп, – и поставила кривую галку.

Пересчитав их, она заметила:

– Седьмой за месяц. Но это несправедливо, ты ведь все время придумываешь новые. Паламед скажет, что ты искажаешь данные.

– Не могу отказать девушке, – пояснила Пирра.

Она выключила плиту и выложила часть содержимого сковородки в миску Ноны, а потом поставила сковородку обратно на плиту, накрыв ее полотенцем, чтобы не остыло. Вытерла руки и сказала:

– Ешь. Я помогу тебе причесаться.

– Спасибо, – сказала Нона, благодарная за понимание, – Кэм велела попросить тебя. А можно мне косички?

– Как изволит моя леди.

– Можно одну большую косу и две маленькие по сторонам от нее?

– Конечно, если времени хватит.

– Они не распускаются, в отличие от простых кос. – И в порыве искренности Нона добавила: – А еще я так не буду жевать концы. Я хочу держаться подальше от искушения.

– Как и все мы. Мне нужно перестать мучить себя, глядя на ящик для сигарет.

– Ой, только не надо снова о пассивном курении, – расстроилась Нона, но потом решила, что это было слишком резко, – в любом случае курить вредно, а я тебя люблю, Пирра.

– Докажи. – Это означало, что ей придется съесть яйца.

Нона ела, а Пирра короткими быстрыми движениями расчесывала ей волосы, которые падали Ноне на плечи тонким черным плащом. Они спадали почти до пояса, были мягкими и тонкими, как вода. Каждый четвертый день стрижки ее стригли, но не каждый день стрижки, потому что ей было больно и потому что длинные волосы растут медленнее, как сказала Камилла. Камилла и Пирра обе носили короткие стрижки, которым она завидовала. Темно-русая Кэм прямо обрезала волосы на уровне подбородка, и они мягко щекотали щеку, а если Пирра не успевала побрить голову, у нее вырастал коротенький ежик цвета темной терракоты, мокрой красной земли на строительной площадке. Пирра вся была цветов этой площадки: иссохший коричневый, пыльные комки глины, ржавый металл. Она была грубой, жилистой, с квадратными плечами, а Камилла – длинной, мрачной и худой. Нона полагала, что они обе прекрасны.

Камилла вошла, когда Пирра заплетала первую косу, а Нона уже начала жевать яйца – мучительный шаг на пути к тому, чтобы их проглотить.

– Яйца? – жалобно спросила Камилла. – Мы разве не изобрели новый белок?

Это значило, что говорит не Камилла.

Проще всего было узнать их по глазам. Паламед смотрел на мир спокойными холодными глазами коричневато-серого цвета, похожими на голую землю морозным утром в детстве Ноны, а у Камиллы были самые ясные в мире серые глаза, как лед из сказок, а не обычный, мутный.

Нона могла отличить их друг от друга с другого конца комнаты, и она этим гордилась, потому что в остальном их тела были одинаковы. Разница заключалась в том, как они стояли: Камилла не могла устоять на месте и постоянно переносила вес с ноги на ногу и щелкала пальцами, а Паламед словно бы играл в «Горячий шоколад» и вода смотрела прямо на него. Ее друзья любили «Горячий шоколад», и Нона очень хотела научиться играть как следует.

– Черный рынок мяса, только сейчас. – Пирра начала плести вторую косу.

Паламед бросал в кружки шероховатые крупинки растворимого кофе.

– Кофе, Нона? – рассеянно спросил он, хотя она всегда вежливо отказывалась (он любил давать людям выбор) и даже дождался, пока она ответила: «Нет, спасибо», прежде чем налить кипятку в две кружки. Молока не было, кончилось. Одну кружку он поставил так, чтобы Пирра могла до нее дотянуться – она как раз наклонилась к столу за шпилькой, – и оставил вторую себе. В душной кухне от них шел пар, и Ноне нравился приятный горьковатый запах кофе. Пирра продолжила:

– Это же мясная рулетка. Из того, что мясник придерживает, мякоти процентов десять, а остальное – всякий ливер и хрящи.

– Что такое мякоть? – захотела выяснить Нона.

– Очень питательная часть, – пояснил Паламед.

– Та, которую все видели в моем сне, – добавила Пирра.

Это снова разозлило Нону, и ей пришлось оторваться от яиц, встать и сделать еще отметку в счетном листе. Паламед рассеянно посмотрел на него:

– Боже мой, две штуки в день? Почему мы вообще в чем-то сомневаемся? Забудь о мясе, я пошутил. У нас не было бы на него денег, даже если бы я зарабатывал на жизнь написанием жесткой порнографии.

– Ты бы попробовал, – сказала Пирра, – эти никотиновые пластыри меня убивают.

– Если это должно вызвать у меня чувство вины, то я ничего не чувствую, спасибо. Тело Кэм – храм. Это она запретила мне торговать плохой эротикой. Говорит, что не хочет, чтобы нашим последним подарком Вселенной стали истории о людях, елозящих задницами по тортам. Кстати, Пирра, у тебя найдется минутка? Вчера ты появилась слишком поздно, чтобы разговаривать.

– Время закончилось, – объяснила Пирра, – эти проклятые учения прекращаются раз в полчаса, чтобы мы могли укрыться.

Нона почувствовала, как шпилька крепит к ее голове последнюю косичку и как волосы разглаживает обветренная рука.

– Освобождай уже тарелку, Нона, – велела Пирра и взяла кофе, а Паламед положил себе яиц. Они с Паламедом вместе с завтраком вернулись в спальню и закрыли за собой дверь.

Пока их не было, Нона рассматривала яйца. Они были желтого цвета, с черными пылинками перца. На них можно было налить сколько угодно жидкого огненно-красного соуса, но этот вкус Ноне не нравился. Потом она посмотрела на окно за шторами – оно было приоткрыто, ложка бы между створками точно пролезла. В конце концов, Пирра велела освободить миску. Но Паламед говорил, что ей доступны абстрактные понятия, а следовательно, буквальные интерпретации не могут служить защитой. Она снова посмотрела на яйца. В качестве добродетельного компромисса отправила в рот три ложки и бесшумно подошла к закрытой двери. Неоправданно жестоко было ждать, что она будет есть и не будет подслушивать.

– …оздно говорить о сроке, – сказала Пирра, – если они хотят ее раньше, это желание может оказаться опасным. Они дали нам год.

Затем они оба отошли от двери, и слушать стало труднее.

– Твоя се…

Паламед говорил чуть ниже Камиллы.

– …оворит, несколько парней прочесывают зону Б… может, завтра мы…

– …обещали в зоне С, мы знаем, что им принадлежит зда…

– …сначала безопасные точки. Чем ближе мы к казармам… тем вероятнее то, что мы ищем…

Они продолжили говорить, но оба понизили голос, так что Нона слышала только невнятное бормотание. Набив рот яйцами, она изо всех сил прижала ухо к двери и была вознаграждена словами Паламеда:

– …могли ворваться в казармы в любой момент. Они держатся. Почему?

– Ты знаешь почему, – прошептала в ответ Пирра. – Как только они войдут туда и выгонят последних бедолаг, занятых дележом крыс и успокоительных, это поставит огромный черный крест на переговорах. Когорта умирает, как и все осажденные. Рано или поздно.

– Тогда это наш последний шанс изменить ситуацию. Приказывай, командир.

Пирра громко жевала.

– Я перестала быть командиром, когда умерла, Паламед. В любом случае это было вежливое обращение, и здесь целая куча командиров, если они тебе нужны.

– Пирра, почему они бегут сейчас? Зачем Крови Эдема бежать, имея на руках лучший расклад в своей истории? Почему они бегут, когда здравый смысл, законы тактики и интуиция должны орать им, что сейчас лучший момент, чтобы выступить? Время, которое ты потратила… все твои идеи, а таких ни у кого нет… только не говори, что ты даже ничего не подозреваешь.

– Ты не ханжа. Говори как есть. – Голос у Пирры был обычный – глубокий, приятный, с хрипотцой, но все же она явно подразумевала что-то, чего Нона не могла толком понять. Она поняла бы лучше, если бы увидела Пирру. – Я все это время спала с врагом и ничего за это не получила, да? Кровь Эдема – это дом с кучей комнат, а я побывала только в одной. Конечно, предположения у меня есть.

– Тогда тебе придется сообщить нам…

Раздался скрежет металла о пластик, как будто кто-то ковырял ложкой яйца в миске.

– Нет. Нет, если существует какой-то риск, что вас двоих будут допрашивать.

– Не надо обращаться с нами как с детьми.

– Детьми? Я отношусь к тебе как к Стражу Шестого дома и его рыцарю, которых не учили выживать на допросах Крови Эдема. Не воображай, что тебе будет проще, раз уж ты в теле Камиллы. Вы понятия не имеете, что такое их пытки, и у нас нет пяти лет, за которые я могла бы тебя научить.

– Пирра, перестань говорить, что у тебя нет времени учить нас, и просто начни учить. Мы быстро схватываем.

Послышался звук глотка. Пирра всегда пила громко. Она говорила, что до сих пор не привыкла к своим зубам.

– Я могла бы научить тебя тому и сему, но для обучения Камиллы мне нужен мой некромант.

– Зачем?

– Потому что ты хочешь научиться быть ресурсом, а Кэм – убийцей.

Наступила короткая пауза, а потом Пирра медленно сказала:

– Или ты мог бы принять мое первое предложение, которое решило бы многие твои проблемы.

Паламед заговорил самым тихим голосом, на который была способна Камилла, и расслышать его стало совсем сложно:

– Это было прекрасное предложение, Пирра, но почти бесполезное. Мы не можем бросить все свои силы на поиск и восстановление. В любом случае Эдем обрушится на нас, даже здесь. Нам нужно действовать с умом.

– Действовать с умом – это сосредоточиться на поисках и эвакуации, а не упираться в казарму. Кэм это не поможет. Она страшно злится, хуже даже, чем ты, – и это ни к чему не приведет.

– Спасибо за то, что понимаешь моего рыцаря, – вежливо ответил Паламед.

Короткий смех.

– И он снова ледяной. Я слишком стара, чтобы бояться кого-то оскорбить, Паламед, так что быстренько прости меня и давай двигаться дальше. Скажу прямо. Забудь о казармах и не пытайся стать героем. Мы проиграли этот бой.

– Проиграли? Там еще может быть человек двести.

– Оптимистично.

– Если бы их было двое, я бы с тобой согласился. Мерзкий способ подохнуть. Для Дома или для кого-то еще. А когда все это кончится… потоп.

– Эй, нам нужна какая-то передышка. Это может вскрыть нарыв.

– Ты не можешь по-настоящему в это верить.

– Нет. Это будет первая кровь, – сказала Пирра и отхлебнула еще глоток, – я знаю, как это бывает. Слышал бы ты вчера демокоманду. Эти люди просто вне себя. Ждут начала драки, готовы на все ради Домов. Один парень сказал, что все закончится, как только зачистят казармы, другой – что был счастлив увидеть Когорту, если бы они просто привезли припасы и уничтожили бы банды. Половина моих ребят задушила бы другую половину под этим предлогом. Вот что происходит, когда беженцам с двадцати разных планет приходится жить бок о бок друг с другом, а ты продолжаешь считать, что общая угроза объединяет людей. Она всегда совершала эту ошибку. Я говорила ей двадцать лет назад. Это прекрасно работает в краткосрочной перспективе, но чтобы удержать людей, надо дать им идею будущего. Паламед, мы сами совершаем эту ошибку. Ты можешь получить казармы либо своих людей. Либо ничего. Нельзя просто заявить, что хочешь и то и другое, и ожидать, что Вселенная тебя послушается.

– Пирра, по-моему, ты предлагаешь сдаться.

– Да ты что? Ты же знаешь, что я готова. Происходит полное дерьмо. Я готова увезти Нону за пределы этого мира, как только ты осознаешь, как обстоят наши дела.

– Нельзя выйти за пределы мира.

– Знаешь про такую штуку, как корабль?

– Если ты прячешь корабль в штанах, поделись им с остальными, а? – Он слегка повысил голос: – Даже если не спрашивать как, куда нам деваться, Пирра? Что нам делать?

– Куда угодно. Что угодно. Я уже десять тысяч лет не в строю. Я готова на все.

Наступило короткое молчание, а затем снова послышался глоток. Потом Паламед заговорил снова, очень серьезно:

– Знаешь, это ложная дихотомия. Это все разные уровни одного и того же захвата заложников. Три миллиона человек толпятся на танергетическом планетоиде в миллионах километров от нас. Только в этом городе девять миллионов человек…

– Которых ну вот совсем никак нельзя назвать твоими.

– Девять миллионов, Пирра, это эквивалентно Седьмому и Восьмому домам, вместе взятым. Три миллиона человек плюс девять миллионов человек плюс шестнадцать. Мы не бросим никого из них.

– Ты очень великодушен. А знаешь, кому плевать? Крови Эдема и мне. Если бы ты попросил меня выбрать между нами тремя и этими двенадцатью миллионами плюс шестнадцать, я бы выбрала нас не моргнув глазом. Ты меня не слушаешь. Кровь Эдема делает этот выбор, Паламед. Ценой страданий проиграла. Пробудившиеся и Ктесифонское крыло не смогут защитить нас. У крыла Мерва хватит яиц, и это выход. Надеющиеся сейчас на коне. И я и раньше видела лидеров вроде Неправедной надежды. Такие ребята всегда выходят на первый план, когда народу нужны лидеры, не считающиеся с потерями. Впереди зачистка, Секстус. Это Кровь Эдема, и им плевать на все.

– Да они и раньше не были особо милосердны.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты никогда раньше не видел Кровь Эдема. Все время своего существования они ставят на карту решительно все, лишь бы прожить еще один день… и я не уверена, что хочу знать почему. Потому что знаешь что? Гидеон мертв, и мне на все насрать. Или нет, если я смогу спасти наши шкуры.

– Я тебе не верю.

– А придется. Я знаю маленькую луну, раздолбанную только наполовину. Там хорошая почва и пригодный для дыхания воздух. Гидеон думал туда сбежать. Я умею возделывать землю. Могу научить тебя, Кэм и Нону. Я могу научить вас ждать. Это моя профессия. И как только мне в руки попадет корабль, туда я нас всех и отвезу.

Раздался шорох, а потом приглушенно, как будто из кармана, заблеял таймер. Паламед что-то тихо буркнул – Нона знала, что это ругательство. Потом быстро сказал:

– Мое время вышло.

– Это приятнее всего, правда? Вот так уходить от неприятных разговоров. – И почти сразу добавила потише: – Прости за шутку, Страж. Забыла, что ты к такому не привык.

– И никогда не привыкну, сама понимаешь. Слушай, ты опоздаешь на работу, а Нона – в школу.

Пирра понизила голос, и Нона уловила только:

– …очешь, чтобы она…

– Я хочу, чтобы она оставалась максимально спокойной. Может, остановимся на зоне Б?

– Будет сделано к концу дня, даже если мне придется заканчивать самой. Не волнуйся.

Нона посмотрела на остатки желтых комков в миске и тихо сунула в рот половину – она прикинула, что если проглотит все сразу, то и не подавится, и вкуса не почувствует. Она не могла издать даже самого тихого звука, но Камилла – она сразу поняла, что это снова Камилла, – крикнула изнутри:

– И долго ты подслушиваешь, Нона?

– Вы говорили очень громко, так что почти все время, – ответила Нона с набитым ртом.

– Тогда тебе лучше съесть свой чертов завтрак, – отозвалась Пирра.

Камилла стояла у кухонной стойки и механически тыкала ложкой в свой недоеденный завтрак, пока Нона разворачивала стерильную таблетку и кидала ее в ведро с серой водой для мытья посуды. Пирра поставила зеркало на стол и начала бриться. Нона любила чистый, яркий запах мыла для бритья, и ей нравилось смотреть, как Пирра быстро и умело убирает тень красновато-коричневой щетины со щек и области вокруг рта, и маленькие влажные красные пятнышки, остававшиеся от этого, ей тоже нравились. Когда она потянулась прикоснуться к гладкой щеке, пятнышки уже прошли, а Кэм стояла у дверей.

– Шляпы, – сказала она, и Нона покорно сняла с вешалки и раздала всем шляпы. – Маски. – Последовало то же самое.

Шляпы были ужасные, с большими полями, с тканевой защитой для шеи сзади, с завязочками. Нона часто мечтала сжечь свою – в конце концов, зачем им нужны были шляпы и маски? Зачем было делать из них целую проблему? Нона даже не кашлянула бы, если бы ветер кинул дым прямо ей в лицо, а Пирра вряд ли бы сгорела, ее кожа и так была темно-коричневой. Пока Камилла расправляла вуаль на своей шляпе, Нона отвлеклась на окно. Свет ярко сиял сквозь маленькие дырочки, а сквозь разрывы побольше виднелось небо.

Небо над городом раньше имело густой желто-ирисочный цвет, но теперь он остался только на краю горизонта: синева растеклась, как пятно по ковру, даже свет посинел. Нона воспользовалась моментом, чтобы незаметно раздвинуть шторы и взглянуть на мир снаружи между рваной защитой от снайперов. Синий свет стал сильнее, и Камилла резко сказала:

– Нона!

Она поспешно опустила шторы.

Пирра, уже в маске, остановилась перед дверью, взявшись за нее жилистой рукой.

– Перекличка. Пароль этой недели?

– Грязные подробности, – отозвалась Камилла.

– Отзыв?

– Дедвейт, – сказала Нона.

– Идеально. Ваша база, если штука в небе вдруг перестанет нас разглядывать?

– Подземные туннели возле рыбного рынка, – сказала Камилла.

– Канава под большим мостом, – сказала Нона.

– Десять баллов каждой. И что вы там будете делать?

– Прятаться, пока не придешь, – ответила Нона, а потом честно добавила: – И спасать всех животных поблизости, если они размером не больше коробки и сами шерстяные, а не волосатые.

– Полбалла. Никаких животных, ни волосатых, ни шерстистых. Кэм?

Камилла закончила надевать шляпу и теперь нацепляла огромные темные очки, которые специально хранила, хотя они вечно спадали с носа и ушей. В них Паламед и Камилла выглядели ледяными и циничными, и, как говорил Паламед, они решали проблемы фантомных болей. Без них он вечно поправлял на носу что-то несуществующее. Нона считала, что Камилле они втайне нравились.

Камилла поправила очки, обдумала вопрос и сказала:

– Драться.

– Ноль баллов, Камилла. Если ты вступишь в бой с Вестником, ты не вернешься домой.

– Это ты так считаешь.

– Эта теория подкреплена данными. Гект…

– Если Камилла будет драться, мне придется забрать всех собак, – решительно сказала Нона, – даже волосатых.

Пирра в немой молитве подняла глаза к потолку и громко выдохнула в маску.

– Раньше я руководила всем Бюро, – сказала она, ни к кому не обращаясь, – а теперь разбираюсь с героями-недоучками и волосатыми псами. Такого наказания она бы для меня хотела. Да она обоссалась бы от смеха. Пойдем, детки. Не собираюсь я дожидаться настоящей жары.

2

Пирра работала ради Ноны, Камилла присматривала за Ноной, а Паламед учил Нону, и все потому, что она была не просто каким-то человеком, а, вероятно, одним из двух других людей. Нона не знала ни одного из своих настоящих вероятных имен. Паламед говорил, что в этом нет надобности. Одна из причин, по которым ее назвали Ноной, была в том, что, когда ее спасли, она постоянно твердила «нет, не». «Нене» трансформировалось в Нону, а еще это слово означало «Девять», а девять – очень важное число.

Что она точно знала, так это то, что ее тело принадлежало одному из двух людей, и это тело ее очень интересовало. В зеркале она видела кожу цвета коробки от яиц, глаза цвета яичной смеси и волосы цвета подгоревшей яичницы. Честно говоря, Нона считала себя великолепной. У нее было тонкое сложное лицо и несчастный рот со слишком легко опускающимися уголками, красивые белые зубы, улыбка, которая казалась грустной, как бы счастлива ни была Нона, и изогнутые черные брови, как будто она постоянно хотела задать какой-то вопрос. Нона разговаривала со своим отражением прямо сейчас. Когда она была моложе и менее застенчива, иногда она даже прижималась лицом к зеркалу и пыталась дотянуться до своего отражения. Однажды Камилла застала ее за этим поцелуем и сделала около шести страниц заметок – это было очень унизительно. Очень тяжело не иметь ни единого секрета и знать, что о любом твоем поступке напишут целую книгу.

И если записей о том, как она целует себя, у Камиллы было шесть страниц, то о ее глазах – страниц двадцать. Яично-желтые глаза Ноны принадлежали другому человеку – другой девушке. Так работали все их тела, не только ее. Все четыре пары их глаз принадлежали другим людям. Глубокие карие глаза Пирры достались ей от ее мертвой лучшей подруги, ясные серые глаза Камиллы были глазами Паламеда, а его зимние глаза – ее глазами. Глаза Ноны были цвета теплого золота, как небо в полдень – ну, такими, каким раньше бывало небо в полдень.

– Понимаешь, – объяснил Паламед, – глаза – последний подарок. Когда ты отдаешь себя другому, его душа проявляется в твоей цветом глаз. Вот почему я никогда не смогу смотреть с лица Камиллы своими глазами.

– Значит, внутри меня кто-то есть? Я имею в виду – и я, и есть кто-то? – На этом она всегда спотыкалась.

– Может, да, Нона, а может, и нет. Глаза могут также показывать, что душа в чужом теле временно. Твои янтарные глаза могут значить, что ты как мы с Камиллой. Или что-то другое. Но ты испытала… серьезный стресс.

– Может быть, я просто потеряла память, – с сомнением сказала Нона.

– Такое случается, – не очень уверенно согласился Паламед.

Ей было все равно, чьи это глаза, но она была немного тщеславна, и ей важно было быть красивой. Она рано поняла, что другие тоже считали ее красивой. Однажды давным-давно, когда она стояла в очереди за каким-то моющим средством, а Камилла искала что-то еще, что они забыли, человек позади сказал:

– Эй, красотка, и где ты была всю мою жизнь? – И долго смеялся, когда Нона честно ответила, что не знает. Они стояли совсем близко, и он невзначай коснулся ее бедра, примерно там, где она заправила рубашку в штаны. В магазине было очень много людей, все ждали чего-то, все проходы были заставлены, и еще были специальные люди, которым магазин платил, чтобы никто ничего не украл, и на Нону никто и не смотрел.

Когда Камилла вернулась, человек все еще пытался говорить с Ноной, и Ноне пришлось рассказать Камилле, что он ей сказал, и Камилла посмотрела ему прямо в глаза и небрежно коснулась рукояти ножа, висевшего на ремне, и человек немедленно ушел в конец очереди.

– Если кто-нибудь когда-нибудь прикоснется к тебе… не я, не Паламед и не Пирра, – сказала ей позже Камилла, – уходи. Найди кого-нибудь из нас. Ты не знаешь, чего они хотят.

– Он хотел увидеть меня голой, – возразила Нона, – это про секс.

Камилла издала какой-то звук и сделала вид, что закашлялась, а потом выпила целый стакан воды.

– И откуда ты это знаешь?

– Ну, так люди на тебя смотрят, когда хотят увидеть тебя голой, – объяснила Нона, – да и пофиг в общем.

Камилла помолчала, а потом сказала, что это плохая идея – позволять незнакомым людям видеть себя голой и что не стоит поощрять никакие сексуальные действия. Она сказала, что секс – это нормально. Она сказала, что в мире и так достаточно проблем. Она сказала, что хватит и того, что она постоянно помогает Ноне в ванной. И сделала еще кучу заметок.

Это было после того, как Нона научилась говорить, но до того, как она начала становиться полезным членом общества. В те первые дни было сложно жить с Пиррой, Паламедом и Камиллой и чувствовать, что не можешь внести никакого вклада. Они так старались для нее. Пирра отлично умела планировать, и у нее были золотые руки, а еще она за пять секунд могла убедить кого угодно в чем угодно, так что они довольно долго жили на ее карточные выигрыши. Она рулила ими с военной эффективностью, как выразилась Кэм. Это Пирра заставляла их учить кодовые слова и пароли, которые менялись раз в неделю. По выходным Нона выбирала новые слова, потому что это помогало ей их запоминать. Пирра также придумала им особые кодовые слова на экстренные случаи: если вас кто-то преследует («красная ленточка») или кто-то подслушивает («оладьи»). У них даже было кодовое слово для «важный ресурс, помоги мне его раздобыть» («рыболовный крючок»), но Паламед сказал, что Пирре стоит перестать воспринимать сигареты и спиртное важным ресурсом, поэтому это слово не использовали целую вечность.

Пирра умела готовить и вообще была очень крутой. Если подняться на крышу дома и положить мраморный шарик на вершину колонны, она могла закрыть глаза, поднять пистолет, выстрелить в шарик с другой стороны крыши и попасть. В последнее время она не делала этого даже по просьбе Ноны, потому что патроны были очень дороги (но намного дешевле мяса). Так что Пирра умела зарабатывать деньги и стрелять. Еще она прекрасно владела мечом, но никогда не прикасалась к нему, не задернув шторы и не заперев дверь. Мечи они спрятали в тайнике в шкафу.

Камилла владела почти любым оружием, особенно хорошо – ножами, но она не стала бы бросать нож в мраморный шарик, а просто спросила бы: «А что он мне такого сделал?» – и улыбнулась красивой короткой улыбкой. Паламед говорил, что это типично для нее. Кажется, не было ничего такого, с чем Камилла не справилась бы после нескольких попыток, будь то стирка, запуск грузовика, необходимость открыть дверь без ключей или сказать пьяному мужчине из дальней квартиры, что им не нравится, когда он бьет свою партнершу, – каким-то мистическим образом это заставило мужчину уехать навечно.

Паламед умел думать. Он говорил, что это его любимый трюк.

Но Нона не умела ни стрелять, ни драться, ни думать. Она просто была хорошей, да и то не всегда. Ноне не нравилось, когда говорили, что у нее дурной характер, если учесть, что она устроила всего две истерики за жизнь, и то ни одной не помнила. Даже если бы она этим гордилась, двумя истериками особо не похвастаешься.

Каждый день она держала в руках меч, пока ей всерьез не надоели мечи, но она так и не научилась им владеть, даже самым длинным и тонким. Камилла хотела научить ее фехтовать как следует, но Пирра велела не делать этого, чтобы они заметили, если что-нибудь вдруг вернется.

Нона не умела показывать запретные фокусы с костями, хотя Паламед владел серыми кусками плоти почти так же, как Камилла – мечом. Ей приходилось держать их в руках и слушать всякую ерунду, которую он нес.

– Вообрази, что можешь растянуть кость. Растяни ее. Представь, что ты касаешься ее изнутри. Вскрой ее.

Он никогда не ругал Нону за то, что она не может сделать ничего, что он говорил, но вел себя так, как будто это очень интересно.

Вначале она почти ничего не умела делать, но со временем вспомнила, как застегивать рубашки, завязывать шнурки, намыливаться в ванне и наливать воду в стакан так, чтобы рука не дрожала и вода не выплескивалась. Стыдно было вспоминать, как мало она могла в самом начале. В те очень медленные первые дни она была очень расстроена. Но теперь она умела почти все. Она знала всякие важные вещи – что положено делать в какое время дня и что не положено и что человеческие уши не настолько интересны, чтобы совать в них пальцы. В те первые дни Паламед, Камилла и Пирра часто смотрели на нее ошеломленно, теперь они порой удивлялись, но уже не шокировались, и часто она заставляла их смеяться.

И теперь они ее трогали, иногда даже без прямой просьбы. Пирра могла внезапно грубо обнять ее или подхватить своими крепкими жилистыми руками и усадить на диван. Паламед укрывал ее одеялом, когда она ложилась в постель, и аккуратно подтыкал его по углам. Если она, идя по улице рядом с Камиллой, брала ее за руку, Камилла сжимала ее руку в ответ. Нона не понимала, как остальные люди ходят и вообще живут, прикасаясь друг к другу только по необходимости. Когда Нона спросила об этом, Камилла объяснила, что это потому что людям надо бы чаще мыться.

Нона теперь умела делать все необходимое, но список вещей, в которых она была хороша, оставался прискорбно коротким. Нона хорошо умела:

1) трогать других людей;

2) вытирать посуду;

3) водить рукой по плоскому пробковому ковру, вынимая из него все волосы;

4) спать в разных позах и положениях;

5) понимать любой язык, на котором к ней обращались, при условии, что она видела лицо, глаза и губы человека.

Оказалось, что Паламед и Камилла знали только один язык, а Пирра говорила на этом же языке, неплохо на двух других и кое-как еще на пяти. Тот язык, на котором говорили все трое, обычно использовался для деловых операций, так что ничего странного в этом не было, – но он постепенно выходил из моды, потому что считался языком ужасных людей. При этом диалект, распространенный в городе, они понимали не всегда, и произношение казалось им странным. Нона понимала всех и могла ответить так, чтобы ее поняли, и никто никогда не замечал в ее речи акцента. Это смущало Паламеда. Когда она впервые объяснила, что просто смотрит, как люди говорят, и шевелит губами точно так же, это запутало его настолько, что у Камиллы разболелась голова.

Вокруг говорили на куче разных языков и диалектов, а все из-за беженцев с других планет и всех этих переселений – Нона знала о переселениях, потому что о них постоянно разговаривали в очередях, – и если ты обращался к человеку на его языке, он сразу становился добрее и предполагал, что ты родом из того же места, что и он, и пережил то же самое. Это было полезно. Многие относились к другим подозрительно, потому что хотели переселиться в хорошее место и боялись, что чужаки устроят им плохое переселение. Многие уже пережили хотя бы одно неудачное переселение. Сейчас все ютились на одной из трех планет, и все соглашались, что эта худшая из трех, хотя Нона всегда немного обижалась за планету.

Итак, Нона жила с Камиллой, Паламедом и Пиррой на тридцатом этаже здания, где почти все были несчастны, в городе, где почти все были несчастны, в мире, где все говорили, что убежать от зомби можно, но не навсегда.

Вообще-то произносить слова «зомби», «некроманты» или «некромантия» за стенами дома (а на самом деле и дома тоже) было нельзя. Нона не понимала почему, ведь обо всем другом они разговаривают, но Паламед объяснил, что это суеверие во втором случае и злость в первом, чего Нона не поняла. Так происходило всю жизнь Ноны – на следующей неделе ей должно было исполниться полгода, и Пирра сказала, что они отметят это на пляже (если там никто не поставит миномет).

Нона была ужасно счастлива, что прожила целых шесть месяцев. Ожидать большего мог бы только очень жадный человек.

3

Почти никто не подозревал Нону, даже в самые первые дни. Все считали, что она такая, потому что пережила нечто ужасное. Все знали по крайней мере одного человека, который не переживал ничего ужасного. Когда она спросила Камиллу, как ведет себя с другими, Камилла сказала, что очень наивно. Пирра сказала, что так, как будто уже избавилась от одной из двух клеток мозга. А еще Пирра велела продолжать в том же духе, потому что все любят красивых и тупых.

Нона не хотела быть просто красивой и тупой, она хотела быть полезной. Она смутно осознавала, что она не такая, как всем хочется. Вот почему она пошла и устроилась на работу, хотя и бесплатную.

Месяца через четыре, когда Нона узнала достаточно, чтобы ей разрешили выходить на улицу, разговаривать с незнакомцами и стирать свои рубашки, ей разрешили заходить не только в гараж под домом, но и в три соседних здания. Позади располагалась школа – старое обшарпанное офисное здание, два первых этажа которого отдали под классы. Нона любила слоняться у забора и подглядывать за играющими детьми. Это привлекло внимание милой учительницы, которая спросила Нону, почему та сама не в школе. Нона довольно правдиво ответила, что учится дома, и тогда милая леди поморщилась и спросила, где же живет Нона. Услышав, что та живет в Здании, она не струсила, а записала этаж и номер квартиры.

Когда однажды вечером милая учительница пришла и рассказала Пирре и Камилле, как замечательно в школе, что там почти двадцать других детей, которые учатся чтению и письму, а еще они каждый день изучают естествознание и играют, и как важно, чтобы у детей беженцев был четкий распорядок дня, Кэм пришлось сказать ей, что Ноне почти девятнадцать.

Милая леди была шокирована.

– Но она такая малышка.

Пирра не моргнув глазом объяснила, что Нона очень многое пережила, болела и сейчас еще недоедает и именно поэтому выглядит такой угловатой и неразвитой. Милая леди согласилась, что у многих детей такие проблемы, но все же сложно представить, чтобы Ноне было больше четырнадцати. Она еще добавила, что телосложением Нона явно не в отца, и улыбнулась Пирре. Прежде чем кто-либо сумел ее остановить, Нона расхохоталась и сказала, что Пирра ей не отец. Милой леди это явно не понравилось – Нона заметила это по ее рукам, – и она сказала, что Ноне все равно стоит прийти. Что она может стать помощницей учительницы и помогать другим детям с уроками. Ей объяснили, что Нона не умеет ни читать, ни писать, и милая леди охнула.

К этому моменту Нона ощутила всю прелесть не только уроков по естествознанию и игр каждый день, но и громкой должности помощника Учителя и сказала:

– Я хочу попробовать, можно? Спасибо.

Милая леди предложила попробовать прямо на следующее утро и посмотреть, как пойдет. Нона была в восторге. Леди сказала, что она главная учительница и у них еще замечательная учительница естественных наук и что здорово было бы иметь в команде еще кого-то. Последняя помощница учительницы трагически погибла. Пирра поинтересовалась, виноваты ли в этом дети, учительница поджала губы и ответила, что это был взрыв водопровода.

Нона сказала: «Да, я пойду!», не дав Камилле, и особенно Пирре, возразить. После чего Пирра, к большому отвращению Камиллы, флиртовала с милой учительницей, пока та не ушла.

Когда Пирра проводила милую учительницу, Камилла, которая бродила по кухне, спросила холодно:

– И что это было?

– Вытаскивала нас из дерьма, моя наивная красотка, – объяснила Пирра, падая в ужасающе заскрипевшее кресло. – Она сделала тебе и мелкой комплимент: дескать, она решила, что вы… работаете, а я ваш сутенер. Видит бог, торговать Августином и Альфредом и то было бы проще.

– Что такое сутенер? – пожелала узнать Нона.

Вместо того чтобы объяснить, что такое сутенер, ее отругали за то, что она сообщает кому попало номер дома и квартиры. Нона немедленно разрыдалась, но Камилла и Пирра не сдвинулись с места. Еще они решили, что она ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не пойдет в школу. Камилла сказала, что это слишком опасно, а Пирра – что это, конечно, обидно, но они должны вести себя осторожно. Нона ушла лежать на кровати и злиться.

Потом, много позже, когда Нона принимала ванну, а Пирра присматривала за ней, потому что тогда еще существовала опасность, что она неловко повернется и утонет в шести дюймах воды, Пирра небрежно сказала:

– Ты можешь походить в школу на полдня, на пробу, но сначала потренируешься отвечать на все вопросы.

Нона была в восторге.

– Почему? Как? Серьезно?

– Паламед поговорил со мной, а потом убедил Гект.

– Обожаю Паламеда, – сказала Нона и, воодушевившись, нырнула под воду с головой, чего обычно не делала, потому что смертельно боялась, что мыло попадет в глаза. Когда она вынырнула, отплевываясь, ей хватило присутствия духа спросить:

– Почему ты флиртовала с учительницей, она же тебе не понравилась?

Руки Пирры – она складывала белье, сидя рядом с ванной, – замерли.

– Почему ты решила, что она мне не нравится?

У Ноны не хватало слов, чтобы объяснить.

– Ну просто, как ты села… ты только иногда на нее смотрела. Все такое.

– Жаль, что ты не в Бюро, – сказала Пирра, не отвечая на вопрос.

Вот почему Ноне разрешили ходить в школу, убедившись, что она будет говорить, что живет с сестрой и подругой отца, а все остальные умерли. Версия была совсем обыденная и скучная, и она жалела, что ей не дали более интересного варианта, покруче.

Хотя Нона официально была помощницей учительницы, она быстро поняла, что в школе ее интересуют всего три вещи. Во-первых, игры, во‐вторых, уроки естествознания и, в‐третьих, цветные маркеры, которыми можно писать на визжащих досках, протирать их тканью и снова писать, что ей позволяли делать сколько угодно. Естествознание она любила на самом деле только потому, что во время этих уроков ей разрешали присматривать за Лапшой, собакой учительницы, грязно-белым существом с шестью лапами и мягким нравом. Она играла с Лапшой, пока всем остальным приходилось заворачивать кубики льда в носки, а милая учительница Джоли ставила оценки или пила горячий чай из большой чашки. Во время игр Нона следила, чтобы никто не закинул мяч в окно соседнего заброшенного здания. Мяч в этом случае пропал бы, потому что внутри все еще оставались мины и растяжки. Ни одна из этих обязанностей не казалась слишком трудной, и Нона думала, что ей повезло. Разумеется, ей не платили, но когда она ходила за молоком или разговаривала с людьми, которые пололи сорняки в парке, ей очень нравилось отвечать: «Я работаю в школе», когда ее спрашивали, чем она занимается. Все всегда говорили, что это полезное дело и что, конечно, они сами никогда об этом не думали, но она молодец.

Заставить Нону запомнить какие-то факты было так же сложно, как научить ее обращаться с мечом или костями, хотя, наверное, даже сложнее. Она постоянно объясняла, как можно вежливее, что ее мозгу это все просто неинтересно. Как будто раньше ей уже это все рассказывали и она все забыла. Сидя на уроках за шаткой партой, на старом пластиковом стуле в дальнем конце класса, полного детей, она чувствовала, что информация влетает в уши и немедленно вылетает из головы и при этом кажется странно знакомой – как будто она это уже слышала раньше. Учителя были поражены, обнаружив, что она говорит на всех языках, но Пирра научила ее отвечать, что она пережила множество переселений, и этого было достаточно.

Милая учительница отказалась от попыток учить Нону и вместо этого относилась к ней как к хорошей коллеге, на которую можно положиться в простых вещах – мытье доски, присмотре за посторонними собаками и объяснении младшим детям на всех языках подряд, где туалет, – а чего еще надо учителю?

В конце первой недели Нону загнали в угол пятеро детей и сообщили ей, что она теперь их друг.

– Ладно, – согласилась Нона.

– Табаско тебя хочет, – объяснили ей.

Табаско была старше всех, ей исполнилось четырнадцать, но авторитет ее не зависел от возраста. Она вела себя царственно – для своих лет – и заговаривала с кем-нибудь очень редко. Большую часть ее тела покрывали ожоги, и ей доводилось бывать на войне. Любого новичка рано или поздно находила ее группа и тащила «смотреть на Табаско». Та задирала рубашку, приспускала шорты и демонстрировала ожоги. Предполагалось, что это вселит в свежее мясо чувство благоговения, а не отвращения, но если новичок плакал или отказывался смотреть, все всё равно этим гордились.

Сама Табаско была апатична, безучастна и, кажется, лишена сильных чувств, не считая бурного презрения ко всем предметам, кроме естествознания.

Нона хотела знать, зачем она нужна Табаско.

– Ты старая и можешь доставать наркотики, – пояснил Чести, которому было двенадцать и который служил при Табаско лейтенантом, – ты живешь в Здании.

Никто не пал духом, когда Нона сказала, что ей не разрешают покупать наркотики. Дети приняли это стоически.

– А что такого в Здании? – спросила она.

– Оно запрещено, – ответил Чести. А Красавчик Руби добавил:

– Моя мама говорит, что, если тебя поймают в центре города или ты выстрелишь не в то окно, тебя отвезут в ваше Здание.

– Но ты же все время играешь в гараже, – сказала Нона, – я же сама видела. Это ты попал в машину огромным твердым шаром, после чего сигнализация орала три часа.

– Ну, – разумно ответил Красавчик Руби, – это же не Здание. Это гараж. Если сквозь стойки все видно, то не считается, что ты внутри.

– Покажи нам тайную комнату, где лежат тела расстрелянных в Здании, иначе ты нам больше не друг, – предложил Утророжденный, главный переговорщик банды.

– Я не могу, – сказала Нона в ужасе. – Я знаю только про шкаф в квартире, где бак с горячей водой.

Дети посовещались и решили, что это полная херня, недостаточно хорошо и не оправдало ожиданий. Но когда они обратились к Табаско, та просто сказала:

– Она разговаривает с Ангелом. Она присматривает за Лапшой.

Ангелом называли невзрачную, линялую, пыльноволосую девицу, которая приходила проводить уроки естествознания.

Почему ее называли Ангелом, неизвестно, но Табаско ее боготворила. Она очень нравилась всем детям, потому что была спокойна, беспристрастна и вела себя одинаково каждый день, но Табаско и, следовательно, все остальные были просто одержимы. Нона присматривала за собакой, знала ее имя и могла сообщить, какова на ощупь ее шерсть (очень приятная) и как пахнет у нее из пасти (ужасно). Также она выслушивала такие шедевры, как: «Была ли Лапша сегодня хорошей девочкой? Спасибо, Нона». В общем, Нона находилась на недосягаемой высоте.

Об Ангеле было известно немного. Где она жила, оставалось загадкой, а рабочий график Ноны не позволял проследить за учительницей естествознания, чтобы узнать, где она живет и чем занимается дома. Камилла забирала Нону каждый день после обеда, когда школа закрывалась из-за дневной жары, а урок естествознания проходил перед обедом.

В общем, все признавали, что ценность Ноны для детей минимальна. Она занимала очень низкое место в иерархии, определенно ниже Чести и Красавчика Руби и только чуть-чуть выше, чем Утророжденный. Единственным, кого Утророжденный превосходил по рангу, был семилетний мальчик по имени просто Кевин.

Это были их настоящие имена, даже Кевин, но никто так и не рассказал Ноне, почему Табаско так зовут. У нее не было родителей, поэтому спросить их она не могла. У других детей было тринадцать человек домочадцев, но на цифру сильно повлиял Утророжденный как обладатель пяти отцов: Старшего отца, Второго отца, Брата-отца, Младшего брата – отца и Нового отца. Гораздо важнее для Ноны казалось то, что у Красавчика Руби дома как раз родился новый ребенок, и иногда мама Руби приносила малышку в школу, и можно было посмотреть на маленькие ноготочки.

Нона объясняла все это Камилле, Пирре и иногда и Паламеду за ужином, обычно в надежде, что, если она будет говорить, никто не заметит, что она не ест. Все соглашались с тем, что школа приносит Ноне много радости, но обязательно подчеркивали, что ей не стоит покупать никому наркотики.

– Я не покупаю, – объяснила Нона. – Чести нашел кого-то еще для покупки наркотиков, так что мне не придется.

– Его правда зовут Чести? – уточнил Паламед.

Нона замялась:

– Ну, я это так слышу. Но его вообще нельзя назвать честным, он все время ужасно врет и меня пытается научить.

Ноне хотелось солгать, но она не знала, как запретить своему телу показывать правду. Сначала она торжественно ловила Чести на каждом вранье, пока он не отвел ее за навес для велосипедов и не сказал, что давал бы сигарету в неделю, если бы она перестала. Он лгал, но она видела, как много это для него значит, поэтому она перестала. Получив сигарету, она подсунула ее Пирре.

Почти все хорошее она узнала от Пирры, Паламеда и Камиллы, которых она любила и которым доверяла всю свою короткую жизнь. Но в те ранние дни, когда она еще не привыкла к жизни, школьники научили ее всему остальному. В основном новым словам, что всегда было интересно. Но еще они научили ее проводить время, ничего не делая.

Они превратили ничегонеделание в искусство: сидеть на корточках или слоняться без дела в парках под расколотыми деревьями, бегать как сумасшедшие при звуках выстрелов, бегать как сумасшедшие без всяких звуков – и угнаться за ними было непросто! – толкаться под навесом возле санитарных водоемов, таскаться туда, где никому не было до них дела, сражаться за клочки тени возле огромного кладбищенского холма, где кто-то выкопал все тела из потрескавшихся песка и бетона и сложил в огромную кучу, которая продолжала вонять. Одним из любимых укрытий была пыльная гора камней и арматуры на самом краю их части города – забираться туда приходилось осторожно, чтобы не напороться на кусок ржавого металла, и это значило, что Ноне нужно было быть вдвое осторожнее остальных. Там они сидели на втором этаже, открытом всем ветрам. В здании стояло много грязной старой офисной мебели, на которую можно было присесть, и оттуда виднелся кусок дороги, окружавшей город. Дорога была огромна: Чести утверждал, что по ней могут проехать двадцать грузовиков и что посередине раньше был железнодорожный путь с разными отворотами, которые вели к сети туннелей под городом. По туннелям можно было ездить часами, не видя солнечного света, но вряд ли кто-то еще использовал их. Разве что группы вооруженных людей на тачках, которые ездили там и вымогали у людей деньги или грабили машины, которые не сумели выбраться. Иногда прямо под ними грохотало, как будто начиналось землетрясение, и когда Нона впервые спросила, что это, Табаско ответила:

– Конвой.

Поскольку это была Табаско, а не Чести, это должно было оказаться правдой.

Это так чудесно звучало. Конвой. Огромный, загадочный, подземный. Нона очень долго понятия не имела, что такое конвой или как он выглядит, но она вместе со всеми сидела в старом офисе и, чувствуя гул, старалась первой крикнуть: «Конвой!», чтобы остальные согласились, посмеялись или засомневались.

– Ничего не слышу.

– Да это кто-то перднул.

– Ну уж нет, это и правда конвой, я же чувствую. У меня даже тапки слетели.

Все здание грохотало и тряслось, и в конце они хором говорили: «Конвой уехал».

Нона была откровенно разочарована, когда спросила Пирру, что такое конвой. Пирра была очень занята плавкой шлака в маленьком пулеобразном тигле, но объяснила, что это группа машин, едущих в ряд, скорее всего очень больших. Но Ноне очень нравилась мелкая тряска, короткая вибрация в животе, когда Конвой оказывался рядом. Это ее очень волновало. Ей виделось в этом ощущении что-то чудесное.

Они часто оставались в заброшенном здании, пока не наступали мрачные сумерки, потому что никто не претендовал на это место и не бросался в них кирпичами, чтобы они ушли. Нона любила смотреть, как луна дрожит перед огромным голубым провалом в небе, как Чести вытаскивает пули из дыр в стенах, а Кевин играет в куклы. Красавчик Руби и Утророжденный коротали время за картами – на них было слишком много цифр, чтобы Нона могла участвовать. Иногда Табаско тоже присоединялась к ним, но в основном она молча и величественно взирала на своих подданных, а под ней гудел, плавился и кричал город.

Ноне нравилось сидеть рядом с Табаско и молчать. Однажды они сидели так, под ними грохотал Конвой, остальные улюлюкали и кричали, а Кевин зажимал уши руками и терпеливо ждал, когда Конвой уедет. Когда последние раскаты стихли, Чести спросил:

– Табаско, ты в деле? В деле, конечно.

– Это в каком? – спросила Нона, ничего не понимая.

Тут же началось обычное: «Нона не в курсе», «Нона вообще ничего не знает», «Да скажите Ноне».

И Чести, который со времен договоренности о сигарете вел себя очень мило, сказал:

– После школы мы собираемся убивать зомби и некромантов.

– Нельзя говорить это слово. – В панике Нона забыла, что это правило Ноны, а не школьное.

Чести забарабанил каблуками по полу, рядом со стулом на колесиках с распоротым сиденьем.

– Да и плевать. Я не боюсь. Мы же не в классе, говорю что хочу.

Утророжденный сказал с давно отрепетированной интонацией:

– Я однажды кинул камень в некроманта, и он умер.

– Не было ничего такого! – каркнул Кевин, а Красавчик Руби добавил:

– Полная хрень это все.

Чести лицемерным тоном заметил:

– Ну ты и врун, конечно.

Утророжденный возразил:

– Я кинул камень, и он умер.

– Кто, камень? – спросила Нона, и все остальные замолчали, а потом посмеялись над ней.

Красавчик Руби объяснил, что камень полетел в клетку, когда некромант уже почти сгорел, и даже непонятно, попал ли камень в некроманта или в прутья, но камень мог что-то сделать. Если камень попадает в голову, ты же умираешь, правда?

Пока остальные спорили, считается ли камень, если некромант и без того почти сгорел, Табаско, которая сидела свесив ноги в дыру в полу, затихла. Нона всегда замечала, когда Табаско замирала, потому что ее молчание было не таким, как у всех, как у детей, которые в классе о чем-то задумывались и у которых маркер застывал в руках, пока мозг отчаянно искал ответ. Молчание Табаско было молчанием человека, который отказывался думать в принципе.

Голос Руби перекрыл остальные голоса:

– Нет больше никаких некромантов, они все умерли.

– Не все, – возразил Утророжденный, – мой папа говорит, что они в казармах.

– Какой папа? У тебя их типа семьдесят.

– Не говори, что их семьдесят, ты же прекрасно знаешь, сколько у меня пап.

– Если бы у меня было столько отцов, я бы парочку продал, – сказал Руби.

– Это ты сейчас так говоришь, а на деле не стал бы, – мудро ответил Утророжденный.

– Некоторые зомби выходят из казарм шпионить, – сказал Чести. – Они вовсе не все безумные. Поэтому надо проверять, все ли твои друзья едят еду и у всех ли течет кровь. А то вдруг – бам! – и ты умер, или превратился в скелет, или еще что похуже.

– Я ем, – возразила Нона.

– Никто и не говорит, что ты зомби, дура, – ответил Чести. – Я про тайных зомби, ну, шпионов. Ты ужасно тупая для своего возраста, ты же в курсе?

– Я видел, как Нона ела камешек, – заметил Кевин, выламывая ногу куклы, – и еще грызла маркер.

– Кевин, не пищи, – с достоинством заметила обиженная Нона. Она только что выучила слово «пищать» и постоянно его использовала. – Чести, не называй меня тупой. Дома сказали, что, если ты еще раз меня так назовешь, чтобы я напомнила, что они в курсе, как ты выглядишь, и что они тебя изобьют.

– Хорошо. Я не хочу злить твоих предков, потому что ты живешь с сутенером, – согласился Чести.

К этому моменту Нона уже знала, что такое сутенер, и так разозлилась, что чуть не устроила истерику. Но прежде чем началось внутригрупповое насилие, Табаско подала голос:

– Некроманты вернутся. Возможно, они уже здесь.

Все погрузились в благоговейное молчание. Даже Нона, которая воспользовалась возможностью сделать пять глубоких вдохов и выдохов, как показывала Камилла.

В конце концов Красавчик Руби нарушил молчание:

– А как же Варун, Табаско? Варун Пожиратель?

– Он идет за ними, – ответила Табаско.

Все почтительно посмотрели в синее небо через дыру в потолке.

– Ты же участвуешь, Табаско? – спросил Чести. – Ты в деле?

Но Табаско не ответила, а Кевин запросился в туалет, и все закричали: «Не я!», чтобы выяснить, кто все-таки будет сопровождать Кевина. Он был большим мальчиком и мог сходить в туалет один, но он вполне мог психануть и запереться, так что приходилось ждать, когда он закончит писать, а потом проверять, не придется ли сбивать замок половиной кирпича. К тому времени, как они решили вопрос (все согласились, что последним крикнул «не я» Руби), вопрос позабылся, и Табаско молча и неподвижно смотрела в небо.

– В каком деле, Табаско? – шепотом спросила Нона.

Табаско не ответила. Когда она наконец заговорила, вместо ответа она задала вопрос, чем неприятно напомнила Пирру.

– Тебе здесь нравится?

– Нравится, – искренне сказала Нона, – не хочу в другое место.

– Ты очень милая, – сказала Табаско.

Нона знала, что на этом вопрос закрывается. Раз Табаско считает, что она милая, значит, Нона – часть стаи, несмотря ни на что. С этого дня никто не сможет подвергнуть сомнению присутствие Ноны, что бы она ни говорила, сколько бы ей ни было лет и как бы мало у нее ни было возможностей покупать наркотики. Она была одной из них, и это ее очень радовало.

Она родилась невероятно богатой, потому что у нее были Камилла, Пирра и Паламед, а теперь это дополнилось прекрасной дружбой с Табаско и друзьями Табаско, что давало ей высокий статус в мире (несмотря даже на Кевина). Она любила Камиллу, Пирру и Паламеда, но быть с Табаско и другими… Она же могла остаться совершенно одинокой.

В конце концов, когда темнело, родственники приходили их искать – Камилла всегда заявлялась ужасно рано – всех, кроме Табаско, за которой прийти было некому, и Чести, про которого никто никогда не вспоминал. Но даже с учетом этого изъяна в раю Нона могла только прижать колени к груди и думать, как ей невероятно, фантастически повезло, что она удачливее любого, кто когда-либо рождался.

4

По утрам они обычно гуляли все вместе, пока Пирре не надо было уходить, а потом Кэм отводила Нону в школу и шла заниматься своими делами – например, убирать в квартире или совершать преступления, в которых Ноне не разрешалось участвовать. Нона любила гулять, но по утрам бывало так же холодно, как днем – жарко, поэтому, чтобы согреться, ей приходилось топать ногами и засовывать руки в карманы. Они шли рядом со всеми остальными – теми, кого не забирали с утра в рабочих фургонах, или теми, чья работа была недостаточно хороша для собственного фургона, или теми, у кого вовсе не было работы, но была надежда, и все они медленно брели по улицам кучками, расступаясь только при появлении грузовиков. Водители нажимали на гудок, если кто-то не отходил с дороги достаточно быстро.

Маска Ноны запотевала изнутри, и дыхание вырывалось наружу призрачными серыми облачками, и так они добирались до парка – в комфортном темпе, но не разговаривая. Всегда одним и тем же маршрутом – прямо вниз по улице до ворот того, что когда-то было большим парком, и тогда Пирра говорила что-то вроде:

– Давайте пройдем насквозь, очень дымно. – Или: – Давайте не пойдем, там столько наемников. – И они бродили где-то рядом.

Сегодня утром она сказала:

– Пройдем через парк. Двигайся вместе с толпой.

Нона взяла Камиллу за руку и двинулась вместе с толпой.

Растения отфильтровывали часть приставучего дыма, и Ноне нравилось смотреть на деревья и колючие кривые кусты. Большую часть дерна вырезали, то ли чтобы сделать приличный сад, то ли чтобы обложить хибары, притаившиеся у большого бетонного забора. Еще одну площадку расчистили, неумело забетонировали и поставили туда клетки. Клетки были ледяными, и их очень хорошо чистили, но Ноне не нравилось на них смотреть, поэтому она предпочитала смотреть на призраки лоз на стволах деревьев.

Когда они вышли из парка и из толпы, Пирра поцеловала Нону в макушку и сказала, как всегда:

– Веди себя хорошо.

Камиллу она не целовала, но зато сказала:

– Доброй охоты вам обоим.

– Доброй охоты, – повторила Камилла.

Пирра растворилась в толпе – в тяжелых ботинках со стальными «стаканами», с рюкзаком, где лежали шлем, запасные батарейки для налобного фонаря, перчатки и обед. Сейчас стало проще, чем когда Нона была совсем юной, и Паламед говорил, что у нее нет представления о постоянстве объектов, но Ноне все равно делалось больно, когда она наблюдала за уходом Пирры. Боль смешивалась с гордостью за то, что Пирра у нее есть, и с приятным ощущением от того, что Пирра была ее. Камилла твердой рукой направила ее к тротуару и произнесла волшебные слова:

– В школу опоздаешь.

Потом был один поворот направо, еще один переулок, и пауза, когда Нона указала Кэм на здание, которое вчера еще было цело, а теперь в нем зияла огромная дыра. («Они использовали очень большую пушку», – пояснила Кэм.) И потом они влетели в школу мимо милой учительницы и поднялись на два пролета по скрипучей лестнице, покрытой линолеумом. Камилла всегда отказывалась от предложения выпить чаю в крохотной учительской, отказывалась тем быстрее, чем настойчивее ей предлагали. Она растворилась на улице, как серая тень. Нона часто смотрела на нее из окна.

– Кевин уже здесь, он поможет тебе расставить стулья и помыть доски, – сказала учительница.

Это было очень глупо со стороны учительницы, потому что Нона прекрасно знала, что Кевин не поможет ни расставлять стулья, ни мыть доски и что он просто будет сидеть на подушке, из которой грязно-белыми бусинами выбивалась набивка.

– Табаско тоже здесь, – неожиданно добавила учительница. Даже она не знала настоящего имени Табаско.

– Так рано.

– Да. Я спросила почему, она не ответила. Посмотришь, как она?

Как будто Нона могла «посмотреть» за Табаско.

– Не нравится мне, что она живет одна. Я пыталась рассказать ей про приют, но она слишком независима.

Нона, продолжая смеяться над этой идеей, вошла в класс и начала снимать стулья со столов. Кевин, как она и предсказывала, лежал на одной из подушек и проделывал что-то очень сложное с двумя чучелами грызунов. Табаско по-кошачьи неподвижно сидела у окна. Ее ожоги немного переливались под электрическим светом, который включила Нона.

– Выключи, – велела Табаско, и Нона, конечно же, выключила. – Иди сюда.

Нона взяла пластиковую, пахнущую хлоркой коробку с тряпками и спреем, присела на корточки рядом с Табаско и намочила тряпку.

– Не позволяй им увидеть тебя из окна, – сказала Табаско.

– Кому им?

– Не знаю. Зеленое здание. Четвертый этаж.

Ноне хватило ума не вскочить посмотреть, с чем она себя и поздравила. Она положила чистый белый квадратик на потертый ковер, который тоже пах хлоркой, и принялась протирать вторую доску. Потом вспомнила все разговоры про Кровь Эдема и внезапно забеспокоилась.

– Думаешь, они следят за мной?

По крайней мере, Табаско отнеслась к ней серьезно. Она задумалась, судя по всему.

– Зачем им следить за тобой?

– Не знаю.

– Они были здесь до тебя. Так что сомневаюсь.

– Кто они?

Табаско долго молчала и наконец сказала:

– Я выясняю.

Если Табаско говорила, что что-то сделает, оставалось только ждать, когда это произойдет. Она не просила о помощи и не спрашивала ничьего мнения. Неспособность Табаско интересоваться чьим-либо мнением о своих поступках была, вероятно, причиной того, что ее авторитет в школе был неоспорим, куда выше учительского. Нона рассказала об этом Паламеду, и Паламед ответил: «Будущий ведущий исследователь». Так что Ноне ничего не оставалось, кроме как помыть все доски и оттащить коробку с ними к Кевину. Получив приглашение оценить молчаливое взаимодействие между чучелами грызунов, более всего напоминавшее спаривание, Нона поискала нужные слова и сказала:

– Они делают малыша?

Кевин, кажется, остался доволен.

К тому моменту, когда доски были вымыты, стулья расставлены, а мусор выброшен, явились почти все дети. Все сели за свои столы, Нона устроилась за специальным столиком позади, предназначенным для нее и тех самых младших детей, которые сегодня чувствовали себя особенно уязвимыми или мокрыми и хотели сидеть поближе к ней. Сегодня утром Нона осталась одна, и это ей нравилось: Табаско ее разозлила. Одним ухом слушая утреннюю перекличку, она взяла доску, которую ей отдали, и стала рисовать на ней закорючки, используя только половину мозга. Другая половина мозга была забита вопросами.

Кто наблюдает за классом из зеленого здания?

Как будет действовать Табаско?

Потом мысли ушли в другом направлении.

Что Пирра сегодня придумает для Камиллы?

Почему задница – самый питательный кусок?

Кто я?

Так что рисунок выходил не очень хорошо и стал еще хуже посередине урока, когда учительница объясняла Чести, Табаско и Утророжденному, что такое целые числа, а малыши переписывали с доски цифры. Один из детей, который не хотел идти в туалет один, дернул Нону за рукав, и в результате она стояла перед кабинкой, погрузившись в свои мысли, а потом посмотрела на себя в зеркало и отвлеклась. Так здорово было быть красивой и иметь такие темные, толстые и блестящие косы, которые заплела Пирра. Кэм говорила, что у нее пересушены волосы, а на ногтях белые пятна, но Нона этого не замечала. Когда малыш вышел из туалета, Нона помогла ему вымыть руки и вернуться к цифрам на доске, а там уже и Ангел приехала.

В то утро Ангел была меньше похожа на ангела, чем когда-либо. Ноне всегда нравилось лицо учительницы естествознания, тонкое, курносое, с морщинками вокруг глаз, но в это утро она выглядела откровенно неопрятно. Это была изящная маленькая особа лет сорока, по которой создавалось впечатление, что она многое повидала в юности, а впоследствии обнаружила, что это не принесло никакой пользы ни ей, ни кому-либо еще. Это придало ее манере вести уроки ощущение легкости и тайны, как будто бы работа для нее была просто развлечением. Она носила рубашки на пуговицах, часто с подтяжками, которые поддерживали брюки, и плащ, который предохранял одежду от пыли. Но сегодня она, казалось, надела вчерашнюю рубашку, да и лицо ее выглядело вчерашним – измученное, с выцветшими веснушками. Ангел вся была окрашена в мягкие серые и коричневые тона, но на щеках и носу пестрела россыпь восхитительных рыжеватых веснушек, которые делали ее живой и бодрой – сегодня это не сработало. Когда Нона привела малыша за руку обратно в класс, Табаско бросила переписывать числа и сказала:

– Доброе утро!

По классу уважительным эхом пронеслось: «Доброе утро», но ответное «Доброе утро всем» Ангела прозвучало очень бледно.

Табаско это заметила. Нона видела, что ее больше не интересуют целые числа и что она дрожит за передней партой вместе с другими, постоянно глядя на Ангела. Ноне показалось, что Ангел двигается так, как будто плохо спала. Иногда Пирра уходила по вечерам и возвращалась пахнущая алкоголем, и Камилла вообще ничего не говорила, но если на месте был Паламед, он спрашивал: «Серьезно, Пирра?», и она отвечала: «Серьезно, Секст», а на следующий день она двигалась так же устало и казалась помятой, хотя Нона подозревала, что она преувеличивает для эффектности. Выпивка не могла навредить Пирре. Однажды она даже выпила содержимое бутылки с отбеливателем. Когда Паламед спросил зачем, Пирра ответила, что, будучи бессмертной, не привыкла к мучениям и хотела немного потренироваться, а Паламед ответил, что это херня, потому что думал, что Нона не слышит.

Нона задумалась, пила ли вчера Ангел, хотя и не отбеливатель, который вызвал у Пирры икоту страшной силы. Она поделилась этой мыслью с Табаско и остальными на перемене, когда они толпились в углу с нарезанными фруктами.

– Ты имеешь в виду похмелье? – спросил Чести. – Отдай фрукты, Нона.

– Я уже обещала их Руби, – ответила Нона, чья доля всегда была кому-то обещана до начала уроков, иногда за несколько дней.

– Иди в задницу, Руби, – сказал Чести. – Ты же знаешь, что эту штуку с косточкой я больше всего люблю.

– А с чего ты должен все время получать то, что хочешь? – спросил Красавчик Руби.

– Я никогда не получаю того, чего хочу, – безутешно сказал Чести.

– Если ты еще раз выругаешься, я заставлю тебя написать свое имя на доске, – сообщила Нона.

– Ангел не пьет, – сказала Табаско.

Утророжденный поинтересовался, откуда Табаско это знает.

– Просто знаю, – ответила та, на чем вопросы закончились.

Красавчик Руби, возможно воодушевленный тем, что фрукты достались ему, протянул за ними руку и сказал:

– Нона, ты и сама в последнее время не очень круто выглядишь. Как будто заболела.

Все стали разглядывать Нону, корчившуюся под этим осмотром, и согласились, что она уже пару недель выглядит не очень хорошо.

– И очень даже хорошо! – возмутилась она. – Посмотрите только на мои косы.

Их беспокойство немедленно сменилось совместными усилиями по избавлению ее от тщеславия. Они часто по очереди пытались это сделать, но у них никогда не получалось. Красавчик Руби, самый красивый из всех и, следовательно, главный авторитет по вопросам внешности, однажды сказал:

– У тебя крысиное лицо и тело мертвеца.

Но Нона знала, что прекрасна, и была очень этим довольна. Они убеждали ее, что она не стоит даже того, чтобы упоминать ее в письмах, но она только говорила, что ей плевать, она все равно писать не умеет. Им пришлось сменить тактику и гнобить ее за то, что она глупая и гордится этим. Вообще-то Ноне это нравилось: это заставляло ее чувствовать себя своей. Они гордились ее глупостью так же, как гордились постоянными правонарушениями Чести или тем фактом, что Табаско была самым важным человеком Вселенной.

Руби сожрал все свои фрукты и почти все фрукты Ноны, а потом великодушно сказал:

– Я наелся. Чести, забирай последний кусочек. У меня есть фрукты дома.

Чести совесть не мучила.

– Повезло тебе, – сказал он, подбросил кусочек в воздух – остальные ахнули – и поймал его ртом, как всегда и делал. У Чести был самый огромный рот, который Нона в принципе видела. Не успев дожевать, он сказал:

– Между прочим, мне нужно следить за уровнем сахара в крови. У меня работа после обеда.

– Настоящая работа или работа для Чести? – усмехнулся Утророжденный, вечный перфекционист.

– Настоящая работа, солнышко, настоящая. Под землей, – добавил он и загадочно стукнул себя по носу.

– Это опасно, – заметила Табаско.

– Знаю, эти туннели – настоящий ад, – смело сказал Чести. – Но я буду все время сидеть в машине, и никаких перестрелок, надо просто трубы обчистить.

– Сказал бы сразу, я бы отдал тебе половину. – Красавчик был впечатлен.

– Я не из тех, кто хвастается.

– Ой, хорош врать.

Когда учительница хлопнула в ладоши и объявила урок естествознания – для Ноны это означало час с Лапшой, – Табаско задержалась. Она посмотрела Ноне прямо в глаза – на щеке дернулись шрамы от ожогов – и сказала:

– Ты права.

– Насчет того, что я красивая?

– Нет, насчет Ангела. С ней что-то не то.

– Хорошо.

– Не уходите сегодня с Лапшой с территории.

Становилось жарко. Когда она прошла с Лапшой вниз по боковой лестнице и вышла через боковую дверь к завалам мусора, жара как будто ударила ее по лицу – не так противно, как было бы еще попозже, но достаточно, чтобы с удовольствием подчиниться Табаско и остаться с Лапшой в тени. Она храбро побегала взад-вперед вдоль забора – все шесть лап двигались с чудесной синхронностью, – а потом устала, подошла и села рядом, тяжело дыша. Нона поделилась с ней водой из бутылки и огляделась. Посмотрела на соседнее здание, прислушалась к звукам дороги – гудки, крики людей, – но не услышала ничего необычного. Это было даже обидно, потому что она ждала чего-то такого. Интереснее всего был кто-то, кто прохлаждался в переулке напротив школы, сидя на сломанном стуле рядом с переполненной мусоркой. Нона внимательно смотрела, пытаясь понять, жив ли этот человек вообще. В результате она решила, что жив, потому что никто не попытался снять с него неплохую куртку или шлем.

К тому моменту, когда учительница окликнула ее со второго этажа, Нона чувствовала себя унылой и злой, но потом повеселела: Лапша лизнула ей руку, а Ангел сказала:

– Нона, ты спасаешь мне жизнь.

Начинался приятный дурманный момент, когда половина детей готовились обедать и спать. Жалюзи опустили, часть родителей пришли за детьми, которые ели и спали в другом месте, но Табаско и ее друзья стащили свои коврики в один угол, утверждая, что он самый темный и прохладный.

Увидев ее, Табаско тихо спросила:

– Ничего странного?

Нона рассказала обо всем, включая вероятный труп, и Табаско, казалось, была вполне довольна, хоть ничего и не сказала, кроме:

– Отлично. Ничего такого. Молодец, Нона.

Нона была счастлива и сразу забыла и о трупе, и о наблюдателях.

5

Камилла ждала ее в вестибюле, где располагались туалеты и хранились куртки и маски. Когда она спросила, как прошли уроки, Нона сумела максимально правдиво сказать:

– Хорошо!

Потом они ускользнули, пока учительница не попыталась подсунуть им брошюрку или осмотреть Камиллу на наличие синяков, и бок о бок пошли домой по тенистой стороне улицы. Когда они вышли из школы, Нона быстро обернулась и посмотрела в переулок. Человека в куртке и маске больше не было. Значит, он либо оказался живым, либо до него уже добрался кто-то другой.

От жары колени у Ноны сильно потели и стирались, но Кэм, в отличие от Паламеда, всегда ее беспощадно гоняла. В каком-то смысле Нона радовалась, что сегодня за ней пришла Кэм, а не Паламед, потому что даже во время самых коротких появлений Паламед любил задавать проверочные вопросы о том, что именно говорила учительница, а потом комментировать как-то вроде: «Боже мой, и так они преподают математику?» – и цокать языком Камиллы так, что сказать в ответ было нечего. Камилла же была просто тихой и милой, держала Нону за руку и, когда они дошли до Здания, позволила Ноне долго пить ледяную воду.

Ноне нравилась вода, но, когда Камилла вынула из буфета коробку с нарезанными фруктами, она немного поникла. Где-то месяц назад Камилле, Пирре и Паламеду пришло в голову, что фрукты должны Ноне понравиться, что было правдой тогда, но не сейчас. Нона думала, что она вполне способна есть фрукты, но не съедать фрукты, но ей совсем не хотелось разочаровывать Камиллу, поэтому они обе ели запотевшую оранжевую дыню, пока не пришло время опустить плотные черные занавески и запереть дверь. Кэм дала Ноне кости.

Нона села скрестив ноги и решила сложить из костей своеобразную спираль, расположив самые маленькие кусочки в центре, а большие – снаружи. Камилла сидела рядом и зарисовывала ее действия на листе коричневой бумаги из мясной лавки.

– Куда ты ходила? – спросила Нона, восхищенно разглядывая свою работу. – Когда я была в школе.

Карандаш на мгновение замер.

– Встречалась кое с кем.

– Насчет зоны С?

– Продолжай, еще кости остались.

Нона добавила к спирали большой сероватый бугорок, но без особого интереса. Это же просто кость. Если ее нельзя грызть, то она скучная.

– Готово, – сказала она, а затем догадалась: – С людьми вроде Короны?

Камилла отложила карандаш, и глаза ее потемнели и стали землисто-серыми.

– Корона нам сейчас не друг, – любезно сказал Паламед. – Возьми вот этот кусочек, самый маленький, и попробуй покатать его в пальцах. Почувствуй его рельеф.

– Я люблю Корону, – возразила Нона, неловко ощупывая самую маленькую косточку.

– Почему?

Нона задумалась.

– У нее прекрасные волосы. И когда она тебя обнимает, от нее пахнет корицей, и грудь у нее приятная, и она вся такая большая и красивая.

Паламед посмотрел на нее и вынул блокнот из вместительного кармана Камиллы. Нона расстроилась: каждый раз, когда она упоминала грудь, это оказывалось некстати.

– Я бы не рискнул классифицировать это как любовь. Это просто список вещей, которые нравятся в Короне большинству теплокровных людей. Откуда ты знаешь, как пахнет корица, Нона?

– Не знаю. Просто знаю. У тебя таймер включен?

– Да, спасибо, что спросила. Выбери, пожалуйста, кусок кости, который тебе больше всего нравится, и расскажи мне о нем.

Она посмотрела на кости. Там были длинные, напоминающие деревья кусочки, от которых отходили ветки, маленькие клинышки и длинный гладкий кусок с зазубренным концом. Нона взяла его и провела большим пальцем по шершавому расколотому концу, радуясь яркому ощущению.

– А мне нельзя любить Корону?

– Я никогда не буду мешать тебе кого-то любить, у меня нет такого права. Никто не имеет права указывать тебе, кого любить, а кого нет, и никто не обязан любить тебя. Если тебя заставили кого-то полюбить, это уже не любовь…

Ноне это понравилось.

– Вот почему я так люблю Табаско, Чести и своих друзей. Они же не должны были меня любить, и я очень удивилась, когда им понравилась.

– Неожиданно стать объектом любви – так прекрасно… или так ужасно.

– Мне кажется, это прекрасно. Но я все равно люблю Корону.

– Она привыкла к людям, которые ее все равно любят, – сказал Паламед с таким видом, как будто это был совсем не комплимент.

– Нам все еще нравится Капитан? (Даже Нона не смогла по-настоящему полюбить Капитана.)

– Мне жаль Капитана до глубины души, но она мне никогда не нравилась. Корону мне не жаль, но она мне ужасно нравится. В этом и проблема. Попробуй сделать конец кости гладким.

Нона сильно надавила большим пальцем на зазубренный конец кости. Подушечка пальца потеплела. Крошечные осколки кости прорвали кожу, и показалась струйка красной крови. Нона сунула большой палец в рот. Паламед осторожно отвел ее руку.

– Мысль неплохая, это антисептик, но я сделаю лучше.

Вокруг рта Камиллы появились морщинки, но маленький осколок кости выскочил из ранки. Она затянулась, и ощущение тепла пропало.

– Камилле было больно? – с любопытством спросила Нона.

– Нет, слава богу, нет. Я бы никогда не причинил ей боль.

– Почему синий свет в небе причиняет боль – другим людям, но не тебе и Кэм?

Она спрашивала об этом больше дюжины раз, особенно в последнее время, но Паламед всегда отвечал без колебаний, сколько бы раз его ни спрашивали.

– У нее неправильное тело. Сейчас мы можем… обманывать. Использовать меня, а не ее, для всяких необычных вещей. Недостаток в том, что наше время сильно ограничено. Если бы я находился в ее теле слишком долго, я навредил бы ей, а синий свет стал бы вреден и мне. Но в целом ничто не вредит Камилле, пока я слежу за временем. Понятно?

– Пожалуй… – сказала Нона, а потом решила: – Да, это приятно. Я не хотела бы, чтобы Камилле было плохо. Я люблю Камиллу.

– А за что ты любишь Камиллу?

Нона немного задумалась. Это было все равно что спросить, зачем ты дышишь.

– Мне нравится, как она двигается, – жалобно сказала она.

– Мне тоже.

– Ты скучаешь по ней?

– Ужасно. Но записи хороши.

– Синий свет может навредить Пирре, Паламед?

Еще один вопрос, который она начала задавать снова. Камиллу это тревожило.

– Нет, – мягко сказал Паламед. – Она невосприимчива к синему свету, и он не причинит ей вреда. У нее правильный тип тела, которое могло бы пострадать, но у нее не та душа. Она создана, чтобы быть к нему невосприимчивой.

– А у меня неправильное тело или неправильная душа?

Это был единственный вопрос, с ответом на который Паламед колебался.

– Мы не знаем. Когда ты появилась, мы боялись, что синий свет на тебя подействует, но ты в порядке. Это может означать, что ты как Пирра и что ты неуязвима, потому что твоя душа защищает твое тело. Но… Есть много факторов, Нона.

– Вот почему… я не нужна Крови Эдема?

– Нужна, – сказал Паламед, – очень нужна. Тебя напугал наш с Пиррой разговор этим утром?

– Не совсем. Я имею в виду, я знаю, что дела идут все хуже, – сказала она, желая показаться искушенной. – Я знаю, что я не починилась и у нас осталось на это всего несколько месяцев, кто знает, что произойдет тем временем. Но я не боюсь Ценой страданий. Мне нравится Ценой страданий.

Паламед изогнул бровь Кэм. Это значило, что он изумлен.

– Только потому, что командир однажды подарила тебе конфетку?

– Дело не только в этом.

Дело было в том числе в этом. Когда-то в самом начале Ценой страданий угостила ее сладким, когда у Ноны был тяжелый день, и сказала: «Продолжай выполнять задание, Нона». Конфета оказалась слишком сладкой, ее пришлось выплюнуть и сразу извиниться, потому что это слишком, но ей понравилось, как прозвучало про задание. Она сразу почувствовала, что ей есть зачем жить.

– В другое время и при других обстоятельствах мне бы тоже понравилась Ценой страданий, – признался Паламед. – Да мне бы все Ктесифонское крыло понравилось. Но сейчас… ладно, прибери кости, на сегодня хватит.

Они начали вместе собирать кости и складывать их под ложное дно большой коробки, в которой хранилась консервированная фасоль.

– Иногда… – Она вдруг заговорила очень задумчиво для себя. – Мне не нравится, когда ты это делаешь… некромантию…

– Ты только что произнесла это слово сама.

– …но это приятно. Смешанное чувство. Такое ощущение, что, когда ты это делаешь, мне становится грустно. Не оттого, что ты это сделал, а оттого, что ты такое умеешь. Я что-то не то сказала? – торопливо добавила Нона, увидев лицо Паламеда.

– Нет, – мягко сказал он почти сразу, – я просто пока не понял. Ничего. Мне нужно еще очень долго учиться понимать.

Затем на его лице появилось выражение, которое означало, что он задумал что-то сделать. Оно отличало его лицо от лица Камиллы: лицо Камиллы принимало такое выражение, когда она была чем-то занята и когда об этом думала – именно это и делало ее поведение настолько неожиданным. Но Паламед не успел сделать то, что собирался: в кармане звякнул таймер.

– Время вышло, – сказал он. – Передай это от меня Кэм, ладно?

Как и всегда, он развел пальцы Ноны и тихо поцеловал второй палец на правой руке.

Нону всегда гораздо больше интересовало происходящее с губами и руками, чем с костями и мечом. На уроках обращения с костями и мечом ей казалось, что ей читают скучную газетную статью или какую-нибудь книгу из тех, что Пирра порой покупала с кузова грузовика, две по цене одной. При попытке почитать ей это она засыпала через пару минут. Но у нее хорошо получалось это, что бы это ни было; она не знала, как это называется: ей никто не сказал, а сама она не могла подобрать слово. Когда Паламед впервые попросил ее об этом, довольно давно, и когда она впервые поднесла руку Камиллы ко рту и сделала то же самое, что сделал Паламед, так же сложив губы – это же умение помогало ей понимать языки – и так же коснувшись ее руки, Камилла посмотрела на нее, а потом час сидела в ванне в темноте, даже не налив в ванну воды.

Нона дождалась, пока глаза Камиллы прояснятся, подняла руку Камиллы и прижалась к ней губами. Камилла только сказала:

– Спасибо.

И почти не вздрогнула.

6

В тот вечер Пирра работала допоздна. Они сносили большое здание, потому что все беспокоились, что оно обрушится, раздавит окрестные улицы и провалится вниз, в туннели. Работы то начинались, то останавливались, потому что никак не получалось решить, кто должен платить рабочим: ополчение или старое гражданское правительство. Внизу, в молочной лавке, какой-то старик ворчал, что при Домах, по крайней мере, все знали, кто кому платит, а другой старик спросил: «Это все, что тебя волнует, старый мудак?» И тут они оба поняли, что их слушает Нона, и, чтобы скрыть общее смущение, спросили, что думает она. Она сказала, что ее устраивает происходящее, пока Пирре платят, потому что она хочет подарок на день рождения. После этого они щипали ее за подбородок и много смеялись, и Нона не понимала почему, ведь она была совершенно искренна. Они дали ей по талону на кофе, и она так обрадовалась, что по дороге домой чуть не уронила их два раза.

Жара окончательно утихла, и Камилла открыла пресную воду, чтобы налить ее в бак и принять ванну. Нона помылась перед раковиной, подпрыгивая от холода, несмотря на жару, и мечтая залезть в теплую воду. Дверь слегка треснула, поэтому она слышала, как ходит Камилла, тыкая в воду палкой, чтобы удостовериться, что в трубах ничего не застряло.

– Ты мне почитаешь? – спросила она.

Они все еще продирались сквозь старые газеты, где люди задавали вопросы о своих проблемах, а редактор предлагал им варианты решения. Газеты были написаны наполовину на языке, который Кэм знала, а наполовину – на незнакомом. Ноне они очень нравились. В реальной жизни у людей не могло быть таких проблем, а предлагаемые решения были еще хуже.

– Кусок дыни за пять минут, – последовал ответ.

– Я могу съесть два, – решила Нона, – это будет десять. А когда Пирра вернется?

– Поздно, наверное. Ждать не будем. – И тут она страшно шокировала Нону, спросив: – Нона, ты хотела бы уехать отсюда?

– Что?

– Жить на ферме со мной и Стражем. С Пиррой. За городом. Подальше.

– Нет, – ответила Нона, испугавшись и не обрадовавшись, – мне тут нравится.

– А тебе бы понравился новый дом, если бы мы все тоже там были?

– Наверное, – сказала Нона, испугавшись окончательно.

– Есть что-то, о чем ты мне не говоришь?

Камилла впервые задала этот вопрос. Вопрос был ужасный. Молчание тянулось так долго, что у Ноны запылали кончики ушей. Казалось, что прошла вечность.

– Да, – слабо сказала Нона.

Наступила еще одна долгая пауза.

– Обещаешь сказать мне или Паламеду, если чего-то испугаешься или не будешь знать, что делать?

Это было больше похоже на Камиллу.

– Конечно, – сказала Нона.

– Спасибо. Приятно. – Дверь приоткрылась, и появилось пластиковое блюдце с двумя ломтиками дыни. Нона начала смывать мыло с рук. За дверью зашуршала бумага.

– Дорогая тетя. Когда мы с моим парнем ссоримся, он идет в ванную, а потом заставляет меня извиняться…

Сидя в ванне, Нона съела полтора ломтика дыни, что было на полтора ломтика больше, чем надо, и послушала примерно семь минут писем от людей с проблемами. Она много смеялась. Она не могла ничего почитать Камилле в ответ, но Камилле нравилось принимать ванну в одиночестве, поэтому Нона развлекалась в комнате, складывая полоски бумаги в гармошку, как ей показали Чести и Кевин. Кевин очень хорошо складывал бумагу, пальцы у него были маленькие и ловкие. Прошло довольно много времени, но было еще жарко, когда они обе устроились спать. Дул ветерок, окна были открыты, и с мокрыми волосами и без одеяла было довольно приятно.

Нона попыталась задремать, пока обсыхала. Где-то за плотными шторами то взвывала, то затихала приглушенная сирена. Нона с Камиллой слишком сильно ерзали: Камилла довольно дисциплинированно, вытянув ноги и подняв пальцы к потолку, Нона – пытаясь поудобнее устроиться на спине. Она ждала, когда Кэм отчитает ее, но в конце концов та спросила:

– Прочитать еще одно письмо?

Это было такое приятное предложение, что Нона сразу обрадовалась и захотела спать.

– Кэм, – сказала она, прижимаясь к ее спине, – может, ты мне лучше что-нибудь расскажешь, как раньше? Я закрою глаза, пока ты будешь говорить.

– Ты давно не просила рассказывать тебе истории. Сказала, что ты уже слишком взрослая.

– Это потому что Красавчик Руби надо мной посмеялся, когда я рассказала, как засыпаю.

Это случилось довольно давно. Дело было даже не в том, что Красавчик Руби ее обидел, а в том, что все остальные сразу же велели ему заткнуться, и Чести сказал гораздо громче, чем было нужно:

– А ну помолчи, Нона может вести себя как ребенок, если хочет.

И это гораздо лучше показало ей, что она капризный ребенок. А Табаско посмотрела на нее очень неприятно.

– Хм, – сказала Камилла. – И какую историю ты хочешь?

Нона подумала.

– Расскажи мне еще раз, как вы меня встретили. Ни ты, ни Паламед давно об этом не рассказывали.

– Хорошо.

Грубоватый, сладкий, низкий голос Камиллы стал звучать декламацией:

– Страж спас тебя после ранения.

Нона добавила:

– И это был первый раз, когда выяснилось, на что он способен, потому что у него не было тела, и ты удивилась.

– Это чья история, твоя или моя? – спросила Камилла.

Нона замолкла. Камилла продолжила:

– Это был первый раз. Мы… пытались поговорить. У него не было тела для разговора. Тогда мы узнали, что ты в беде. Ты исчезла. Мы пытались тебя вытащить. Мы нашли тебя и Пирру. Ты была ранена. Пирра помогла нам сбежать. Мы потеряли людей. Корабли. Что-то очень важное. Но мы вытащили тебя и хотели тебя сохранить. Другие говорили, что не надо этого делать. Но ты не понимала, что происходит. Ты ни для кого не представляла угрозы. Как и Пирра. Немногие поверили мне и Стражу. Говорили, что ты тоже опасна.

Нона опять вмешалась:

– И все послушали Ценой страданий, которая сказала: «Я им доверяю. Они нас не предадут».

– Да… тогда Ценой страданий нам доверяла. Она позволила жить даже Пирре. Потом я нашла способ, который позволил Стражу вернуться. Это оказалось огромным облегчением. Он вспомнил оговорку о прекращении действия… то есть он хотел увести свою семью подальше от Домов. Ты тогда еще не проснулась. Точнее, просыпалась очень ненадолго и не могла нормально говорить. Мы присматривали за тобой. Страж убедил Надзорный орган и убедил Шестой дом пойти с нами. Мы открыли им секрет установки. Мы помогли им найти стелу, которая стала бы якорем для такой значительной передачи танергии… то есть мы помогли им переместиться. Потом Страж выбрал шестнадцать человек для разговора с Кровью Эдема. Для обсуждения будущего. Ты приходила в себя. Ты увидела меня впервые.

Нона спросила, зная ответ:

– И что ты обо мне подумала?

– Подумала, что совсем тебя не знаю. Ты стала другой.

Ноне всегда без всяких на то оснований нравился этот ответ. Ей нравилось думать, что момент встречи с Камиллой был ее рождением.

– Я почти ничего не помню о том времени.

– Неудивительно. Мы не позволяли тебе встречаться с людьми.

– И мы жили здесь, и мне стало лучше, и Пирра пошла работать, а ты научила меня говорить. А потом все пошло наперекосяк.

Это было ужасное время.

– Да. Потом все пошло наперекосяк. Появился свет. Мы узнали, что Кровь Эдема солгала нам… или, по крайней мере, у них не было сил заниматься нами. Вот и все.

Нона тянула носки вперед, пока икры не начало жечь.

– Это детская версия, – сказала она обвиняюще. – Я уже выросла, Кэм. Я могу понять все.

– Хорошо. Но не забывай, что я никогда не отрабатывала версию для взрослых.

– Можно мне задавать вопросы?

– Давай.

– Я не понимаю, почему Ценой страданий ненавидит Пирру.

– Лучший друг Пирры убил босса Ценой страданий.

Это звучало логично.

– Почему вы хотели увезти свои семьи оттуда?

– Мы чувствовали, что там больше находиться нельзя. По крайней мере, пока мы не поймем, что делать. Страж – наш лидер, и наши семьи к нему прислушались. Мы голосовали… дали обещания, которые не смогли сдержать.

В голосе Камиллы звучала горечь. Ноне стало грустно.

– Если я вспомню, кто я, я смогу помочь их найти?

– Это зависит от тебя, – сказала Камилла.

– Понравлюсь ли я вашим семьям? Скажут ли они: «Молодец, Пирра, отличная работа, Камилла, молодец, Паламед»?

Стало понятно, что Камилла улыбается.

– Нет.

После этого Нона уснула или подумала, что спит. Она лежала, чувствуя, как от жары зудит все тело, ерзала, чтобы найти прохладную часть подушки: Камилла положила замороженные кубики в наволочку, как делала каждую ночь. Она слышала дыхание Камиллы и чувствовала себя почти полностью умиротворенной и счастливой, несмотря ни на что. Иногда трудно не быть счастливым; иногда это бывало очень сложно, когда другие прятали тяжелый обиженный взгляд, означавший, что они понятия не имеют, как жить дальше. Это делали все: мужчины в молочной лавке, Пирра, Паламед, милая учительница в школе, Кевин.

Заснув на девяносто процентов, она услышала, как тихо открылась и закрылась дверь. Через пять счетов в дверях уже стояла Пирра.

– Мои милые спящие малышки, – сказала она, – папочкины солнышки.

Камилла без всякого выражения произнесла, открыв глаза:

– Иди спать. Я только что ее уложила.

Нона заснула, чувствуя себя счастливой.

Иоанн 5:20

Во сне она сказала:

– И все? Вас закрыли и на этом все закончилось?

Теперь они стояли на вершине холма. Она не помнила, чтобы они поднимались. Под холмом простиралась огромная пустая равнина, как будто кто-то рукой смахнул все в одну сторону. Слева было пусто, а справа невидимая рука как будто остановилась, оставив неясную мешанину мусора, металла и листвы – деревья, строения, камень, металл.

Он сел на клочок коричневой травы и засмеялся.

– Любимая, это не то что не закончилось. Ничего еще не начиналось примерно год.

Он объяснил, что это было только начало. Он сказал, что официальные документы гласили, что решено было взять паузу и все обдумать, но он-то знал, что они инвестировали деньги во что-то другое, просто не знал во что. Он сказал, что, когда произошла утечка, все всё узнали, проект постоянно обсуждали в новостях и каждый обзавелся своим чертовым мнением. Потом широкую публику вдруг осенило, что должен произойти следующий шаг: мы уже близились к финишу, и долго бы никто не продержался. И тут началась паника. Экономика рухнула. Да, честно говоря, она никогда не была в хорошей форме.

А паниковал, потому что наши гонорары за убийство внезапно обесценились, а что, если банки рухнут и новых денег не будет? К паниковала, потому что после закрытия проекта ее вызывали обратно в Англию, а она не хотела ехать, у нее уже была Н, которую она не хотела оставлять, но при этом отказывалась признавать, что они встречаются, хотя все и так это знали. М паниковала, потому что у нас было министерство здравоохранения, и кто-то из энергетиков заговаривал об отключении энергии, и что прикажете делать с кучей трупов, которые мы собрали для экспериментов?

Он сказал: «Вот эта идея до меня дошла. Я знал все эти тела по именам. Забавно так говорить, но они все были моими друзьями, понимаешь? Я так долго над ними работал, они так много нам дали, и их теперь собирались просто бросить в какой-то бетонный контейнер, потому что после того, что мы с ними сделали, их нельзя было кремировать или безопасно похоронить. Это меня бесило. Мне не нужно было беспокоиться о публике или средствах массовой информации – у нас был прикормленный полицейский, П. К этому моменту она уже стала детективом и занималась серьезными делами в министерстве. Она с давних времен знала Г, а мы с Г были из одного города, и она нас прикрывала. Поначалу о нас много говорили, потому что всем хотелось кого-то обвинить, хотелось поглазеть, хотелось писать разные спекуляции. Хотелось знать, кто мы. М и А могли бы сразу же устроиться на новую работу, но я был облучен. Я бы никогда больше не смог работать в этой отрасли. Мне бы, черт возьми, не разрешили работать ни над чем, связанным с вами. Я велел М и А уходить и сказал, что закрою лавочку. Они не ушли. Никто из них не оставил меня».

Он сказал: «Это было сущее столпотворение. Я имею в виду, худшее было еще впереди, но кризис как будто начался сначала. Как будто это все набросилось на нас из ниоткуда, как будто никто не говорил, что вы больны. Мы обсуждали одни и те же старые мудацкие вопросы. А как насчет установки на Марсе, как насчет термоядерных батарей? Ребята, у нас там места только на пять миллионов человек, и мы пока не придумали, как их кормить. А как насчет платформы в поясе Койпера, а как насчет Урана, как насчет корпуса, который мы там строим? И мы понимали, что начали отставать двадцать лет назад, до того как поняли, что нас обманули. Единственным вариантом был вывоз населения на экзопланету. Криокамеры позволили бы забросить всех на Тау Кита еще при моей жизни. А там мы могли бы начать работу над обратным процессом. Речь шла о том, чтобы дать вам передышку, понимаешь? Я знал, что не доживу до вашего выздоровления, но хотел перестать причинять вам боль».

Он сказал: «Я не паниковал вместе со всеми. Понимаю, что должен был, но не паниковал. Я продолжал работать по плану даже без поддержки. Продолжал дорабатывать смесь для камер. Я как будто каждый день немного лучше понимал, как это должно работать, понимал всякие мелочи. У меня бывало по шесть озарений в день. Все ожидали, что я сойду с ума. А все время спрашивал: “Ты спишь? У тебя все хорошо? Ты что-то принимаешь запрещенное?” Но я ничего не принимал. Я спал как младенец. Я смотрел на этих ребят и думал что-то вроде того, что я все о них понимаю».

Он сказал: «Рассказал М об этом.

Огромная ошибка. Она начала: “Боже мой, ты же пьешь, ты на амфетаминах, ты на кокаине и амфетаминах…” Я сказал: “Ага, на кока-коле зеро”. Она не засмеялась. Я засмеялся».

Он сказал: «Кажется, я всегда думал, что любой каламбур автоматически уже смешон».

Через некоторое время он сказал: «Проблема была в том, что все ребята из электрики говорили что-то вроде: “Мы вам сочувствуем, но не можем и дальше вливать три процента энергии всей страны в ваши банки”. Хороший был парень. А вот чувак из министерства здравоохранения был мудак. Говорил, что нам нужно немедленно избавиться от тел, что мы должны сделать это как можно скорее, растворить их, поместить в бетонную камеру и закопать ее. Тебе бы это прям понравилось. Я бесился. Это были наши друзья, к ним нужно было относиться с уважением. В смысле… наверное, такие мои слова и беспокоили А.

Г продолжал говорить, что со мной все в порядке, но это был глас вопиющего в пустыне. Г всегда считал, что любые мои слова и действия хороши. Необязательно правильны, но хороши.

А потом они вдруг сказали: “Заканчиваем работу. Мы вас закрываем прямо сегодня, отключаем свет”. Мы знали, что без камер тела немедленно разложились бы. У нас была только демоверсия камеры, массовое производство было возможно на фабрике Пяти глаз в Шэньчжене. О том, чтобы перевезти трупы на такое расстояние, не могло быть и речи. Мне пришлось отпустить их. Я обошел всех, поговорил со своими любимцами – я понимаю, что странно было заводить любимцев, но я уже был довольно странным. Я даже не прощался, просто говорил им, что все будет хорошо, пусть подождут меня, kiakaha, kiamāia. К слала апелляцию за апелляцией.

Дохлый номер. Однажды вечером, ровно в шесть ноль одну, они отключили подачу энергии в камеры. Мы все стояли и смотрели на это».

Он замолк, и она поторопила:

– И что случилось, господи?

Он улыбнулся склону холма, плоским равнинам и кривой куче мусора, напоминавшей странную зубастую морду.

– Большинство тел растеклось, как мы и думали. Восстановлению не подлежали. Мозги у них сразу превратились в жидкость. Но, Харроу… все, к кому я прикасался, все, кого я любил… остались нетленными.

День второй

Каша на завтрак – Работа Чести – Все идет не так – У города плохой день – К амилла-и-Паламед – «Пусть сидит дома сегодня» – Четыре дня до открытия Гробницы

7

Сон Ноны внезапно оборвался. Сверху рухнуло что-то мокрое, тяжелое и жуткое, прямо на лицо, разбрызгивая капли. Она так громко завизжала, что наверху постучали в пол, и она перестала визжать. Камилла была непреклонна – она нажала кнопку и сказала:

– Начинай.

Нона так сильно зажмурилась, что перед глазами поплыли яркие огоньки и маленькие молнии.

– Мы опять сидим. У меня ноги в воде, приятной и безопасной. Вода в ботинках, в носках. Я разговариваю с ней, но не вижу ее лица. Я пытаюсь, Кэм, но каждый раз одно и то же, я не могу на нее посмотреть, просто не получается.

– Это нормально. Продолжай.

– Мы говорим.

– О чем?

– Я не знаю. Не могу понять. Я слышу слова. Иногда я открываю рот и что-то говорю, но не понимаю что.

– Ощущения? Ты к чему-то прикасаешься?

– Я касаюсь ее рук. Она касается моих. Но во сне это всегда мои руки, не забывай, Кэм, я трогаю собственные руки, но они не мои.

Карандаш почти рвал бумагу.

– Хорошо. Я знаю, как это. Продолжай.

– Вокруг нас глаза, красные глаза. В темноте. Я помню на этот раз, что они красные.

– Ты о чем-то думаешь?

– Да, – сказала Нона. – Я голодна. Во сне. Очень.

Карандаш замер.

– Ты хочешь есть?

– Ужасно.

Карандаш не двигался. Нона поняла, что Камилла, наверное, ждет, что она разочарована, поэтому добавила немного обиженно:

– Наверное, я бы запомнила больше, если бы мне на лицо не упала мокрая тряпка и я не закричала так громко, что человек из ополчения застучал в пол. Теперь Пирра наверняка получит очередное грубое письмо. Мне кажется, мокрая тряпка – не лучшая идея, давай ты сменишь будильник?

– Ну, ты не просыпалась, – сказала Камилла. – Что-нибудь еще? Хоть что-то?

– Ничего.

Кнопка записи была нажата с громким и ярким щелчком. Нона, вытирая воду, попавшую на лицо с губки, панически поползла в сторону одежды. Руки и ноги слушались ее еще хуже, чем обычно, поэтому она чувствовала себя похожей даже не на червя-инвалида, а на умирающего паука. Ей не понравилась подготовленная футболка, хотя она сама ее выбирала перед сном. На ней был нарисован чизбургер на маленьких ножках. Малышам он нравился, но сегодня она решила, что это по-детски, непрофессионально и недостойно помощницы учителя. Камилла посветила ей маленькой лампочкой, прикрепленной к планшету, чтобы Нона застегнула пуговицу на брюках и ремень, а потом вытерла мокрую челку.

– Извини, что напугала, – сказала Камилла, – губкой. Я не хотела.

Негодование Ноны сразу куда-то делось.

– Это ты извини, что я не проснулась, – сокрушенно сказала Нона. – Если ты завтра уронишь на меня губку, обещаю, что не стану кричать.

– Больше не буду. Эксперимент прошел неудачно.

Карандаш бежал по бумаге. Нона погладила волосы, проверила, что косы тугие и из них ничего не выбивается, встала и посмотрела на себя в зеркало, чтобы окончательно успокоиться. По крайней мере, волосы выглядели великолепно. Под глазами темнели круги, и она потерла их пальцами.

– Нона, когда ты смотришь на свои руки…

Это ее напугало. Камилла редко что-то спрашивала после того, как Нона вспоминала свой сон.

– Да?

– Кому они принадлежат? Они тебе нравятся?

Нона рассмеялась.

– Ни капельки.

Ноне не нравилось иметь руки.

Но Камилла не спросила почему; она просто прищурилась, как будто пыталась придумать, что можно приготовить на ужин из ограниченного количества ингредиентов, и сказала:

– Да, конечно. Спасибо.

– Это была подсказка? Мы приблизились к цели? Ты уже знаешь, кто я?

– Нет.

– Это нормально. Я тебя люблю. Скажи Паламеду, что я тоже его люблю, не забудь.

Нона, очень довольная собой, пошла чистить зубы и завтракать без дальнейших указаний. Это была приятная и короткая сессия.

Она вышла так рано, что Пирра еще не успела приготовить завтрак, а может, Пирра и вовсе не собиралась готовить, потому что она не достала маленькую бутылку, чтобы заправить плитку. Вместо этого она вынула из холодильника большое закрытое блюдо.

Выбравшись из холодильника, Пирра сказала:

– Холодная каша, хорошо? Вечером я залила ее соком и положила изюма, так что начинай его искать.

– Лучше, чем яйца, – решила Нона. – Как работа?

– Отлично. Двое моих парней подрались, потому что кто-то сказал, что битва при Притиби была тяжелее боев в Антиохии. Пришлось их отдирать друг от друга. Кусались за уши. Не забудь воду, сегодня будет жарко.

Нона взяла воду из коричневой мозолистой руки Пирры и даже отпила глоток. Вода оказалась невероятно холодной.

– Глупая причина для ссоры.

– Очень, но теперь этого будет все больше и больше. Три месяца назад они бы просто накричали друг на друга. Теперь они с радостью поубивали бы друг друга из-за пролитого пива. Сейчас на улицах трупов больше, чем в казармах после первой резни. Они просто лежат на улице, их никто не трогает или… просто мертвые. Страшно. Как дела в школе?

– Мои друзья не хотят убивать друг друга, – сказала Нона и уточнила: – Ну они все время об этом говорят, но это правда. Малыши уже несколько недель не кусают друг друга, а когда они слишком орут, Табаско говорит им замолчать, и они замолкают.

– У этой Табаско есть будущее, если она поменяет имя.

– Чести говорит, что есть очень важная и интересная причина, почему ее так зовут, и что мне надо ее спросить. – Нона выбирала самую маленькую миску для каши. Самую маленькую – для нее, среднюю – для Пирры, самую большую – для Камиллы и Паламеда.

Потом она вспомнила прошлый вечер.

– Пирра, почему Ценой страданий ненавидит тебя?

– Потому что я напоминаю ей, что ее Бог был всего лишь человеком, который мог устать и облажаться, – тут же сказала Пирра. Была у Пирры такая прекрасная черта – она не тратила время на вопросы вроде «А почему ты об этом спрашиваешь?» или «А зачем тебе?». Она просто прямо отвечала. Правда, это была и плохая черта Пирры, потому что врала она примерно с той же скоростью, что и говорила правду.

– Мне нравится думать, что больше она не ненавидит меня. Теперь, когда она испытала на себе мои знаменитые чары. Теперь она, вероятно, говорит себе: «Ну конечно, как можно было устоять перед этим?» Потому что я очаровательна, Нона, понимаешь?

– Если ты такая неотразимая, – сказала Нона, – то почему ты одна?

Пирра приняла мелодраматическую позу, приложив ложку ко лбу. Ее худое волчье тело выглядело в такой позе нелепо.

– Мое сердце разбито, и я больше никогда не полюблю.

Хотя Пирра и вела себя по-идиотски, Нона подумала, что в этом заявлении куда больше правды, чем кажется, особенно если посмотреть на морщинки в уголках красно-коричневых глаз. У Пирры действительно было разбито сердце, и чем больше Нона об этом думала, тем логичнее это казалось. Пирра была похожа на Камиллу и Паламеда, но ее эквивалента Паламеда больше не существовало, он был мертв по-настоящему, убит ужасным монстром, которого ей отказывались описать. Невозможно было представить, чтобы Камилла и Паламед разлучились. Конечно, они были не вместе, их всегда разделяли минуты, но Нона знала, что они писали друг другу многостраничные письма. Нона видела стопки бумаги. Камилла не запирала их, потому что Нона не умела читать, а когда она спросила у Пирры, будет ли та читать ее переписку, Пирра ответила: «Нет, если мне не захочется сблевать».

Нона ковыряла кашу ложкой, когда вошла Камилла, раскатывая закатанные рукава рубашки.

– Опять детское питание? – это значило, что это вовсе не Камилла.

– Вкусняшки для малышки, – объяснила Пирра. – Либо это, либо бобы и сушеные рыбные хлопья.

– Я думал, ты вчера принесла продукты.

– Мне платят половину, пока не найдут кого-нибудь, кто заплатит за бурение, – объяснила Пирра.

– Да, но что случилось с этой половиной?

Пирра выложила кашу в большую миску и протянула ее Паламеду.

– Когда-нибудь у тебя будет очень бесячая жена, Секст, – любезно сказала она.

– Две, если бы я думал, что ты пропила все наши деньги, я бы спал спокойно. – Паламед ткнул в ее сторону ложкой: – Кому и зачем ты дала взятку?

– Одним ребятам. Зона С, – лаконично сказала Пирра.

– Ради бога, Пирра, если туда так сложно попасть, давай возьмем зону Б, у нас с Кэм есть способы и средства…

– Я бы заплатила любую сумму, чтобы вы не несли такой риск, который несете. – Пирра сунула ложку каши в рот. – М-м-м… ее так… легко проглотить.

– Пирра, – сказал Паламед, – мы делаем это по крайней необходимости. А ради подсказки мы готовы на что угодно.

Пирра понизила голос.

– Кому какое дело до подсказок? На самом деле ты устраиваешь этому мозгу жесткий талергический секс. Сынок, каждый раз, когда вы пересекаетесь, ты подвергаешь ее таламус ужасающему стрессу…

– Я каждый раз даю этому зеленый свет, тщательно сканирую ее на предмет…

– Тебе следует слить и заменить ее гребаную мозговую жидкость, – сказала Пирра. – Когда мы с Гидеоном планировали это испытание, я взламывала ему череп и сама ее процеживала. В качестве контрольной переменной. Это все накапливается. Сомневаюсь, что ты проверяешь количество лейкоцитов. Единственными людьми, которых я провела через это чертово испытание, были Мерси и Крис, потому что только Крис не возражала против регулярной трепанации черепа. Трахаться с душами не так-то просто, Секст. У тебя никогда нет о них полной информации.

Паламед очень вдумчиво и медленно съел ложку каши.

– Ты считаешь, что я слишком доверяю себе, – сказал он.

– Я считаю, что ты не можешь быть сам себе сдержками и противовесами, и не стоит и пытаться.

– Иногда ты напоминаешь мне мою мать.

– Женщину, ради встречи с которой я готова убить, – сказала Пирра.

– Будем надеяться, что у тебя появится такая возможность, – ответил Паламед, – итак…

Нона вытащила из каши мягкую набухшую изюмину и принялась осторожно перетирать ее зубами, стараясь есть очень осторожно. Каша была неплохая, только слишком сладкая и немного жесткая, но ей всегда приходилось выбирать, какой кусочек она может съесть, не выплюнув и не привлекая ничьего внимания к тому, что она делает.

– Вы ссоритесь? – спросила она. – Это потому что все в городе ссорятся? – И Пирра, и Паламед сразу приняли виноватый, затравленный вид.

– Не становись слишком милой для этого мира, детка, – ответила Пирра. Но, в конце концов, она назвала ее деткой и дернула за косичку. – Просто у нас стресс. Ешь кашу. Боже, это ужасно.

Как ни странно, Нона не слишком возражала против каши. Она была настолько непохожа на обычную еду, что ее можно было довольно легко проглотить, не думая о еде и не ожидая дешевой похвалы от Пирры и Паламеда. Паламед ел с механической яростью.

– Нельзя морить Кэм голодом, – пояснил он.

Он почти доел, когда у него запищал таймер.

– Слава богу, я успел.

И вместо него стала Камилла. Камилла посмотрела на Нону и спросила:

– Новости?

– Паламед ненавидит кашу.

– У нас была каша? – Камилла посмотрела на свою тарелку, а затем на Пирру, которая приберегла изюм напоследок и пихала его в рот. – А куда делись деньги на еду?

– Я не хочу говорить об этом второй раз, – ответила Пирра.

До школы оставалось еще много времени, поэтому они вспомнили одно из любимых занятий Ноны. Нона стояла на ногах Пирры, пока Пирра с Камиллой делали растяжку и подъемы корпуса. Пирра помогала Камилле тянуть ноги с такой силой, что Нона боялась, что они оторвутся, а потом безжалостно растягивали саму Нону, заставляя ее касаться пальцев ног, вытягивать одну ногу, потом другую, пока она не почувствовала множество коротких ярких вспышек боли.

– Нужно поддерживать мышцы в тонусе, – сказала Пирра, – хотя бы грубой силой.

В конце ей помассировали спину и икры, и это было приятнее всего. Когда они вышли из дома, она чувствовала себя обессиленной и радостной, но не рискнула признаться, что устала. Правда, идя мимо огромных вентиляционных отверстий вместе с толпой, Нона уже чувствовала себя лучше.

Они шли по улице, никуда не сворачивая, пока Пирра не сказала у ворот парка:

– Слишком много людей, обойдем.

Нона взяла Пирру за руку, и они пошли кругом. Повернули налево, огибая парк, прошли мимо смелых владельцев ларьков и других торговцев, которые раскладывали свои товары, курили, тянули длинные грязные кабели к вентиляторам, которые сдували дым немного в сторону. Нона немного отстала, держась за руку Пирры и разглядывая ряды тонких синтетических рубашек и пластиковых ботинок.

– Зачем тебе эта дешевка? – спросила Пирра.

– Низачем. Но мне же скоро полгода, – напомнила Нона.

– Ты получишь подарок на год, – сказала Камилла.

Нона встревожилась; если она не получит подарок сейчас, то, скорее всего, не получит его и потом.

Но Пирра возразила:

– Боже, ты думаешь, ей вообще когда-нибудь дарили подарки? Я бывала в ее родном городе еще до Анастасии, и там было мрачно, как в заднице. Внизу жуткие пещеры…

Это заинтересовало Нону, но Кэм резко сказала:

– Не начинай.

– Ничего такого, мэм, понимаю. Нона. А что ты хочешь в подарок?

Нону обуяла жадность.

– Мне нужна пачка цветных резинок, чтобы на одну косичку один цвет, а на другую другой, как у Красавчика Руби.

– Я сказала «подарок», Нона. Он должен чего-то стоить.

Нона была озадачена.

– Ну я поэтому такой и выбрала, он дешевый, поэтому ты, наверное, сможешь его купить, даже если ты отдаешь половину своих денег. Ты же не так много зарабатываешь.

– Домашняя жизнь, – сказала Пирра Камилле через голову Ноны, – чрезвычайно угнетает и сильно понижает самооценку.

– Иногда, – неожиданно согласилась Камилла.

Когда они прошли две улицы и оказались там, куда обычно выходили через парк, Пирра поцеловала Нону в макушку и сказала:

– Веди себя хорошо. – А Камилле добавила: – Я буду дома к ужину, дорогая, так что не ходи с девочками на маникюр.

– Постарайся на этот раз принести домой что-нибудь полезное, – ответила Камилла.

Ноне стало больно смотреть, как Пирра уходит со своим обедом, шлемом и запасной курткой, насвистывая, как любой обычный рабочий. Нона с Камиллой повернули направо, прошли через переулок, мимо здания, в котором теперь зияла огромная дыра. Было одно изменение: Камилла выбрала другую дорогу, потому что заметила под припаркованной машиной пару торчащих ног, а потом милая учительница втолкнула Нону с Камиллой в школу, и они встали в вестибюле, отряхивая ботинки. Нона появилась как раз вовремя: обход вокруг парка означал, что рано она прийти не могла. Кэм остановила Нону, которая уже двинулась к лестнице.

– Приду за тобой в обычное время.

– Ты не идешь?

– Не сегодня. – И с этим Камилла ушла.

Это немного озадачивало; но пока Нона стояла в гардеробе, расстегивая куртку и раскатывая рукава, она отвлеклась на голоса друзей и милой учительницы, доносившиеся из класса. Нона заглянула внутрь: милая учительница наклонилась над Чести и прижимала к его лицу тряпку, а Кевин и Утророжденный стояли рядом. Кучка малышей, пришедших пораньше, с восторгом наблюдала за происходящим.

– Привет, Нона! – заволновался Чести, увидев ее. – Мисс, пусть это сделает Нона, мисс, это ущемляет мое достоинство.

Милая учительница была явно не в своей тарелке. Она с облегчением посмотрела на Нону.

– Нона, ты не могла бы это подержать? Я не думаю, что Чести может стоять спокойно.

– Оно холодное, трындец, – объяснил Чести.

– Следи за речью, – холодно сказала учительница.

– Простите, мисс. Но оно такое… б… холодное, как в аду!

Учительница сняла тряпку, когда очарованная Нона подошла ближе.

– Чести разбили лицо, – сказал Кевин, а Утророжденный торопливо добавил:

– Да просто синяк.

Но зато какой синяк! Глаз Чести равномерно окрасился в кроваво-красный, а кожа вокруг глаза уже приобретала поразительные цвета: красный, фиолетовый и синий. Нона с удовольствием закрыла это холодной тряпкой с резким запахом.

Чести взвыл:

– Да бога ради…

Учительница оборвала его:

– Сиди так, пока не прозвенит звонок. Утророжденный, протри доску, пожалуйста. Остальные, разойдитесь и дайте Чести дышать нормально. Доставайте книги, готовьте все остальное и сидите на коврике до начала урока.

Охваченная благоговейным страхом, Нона разглядывала глаз, потом спохватилась, что она помощница учителя, и торопливо приложила тряпку снова.

– Это что за штука? – спросил Чести.

– Не знаю, лекарство, наверное. Чести, что случилось?

– Видела бы ты того чувака, – очень громко сказал Чести и добавил гораздо тише: – Нона, заткнись. Ты что, фингалов никогда не видела?

– Не совсем, – честно сказала Нона. Если Пирру сильно били в лицо, следы проходили за считаные секунды, Камиллу и Паламеда в лицо никогда не били, и, уж конечно, ей самой тоже никто не ставил заметных синяков.

– Ужасно выглядит, – сказала она, – глаз весь в крови, и щека распухла.

Чести возмутился:

– Думаю, это чудовищно.

Табаско нигде не было, пока не вошла Ангел в сбитом набок галстуке, криво застегнутой рубашке и тех же штанах, что и вчера. Она не опоздала, но выглядела еще более усталой и осунувшейся, чем накануне. Она даже казалась ниже ростом, как будто сгорбилась и съежилась. Заметив Чести, она просияла. Остановилась перед ним и Ноной и сказала:

– Дай посмотреть.

Нона убрала тряпку, чтобы открыть синяк.

– Отвратительно, – с удовольствием сказала Ангел.

– Думаете, у меня останется шрам? – спросил Чести.

– Нет, просто выглядит омерзительно. – Ангел протянула руку, чтобы пощупать опухший участок, и Чести вздрогнул. – Болеть будет отчаянно.

Подошла главная учительница, только что проводившая родителей. Лицо ее выражало облегчение.

– Слава богу, ты здесь. Не представляю, что делать. Ему нужно к врачу?

– Насколько я могу судить, ничего не порвано и не сломано, – сказала Ангел, снова прикрывая лицо холодной тряпкой, – через десять минут дадим ему пакет со льдом в полотенце. Что, ради всего святого, тебя ударило, Чести? Это не кулаком.

Чести яростно посмотрел на нее здоровым глазом.

– Откуда вы знаете? Вас там не было. Это кулак. Даже два.

– Чести, она врач, – сказала милая учительница.

– Ну, – сказала Ангел, забавным движением расправляя лацканы, – я близка к медицине и прохожу интенсивный курс… триажа. В любом случае, Чести, если ты не хочешь об этом говорить, это твое дело. Я сама не люблю жестокие истории.

– Я не жалуюсь всем подряд, я же не Кевин.

– Конечно. Никто так не думает. Веди себя как следует с Ноной, она тебе помогает.

Милая учительница выглядела так, словно была против, но пошла за Ангелом, болтая о чем-то несущественном вроде пробок. Ноне пришлось держать влажную тряпку на глазу Чести и загораживать его от малышей с выпученными глазами, пока не прозвенел звонок. Начинался новый школьный день. Ангел принесла ему пакет со льдом, завернутый в полотенце из учительской, и он с видимым удовольствием прижал лед к лицу.

Табаско небрежно шла за Ангелом на безопасном расстоянии. Она прошла мимо своего места и выгнала малышку, сидевшую возле окна, а когда ее спросили об этом, малышка сообщила, преданно смотря снизу вверх, что они с Табаско давно хотели поменяться, так что учительнице оставалось только попросить их поменяться обратно после перемены. Нона весьма сомневалась, что это случится. В любом случае пытаться возразить Табаско – глупая идея. Табаско всегда побеждала, и весь класс это знал.

Все еще раз это увидели во время перемены. Вся банда очень подлизывалась к раненому Чести – фрукты Ноны были обещаны Утророжденному, но Утророжденный даже не возразил, когда половина порции оказалась у Чести. Большая часть класса вскочила с мест и сгрудилась вокруг Чести, спрашивая, выпадет ли у него глаз. Табаско сказала им:

– Брысь! – И все разбежались. Потом она спросила: – Ну и кто это сделал?

– Табаско, не психуй, – угрюмо сказал Чести, – я не хочу об этом говорить. И не могу. Я обещал.

Табаско села на подушку перед ним. Она сидела положив руки на колени, смотрела не моргая. Глаза не слезились. Потом сделала так, как делала очень редко, когда все ее умоляли, – распахнула глаза так широко, что кожа вокруг них стала очень белой. Жесткие серовато-розовые шрамы от ожогов не шевелились, когда двигалось все лицо, и Табаско вдруг стала кривой и жуткой.

Утророжденный, Красавчик Руби и Нона перестали есть, стало очень тихо. Кевин продолжил жевать совершенно спокойно. Чести сглотнул и сказал:

– Брось, босс.

– У тебя есть от меня секреты, Чести? – спросила Табаско.

– Нет. – Чести угас.

– Хорошо.

Даже раздавленный, Чести все еще колебался, что впечатлило Нону.

– Босс, может быть, не в присутствии, ну, знаешь, детей…

– У нас нет секретов друг от друга, – сказала Табаско.

Чести снова сглотнул. Наклонился в их сторону и уставился в пол. По этому сигналу все сдвинули головы, даже Нона, хотя Камилла запрещала ей так делать из-за гнид.

Чести заговорил так тихо, что его почти не было слышно. Он сказал, что его ударило. Нона хорошо разбирала шепот, так что ей не пришлось напрягаться, а вот Табаско сказала:

– Повтори. – Кажется, она не поверила.

Чести покраснел и прошипел:

– Фонарь. Я не шучу, мать твою.

От удивления Утророжденный чуть не завизжал:

– И как ты это допустил?

– Не болтай об этом, – велел Чести.

– Он на тебя упал? – спросил Кевин.

– Нет, я врезался в него лицом, да так сильно, что упал на задницу и вырубился. А когда я очнулся, выяснилось, что какой-то алкаш меня пожалел и притащил в свою нору. Хуже быть не может. Меня бродяги жалеют, – тут он задумался, – хотя, наверное, он спас мне жизнь. Он неплохой. Не понял, что за херню он нес. Он постоянно проверял мне глаза и рот, говорил что-то вроде: «А-а-а» и как будто кусал воздух. Если он на чем-то новом сидит, надо бы выяснить, надо же знать состояние рынка.

Чести говорил очень быстро. Потом он перевел дух и, чтобы успокоиться, взял немного фруктов, точнее, кисточку влажных зеленых ягод, которые нужно было есть с веточки.

– В общем, я от страха чуть не сдох.

– Работа? – спросила Табаско.

– Ага. – Чести вертел в руках веточку и ковырялся ею между зубами. Казалось, это придавало ему смелости. – Тупая работа. Больше не буду на этих чуваков работать. Хотя… я и не смогу, даже если захочу.

Теперь Табаско говорила очень тихо и нежно:

– Расскажи, что произошло.

Чести взял еще веточку ягод. Это была порции Красавчика Руби, но тот ничего не сказал.

– Я думал, что мое дело – спуститься в туннели и собирать всякую хрень с труб, но это оказались ребята с фургонами, – очень быстро заговорил Чести, – я сказал, что ну уж нет, я не буду грабить БТР, но они сказали, что хотят снять блоки кондиционеров с крыш грузовиков. Ну там, платы, охладитель и все такое. Они сказали, что, если сделать все правильно, никто ничего не заметит до следующего техосмотра, ну, решат, что прокладка прогорела или что-то в этом роде. Не знаю, один старикан объяснял, но я ничего не понял. И я не должен был сам ничего делать, меня посадили бы на верхнюю опору с сеткой в руках, чтобы они могли поднять назад. Я высоты не боюсь.

Он обсосал одну веточку с ягодами и принялся их жевать. На таком близком расстоянии была видна слюна у него на губах, все сказали «фу» и отодвинулись, но потом придвинулись снова.

Чести заговорил снова, еще быстрее:

– Непыльная же работа, да? Они прыгают сверху туннеля, откручивают нужную хреновину, мы убегаем с сеткой и передаем добычу кому надо. Отличный тайминг.

Он посмотрел на неумолимую Табаско и сглотнул.

– Первые два раза прошли отлично. И они тогда такие, ну, давайте и третий раз, давайте третий, а главный говорит, что времени нет, но давайте займем позицию и, если что-то проедем, попробуем последний раз. Так что он занимает позицию, и мы тоже…

Он замолчал.

– Продолжай, – велел Утророжденный. Остальные, в том числе Табаско, зашикали на него. Даже Кевин. Чести их не поддержал. Только теперь он посмотрел в глаза Табаско.

– Потом мы услышали шум, – прошептал он, – я подумал, что это землетрясение, и чуть не обоссался. Почти. Я их всех видел внизу. Чуть не поджарился, пришлось раздеться, я всегда беру дополнительную термуху, как ты велишь, я же хороший мальчик, там жарко, как будто я рыба, которую в лодку вытащили. Мы были в масках, так что не задохнулись, даже я, они же профессионалы, но… но этот парень взял и прыгнул вниз. Я не знаю, чем он вообще думал, зачем. Чертов псих, вообще без головы, зачем он так…

Это звучало довольно бессвязно, и Нона не совсем поняла смысл, и у Чести вдруг как будто сдавило горло, и он замолчал, и никто не стал смеяться. Табаско подняла руку и погладила Чести по плечу. Это его успокоило, но он весь вспотел. От него пахло горячим зверьком.

– Мы подняли его, когда он подал сигнал. Вытащили сеть. – Чести заговорил спокойнее и размереннее: – Мы подняли, а у него ни хрена нет. Он говорит, пошли, уходим. Главный говорит, все в машину. И мы поднялись по трубам, дошли до машины, спрятали все, и я сел в машину. Сидел там с тем парнем, его босс был на рации, а парень ревел. Он взрослый же. Все говорил, что облажался, а босс спросил, кого мы бомбанули, а этот: «А я не знаю». И рассказал нам всю эту гребаную историю, говорит, он спустился, и это было реально сложно, прямо по вентиляционным трубам, чтобы достать кондей, охрененный, прямо как надо, а потом снял решетку и заглянул вниз в кузов, и сказал, что увидел…

Чести замолк. Дрожь пробежала по спине Ноны. Никто не поторопил Чести.

– Увидел людей без глаз.

– Да врет он, – неуверенно сказал Утророжденный.

Чести его проигнорировал.

– Он сказал, что у них глаза были сплошь белые. И что он двигался тихо, очень тихо, а эти люди… они все просто сидели… посмотрели наверх этими белыми глазами… одновременно… они смотрели на него. Он все время это повторял. Все время говорил: «Они видели меня, видели меня».

Потом он сказал уже более нормальным голосом:

– Он сказал, что в него начали стрелять, и он просигналил, чтобы его забрали. Босс велел ему успокоиться, а потом водитель сказал, что за нами следят… и этот чувак рыдал и извинялся как безумный, говорил, что втянул нас в какое-то дерьмо, и одна из старых куриц сказала: «Выкидывайте мальчишку», и они остановили машину, и подъехали два больших грузовика с ополчением, и…

Мгновение Чести не мог говорить. Все сидели рядом, дыша в унисон. Нона старалась подстроиться под дыхание Табаско, которая подстраивалась под Чести и Красавчика Руби, под Утророжденного и даже под Кевина. Все собрались в тесный потный кружок.

А потом нормальным, даже грубым голосом Чести сказал:

– А потом я рванул оттуда и ударился головой об столб, и у меня, наверное, мозг поврежден, так что ведите себя со мной хорошо.

Все это поняли. Нона взяла пустую веточку от ягод и сунула ее в рот. Ей хотелось что-нибудь жевать. Не есть, а чувствовать жесткий волокнистый стебелек между зубами. Утророжденный вдруг сказал:

– Ты сказал, наверное, штук сорок плохих слов.

– Ой, блин, заткнись, – ответил Чести.

– Так нечестно, почему мне нельзя ругаться, а Чести можно.

– Заткнись, Утророжденный, – сказал Кевин.

И поскольку Кевин никогда никому не велел затыкаться, Утророжденный заткнулся. Но это было хорошо – это разрушило неприятную атмосферу.

Табаско положила руку на плечо Чести и спросила:

– Думаешь, они следят за тобой?

– Нет. Нет. Табаско, я же твой мальчик? Я хороший?

– Да, – мягко сказала Табаско, – ты мой мальчик. Я позабочусь о тебе.

Тут оказалось, что к ним подошла учительница, и они виновато подняли глаза, но она только улыбалась так, как улыбаются учителя, когда думают, что понимают, в чем дело, а на самом деле ничего не понимают.

– Групповое собрание, да? – мило спросила она. – Чести, держи брошюру о приютах.

Чести так испугался, что просто сказал:

– Да, мисс, спасибо, мисс.

– Ничего не бойтесь, – сказала учительница, – собирайтесь, перемена сейчас кончится. Нона, позвонишь в звонок? А Лапшу лучше привязать, наверное. Я хочу заняться книгами.

– Да, конечно. – Нона тут же вскочила, но ушла не сразу. Она снова присела на корточки, когда остальные стали подбирать обломки стеблей и раздавленные ягоды. Ягод было мало, не дураки же они.

– Я о тебе тоже позабочусь, Чести, – сказала она.

– Кому нужна твоя забота? – весело спросил Чести, вставая. – Ты же тупая как пробка.

Нона возмутилась, а Табаско спросила:

– Сколько машин было?

– Не знаю. Я не считал все, а тот чувак выбрал какую-то из середины. Больше десяти. Двадцать, может. Все огромные. Вот что я вам скажу. – Он отряхнул штаны и продолжил тяжелым тоном: – Я знаю, что это было. Я много с вами тусуюсь. Я знаю все приколы. Никто никогда не спрашивает мнения бедного старого Чести. А Чести бы ему сказал, что нечего даже пытаться обмануть чертов Конвой.

8

Табаско подошла к Ноне перед уроком естествознания и сказала:

– Продолжай вахту.

Со всей этой суетой вокруг Чести Нона совсем забыла, что кто-то за ними следит и что Табаско занимается расследованием. Но это же была Табаско, она никогда ничего не забывала.

Нона заметила, настороженно глядя на Ангела, которая болтала с малышами, доставая ведро с кубиками льда (они как раз изучали температуру):

– Она выглядит усталой.

– Да.

– Мне надо сварить ей кофе, – решительно сказала Нона, – я же помощница учителя, мне нужно присматривать за учителями тоже. Ты же знаешь, что она была врачом?

– Да, – ответила Табаско, ничего не объясняя, – когда ты сегодня выйдешь из школы, я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

– Хорошо. Что?

– Изобрази, что у тебя есть рация и что ты с кем-то связываешься.

Поскольку Нона никогда в жизни не пользовалась рацией и не звонила по телефону, она засомневалась:

– Вряд ли хорошо получится. У меня нет ничего похожего на рацию, так что мне придется как-то ее изображать, а я же не Чести, я не умею притворяться.

Табаско нетерпеливо топнула ногой, все еще глядя в окно.

– Сделай вид, что она маленькая. С ладонь.

– Что мне сказать?

– Придумай что-нибудь. Только пусть никто не видит твой рот.

Подошла Ангел с поводком Лапши в одной руке и шестью странными маленькими колпачками в другой.

– Не стойте на солнце больше, чем нужно. Она хочет гулять, так что наденешь ей ботиночки? Старушке не нужны ожоги на лапках. Она привыкла к ботинкам, а если начнет грызть себе ногу, скажи ей, и она перестанет. Я бы оставила ее в классе, но сегодня мы будем использовать фен, а ее бесит этот звук. Спасибо, Нона, ты мой герой. Табаско, поможешь сделать станции?

Нона ушла из класса и спустилась по лестнице. Проверила, горит ли красная лампочка над дверью, потому что это тоже была ее работа. Милая учительница всегда предупреждала ее, что, если не запирать дверь, кто-нибудь попытается вломиться, и это, в общем-то, и не опасно, но если еще один учебный корпус захватят сквоттеры, она понятия не имеет, куда идти после этого. Потом Нона попыталась надеть ботинки на Лапшу. Ничего сложнее в ее жизни еще не случалось. Гораздо проще было делать странные штуки с костями, которых от нее хотели Камилла и Паламед. Лапша не хотела надевать ботинки. Она оглядывалась на Нону через плечо каждый раз, когда та пыталась сунуть крошечную грязно-белую лапу в маленький носочек на пластиковой подошве. А лап у нее было шесть, и обуть надо было даже средние, которые она часто поджимала. В какой-то момент она ловко стянула один ботинок другой лапкой, и Нона вскрикнула:

– Лапша, ну сколько можно!

Но Лапша совершенно не выглядела виноватой. Оказавшись в ботинках, она с грохотом вылетела во двор, цокая, как полторы лошади. Она бродила по двору, нюхала что попало, занималась своими делами, потом попила из миски с холодной водой, которую налила Нона. Вежливо откатилась и легла в тень каменной скамейки, тяжело дыша. Нона немного погуляла по пыльному двору, пока не почувствовала, что слишком жарко, чтобы жить. От жары и пота она чувствовала себя очень слабой. Она присела на корточки в тени рядом с Лапшой, послушала, как та дышит, а потом попыталась сделать вид, что достала из кармана маленькую рацию. Прижала руку к уху и вышла на солнце, потому что любила Табаско и хотела сделать все правильно. От жары у нее подкашивались ноги.

– Прием, прием, – сказала она себе в руку, – говорю с Короной.

Потом вспомнила, что нужно прикрыть рот, и так и сделала. Сказала вслух:

– Как дела, Корона? У нас тут все в порядке. Хотелось бы видеть тебя почаще. Ты меня не навещала уже несколько месяцев, если не считать собраний. Я знаю, ты скажешь, что приходила ко мне раньше, но я была слишком молода и ничего не помню, так что это не считается. Придешь на мой день рождения? На пляже? Если я не сойду с ума, день рождения обязательно будет. Подарок приносить не обязательно, но, пожалуйста, распусти волосы. В любом случае я люблю тебя, пока.

Это был самый длинный монолог, который она могла придумать. Она сунула в карман ненастоящую рацию, убрала руку ото рта и села в тени, чтобы подумать. Смог исчез, и она не кашляла, а в ближних мертво-коричневых кустах деловито жужжали маленькие насекомые. Птицы молчали, но время от времени слышался приятный успокаивающий шум автомобиля. Нона опустила одну ногу на землю для опоры и вынула вторую из ботинка. Ей было немного стыдно за то, что ей так можно, а Лапше нет. Было очень жарко, веки тяжелели, а камень под ней был прохладным.

Иоанн 15:23

Он сказал: «В первый день поверил А. Во второй – М и Г. На третий день поверили все, кто видел мои глаза».

Он хрипло закашлялся, а придя в себя, сказал:

– В школе одна девочка как-то сказала мне, что у меня красивые глаза, и я гордился этим, пока мне не исполнилось тридцать. Ты не поверишь, как глупые мальчишки воспринимают комплименты по поводу внешности и каким я был тщеславным. Глаза у меня были самые обычные, светло-карие, на ярком свету почти желтые. Наутро после отключения света они стали темно-янтарными, потом приобрели цвет свежего лагера и на третий день сделались золотыми.

П говорила, что я похож на Розовую Пантеру с телеканала для маори. К – что выгляжу как Эдвард Каллен из старого фильма «Сумерки», если бы у Эдварда Каллена была фигура учителя истории. Ну а А сказал, что я выгляжу очень круто. Но он был один.

Он сказал: «А вокруг нас отказывались разлагаться трупы».

Во сне они поднимались на большой холм, поросший коричневой, сожженной солнцем травой, которая хрустела под ногами, как бумага. Под ними поднималась вода, но они шли медленно, не опасаясь бурлящей бурой трясины, завораживающих водоворотов, несущих за собой всякий хлам, обломанные деревья и большие листы стали, скачущие и грохочущие конструкции из шин и рам, которые он назвал автомобилями. Он потратил некоторое время, указывая на разные вещи, которые забирала вода, хотя ей казалось, что он не столько учит ее их именам, сколько произносит их сам для себя. Чья-то «Хонда». Чья-то «Мазда». Чей-то квадроцикл. Чей-то гараж. Вывеска «Мака». Дождь то начинался, то прекращался. Облака казались очень странными, а вдалеке танцевал на неоновой поверхности моря смерч.

Они нашли скамейку, где можно было посидеть, хотя им не нужно было переводить дыхание. Несмотря на дождь, было тепло, а воздух вокруг казался влажным и колючим. У нее потела кожа на ребрах.

Он сказал: «Все повторяется снова, я этого не вынесу».

И долго, не скрываясь, плакал.

Когда порыв прошел, он сказал: «Сначала мы повсюду таскали трупы. М отчаянно пыталась доказать, что что-то пошло не так – или так – с научной точки зрения. Наверное, она думала, что мы совершили какой-то научный прорыв, я найду другую работу, все вернется на круги своя, и мы продолжим пить капучино по вторникам. Мы выбрали двоих – разного пола, разные причины смерти: одной сломали шею в автокатастрофе, а другой угорел. Но для контроля они были одного возраста, родились с разницей в двадцать дней. Неделю мы играли ими в куклы».

Он сказал: «Они хотели посмотреть, сможем ли мы заставить их сгнить. Мы бросили их в котельной. Оставили в морге. Вытащили наружу на ночь, так что утром они оказались все в росе. Ничего не изменилось. Их внутренняя температура все время оставалась постоянной. Она не менялась, даже когда А и К дули на эти чертовы трупы феном или когда мы заворачивали их в термоодеяла и бросали на солнце. Бедная К.

Ты бы видела, как она дергалась каждый раз, когда мы разворачивали одеяло. Она хорошо разбиралась в этом, но это было не в ее компетенции. Договорное право ничего не говорит о бросании пары тел в пруд».

Он сказал: «Но она зря беспокоилась. Они не менялись. Ничего в них не менялось. Они были идеальны. Все трупы были идеальны».

Он сказал: «Я уже спал в конторе, я отказывался идти домой. А и М жили вместе со мной, Г устроился снаружи и спал в фургоне. К все время проводила с Н.

Она ушла рано утром и вернулась на следующий день, принесла булочки с сосисками на завтрак. Тогда я этого еще не осознавал, но она уже убежала от наших акционеров. Она работала на нас как фрилансер, короче говоря, была безработной. Но только благодаря ей мы могли оставаться в здании. Она манипулировала договорами и говорила полиции, что мы должны сидеть тут, чтобы обеспечить утилизацию и правильное хранение записей, и это дало нам целый месяц. Как у нас это получилось, я никогда не пойму. Не знаю, сошло бы нам это с рук, если бы у нас не было нашего любимого полицейского.

Если бы весь мир не сходил с ума каждый раз, когда ты делаешь что-то неожиданное, и люди сразу думают, что ты собираешься отбросить коньки. Тогда на нас никто не смотрел, и нам повезло. Это сработало».

Он сказал скорее себе: «Черт, это было странное время. Я почти не ел. Я хотел быть с телами, как будто если бы я отвел от них глаза, магия бы закончилась. Я начал чувствовать, в какой они комнате, даже если мне никто не говорил. К говорила, что я догадываюсь по языку тела, чистая психология, но меня это не убедило. Я мог чувствовать их – я чувствовал всех в здании. Так бывает, когда выключают свет. Ты начинаешь чувствовать все звуки снаружи. Стрекот цикад в траве, собак в соседней деревне, сов на деревьях и шуршание опоссумов на крышах. В общем-то, я и раньше их слышал, но не мог разделить звуки. Как будто слышишь аккорд, но не понимаешь, какие ноты в него входят».

Он сказал: «А очень старался вернуть меня на землю, пытался заставить меня обратить внимание на внешний мир. Он как будто поменялся местами с М. Она перестала волноваться, больше не спрашивала меня, что я пью и на чем сижу. Она просто делала записи, помогала со всеми моими экспериментами, ссорилась с А. Это меня успокаивало, ведь это было их обычное поведение. Только тогда, когда они почувствовали то, что я знал, я понял, что это серьезно».

Он сказал: «Я просто хотел быть в лаборатории. Мне казалось, что я могу сидеть рядом с двумя телами, двумя детьми, и просто проводить время. Я мог провести с ними шесть минут или шесть часов. Я просто слушал. Они были моими совами и опоссумами. Я слушал их тела в тишине. Слушал бактерий, которые не размножались, не накапливались в кишечнике, не собирались в суставах. Это была моя тихая ночь. Мне следовало заняться бумажной работой, написать все отчеты, но я не открывал компьютер несколько дней. Я не мог перестать думать об их руках и ладонях. Я так часто их касался. Я и раньше касался их рук, но не так. Даже когда я не прикасался к ним, я чувствовал их кожу на своей коже, их неизменную температуру. Я продолжал ощущать прикосновение, даже когда его не было. М говорила, что мне пора в комнату с мягкими стенами, но на самом деле она не боялась, что я сошел с ума. Она боялась, что этого не случилось».

Он сказал: «Знаешь, сейчас я даже не могу вспомнить, как это получилось. Не было ни катализатора, ни откровения. Я зашел слишком далеко для откровений. Как будто я дремал, а потом проснулся. Мои двое малышей, мои белые мышки, У и Т по документам. Ну, их прежние имена… Я думал их так называть, но это казалось неуместным. Они же не могли сказать “да” или “нет”. Я начинал по-настоящему беспокоиться о них. Что бы они подумали, что бы они хотели. Двое моих детей с замороженными мозгами и идеальной внутренней температурой. На бедняжках не было места, куда я бы ни тыкал термометром, я теперь стучался, прежде чем войти в их комнату. Да, я сошел с ума. Но я просыпался».

Он сказал: «Я не могу вспомнить, как и почему я привел в комнату М и А. Я просто подумал что-то вроде: “Эй, вы двое, пора вас с кем-нибудь познакомить”. Я не издевался, просто я, кажется, не спал двое суток. Поэтому я привел их в комнату с телами и сказал: “Давайте я познакомлю вас с… Улиссом. И… Титанией”».

Он подумал и добавил: «Пожалуй, стоит сказать, что Титанию я вспомнил из “Сна в летнюю ночь” Шекспира, а вот Улиссом звали собаку моей бабушки в моем детстве. Я обожал этого пса. Никогда не встречал никого храбрее. Наполовину чихуахуа, наполовину мопс. Бабушка назвала его Улиссом Грантом. Обожрался пиццей и умер. А бабушка умерла от пневмонии, когда я был подростком».

Она спросила: «А что случилось с телами?»

Он сказал: «Ну… когда я сказал “Улисс”, я пошевелил его пальцами и сжал их в кулак. И с Титанией проделал то же самое, сжал ее пальцы в кулак.

Я смеялся и смеялся, как будто выбил стул из-под человека, пытающегося сесть. Как будто это была смешная шутка. Но М вырвало».

– Потому что, Харроу, я сделал это с другого конца комнаты.

9

Нона вздрогнула, почувствовав язык на своей лодыжке. Лапша своим жутковатым языком нежно облизывала место, где на ноге торчала косточка. Очевидно, это был дружеский жест. Заснула Нона совсем ненадолго, солнце не сдвинулось с места, было по-прежнему жарко, и синие тени мерцали на прежнем месте, но Нона все равно испугалась, что проспала большую часть урока естествознания, не присматривала за Лапшой и даже не следила за тем, кто за ними наблюдал. Она проверила, на месте ли ботинки Лапши, подобрала миску с бутылкой и завела собаку обратно в здание.

С огромным облегчением она услышала доносящийся из класса голос Ангела – та объясняла, почему кубик льда в носке тает медленнее, чем снаружи. Нона села на ступеньку и принялась снимать с Лапши ботинки. Она предположила, что Лапша будет рада, но та обернулась и уставилась на нее побелевшими глазами, хотя на этот раз Нона снимала обувь, а не надевала. Собака задергалась. Тут открылась дверь чулана, и оттуда вышла Табаско.

– И что ты сказала? – требовательно спросила она.

– Что я сказала… когда? – Нона была окончательно сбита с толку.

– Во дворе.

– Ну, ничего, – сказала Нона, с трудом припоминая, – очень сложно притворяться, что разговариваешь. Я просто сделала вид, что говорю с кем-то, и прошло всего десять секунд, потому что я чувствовала себя глупо.

Табаско она не убедила.

– Заходи лучше внутрь. Мы работали с феном.

– Что случилось? Когда я говорила по рации?

Табаско немного поколебалась.

– Наблюдатель ушел.

– Но это же хорошо, правда?

– Мне нужно все выяснить.

– Но это полезная информация?

Табаско пожала плечами. Кажется, она считала, что Нона ничего не поняла. Нона знала, что она что-то скрывает. Табаско она это позволяла, но все же ей это немного не нравилось. Неприятно думать, что люди от тебя что-то скрывают.

– Заходи давай, – только и сказала Табаско.

Не лучшее окончание школьного дня, а потом все пошло совсем наперекосяк. Нона, сидевшая с Лапшой, не поняла, что произошло на уроке естествознания, кульминацией которого стало исчезновение кубиков льда из самых разных мест под ликующие крики детей. А потом с улицы раздалось знакомое «так-так-так», совсем близко, поэтому пришлось закрыть жалюзи, а милая учительница спустилась вниз проверить, все ли заперто, а все дети уселись на пол, чтобы не попасть под выстрел из окна. Они проводили учения примерно миллион раз, и никто из малышей не испугался, даже когда снаружи уныло завыла сирена. Это было скорее скучно и жарко, чем страшно. Даже Ангел не испугалась, а разозлилась.

– Слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно, – прокомментировала она, – наверное, единичный выстрел.

Но он был не единичный, выстрелы все продолжались и продолжались. Отменили все занятия, вытерли ледяную воду, и учительница стала читать им выбранную голосованием книжку. В голосовании победили малыши, выбрав плохую сентиментальную историю о каких-то детях, которые пошли на пляж и там их никто не съел. «Еще один признак того, что день проклят», – печально подумала Нона. Хотя бы для нее школа уже почти закончилась.

Родители пробирались за детьми, хотя на паре улиц все еще шла стрельба. Некоторые говорили, что это длится уже несколько часов и что ребенок не вернется в школу вечером, хотя и Ангел, и милая учительница пытались уговорить всех остаться, пока не станет лучше. Они все еще спорили, когда Камилла пришла за Ноной, и хотя учительница просияла при виде Кэм – Нона видела, как дернулась ее рука с книгой, – Кэм вытащила ее на улицу, не дав даже попрощаться. Последним, что она увидела, стала Табаско, сидевшая рядом с закрытым окном, задумчивая и неподвижная, как статуя в парке, но по-прежнему с работающей головой.

Камилла повела Нону домой окольным путем. Они остановились на улице, где стоял их дом, и Кэм нырнула в пекарню и вышла с теплым и, вероятно, радиоактивным бумажным пакетом с выпечкой, которая все время стояла под лампами пекарни. Нона спросила ее, откуда деньги.

– Неважно, – ответила Кэм.

Нона обиделась.

– Сказала бы честно, что украла, я же не возражаю.

– Я кое-что продала, – сказала Камилла.

Нону осенило дома, когда она, давясь, съела немного мясного рулета. Она старалась не жаловаться на это, а вместо этого долго пила воду, а потом сказала:

– Я сыта.

– Тогда подождем. Ты сегодня не ела белка, – ответила Камилла, и ей пришлось поесть. Она сняла мясо и съела начинку. Ее это бесило, но наконец-то все закончилось. Пока Кэм мыла посуду, она проверила секретный ящик и обнаружила, что сигареты пропали.

Когда Камилла вернулась и принялась задергивать плотные шторы, Нона сказала:

– Ты продала ее заначку, Пирра с ума сойдет.

– Справится. Начинай растяжку.

Это значило, что пришло время фехтования. Когда Нона со всей страстью сказала:

– Я ненавижу мечи, ты даже не учишь меня ими пользоваться, – эти данные просто оказались в блокноте, как будто даже ее жалобы годились только как материалы для исследования. Нона очень обиделась.

Но обида, как всегда, постепенно утихла и превратилась скорее в страдание. Пирра в тот вечер пришла поздно. Раньше после занятий с мечами и костями Нона могла провести жаркий вечер в гавани, чтобы искупаться, если на пляже никого не было, или выкопать палкой несколько моллюсков, если там были люди. Пешие прогулки ее утомляли, но она могла часами плавать в соленой воде, и ей всегда было мало. Это было приятно и давало чувство уединения. К сожалению, если бы она сейчас спросила у Камиллы, могут ли они пойти купаться, Кэм бы ответила: «А ты помнишь, что случилось в прошлый раз?» – и выиграла. В прошлый раз Камилла заболела и к тому же Нону подстрелили.

* * *

А было так: однажды после занятия с костями Паламед сказал, что она выглядит совсем измученной, и заставлял ее есть крекеры с маргарином, пока Нона не довела себя до истерики. В конце концов Паламеду пришлось пообещать ей целых двадцать минут купания, чтобы она сделала что угодно, съела что угодно и согласилась на что угодно. Так себе поведение, но Нона тогда была на целый месяц моложе. Дав обещание, Паламед ушел.

– Скажи Кэм, что это такое лечение водой.

Камилла ответила, что он ей потакает, но Ноне было плевать. Она уже взяла полотенце, шлепки и старую рубашку, в которой обычно плавала, – много легче было бы пойти голой, но все остальные возражали. Кэм говорила, что это сделает ее мишенью для снайпера. Надев маски и шапки, они пошли на пляж в сумерках.

В тот вечер они проделали долгий путь, то есть шли не меньше получаса. Они всегда ходили разными путями, чтобы сбить с толку всех, кто мог заинтересоваться и попытаться за ними проследить. В тот раз они немного погуляли у городского кладбища. Бетонные надгробия выворотили, а все гробы выкопали, сложили в кучу и сожгли. Дым все еще висел у стен здания, и Нона задыхалась. Пирра сказала, что это обычное дело. Что для начала всегда сжигают все кости, не глядя, движутся они или нет.

К моменту, когда они добрались до пляжа, Нона совсем измучилась, но стоило ей оказаться в соленой воде, как она снова стала счастливой. Камилла никогда не заходила в воду вместе с ней. В гавани было слишком много медуз – красивых, прозрачных сверху и темно-синих по краям, и они совсем не боялись, подплывали близко и касались тебя. От их прикосновений у Ноны слегка покалывало кожу, но и все. Вот почему Нона всегда плавала в сумерках – Кэм говорила, что укус этой медузы убивает большинство людей в течение нескольких минут. Вода кишела ими, потому что гавань давно не функционировала и никто не чинил сети-барьеры.

Кэм пряталась у бетонных опор причала, где ее никто не видел, с потертой книгой в мягкой обложке. Дело было ранней весной, и темнело быстро. Фонари не горели, так что они взяли небольшой фонарик с собой. Когда Нона впервые попросила искупаться, они разрешили ей это сразу: она тогда еле могла объясниться, но так мечтала о воде, что сумела дать всем это понять. Чтобы обезопасить себя, Камилла подняла несколько камней и швыряла их в фонари, горевшие на пирсе. Громкий треск пластика и краткий резкий щелчок перегоревшего провода. Чинить фонари никто не стал. Времени было мало – вскоре после этого в небе появился синий свет.

В ту ночь был прилив. Нона тут же ушла вброд на мелководье, пробираясь между больших рябых камней и скользких комков водорослей, беспомощно плавающих в прибое. Вода скоро поднялась до бедер, рубашка надулась вокруг тела. Потом Нона нырнула в соленую воду, опустилась с головой и почувствовала, как огромная колыбель волны понесла ее вперед к пляжу. Нона чуть не плакала от облегчения – это было как сходить в туалет, когда тебе хочется, выпить воды, умирая от жажды, или услышать, как открывается дверь, когда тебе очень одиноко. Черная вода намочила кожу головы прямо сквозь косы, и уши заложило, потому что вода забила каналы. Пузыри поднимались вдоль лица, она смеялась, и из легких уходил кислород. Она выскочила на поверхность, волосы и рубашка плавали вокруг нее, и она лежала на воде, в темноте, избегая манящих желтых квадратов света от других фонарей, которые отражались на водной ряби.

Затем она вцепилась в одну из деревянных опор пирса, всю покрытую ракушками, засохшей коркой соли и старыми водорослями, и смотрела, как плавают вокруг синие медузы, как дрейфуют по воде, как мертвые, пока вдруг они не пошли голубоватой рябью и не бросились вперед. Ее ужалили, но у нее только чуть-чуть зачесалась и почти сразу прошла нога. Она оттолкнулась от столба и снова поймала волну, которая медленно понесла ее к каменистому берегу.

Соленая вода всегда приносила ей облегчение: соленая вода заставляла ее чувствовать себя так, будто, если бы рядом кто-то был, она бы вдруг нашла слова, чтобы все объяснить. Море казалось таким добрым по сравнению с раскаленным днем, пахнущим бетоном. Она знала, что в море стекают сточные воды, но оно все равно казалось таким чистым. Море было огромной, грозной, неизменной машиной. Хуже всего было непреодолимое желание опустить голову под воду, перестать двигаться и лечь на дно плоской рыбой. Нона не хотела умирать, но хотела сидеть в воде и дремать. К сожалению, в конечном итоге это было одно и то же.

В тот роковой вечер она лежала, раскинув руки и ноги, немного погрузившись в воду. Рубашка облепила ей живот и грудь. Она смотрела на светящийся синий круг в ночном небе: он вытеснил звезды и был очень похож на раскаленную медузу, венчающую черный океан.

Нона чувствовала себя очень счастливой, когда перевернулась и поплыла обратно к причалу и берегу, скользя среди волн, пенопласта и плавающих пластиковых колец, которые удерживали вместе бутылки. Так легко быть хорошей, когда ты счастлива. Нона была готова съесть столько еды, сколько хотела Камилла, если только ее будет меньше трех штук. Она доплыла до конца пирса и увидела Камиллу. По спине пробежал ужас: не из-за Камиллы, а из-за того, что она была не одна.

На пляж, с той стороны, откуда они пришли, высыпали люди в рваных куртках. Нона насчитала шестерых. Сначала ей показалось, что они черноволосые, но, прищурившись, она увидела, что они в очках и кепках или повязках. Один из них вел один из тех маленьких мопедов, которые часто дребезжат по улицам города. Сейчас мотор был отключен, только горела на полную мощность фара. Пена и вода забили ей уши, и она не могла разобрать, кто что говорит и говорит ли кто-либо что-то. Ртов видно не было. Только силуэт Камиллы в луче фары мопеда. Она напряглась под одной из опор пирса, как ночной зверек, застигнутый врасплох. Луч был горячим, белым и ярким, и Камилла темнела внутри него, как мотылек.

Нона решила, что это полиция. Только у полиции есть мопеды, но нет денег на новые куртки. Каждый щеголял плечевой кобурой, то есть у каждого был пистолет, и выстроились они треугольником, причем один стоял прямо перед Камиллой. Пушки пока никто не доставал, но в каждой кобуре что-то металлически блестело.

Камилла протянула руки, показывая, что она безоружна. В луче фары сверкнул ремешок на ее запястье. Она слезла с опоры и приземлилась в мягкий песок, по-прежнему подняв одну руку. Порылась в кармане, бросила что-то на землю и отступила на шаг. Один из людей рванулся вперед и поднял брошенное. Нона опустилась в воду до уровня глаз и начала приближаться. Дошла до следующей опоры причала, потом еще до одной, но Камилла заправила волосы за ухо, как будто нервничала, и развернула ладонь к причалу, прижав большой палец к ладони и растопырив остальные четыре. Это был знак оставаться на месте.

Нона поколебалась, но осталась на месте. Треугольник бурно обсуждал выброшенный Камиллой предмет. Разговор казался совершенно обычным, хоть это и был разговор шести вооруженных человек и одного с поднятыми руками. Камилла плохо умела оставаться неподвижной: даже во время разговора она делала какую-то растяжку в холодном белом круге света, упираясь в песок то одной ногой, то другой, медленно и целеустремленно. Нона подплыла к ближайшему столбу, уперлась ногой в большой металлический винт и ждала, омываемая волнами и касаниями трех небольно жалящих медуз.

Она все еще не понимала, о чем идет разговор. Один из полицейских (?) бросил имущество Камиллы обратно в песок перед ней. Теперь Нона разглядела, что это – бумажник Кэм. Они спросили документы или что? Камилла не забрала его. И вдруг один из копов, стоявший позади, вытащил пушку – Нона бросилась обратно в воду – и выстрелил. Дуло выплюнуло вспышку.

Камилла не упала. В нее не попали. Пуля прошла высоко над ее плечом, и она не шелохнулась, не присела, ничего не сделала, даже руки не опустила. Нона тихонько подплыла поближе к берегу и услышала обрывки разговора:

– …испугать ее…

– …что ты…

– …говорю на языке Домов, – говорила Камилла.

Стоявший первым зашевелил губами по-другому и сказал преувеличенно громко и четко:

– Попробуй еще раз. Неправедная надежда говорит… – Волны забрали остальные слова.

Камилла сказала что-то, чего Нона вообще не уловила. Полицейский обернулся и сказал, снова по-новому шевеля губами:

– …этот раз в нее.

Тот, у кого был пистолет, ответил что-то непонятно, но первый четко сказал:

– Давай, мне это надоело… – И еще что-то.

Нона сломалась. Единственным, на что она годилась, был перевод, и вот она слушала самый важный разговор в своей жизни, но не переводила. Она вынырнула из воды и закричала:

– Беги! В тебя будут стрелять!

И вместо того, чтобы стрелять в Камиллу, полицейский с пистолетом прицелился в темную воду и выстрелил в Нону.

Ей показалось, что ее ударили в плечо, очень сильно. Нона поступила так, как учила Пирра, и мгновенно обмякла. На мгновение плечу стало жарко и неудобно, а вокруг руки расплылось пятно горячей крови, очень странное в прохладной соленой воде. Желтый свет пронзил темную воду, как будто желток упал, и она дернулась в световом пятне, а потом решила нырнуть на самое дно. Свет пометался по воде взад и вперед, но так ее и не нащупал.

Она досчитала до двадцати, радуясь, что сделала глубокий вдох, и цепляясь за черные камни на дне. Вода казалась очень мутной. Время от времени в поле зрения появлялась голодная медуза, и Нона от нее отмахивалась. Ей показалось, что она услышала короткий треск откуда-то издалека, как будто кто-то ткнул в ту деталь мопеда, что издает сигналы. Потом появились странные белые огни – быстрые, резкие, дергающиеся, как маленький фейерверк. Нона соблюдала то, что Пирра называла огневой дисциплиной. Только через долгих двадцать секунд она оттолкнулась, проскользила вперед вдоль каменистого дна и наткнулась на одну из опор причала.

К тому времени боль и странное ощущение прошли. Пуля прошла сквозь верхнюю часть ее руки, и там не осталось даже раны, которую она могла бы показать. Нону немного мутило, но и все. Раньше в нее никогда не стреляли. Она медленно поднималась вдоль столба, пока ее голова не оказалась над водой.

На пляже стало очень тихо. Фара фыркающего мопеда все еще горела, немного ослепляя. Привыкнув к свету, она увидела Камиллу, сидящую на корточках на песке. Остальные лежали вокруг нее веером, как будто решили немного вздремнуть, как в школе во время тихого часа.

Нона поползла по воде с колотящимся сердцем, сопротивляясь волнам. На мелководье с трудом встала. Ноги онемели – вероятно, виновата была медуза. Все, кроме Камиллы, валялись на земле. Выхваченные из кобуры пистолеты были зажаты в руках или лежали рядом. Песок под каждым человеком казался маслянисто-черным. Было не так и жарко, но от темного мокрого песка поднимался пар.

Камилла вытирала лезвие ножа об чью-то куртку. Когда она подняла взгляд, Нона дернулась. Один из ее глаз был бледным, перламутрово-серым. Второй имел цвет холодного камня. С внезапной дрожью Нона поняла, кого она видит.

– Сохраняй спокойствие, – сказали Камилла-и-Паламед, – сделай пять вдохов, если нужно.

Голос показался ей странным, холодным и деловым, но все же добрым. Но Нона не злилась. В воздухе сильно пахло дымом и паленым мясом. Она почувствовала себя глубоко несчастной и очень голодной, хотя съела кучу крекеров.

– Я подумала, что, если я притворюсь мертвой… – начала Нона и замолчала, потому что к горлу подступил комок. Она почувствовала себя глупо; она почувствовала, что ведет себя неблагодарно, а когда Камилла-и-Паламед улыбнулись странной новой улыбкой, ей внезапно стало очень стыдно.

Хронометр Камиллы вдруг взорвался серией настойчивых сигналов: БИП-БИП-БИП-БИП, гораздо быстрее и сильнее, чем обычно срабатывал таймер. Камилла-и-Паламед внезапно вскочили, как будто хотели покончить с этим как можно быстрее, немного качнулись вперед и назад. Кровь на песке дымилась. Их руки дымились. Нона рванулась вперед, чтобы подхватить ее – их – нового человека, но потом Камилла выпрямилась и яростно заморгала, и это была Камилла. Ее глаза снова стали бледно-серыми, и она дрожала как Камилла.

Она сказала немного осипшим, но вполне нормальным для Камиллы голосом:

– Ты не виновата.

И принялась обычными движениями убирать ножи за ленты на бедрах, под штанами. Обычно при виде этого Ноне хотелось смеяться, но сейчас она почувствовала, что ее может вырвать, и к травме добавится позор.

– Плечо? – спросила Камилла. Совсем не рассерженно, а очень тихо и напряженно.

– Все в порядке. Я цела. Кэм, что ты сделала?

– Не задавай вопросов. У них не было глушителей. Надо валить. Бери байк.

Нона не сдержалась:

– Что они хотели?

– Разведка. Это было крыло Мерва. Вырубай фары.

Прожектор все еще светил над океаном, как очень маленькая луна. Нона подвинула мопед и выключила фару, и пляж сразу стал синим и холодным. Она все смотрела на лежащих копов, на их шеи и ниже, но Камилла осторожно взяла ее за подбородок и повернула ее в сторону. Подтолкнула вперед, накинула полотенце на мокрые плечи. Полотенце было приятное, сухое и колючее. Нона механически покатила байк по песку. Кэм бросила ей шлепанцы, и она сунула в них ноги, чувствуя пятками песок.

Камилла ничего не сказала. Она застегнула молнию на своей темной куртке, хотя вечер был теплым, и Ноне показалось, что она все поняла: ей тоже было холодно, гораздо холоднее, чем обычно после купания. Камилла скрестила руки на груди, как будто о чем-то задумалась. Нона была слишком пропитана жалостью и ненавистью к себе, ну и морской водой, и могла думать только, что Кэм, должно быть, очень злится на нее за крик, поэтому не осознавала ситуацию, пока они не выкатили мопед с причала и не провели его через столбики, которые не позволяли заезжать на пляж. Камилла внезапно остановилась. Прижалась к стене и задрожала. Нона чуть не уронила мопед.

– Кэм?

– Полотенце, – очень спокойно сказала Камилла, – и не кричи.

Нона собиралась возмутиться, но тут Кэм расстегнула молнию куртки, и Нона чуть не заорала. Тонкий хлопковый топ Кэм промок от крови. Верх ее штанов и вся куртка почернели, и капли крови уже не различались. Хуже всего было то, что кровь шла отовсюду – не из ран, пулевых отверстий или порезов. Кровоточила вся кожа.

Кэм быстро вытерла полотенцем обе руки. Полотенце стало ярко-красным.

– Кровавый пот, – сказала она неверным голосом.

– Позови Паламеда, – только и сказала Нона. – Паламед может это исправить.

– Нет, – ответила Камилла. Нона заметила, что ее губы стали такого же цвета, как кожа вокруг них – пепельно-смуглыми, а не цвета кожи или губ. Голос все еще оставался ровным и спокойным, но стал очень тихим и то и дело прерывался, когда она пыталась дышать.

– Он не может. Не это. Будет хуже.

– Но…

– Отвези нас домой, – сказала Камилла, – ты справишься. На байке.

Байк! Но Нона не могла возразить, что ее укачивает. Если Камилла говорила, что кто-то может что-то сделать, значит, этот кто-то был на это способен. Не то чтобы она часто такое говорила. Или вообще когда-нибудь. Ее поддерживала скорее внезапная вера Камиллы, чем уверенность в себе, – на самом деле Ноне очень захотелось в туалет. Паламед говорил, что такова ее смещенная активность. Нона села на мопед. Мужество почти покинуло ее, когда Камилла села сзади и очень крепко обняла Нону за талию. Нона поняла, что Кэм боится упасть.

Даже теперь Нона не понимала, как провезла Кэм по этим черным улицам, которых совсем не знала, – игнорируя все знаки и сигналы, медленно и с трудом сворачивая в переулки, разъезжаясь с одиноким грузовиком, нарушившим комендантский час, – он пронесся мимо, как огромная тварь из раскаленного ветра и шума. Но она это сделала, и это заняло вечность и не заняло нисколько времени. Камилла казалась очень теплой и сидела сзади очень ровно, сжимая ее крепкими руками. Она не отпускала Нону, и это было приятно, пока Нона не поняла, что тепло идет от крови, просачивающейся сквозь полотенце. Она собиралась поставить байк в гараж под Зданием, но Камилла с трудом прошептала:

– Брось его здесь.

«Здесь» было щелью за мусоркой рядом со Зданием. Кэм встала у стены, а Нона вкатила мопед в щель и завалила его коробками. Вышло очень аккуратно, и Нона была довольна, пока не вернулась к Камилле и не увидела смертельную бледность ее лица. Это спокойствие не было спокойствием Паламеда, просто Камилла берегла остатки собственной крови. В черной ночи переулка полотенце на животе Камиллы казалось черным от крови, а на одежде Ноны засохли кровь и морская вода. Она обняла Камиллу за плечи, и они побрели в гараж. Кэм дышала тяжело и свистяще. Странно было вообще слышать ее дыхание. Каким-то образом им удалось подняться по лестнице – лифт, разумеется, не работал, – и Нона еле сообразила, как стучать, так она испугалась и такой скользкой от крови себя чувствовала. Когда Пирра открыла дверь, Нона смогла только жалобно пискнуть:

– Нет, нет, нет, – как ребенок, каким она и была.

Но все же каким облегчением стала возможность передать ответственность Пирре. Пирра отнесла Камиллу в постель на больших смуглых руках, как будто Камилла ничего не весила, была меньше Ноны.

Пирра спросила:

– Что случилось?

И Нона рассказала ей. Пирра даже не злилась, но когда Нона сказала о глазах Кэм, Пирра посмотрела на Нону и сказала совершенно новое матерное слово. Это было такое необычное слово, что после Нона обменяла его у Чести на целых пять сигарет, так он впечатлился.

Пирра села, положив голову Кэм себе на колени, и разбудила ее. Заставила пить воду небольшими глотками. Кэм не открывала глаз, как сонное животное, но вода немного привела ее в чувство. Пирра говорила и говорила, тихо и ровно:

– Не теряй сознание, детка. У тебя танергический шок. Оживай давай.

Примерно через пять минут такого лечения глаза Кэм открылись, и она допила воду почти без помощи. Она позволила Ноне дать ей обезболивающее, но только крышечку, а не целый шприц.

В конце концов Пирра сказала спокойным, мертвым голосом:

– Никогда больше не делай этого, Гект, никогда. Слияние – это билет в один конец. Я произносила Восьмеричное слово, уж я-то знаю. Я бы помогла Паламеду спрятать его гребаную жизнь, если бы он не заимствовал твою задницу.

Камилла, лежа на руках Пирры, прикрытая ярко-алыми полотенцами, смотрела на Пирру так, будто Ноны вообще не было в комнате. Ее глаза были холодными, серыми и блестящими.

– Не говори ему, какая я слабая, – прошептала она.

– Он узнает, Гект. Вы убиваете друг друга.

– Это наш выбор.

– Он спросит.

– Ну так сделай то, что умеешь лучше всего. Соври.

– Гект, ты не слушаешь. Это убивает и его…

– Это было хорошо, – сказала Камилла и закрыла глаза. – Это было хорошо. Мы были счастливы.

Пирра сидела рядом, пока Камилла не заснула. Такого выражения лица Нона у нее никогда не видела. Нона тоже осталась с ними, разве что иногда отлучалась в туалет из-за долгого стресса.

Наконец Пирра велела Ноне пойти постелить себе постель рядом с Пиррой, на раскладном диване. Когда Нона спросила, поправится ли Камилла, Пирра сказала:

– Нет.

Но когда она увидела выражение лица Ноны, она натянула на лицо улыбку – искусственную, как будто собиралась раздавать конфетки, монеты или маленькие журналы, – и пояснила:

– Не бойся, мелкая. Я не имею в виду, что утром мы найдем ее мертвой.

Потом она пошла на кухню и налила себе немного чистого зернового спирта. Она подошла к заклеенному крест-накрест окну с бутылкой и стаканом. К изумлению Ноны, она раздвинула плотные шторы. Нона затаила дыхание. Стоя в синем сиянии, Пирра сказала окну:

– За Камиллу Гект, еще одну жертву беззаветной любви. – И опрокинула стакан.

Затем она очень мягко сказала свету:

– Я тебя не виню, нет. Он всегда искал, что бы еще на себя взвалить.

Потом Пирра устроилась на кровати, которую она раздвинула для Ноны, и выпила еще два стакана. Она дала Ноне чуть-чуть попробовать из второго по ее просьбе. Как Нона и думала, это было ужасно: вкус бензина и ощущение солнечного ожога на губах. Улегшись в постель, она продолжала вытирать губы, чтобы избавиться от этого вкуса.

– Если с Кэм все в порядке, – спросила она, – почему ты только что попрощалась с ней?

– С чего ты взяла, что я прощалась?

Нона открыла рот, чтобы ответить, но Пирра сказала:

– Не отвечай. Спи.

После этого купаний больше не было.

10

Впрочем, поход на пляж, когда там были люди и был свет, считался другим делом. Нона попытала удачу.

– Никакого пляжа, – сказала Кэм, вытирая посуду, – не понравился мне город сегодня. Пока я там была, в центре застрелили двоих. А еще кого-то вытащили из реки.

– Он утонул?

– Ему сломали шею.

– Отвратительно, – решила Нона и вдруг придумала: – Кэм, а я могу вернуться в школу вечером?

– В школу? Это зачем?

Нона попыталась придумать умную и убедительную причину.

– Табаско чем-то обеспокоена. Она говорит, что кто-то наблюдал за классом, и отказывалась пояснять. Я хочу убедиться, что с ними все в порядке.

Не то чтобы Камилла не восприняла это всерьез: на самом деле Камилла восприняла это слишком серьезно. Сведя темные брови, она поставила очередную тарелку на сушилку и поджала ногу: теперь она стояла на одной ноге, уперев вторую в бедро.

– Не в темноте. Не после сегодняшней стрельбы.

– Но еще не стемнело. И вообще небо теперь всегда светлое.

– Когда закончатся уроки, будет уже совсем темно.

– Но я помощница учительницы. Я несу ответственность.

– Я знаю, – сказала Камилла, опуская ногу и поднимая другую, – а еще ты отвечаешь за собственную безопасность. Взаимоисключающие вещи.

Ноне стало жарко и обидно.

– Трудно всерьез чувствовать ответственность за двух других людей, которыми я могу быть, – сказала она, зная, что это звучит сердито, и не понимая, как этого избежать, – я их не знаю. Но я чувствую себя очень даже ответственной за Табаско, за Чести, за Руби, за Утророжденного и даже за Кевина, и у меня не так много времени, ты знаешь. Может быть, те двое, которыми я являюсь, тоже почувствовали бы невероятную ответственность за Табаско и прочих.

– Одна из них точно. А может, и вторая. Но вообще я не про них говорила. Ты вообще-то кое-что должна мне, Стражу и Пирре.

В отчаянии Нона рухнула на мягкий коврик на полу, который они с Кэм использовали для растяжки.

– Кэм, получается, ответственность – это когда ты не можешь делать то, что считаешь важным?

– Да, – просто сказала Кэм, – давай не будем ждать Пирру и пойдем искать ужин.

Они пошли в рыбную лавку, где Нона с тоской смотрела на океан и слушала последние новости о беспорядке в порту, чтобы потом перевести их Кэм. Красивые девушки без оружия должны сидеть дома, утверждал торговец рыбой. Космический лифт взломали около часа назад, потому что почти всех солдат-лоялистов бросили на казармы, и старые рабочие ворвались в лифт с ключ-картой, чтобы угнать шаттл и улететь с планеты прочь. Большинство расстреляли, а шаттлов наверху все равно не было. Шаттлов вообще больше не было.

Когда Нона передала это Камилле, та сказала:

– Надеюсь, Пирра пойдет домой переулками.

– С Пиррой все будет в порядке, Кэм?

– Пирра умеет выживать.

Но Камилла позволила Ноне взять ее за руку, и они пошли домой плечом к плечу, с пенопластовым контейнером пряного риса и масляной горячей рыбы. Это было очень дешево; люди не ели выловленную в порту рыбу, потому что говорили, что она облучена синим светом. Еще они говорили, что синий свет еще и в воздухе, и носили против него маски, но Паламед утверждал, что это ерунда. Кэм съела большую часть рыбы и риса, пока Нона ковырялась в еде, а потом еще были фрукты, которые они не доели раньше. Тарелка Ноны осталась почти полной, несмотря на одну искреннюю попытку поесть и две попытки сделать вид.

– Еще три ложки и немного воды, – непреклонно сказала Камилла.

– Но я сегодня ужасно много съела.

– Ты ела кашу и мясной рулет.

– Я наелась, правда!

– Ты снова ела песок?

– Я не ела песок уже несколько месяцев, – возразила Нона, но потом добавила немного честнее: – То есть недель. То есть одну неделю.

В конце концов Нона пошла на сделку: она согласилась выпить стакан воды и съесть еще две ложки. В результате до второй дело не дошло, потому что раздался условный стук: пять коротких, два длинных (стук они часто меняли). Кэм разблокировала и открыла дверь, впуская Пирру.

Пирра выглядела ужасно. Темная кожа, присыпанная бетонной пылью, лоснилась от дыма, а в ржавых пятнах на лице Нона вдруг узнала кровь. Пахло от Пирры бензином и потом. Кэм сразу опознала красное и принялась ощупывать Пирру, руки, плечи.

– Кровь не моя, – быстро сказала Пирра и упала на стул около кухонного стола.

Нона встала и налила ей стакан ледяной воды из кувшина с крышкой.

– Спасибо, – сказала Пирра и осушила его залпом. Нона зачарованно смотрела, как дергается при глотках ее коричневая шея. Под подбородком, среди пыли и грязи, уже темнела черная щетина. Поймав взгляд Ноны, Пирра пощупала шею и засмеялась:

– Да, знаю. Гидеон всегда обрастал уже к середине дня. Секстус, можешь это убрать? Если помешать сальным железам работать, можно прервать и рост волос. Быстрый удар танергии ниже корня их заморозит.

Глаза Пирры лихорадочно блестели, а зрачки расширились. Нона даже не заметила, как Кэм и Паламед поменялись местами. Паламед закатал один рукав Пирры, посмотрел на скользкую кровавую корку и резко сказал:

– Нет уж, спасибо. Мне один раз довелось поработать с… телом вроде твоего, и я не хочу повторять это ради чего-то меньшего, чем кровоизлияние в мозг. Что тебя ударило в предплечье?

– Отлетевший кусок автомобиля. Они стреляли в полицию, и полиция ответила выстрелами из гранатомета. – Пирра умоляюще протянула стакан Ноне; Нона снова налила ей воды. – Не волнуйся. Я присела на корточки в общественном туалете и все сама сделала. В основном все уже готово.

– Ты…

– Спасла кого могла, остальных оставила умирать. Или гореть. Многие горели. Для них ничего было не сделать. Беда в том, что люди замечают, если ты не горишь. Там была толпа. Убивают и за меньшее.

Паламед ничего не сказал, только поправил несуществующие очки, недовольно фыркнул и легко провел рукой по руке. Нона в ужасе смотрела, как кровь отслаивается и исчезает, оставляя на руке Пирры длинный зигзаг чистого открытого мяса, который затянулся, пока они смотрели.

– Это беспорядки в порту? – спросила Нона. – Ты там была?

– Ты об этом слышала, детка? Нет. Это отголоски. Оказалась не на том краю города, вот и все.

– Начинается наконец-то? – спросил Паламед.

– Нет пока.

Пирра согнула руку, изучая бывшую рану, и взяла у Ноны холодный стакан. Ее пальцы оставляли на стекле грязные отпечатки.

– Смешно звучит, но пока нет. Они бросают в копов бомбы и орут всякую хрень вроде: «Никаких сделок, никаких лордов, никаких зомби» или «Копы продались зомби». Когда начнется, кричать никто не будет. Это гнев, а не страх. Ложные схватки. Там, откуда ты родом, женщины все еще вынашивают детей?

– В Шестом доме – только в исследовательских целях, – ответил Паламед.

– Я однажды принимала роды. До того как все начинается по-настоящему, происходит очень много шума и беготни. – Пирра выпила еще стакан воды длинным глотком и вытерла рот тыльной стороной ладони, не успев подумать, что делает. Увидев результат, она скривилась. Нона без просьбы принесла влажную тряпку, чтобы Пирра могла немного себя почистить.

– Херовый был день. Выкурю сигаретку. Обещаю курить в окно.

Нона замерла, но Паламед спокойно сказал:

– Не выйдет, Кэм их продала. Сказала, что это наш самый ликвидный актив.

Она ожидала, что Пирра ответит убийственным сарказмом. Пирра никогда не кричала, но Нона столько раз слышала крики своих друзей, что явно предпочла бы их. Пирра только глубоко вздохнула.

– Сколько она выручила?

– Может быть, треть стоимости.

– Какое потрясающее время, чтобы быть живым. Нона, милая, набери мне ванну. У меня даже грязь грязная.

Нона побежала в ванную, заткнула слив пробкой и старательно принялась строгать кусок мыла на мелкие хлопья. Ее даже не смущала необходимость склоняться над исходящей паром водой. Услышав мягкий голос Паламеда в комнате, она навострила уши:

– Я позволю Камилле осмотреть тебя. Расскажи ей то же, что и мне.

– Погоди, Страж. Я хочу, чтобы ты услышал это первым… не Гект. Останови ее, ладно? Попробуй ее удержать.

Нона выключила горячую воду. Не то чтобы она специально пыталась подслушивать: она все еще держала в руках овощечистку и пыталась снять самую длинную из возможных стружку мыла. Хлопья исчезали и растворялись в белой пене. Голова чесалась от пота.

– Господи, Пирра, просто говори, – услышала она голос Паламеда.

– В этом хаосе они нашли… кое-кого, кого поведут в парк.

Наступило очень долгое молчание, или Нона просто ничего не слышала.

– Я видела их две или три секунды, – продолжила Пирра, – в кузове грузовика. Трое взрослых. Темно было. Сказали, что отобрали их у копов. Спросила одного, он ответил, что они были в казармах, другой – что они так бродили.

Нона больше не могла ждать. Она открыла холодную воду, чтобы не умереть от жары, и подставила под струю запястья и ладони, как учила Камилла. Запястья охлаждаются лучше всего. Теперь она слышала только отдельные слова, пока Пирра и Паламед очень удачно не заговорили громче.

– Ты против двухсот мудаков с автоматами. Камилла против двухсот мудаков с автоматами, Секстус! Я знаю, что вы способны на какие-то нечестивые манипуляции с душами, но кем ты себя возомнил, хреновым Ли… Л-слово? Ты даже не его фрагмент, ты только начал знакомиться с теорией. Эти бедные идиоты, которых они схватили, даже не…

– Скольких ты оставила сегодня на сожжение, Две?

– Ты так говоришь, потому что хочешь причинить мне боль и потому что ты напуган, – холодно сказала Пирра. – А ответ, мой мальчик, таков: множество. Пока это множество не включает в себя тебя, меня и Нону. У нас троих и так достаточно проблем. Не заставляй меня повторяться.

– Пирра, они связывают им руки, суют их в эти клетки и обливают их бензином или керосином…

– Да-да, а потом поджигают, и это ужасно, и обычно кто-то в них стреляет, пока огонь еще толком не разгорелся. В толпе всегда есть кто-то жалостливый, Секстус, даже зомби пожалеет. И это не будут зомби. Выслушай меня. Я пытаюсь тебе объяснить, что мы с ребятами прочесали Зону С и не нашли ничего: ни тел, ни крови, никого из твоих. Даже никаких признаков того, что Эдем их там удерживал. Толпа просто срывает злость на паре несчастных идиотов – они либо сошли с ума, либо под наркотой, либо просто сказали что-то не то и дали кому-то прекрасную возможность убрать себя с их дороги. Ты сам знаешь, что таково было подавляющее большинство смертей в клетках после первой вспышки. Даже если это один из твоих, все равно Седьмой настолько пожрал их разум, что они даже не заметят…

– Дело не в лояльности Дому, – тихо сказал Паламед, – а в том, что три человека сгорели заживо.

Наступила долгая тишина. Нона издала несколько звуков, пока мыла нож, мыла руки, проверяла, есть ли сухое полотенце для Пирры.

– Удержи Камиллу сегодня вечером дома, – сказала Пирра, – и тогда я прощу сигареты.

– Ты знаешь, что у нее есть сводная сестра? Она тебе говорила? Это не мой секрет. Они очень любят друг друга. Камилла на десять лет моложе. Кики – член Надзорного органа, младший. Она была среди тех, кто вел переговоры с Ктесифонским крылом.

– Я не знала.

– Наряду с пятнадцатью другими лучшими умами моего Дома, – продолжил Паламед, – их привели сюда мои убеждения и приказы Камиллы. Они мои коллеги, мои друзья. Моя семья… Люди, которых они посадят в клетки, тоже чьи-то друзья и родственники.

– Удержи. Камиллу. Дома. Сегодня вечером. Это все. Никакого героизма. Мне плевать на сантименты. Просто делай как надо. Не надо эмоций. Делай.

– Сегодня вечером я ненавижу почти все человечество, – устало сказал Паламед.

– Это эмоция, – резко ответила Пирра, – прекрати.

Паламед, казалось, не заметил, как Нона прокралась обратно в кухню, вытирая руки. Он нырнул в спальню. Осталась только Пирра, которая стянула с себя окровавленную рубашку и кинула ее в раковину отмокать. Пирра с обнаженной грудью, настолько изъеденной шрамами, что Камилла и Паламед не смогли выяснить их происхождение. Нона всегда чувствовала себя очень мягкой и нежной, когда видела Пирру без рубашки, и любила обнимать ее сзади, вжимаясь лицом между лопаток. Но сегодня вечером она просто смиренно сказала:

– Можно на пять минут выйти в коридор?

– А Камилла разрешила? – Пирра подняла одну бровь.

– Нет, но я хочу посидеть около триста второй двери. У них есть радио, а у нас нет.

– Звучит безобидно. А почему Камилла против?

– Она говорит, что они маньяки.

– Иди. Дай пять. Я не скажу ей, если тебя не подстрелят.

Нона отперла дверь и вышла наружу на цыпочках, хотя ей и разрешили. Желание послушать радио было не совсем обманом. Она знала, что, если останется в кухне, рано или поздно снова встанет вопрос оставшейся ложки еды, а ей хотелось минутку погулять и подумать. Свет в коридоре был приглушен, прохладный линолеум прилипал к ногам при каждом шаге, от конденсата оставались идеальные нона-образные следы.

Окна старательно закрывали и заколачивали, поэтому она не могла взломать одно из них и подышать свежим воздухом, так что она слонялась возле двери номер 302. Радио говорило что-то скорбное, что она не могла толком перевести – без движения губ и глаз понимать речь было куда сложнее. Она уселась в темном сыром коридоре и предалась раздумьям. Что, если бы ей хватило смелости спуститься в гараж и посмотреть, хватится ли ее кто-то? Но это походило на предательство больше, чем ей бы хотелось.

У двери номер 302 она нашла окно, которое не заколотили, а только заклеили, и она сумела открыть его просто руками. Солнце село. Ночь посинела от сферы, висевшей над городом. Когда этот свет коснулся ее глаз и губ, ей стало легче.

Это был секрет, который Нона хранила от Пирры, и Камиллы, и Паламеда, едва ли не единственная ее тайна, но слишком уж красивая, чтобы ее раскрывать. Она знала, что сияющая сфера, висящая над городом высоко в космосе, спровоцировала беспорядки, пугала людей, стала причиной блокады порта, заставляла бросаться под автобусы и утверждать, что конец света близок. Она сделала ужасной жизнь всех вокруг, и из-за нее у Паламеда и Камиллы были такие серьезные, задумчивые лица, и Пирра приклеивала на плечо дополнительный никотиновый пластырь, как только туман рассеивался и большой синий шар появлялся в небе.

Но Нона любила синюю сферу так же сильно, как и все остальное. Только она слышала, как сфера поет.

– Спокойной ночи, Варун, – сказала она.

Она на цыпочках двинулась обратно по коридору – здание сегодня замерло, как будто вжалось в темный угол в надежде, что его никто не заметил, – и открыла дверь, стараясь быть как можно тише. В прихожей никого не оказалось. Из ванной доносился плеск. На цыпочках Нона прокралась в спальню и увидела там Камиллу перед диктофоном и включенной лампой. Камилла сидела, обхватив колени, прижавшись к ним подбородком и уныло глядя в пространство.

Нона легла на матрас. Увидев уставшую и грустную Камиллу, она внезапно тоже почувствовала себя грустной и уставшей. Повинуясь наитию, она раскинула руки, и Камилла неожиданно легла рядом и позволила себя обнять – не то чтобы крепко, но она разрешила положить на себя руку. Было жарко, но Нона не возражала.

– Кэм, – прошептала Нона.

– Что такое?

– Я могла бы пойти ради тебя в парк, – прошептала Нона, отчаянно пытаясь выбрать правильное слово, сказать то, что нужно, выразить правильное намерение, – я могла бы помочь, правда. Ты знаешь, что происходит, когда меня ранят. Это должно чего-то стоить.

– Это и есть твой план? Получать увечья?

– Ну, это может их напугать. А умирать я не боюсь. Правда, Кэм, я не…

– Почему? – спросила Камилла.

Нона задумалась.

– Это как отпускать руки на турнике и падать. Мне не нравится мгновение перед тем, как ты разжимаешь руки, и не нравится падать. А отпускать нравится.

– Я не отпускаю. У меня ничего больше нет.

Нону это поразило – сама идея того, что Камилла, Камилла, которая столько умела и могла, сводила себя к одной-единственной вещи. И еще ее поразило то, что кому-то может не нравиться ощущение невесомости, когда твои пальцы соскальзывают с металла и ты повисаешь в воздухе без всякой поддержки. Рука Камиллы нащупала кончик ее косы и вцепилась в нее, как в поводок или страховочный линь, как будто Нона правда могла упасть.

Она наполовину заснула к тому времени, как Пирра закончила мыться (и дважды сполоснула ванну); это означало, что теперь очередь Ноны идти в ванну. В полусне она разделась и заснула бы в воде, как только в нее залезла, если бы Камилла не сидела рядом, говоря время от времени:

– Пока нет.

Это не давало ей уснуть, потому что было бы ужасно глупо утонуть в такой момент.

Совсем засыпая, она натянула рубашку, в которой спала, и, спотыкаясь, вышла из ванной, ничего не осознавая. Пирре пришлось сказать:

– Нона, не доводи Камиллу до сердечного приступа.

Нона проснулась настолько, чтобы лечь и начать застегивать рубашку снизу. Добравшись почти до верха, она глубоко заснула.

Иоанн 5:18

Во сне пришла ночь, или то, что она сочла ночью. Они лежали на вершине холма, и он показывал ей созвездия, которые они могли бы увидеть, если бы не плотное зеленое облако и не мягкие хлопья пепла. Они лежали голова к голове, глядя в ту часть неба, где был виден – а точнее, не виден – Южный Крест. Звезды казались милыми и знакомыми, но она не знала их имен, хотя они крутились на кончике языка. Она спросила его, почему крест называют Южным. Он сказал, что это всего лишь одно из названий, но эти звезды расположены крестообразно и видны только из Южного полушария. Он сказал, что, когда он был маленьким, его учили, что это якорь корабля. Он сказал, что ему так больше нравится. Ему нравится думать, что Млечный Путь стоит на якоре и никуда не может сдвинуться. Сказал, что в детстве он ненавидел перемены, любые.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Юлии Назаровой.

Вернуться