Лаверий Упдов
Приключения трупа

А.Р.

ЭТО – ШЕДЕВР!

Да, эта книга – новый шедевр мировой литературы.

В ней столько небывалого, мудрого и загадочного, что, возможно, пройдут годы, десятилетия, столетия (кто знает?), и каждое поколение будет находить в ней новые достоинства.

Перед нами – волшебная шкатулка, полная драгоценных, хотя иногда страшных, бриллиантов. Объяснить их так же нелегко, как одному человеку познать мир: их нужно изучать долго и сообща.

Кто из нас не боится смерти?

Только бездумные счастливцы, не способные отличить покойника от живого тела!

За чтением "Приключений Трупа" распознать мертвеца трудно и несчастному. Но страх от этого не убывает: в мыслях он растет.

Эта книга – удивительные похождения мертвеца среди живых.

Она – веселая, жуткая и похожа на сказку, но в ней почти нет невозможного. Многое такое происходит и в жизни. Да, кажется, это – полное собрание случаев с мертвецами! Вспомните любую свою историю с покойником и наверняка найдете ее в этой книге.

Но вместе эти истории порождают еще более чудесные события, и так получаются "Приключения Трупа", где невероятное, но бывшее превращается в вероятное, но небывалое.

Трупы захватывают власть. Чудеса?

Нет! Наш прозорливый и, может быть, гениальный автор не только предсказал такой поворот истории, но и обрисовал путь к столь ужасному исходу. И он рискует стать пророком! Не секрет, что уже сегодня мертвые влияют на земные дела сильнее, чем миллионы живых: их завещания исполняются, как приказы, их памятники собирают толпы, их кладбища захватывают города…

Хотел автор или нет, но эта книга – грозное предостережение: культ мертвых поставит их над нами.

Знакомая опасность: механизм покоряет своего творца. Кстати, в "Приключениях Трупа" мертвец с приборами выполняет и роль машины. А если машины и трупы объединятся против людей?

Невероятно? Но и полеты в космос казались сказкой. Зато причина для союза у них есть, и она прослежена автором этой книги: мертвецу от машины нужно "оживление", а машина получит от покойника тело, в котором ей отказывают живые люди!

История знает два десятка способов обращения с покойниками.

(продолжение статьи А.Р. см. в конце книги)

ПОКОРЕНИЕ УСТУПА

И ДРУГИЕ ЛИХИЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТРУПА

Сочинение в прозе

в позе стихотворения

о пользе захоронения

населения в навозе

Собрал из мистерий и пересудов

контргенерал Лаверий Упдов

ЗАГОЛОВКИ В НОМЕРОВКЕ

I. ИСЧЕЗ – НАОТРЕЗ

II. ЖИВОЙ, ДА НЕ СВОЙ

III. ПРИЧИНЫ МЕРТВЕЧИНЫ

IV. ОТРЯДАМИ – ЗА ПАДАЛЬЮ

V. ОВЛАДЕЛИ – В ПОСТЕЛИ

VI. КРУЧИНЫ СКОТИНЫ

VII. СМОТРИНЫ КОНЧИНЫ

VIII. БЕДНЯЖКА И БУМАЖКА

IX. БУКСИРЫ ИЗ КВАРТИРЫ

X. ПО ДОРОГАМ – К МОРГАМ

XI. ПОД НЕУМЕСТНЫМ АРЕСТОМ

XII. ПОПАЛ НА ФАЛЛ

XIII. СЛЕЗ С НЕБЕС

XIV. МУКИ В НАУКЕ

XV. ЛЮБОВЬ И МОРКОВЬ

XVI. НЕУДАЧНЫЙ НОВОБРАЧНЫЙ

XVII. РЯДОВОЙ НА СТРОЕВОЙ

XVIII. БОЕВОЙ ГЕРОЙ

XIX. ИЗ ДРАКИ – К КЛОАКЕ

XX. БЕЗ ЧУВСТВА – В ИСКУССТВО

XXI. С УРОДИНАМИ – НА ПОДИУМЕ

XXII. РАБОТЯГА – В ПЕРЕДРЯГАХ

XXIII. НЕ ЖИЛЕЦ, А ДЕЛЕЦ

XXIV. ЛУКАВЫЕ РАСПРАВЫ

XXV. ДИРЕКТОР ПРОЕКТА

XXVI. ИЗ НЕЧИСТОТ – В ПЕРЕВОРОТ

XXVII. НЕ ЖИТЕЛЬ, А ПРАВИТЕЛЬ

XXVIII. СВЕРЖЕНИЕ ГЕНИЯ

XXIX. У МУХИ В ЗАВАРУХЕ

XXX. И МОРГ, И ТОРГ

XXXI. МЕТАМОРФОЗА ОТ НЕВРОЗА

XXXII. РВЕНИЕ К ПОГРЕБЕНИЮ

XXXIII. В КАТАФАЛКЕ – К СВАЛКЕ

XXXIV. КЛАДБИЩЕ НА ПАСТБИЩЕ

XXXV. ЖИВИНКА НА ПОМИНКАХ

XXXVI. УКЛАДКА С ПЕРЕСАДКОЙ

XXXVII. НАДМОГИЛЬНЫЕ ИДИЛЛИИ

XXXVIII. ИСТОРИИ БЕЗ ТЕРРИТОРИИ

XXXIX. ОЖИЛ НЕГОЖИЙ

XL. СКАЗКА С НАТАСКОЙ

I. ИСЧЕЗ – НАОТРЕЗ

1

Во вторник полковник Труп исчез наотрез, как упал в провал земли, канул пьяным в воду или в суп – или в непогоду метели унесли с постели.

Не зря предрекли ему, дуря не по уму:

– Жил – видели: гож. Но не знаем, как помрешь. На кителе жил не разберешь. А вот пойдет гнилая слизь – берегись!

И оттого его история – сказка с натаской, но без территории.

Случилась она неизвестно где, как вошь по пороше заблудилась в хорошей бороде: и не простудилась, а кругом – сырость, и не репей, да и не холка, а тесно ей и колко, и не одна, а с притопом, но одиноко ей и скопом. Сама – ком больше изотопа, а не найдешь без бинокля, не возьмешь без ума и не поймешь без микроскопа.

Ни дать, ни взять – карнавал загадок: муштра генерала достала, для разрядки лег, как без ног, на кровать, но сыграл в прятки, и игра не подкачала, а увлекла в осадок – не много и не мало, а не счесть у порога отгадок.

Но порядок есть порядок: хоть плоть в утайку рада поиграть, байку надо рассказать!

Не ясно, правда, в каком году был на виду тот несчастный вторник, а не среда, когда шалопутный полковник припустил вперед и угодил в сложный поворот светил. Но с попутным ветерком на темени можно унять и ход времени. Куранты бьют, как выстрелы, а варианты ведут – к истине: многочисленны, как пистолеты, значит, и тут задача – не без ответа. Взвод стрельнет наугад в сад, разнесет тын – а один солдат без промашки попадет в апельсин!

А труд писак и суд перетрут бумаг – пуд!

И глядишь, в случайной бумажке не знакомую мышь найдешь, а искомую, тайную вошь!

Поэтому надо писать о Трупе и так, и сяк, и вкупе.

Поэту отрада – скорее допевать свой пустяк и отдавать в печать за пятак.

А правда – длиннот ряд, лотерея без нот и наград: коли кавардак событий не иссяк, то не обмяк и град тирад.

Всяк косяк плывет за судьбой под водой и поневоле обогнет маяк: пройдет без всплытий и предпочтет мрак!

2

Не досчитались его в среду, к обеду.

А был зван: хулиган, да должник – постыл, да золотник!

Сначала догадались, что у него – зависть к соседу.

Из-за сала.

Но свинью свою не резали: не трезвые!

И сомневались:

– Не рано ли?

А глянули в календарь и ахнули, как встарь:

– Сгинул во вторник – покойник!

– Не мину ль заклал? Не к праху ли?

Заспорили:

– Да горе ли?

– Учти: почти генерал.

– Не в сети ли попал?

– Погоди! Не из мелюзги!

Впереди – не заметили, позади – ни зги.

И жалость разбежалась – аж мозги, петли за петлями, раскалило горячо. Едва ли затосковали, но выходило, было о чем. Человека упустил за стеной – не жука в кармане пальто: кумекай, пока не остыл, а не то – потянет за собой. А на что?

С того испугу и пыл рос, и вопрос:

– А кто его, бандюгу, порешил? Или занес?

И вот, от ворот до ворот, от земли до запруды, пошли пересуды.

3

Видели соседки-шептуньи: накануне открылась дверца его обители и сошел он с курса под уклон, как козел без кола с межи или сердце с пульса. И, скажи на милость, ни с того, ни с сего споткнулся о свои объедки и – вернулся.

Не мила, а позвала постельная диета. Довела! А это – смертельная примета.

Но она – не одна.

Днем на крыше ворон трижды каркнул, крылом шаркнул и заодно ласточка – ишь ты, лапочка – тише вора в окно – шасть подарком и – играть на кровать, где лежал перестарком мерный метр – тоже верная к беде примета.

А как позже без пяти генерал снова покажись на пути, конь и облизнись: всего обнюхал. А для чего? Не вилы, однако, не слизь, не супонь – рубака, а не овес! Аж корову прохватило – понос! И собака взвыла натощак, и не гордо, а так – мордой к брюху, как в разруху.

– А боле, – сказали шептуньи, – едва ли что ли видали. Не вруньи. Был из чудил: хам и шулер. Жил – не сосед, умер – не покойник, знать, и нам знать не след, где пригрет полковник!

Но под настроение признали видение во сне: гроб – в езде по воде, а у палубы – святитель, и греб – вдвойне:

– Ищите, стало быть, на дне!

4

Но охотники рассказали другое: и одно – трое.

Дело приспело в лесу, а не в реке, и шумела не вода за стремниной, а ежевика с малиной.

Когда на привале расстилали они на пни потники и открывали на весу вино на коньяке, то услыхали, как трещали под ним, таким тучным, кусты, опилки и сучья.

На волоске с половиной от страха посчитали неряху дикой скотиной, похватали шесты и крючья и закричали:

– Ого-го!

Но не увидали никого.

Побросали туда бутылки и палки – брали на испуг.

А в ответ – не дуплет, а тишина пошла унылым волоком: без следа, как стрела и утюг.

И вина было жалко: не дичь в кулаке, не бурдюк, но и не бурда в ларьке!

И вдруг – бам! – колокол сам едва зазвонил вдалеке, а был не ровен час, а два с полтиной. А это – примета с кручиной!

И тут же сыч заголосил хуже и реже: то ли вой из-под бревен, то ли от боли плач – словно живой полковник-усач! Так кричат, когда режет вас враг, уголовник и врач:

– Не виновен! Ой-ой-ой! Не напортачь!

Пальнули из двустволок по туше. Да звук от пули забрел глуше и выше, вбок и в тыл, и поплыл без зацепки по кругу, и так был долог и ныл, что уши зажимали друг другу – попали, слышимо, на отскок в кол из стали или в крепкий дуб, а не то бы ушел из чащобы в труп.

Побежали за ним наперерез, в дым, без дороги – не рохли, да промокли ноги, а на суше лес исчез, как отсохли уши.

5

Драчуны отвечали, что повстречали его в поле.

Но дали клятву, что ничего не нарушали, а самого не признали – поспешали на жатву:

– Нам – не вам: карачуны на воле – ни к чему. И на огни не мани. Да и бьют тут надысь на авось, а не в слизь, не наскрозь, а всклизь.

Бормотали, что им с него – ничего: дали по роже молотком, но – любя. Посчитали его своим двойником:

– А молодец – боец бойцом, и похожий на себя лицом. Мы – из тюрьмы, а ему шили проверку, да по всему, не уследили, что смел, и тыл не прикрыли. И кулак имел – в силе, а шаг – что два, но мерку – не прихватили.

Твердили, что бил по мозгам, как рубил дрова, молотил по зубам, засадил в глаз и пережил экстаз.

Уголовник с пеной у рта стонал:

– Сволота! Шпынял по рогам с разбором, как сам полковник по военной тревоге. В пыли совсем очумели – еле унесли ноги косогором. А достал плеть – подгонял приговором: "Сучьи грабли! Лучше умереть по случаю в поле, чем по-рабьи хиреть в бабьем подоле!"

За рассказом рвали материал на груди, как металл на помосте – разом трещали кости.

Уверяли, что не убивали:

– Погоди, не суди! Когда удирали, генерал дышал в китель. А пропал в беженцах – ищите на складе. Учтите, дядя всегда мечтал зарезаться на параде.

Но наводка по гряде не помогла и прополке. Мало бить со зла по воде сковородкой: прыть без штурвала – нить без иголки.

А склад с поклажей сгорел от земли до крыши – не нашли ни тел, ни лопат, ни даже – мыши.

6

Три попытки подсказали: нет на свет и слух и рука далека – бери без ошибки след на нюх – на дух мужика.

У ловца не зря на овале лица ноздря!

Повели у земли носами, осторожно подмели усами ров – шагов на двести – и расковыряли придорожные вести.

Запах пропащего и глину сохранял плащ его – да сгинул в лапах у перекупщика, что сторговал его за бесценок – за пальто натурщика – у одного ключника, взятого за хрящ у вороватого грузчика, которому горе-генерал проиграл в пристенок рельсы, когда подбивал попутчика к скорому рейсу на море, душистое от пенок, а поезда стояли в заторе из-за пушистых расценок.

Тогда, сказав, что говорящий – не прав, поймали у рва за рукава из кружев гулящих подружек, и три девки-однодневки признали вслух, что до зари услаждали своего любовника и дух от того полковника – не ромашка на вспашке, а бражка. Ожидал, прошептали, к площади машину и срывал с ними по очереди малину.

– С такими, – проворковали, – и захудалая вонь – разудалая гармонь! А снял генерал левака – и не тронь: погнал наверняка в огонь!

Добавляли девки, что вначале шагали со спевки, собирали цветы, откопали и гриб, да вдруг сшиб в кусты аромат, дремучий, как туча, испуг, сапог и мат:

– Но просвистал нахал между ног, как под одеждой ветерок: не сыскать и с овчаркой. А жалко! За ним – должок, а не дым из корыта!

Поправляли за прядью прядь – уточняли:

– Вранье! Наш дядя не имел ни подарка, ни корыта!

– А мое? Напрострел изрыто!

Объясняли детали:

– Кабы ромашил ваш маршал с дояркой немытой, по коровьему маршу от бабы накрыли бы простофилю, как солдата в самоволке. А так – что ему, помойному волку? Наши ароматы – нештяк: греют, как лучшие, но – не летучие. Номер – дохлый. Помер пахучий без расплаты, и не в вонючей куче, а в сохлой. Или, скорее, убили в автомобиле!

7

Балуй – не балуй, а выдаст – поцелуй!

Случилось, что на вокзале, где торговали распивочно и на вынос, ошибочно, не любя, поцеловал отъезжающего женатый дед, амбал, живучий и в беде, как земная твердь, а не фифка, тощий и бородатый, как заливная щучья гривка.

Лохматый старикан утверждал, что стакан – мера, и называл себя провожающим офицера на морскую помывку.

Вспоминал, что отправлял, тоскуя, как на смерть, а полагал – к теще на блины да на побывку.

Сели на рельсе, пели от хмеля песни, как умельцы.

Кутили без бормотухи – пили наливку и мус от преданной дедовой жены-старухи:

– Губы полководца на вкус были кислы: не квас, а плешь или мослы канатоходца, что допрежь для смеха едали с голодухи. А доехал едва ли, раз куски поврозь и в мыле сквозь зубы валились, что волоски с башки, известь со стены или с облезлого козла шерсть. И икал, небось, как самосвал на подъем. А честь? Не при нем! Для резвости – не гож. Молодежь пошла: и мерзости не пригубили, и на трезвого не похож!

Упрашивал его дед остаться. И не на танцы, а на обед:

– Для того, чтобы по-нашему, особо, лапти доплести. Да куда там ребятам до мастерства! Не в кости! Ему в пути ни к чему вдругорядь ни дрова колоть, ни полоть у межи, ни рубежи охранять. Хоть власти не пусти, хоть трава не расти. Хоть морошка. А на подножке вагона он да скажи: "Умирать – не лапти ковырять: лягте на лавке и лапки – задрать!»

8

К общему удивлению, и от полковника получали вести: с почтою, оживлением и даже приветом от любовника чужой невесте.

Читали и над конвертом вздыхали, как над паршой:

– Накропал неровно, словно крале: с камуфляжем и большой душой!

Сначала писал, что проезжал город. Намекал, бродяга, на голод, а бумага источала пары икры.

Гадали:

– Не облизали ли осетры?

Потом оповещал, что пристал в другой и здоров, отыскал и кров со столом, и дворец с королевой.

А писал, удалец, как левой ногой иностранец.

Предполагали:

– Не больной ли дрожал палец?

И вдруг – телеграмма с полустанка:

"Аврал! Драма – не пьянка. Хрясь – и нить оборвалась. Фюить! Алкаш подкачал. Без кошелька. Хоронить монеты нету. Пока. Недосуг. Ваш друг.       

Наследники – вскачь, за передники и – в плач.

Заказали портрет и букет.

Собрали от тоски на венки и ленты.

Послали аккредитив.

Ждали момента.

Но узнали по радио: жив. Ссадина! И – обругали:

– Рвач! Гадина!

Проверяли в зыбкой надежде:

– Ошибка? Едва ли.

– Прежде или теперь?

Из-за неточной почты не желали потерь.

И вот следом – письмо:

Пообедал. Люби́м. От забот отдыхаю. Весной – красным-красно. Люди – перегной и дым. Но одна – нежна. Хата – с краю. Опять нужна доплата. Ерунда. Будем помирать – тогда и горевать".

Подсчитали сроки строже – и не рады: телеграмму и драму отправляли позже. От мороки зашептали по углам:

– Правды – ни там, ни там.

– По̀ миру нам, бедноте, без пути пройти присудят в награду за килограмм усилий.

– Померли те люди, что правду любили!

Затем – еще одно письмо:

"Всем, всем, всем. Люблю горячо. Загораю у огня. Ай-лю-лю бедламу. Разъясняю телеграмму. С краю – немножко оплошка. Хоронить – не меня, а монету. А нету – кошелька. А нить – от трусов. Коротка была. Хвала, здоров".

Закричали:

– Здрасьте! Вот-те раз! А вздыхали о живоглоте!

– Без морали дикобраз!

И от счастья отозвали заказ на букет, портрет и раму.

И вдруг – телеграмма:

"Проклятый головорез исчез без оплаты услуг. Обратиться в больницу. Друг.

А за ней – иная, переводная, доплатная, из-за границы, но страшней:

"Погиб героем, без боя, в походе, от своего. Ушиб или в роде того. Без валюты – круто".

А прямо за той, ужасной, очередная:

"Одна телеграмма вручена не туда".

А какая, не ясно.

Беда!

А куда она адресована? Кому уготована?

И почему возвращена?

Из пыли стена!

– Ну и ну! Происки! – завыли на луну – все.

И засудачили о незадаче, о себе и о судьбе покойника.

И – ну крутиться, как спицы в колесе!

И – ну на поиски полковника!

II. ЖИВОЙ, ДА НЕ СВОЙ

1

Искать труп – не суп хлебать: невпроворот кладь.

Мертвый предмет мордой привет не передает – гордый!

А вот живое хватать – что мочало мять: на такое никто – не твердый!

И оттого сначала предположили, что пропавший – удал и в силе, здоров, но удрал подальше от врагов.

И опросили – его друзей.

Но получили от них рой дурных вестей.

Один пробурчал, что кретин не умрет без прикола.

Другой протрубил, что тот дебил полон идей и если пропадет, то из мести уведет за собой города и села.

Третий заметил, что сущий урод – всегда веселый, но идущий по следам мед не пьет, а везет по усам.

Четвертый изрек, что мертвый он будет опасней живого, но срок не истек и люди должны не пугать власть басней о нем, а любого, кто в пальто под стать и в масть лицом, сажать без вины в дурдом.

– Но у подлеца, – предупредил он, – ни рыла не видать, ни лица!

И больше, кроме: "И в дурдоме не трожь его!" – не узнали от приятелей ничего хорошего.

Затосковали искатели горше страшного, издали смех невпопад и стали опрашивать всех подряд.

Тайком, в темноте, обошли врагов.

Те прямиком сказали, что охломон – жив:

– А сбежал генерал от долгов и чужих жен. Из-под земли бы достали, но – вооружен. Нищий – очень, а тыщами ворочает. Вам – едва ли найти. Нам – не по пути!

Втихую, как в плохую кастрюлю, заглянули к Трупу на работу.

Там затянули скупо, не в охоту:

– Чубатый – беда бюрократа. Ходит сюда вроде по субботам, за зарплатой. А сейчас – среда: рано. Вначале и увольняли, да профсоюз твердолобый спас хулигана. А чтобы хам сам с нас груз снял, шанс мал!

По секрету нашептали, что бездельник пустил в распыл смету на ракету без винта, но не внедрил ни гайки, ни болта. Изобретал зато и без денег, но хуже не слыхали: то металл для пайки аномалий, то веник для водородных деталей, то посуду для голодных, то чудо-мужа для бесплодных гениталий:

– Отшельник, а пропал – от прыти! Ждите событий!

Побывали и у полковничьей крали.

Состояла веселой горничной при генерале и изображала игрунью: встречала с голой грудью без размеров, а под одеялом скрывала от мух двух младших офицеров, уплетавших глазунью.

Но кавалеров называла сволочью и пробой материала:

– Нахватала чудил в суете, а оба – не те!

И с горечью кивала соском на подоконник:

– А полковник – изменил. Прокатил с ветерком без коляски. Погубил свою мамзелю. С неделю даю без ласки!

Рассуждала – давала совет:

– Ловкий шулер – для страховки умер. Кидала! В кювет! От своего и подлог – вдвойне: лег на дно, а по губе – мне! Возьмите его за китель, нет, за хребет, а заодно скажите: жду. Себе на беду. Хмурая, как купюра. Дура я дура!

После крали гости посещали многих: обивали пороги у знакомых и свойственников, у законных родственников и пугливых свидетелей, у говорливых радетелей беглецам и очевидцев интриг, которые в разговоры не вступали, а представляли в лицах: "Вам – фиг!"

И вскоре осознали, что заплывали из моря в лужу: что живой Труп, как гнилой дуб, никому не нужен, что ему и враг, и подхалим – что пятна чужой плоти и кожи, а им в охоте на бродяг бесплатно никто не поможет.

И тогда передали в эфире и шире, что потеряли без следа чубатого молодца, творца и любимца женщин, и не проходимца из деревенщин, а бойца, проповедника и богатого наследника – не меньше.

И обещан, мол, за находку и стол с хлебосолием, и сад орхидей, и, более того, вклад на разработку его идей.

Призыв – не допрос: красив и богат!

И принес результат: Трупом назвались лучшие люди, видные и не пьющие.

Однако зависть – орудие, присущее глупым зевакам – исказила правосудие до обидного брака.

2

Голодный ученый принародно, для всего света, провозгласил, что Труп – это он, что не туп и наделен даром, а для старых и облеченных его любовью изобрел эликсир здоровья.

А на раздольный хлебосольный стол и бровью не повел.

Но при вручении направления на работу заглотнул орхидеи и вместо известной идеи изрыгнул на стол рвоту.

Получилось, что едва неуклюжий нахал прибрал к рукам права на особое пособие, тут же доказал, что сам – обреченный на хилость ублюдок, а изобретенный настой – пустой предрассудок.

Ради морали невежде в награде отказали:

– Прежде, – втолковали, – лечи свой желудок, а диплом во врачи и ключи от хором получи потом!

3

Молодой политик признал на демонстрации, что – не юнец, а Труп, отец и пуп нации. И не меньше.

Заверял вдогонку, что – не больной паралитик, а любимец женщин.

И каждую мать своего ребенка призывал, как отважную женку, голосовать за него, а не его противника – циника и подонка.

Обещал за успех гостинец для всех: материал на пеленки и сад.

Но сыграл – невпопад.

Бывшие крали Трупа собрали группу избирателей, поймали говорившего как предателя и клопа и – разодрали на нем одежду до пупа и ниже, а между тем кричали:

– И стати оторвем, и совсем забьем!

– Хватит брюхатить! Кот бесстыжий!

Но раздев пылко, отступали с ухмылкой:

– Не тот!

– Не на дев женилка!

– Не любимец, а проходимец!

– Не кот, а пес!

И хохотали – до слез.

А прогнали – не отдали ни трусов, ни голосов.

4

Ветеран без мундира доложил, не тая:

– Полковник – я. И громила, и любовник, и задира. Сила – моя. А угодил в тыл – от ран, из-за командира.

Предупредил, что суров и зол, раскрыл вещмешок, предъявил наган и попросил кров и стол.

За столом заговорил о привале, схватил котелок и уполовник, но зацепил крючком шиповник в бокале, уронил горшок с борщом на сапоги и обварил кипятком мысок ноги.

Подбежали к нему со сноровкой, сняли сапог, бахрому, носок – и прочитали татуировку:

"Бьют – беги, командиру – клистир, миру – мир".

На ожог наложили компресс и жгут, но интерес к верзиле сменили на слова для простофили:

– Приютили артиста – оголили пацифиста. Катись ты!

И от свиста из нагана ветерана засеменили два таракана.

Подшутили и над ними, игрулями с шальными пулями:

– Кино!

– Аврал!

– Давно не стрелял!

5

И таких самозванцев развелось, как городских собак и голодранцев, которым натощак обещали кость.

И от тоски двойники желали и медали, и коня, и с конем – прыть. И с задором верещали:

– Живьем меня не зарыть! И огнем не спалить!

И воочию развивали волчью сыть.

Чаще других выступали тишайшие с виду, но неряшливые и мычавшие, что сохраняли в груди незряшную обиду.

Среди них бывали и непризнанные таланты, и замызганные коммерсанты, и отважные лейтенанты, и продажные депутаты: осознавали, что небогаты, не попадали в золотую струю и – излагали по чутью чужую повесть, кивали на державу и претендовали на доплаты, но не по праву и не за совесть, а на халяву.

С воем присвоить на славу имя, без забот пристроить рыло в газету – вот что руководило ими: на то и это!

Ходила и другая разгадка самозванства: не простая, но бередила пространство – с постоянством.

Словно сам Труп любовно собрал своих в клуб: образовал по углам артели для беспорядка и драм.

И цели – приспели: не от того, что ропщет или псих, а якобы возмечтал, чтобы воспели его особу как всеобщий и одинаковый идеал!

Или впал в неуместную диверсию за лестную пенсию!

И урок, получалось, жесток: искать живого – опять подбивать любого не на жалость, а на агрессию!

Так ли, сяк ли, а родные и иные искатели не обмякли и не взвыли сгоряча на боль от неприятеля, а соорудили сообща совет и решили:

– Чтобы иссякли в силе пробы на роль живого беглеца, нет другого пути, как найти и принести на свет потайного мертвеца.

Приложили печать и постановили: искать до конца!

6

И вдруг – эпизод: навстречу идет.

Тот!

Берет за плечи, как коня за круп, и – на испуг:

– Я – Труп!

Ему:

– Ерунда. Докажите.

А он:

– Ни к чему. Умерщвлен.

– А почему говорите?

– Я – вода в сите. Вытекаю.

– А поймаем? Чревато!

– Моя хата – с краю.

– Где? Покажите.

Отвел носок и изрек вбок урок:

– Везде и нигде. Не ищите у дыр пол, у начал запал, а у пчел пуп. Познал мир – нашел труп, нашел труп – исчерпал мир. Тайна – случайна и не нужна, а разгадка важна для порядка, но секрет – рассвет, а расчет – убьет.

Помолчали.

Покивали:

– Плетет!

– Не тот!

Невзначай пробормотали:

– Каково? Чай, за воротник заливали?

Не сказал.

На груди у него сверкали медали.

– У менял достал? Али украл? Почитай, генерал!

И на это ответа не дал: изображал, что – крут.

И тотчас – прогнали:

– Ну, иди, плут. Ступай на авось. Развелось вас тут!

А исчез – разобрали по косточкам:

– Загадки его – для разрядки: ничего не дают. Головорез с тросточкой! Услыхал про вклад и рад. Из прилипал. Раскатал губу на сад, как ворона на дубу – на сыр. Ни поклона, ни закона. Напал и на мир! Зверь на пути граждан! Кочет! И глазищи – разбойника!

И снова признали, что живого теперь не найти:

– Каждый гад захочет наград! Ложь – экономика!

– Ну что ж, поищем – покойника!

III. ПРИЧИНЫ МЕРТВЕЧИНЫ

1

В начале охоты за мертвым созвали планерку и от корки до корки разобрали типичное устройство неотступной смерти и хищные свойства трупной круговерти.

Обсуждали за бутылкой вина, и потому – до дна.

А ко всему – и пылко, и дотошно.

Да и суматошно.

И сразу, без подсказок, по первому слову, взяли за верную основу, что смерть по красоте – невеста в фате, но смурнее на личину. Имеет и место, и причину, но – не твердь, а реет, как жердь, над теми, кто живы. То в темя огреет, то игриво засеет семя, то раздобреет и перемелет жилы.

Пугливым о ней и читать неприятно, как сметливым – плевать без затей, а брезгливым – утирать неопрятных плаксивых детей.

Но она – не жена: при обмане – не прогнать.

И не мать: обратно не станет пускать.

Своя не известна очно, но точно – интересна: как тайна бытия, необычайно прелестна.

Чужая – неприглядна и заурядно легковесна: докучает – досадно, а не угрожает – и ладно.

Свою смерть не узреть и в бою – не почесть и награда.

А чужую встреть не вслепую: и не хочешь, а надо.

Потому что свой труп – вечный невидимка, хоть и спешит на вид, как встречный.

А чужой лежит послушно, как дуб засечный, и плоть не замельтешит в ужимках – не дымка.

А не плачет и в дым не утек, значит, за ним должок!

И оттого под стать свое с него взять!

Но чтобы искать мертвечину честно, хорошо бы знать ее причину и место.

О том и рассуждали вначале – как долотом проем расширяли.

2

Различимо, сказали, что причина всего – место: его и в идеале мало.

Одному бы хватало, но людей – что кудрей в овчарне, теста – в пекарне, на псарне – блох и грубых затей – у детей и выпивох.

И далее – развивали скрижали идей детальнее.

Вот двое метят в одну точку – укорот к страшному бою.

А третий накроет, и ко дну идет – живое.

Или зацепят мамашину дочку не двое в силе, а туча женихов. И – не согласны. Несчастный случай – готов.

А взгреет начальник подчиненного – и хмуро тлеет не чайник, а пожарище. И ждет самодура не компот, а уединенное кладбище! Куда яснее? Без продвижения по службе и повышения зарплаты – и мщение не по дружбе, и беда от утраты.

Однако если шеф – сущий лев в кресле, то в гнетущей обиде провидит угрозы, и негожий служака должен скрыть прыть и молить о пощаде, а иначе может лить слезы и в плаче копить сдачу на розы в ограде.

И в целом везде, где крайние интересы и бескормица, где за скромным делом – достойная концессия, заранее готовятся заупокойная месса и похоронная процессия.

Обычно один делец обещает другому шалопаю приличный доход, магазин, красавицу и хоромы к паю. Ан вышла промашка – и не ромашка в венец, а дышло в рот и клин в торец: подлец, наоборот, разоряет и не кается подобающе, а насмехается над грустью товарища. Но тут-то и прикусят плута, будто гуся: не струсят и пустят в распыл, чтоб жадный жлоб ощутил озноб и не шутил сурово! Да и другим злым темнилам чтоб неповадно было опять нарушать слово!

Отсюда и совет пропет для шебутного люда:

– Хочешь дольше жить, не обещай невзначай больше и что есть мочи смиряй прыть! А кто месть точит, дай прикурить!

3

Планерка – не война за честь, каравай или корку. Она – к толку. А есть, говорят, шестерка – дай по затылку и посылай в наряд за бутылкой. И – продолжай разборку.

Работу искатели знали: внимательно обмозговали детали и кого-то – послали.

А получили свое питье – и обсуждение продолжали.

Разобрали как причину исчезновения кончину от нападения:

– Неплохие губители – и лихие грабители. У них – не труд, а блажь, но скупых сотрут – в фарш. Не отдашь лишнего, возьмут последнее из нижнего. А не снимешь, войдут усерднее в раж (с ними нельзя так – разят за пустяк, а превратят – в гуляш) – и как по усам ни вмажь, не побегут в кусты: если ты – не кряж со стажем, сам на месте ляжешь, как на пляже. А поймут, что засутяжишь и сочтут свидетелем – ввернут в трубу и губу прижмут вентилем. Из-за живого под суд не пойдут: за слово разнесут в щепки, сомнут в жмых – и слепков твоих не будет! Крепкие люди!

Но и грабитель – житель не застрахованный: насел на промысел без скромности и на удел – рискованный.

На страже закона – машины и экипажи, дубины и патроны. А приползешь с повинной и без боязни орудий, за ложь к картинной казни присудят. Да и жертва ограбления от огорчения и забот прибьет этажеркой и – кумекай, на какой покой заметет с такой меркой!

4

– А законопослушные лица даже от тщедушных едва ли могут защититься! – в стоне от распорки добавляли тихони планерки. – Без стражи в дорогу снарядиться – что в манто и с поклажей топиться!

И тревожно, как затыкали у яхты течь, напоминали факты придорожных встреч:

– У чужака на слово готово два, а скажи у межи три – нос от кулака утри. На вопрос у хамья дубина, а голова твоя – не резина. А припасешь нож, и без силы – на вилы. А без сабли на грабли – скулёж! А найдешь трубу – попадешь под стрельбу. Бронежилет на пистолет – гож, а подожгут – не зальешь. А унесешь ноги с дороги направо, к дому – пришлют отраву и допекут по-другому. А сиганешь налево, за посевы, и тут – не защита, не приют, не мамаша – ваша карта со старта бита тузом: на езду верхом – узда с винтом! А не доймут свинцом, кирпичом или гаечным ключом, празднично сожгут голого в печи – и не кричи, что не топят в мадере: в глотку зальют не водку, а олово, а голову к жопе припрут двери. Или в лесу сожрут, как колбасу, дикие звери. Или домашние, но безликие и оголодавшие без гостинца кошки. Им одним не прокормиться у чужбины от малины да морошки. Не птицы! И ввысь – не устремиться! А на пашне удобней в гладь укатать оглоблей! А на нови злобней – лопатой: размахнись и с хрипатой песней, если не страшно от крови, тресни!

5

Тихоням возражали в запале – как от погони без штиблет отступали:

– Нет для убийства лучше орудий, чем неистовые в буче люди!

– У изувера, – объясняли, – манеры плохие!

И примеры затем давали – такие:

– Хулиганы при встрече кистенем изувечат и ремнем задушат. А встанут в ряд, пряжкой череп раскроят – и черви бедняжку не подъедят: есть и ком со лбом, и туша, а не влезть и в уши!

– Депутаты – завзятые холуи, а хранят свои козыри: прожужжат мозги до одури – и ни зари, ни зги не зри! Убедят, что впереди – враги, а позади – глиста, что днем – закат, а суета – темнота и что сам во всем виноват и интрига – нечиста, посулят из-под ноги фигу, объяснят, что срам – неспроста, и – беги от брюзги, мигом прыгай с моста! А узрят тело, нагородят, что – перегиб, но погиб – за дело!

– Хороши и торговки! Из чего беляши у плутовки? Из того, от кого и обновки! Заведет ловкая девка в огород упитанного горожанина, а за спевкой у сарая и любовь, рассчитанная заранее: ночь напролет разгоняет в нем нежную кровь, за сном освежует втихую, как невежду-крестьянина, а днем несет прочь и продает израненного как свежую баранину. Прибежал на сеновал от резвости – пропал без вести!

– Кончина неизбежна и на улице, и на работе. Дисциплина не в почете, трудятся небрежно, ни шатко, ни валко, и вот: то кадка упадет, то балка, то зальет кипятком, то свернет клубком и зажмет в тиски, то отравой рот забьет, то кучерявый клок с головой отдерет, то взорвет станок, а то и завод разнесет в куски – и нечего нести от увечного до гробовой доски: носки да мазки!

– И совсем не объять рать мертвецов на войне: врагов-подлецов и убивают без проблем, и считают без долгов – вдвойне. А орудий в заварухе – от края до края – что сыпи на спине! И люди там – что мухи на стене: выпив водки, не стой при посуде, ужиная до упада, а лупи прямой наводкой сплошь по головам гада – доживешь до парада, будет на цепи заслуженная награда! Да и вошь твоя, натруженная у старья, будет рада!

6

Перечисление умерщвлений закончили озабоченно – в похмельной икоте на семейной ноте:

– Прячутся от гибели в домашние очаги, но там-то их и видели всегдашние враги! Качеством семья – однообразная, а у двоих талантов колея – разная: заартачатся и – расплачутся.

Расплата за вчерашнюю измену – без нежности: ухватом и об стену. По резвости – и кручина, а из ревности любимые руки придушат и невинного семьянина.

От скуки плюют родимые на уют, бьют баклуши, пьют и от винного пара упруго бьют супруга и режут друг друга, как свежую грушу – для отвара.

Детки изводят предков за средства – объедков вроде мало и прочего наследства.

А не перепало за счастливое детство ласки и калача от малолеток – гневливые предки без опаски, сгоряча, в клочья раскурочат деток.

Братья и сестры одного хотят остро – того, что, как имя и платье, не делится. Из-за чего и разлад между ними – снежной метелицей.

Тещи и тести – проще и хлеще: резво лезут не в свое дело, в одежду и белье для тела. И вещи у них – в кучу, и вести – в тучу, и учат молодых здраво, пока не получат от них мышьяка в приправу.

А бывает, ночь нашептала супругам любовную забаву, а вьюга – кровную расправу. Толочь плоть пристало до зари, но если родичи – вместе, то полночью – хоть умри! Сначала – не заходи, как в сарай, без стука и не смотри, как злюка, за трахом. Потом не досади тайком сапом и не мешай храпом под страхом нахрапа с кляпом. А невмочь терпеть третьего – впереди безмерная разлука: прочь, прощай! Верная смерть, встреть его и без звука укрощай!

7

Оттого-то и в родстве с Трупом до удобного случая не спешили признаваться: во вдовстве – дремучие счеты, а в могиле – загробные пертурбации.

Завершили планерку глупыми овациями:

– Конец разборки – мертвец на закорки!

– Смерть – солнце: не рассмотреть и в оконце!

И заключили, что смерть – такова: невеста и вдова, круговерть и личина, а место и причина мертвечины – никогда не ясны, как беда, сны и дожди весны, и потому – не жди наводки по чужим молодкам, да и по сводкам никому не найти пути: охота за неживым – не работа для разметки, а задача наудачу – без разведки!

IV. ОТРЯДАМИ – ЗА ПАДАЛЬЮ

1

За мертвым Тpупом снарядили группу с крупным эскоpтом.

Предположили, что, по всему, благодать ему – в почве, и срочно – в мыле спи́ны – стали проверять глубины.

Без оплаты труда, но и без бунта лопатами рыхлили чернозем, кольем долбили горы льда и просторы грунта, разрозненными бульдозерами прочищали магистрали.

Прочесали долины, равнины, теснины и ложбины.

И аврал дал охват, а результат не отстал от затрат.

Из-под засеянной земли, растерянно ахая, извлекли пахаря. У дороги набрели на ноги неистового автомобилиста. Бывшего вора откопали в подвале у конокрада, а остывшего ревизора вытащили из-под забора убыточного склада.

И многих убогих мертвяков достали из тайников.

Но ликовали едва ли: бренные останки военного в отставке пропали.

Утешением пособникам садовников стали приращения.

Пока приглашали полковника наружу, сдали в арсеналы немало оружия, а в музеи, для запасника – любезные взгляду клады: гинеи и камеи, алмазы и топазы, пещерные эскизы и древние фризы. Отрыли от бездны нечаемые полезные ископаемые. Просверлили забитые трубопроводы. Возвратили из утиля производству в руки забытые отходы. Открыли для науки сходство свежих изобретений и корпений прежних подмастерий.

Если бы вместе падаль из недр отряды не добывали, едва ли узнали, сколь щедр на соль и награды земной покров: взяли недурной улов!

Одного не поймали – того, кого искали.

2

Тогда допустили, что неживой – в другой могиле, под зеленой водой, и тонны труда положили – туда.

Собрали на причале уйму народу и буйно ныряли в воду – вслепую и в любую погоду.

Заодно ковыряли дно шестами, баграми и батисферами.

С сетями-шлейфами шельфами проплывали и шхерами.

Отважно дренажили глубину, скребли на мели низину, обнимали пучину и фильтровали тину.

И снова прополка – не без большого толка.

Растерзали плотную болотную вязь, отодрали от природы негодную грязь, расчистили подходы к пристани и на трале подняли дыбом – глыбы рыбы.

Распахали и исчерпали водную гладь так, что дважды стали загонять косяк туда, куда не рисковали и однажды плевать.

Не пропускали и сто̀ящие сокровища: от старинных кораблей, литых якорей и золотых цепей до неоприходованных винных бочек и, увы, обглоданных невинных дочек. А по словам молвы и гадалок, прибрали к рукам и всякую накипь: от чертей до русалок.

Затраты на иле окупили стократно.

Материала со дна хватало и для научных работников – судя по груде откликов.

Одна тоска – не перепало главного: в куче утопленников – ни куска от желанного.

3

Из ложбин и глубин снова – для верности – призвали к поверхности: адресовали запросы с намеком о повинной повсюду, откуда тянуло жестоким уловом – мертвечиной.

Косо взирали на бедствия от производства, загулы бедовой жены, суету и уродство медицины, да и последствия войны за версту с половиной отдавали кончиной.

Вначале прислали ответ с завода:

"Привет! Мрёт в труде от забот много необученного сброда, измученного алкоголем. Всех не перечесть. Ротозеям везде дорога. Холим и лелеем без помех. Рабочий класс – точен: стаж и честь. Неосторожный, но прыткий! Возможно, и ваш есть в убытке, но не у нас. Технику безопасности днем блюдём, а вечером – усиленная. И нечего скептику для ясности гладь копать. А застряла в паркете отпиленная рука – никакая мамаша пока не доказала, что загребало – ваше. Желаем следствию с этим происшествием разобраться. Ну дела, братцы! Мура! Пора на обед. Привет!"

Из комендатуры доносили в хмуром стиле:

"Ваш – не наш. Похожий ненадежный был, да угодил в тыл. Он у нас зачах и сейчас в бегах. Снаряжён: противогаз, миноискатель, пара гранат. Высылайте с тарой назад".

Отвечал военком и на повторный запрос (в нем намекали о трибунале за вздорный донос), и во втором штабном пакете материал представал в другом свете:

"Из комендатуры. Несмотря на процедуры, прилюдно опознать богатыря трудно. Рать – большая. Высылаем на терминал тех, кто искорежен. В цинке – половинки: сто – в кусках, но в волосах – кант (паковал сержант). Успех непреложен, стяг набряк, враг в тисках и жарит не горячо. Твари! Днем не добьем, а ночью – точно. А коли герой не подойдет, соберем на поле еще. Народ – боевой: не лом – не пропадет! Вперед!"

Но и из полного военного ответа приметы незабвенного искомого едва ли вытекали.

Тогда без лишнего труда посчитали, что на войне потеряли не полковника, и написали бывшей жене покойника.

Письмо от нее само говорило, что исходило не из штаба, а мило голосила свое – баба:

"Как ушел родимый на большую дорогу, мрак, вестимо, тяжел. Тоскую понемногу. Видала в кустах прах. Инициала не разобрала. Страх! Упала моя вечерняя заря! Не стало соловья. Под одеялом – черви и я. Зря не иду замуж. Куда уж! На беду? Опасно! Так – согласна, а в брак – никак. Убьют дорогого снова, пойду на дорогу и тут – сама найду ногу. Сойду с ума: чья? Не моя? Тяжко. Так что не ищите гада, не надо мне новых приключений. Во сне не сплю – в корыте тлю топлю. И прощений бестолковых не просите. Не люблю".

4

Затем обратили усилия на больницы.

Звонили с поклоном по всем телефонам – вереницей.

Рассудили, что и там может случиться и негожее, как неухоженная кошка, и неуклюжий срам, и оплошка.

Обнаружат с порога изжогу, а не уследят и дадут яд. Поднесут к губам ложку, а поймут, что – худ, без морок нальют пузырек. То укол в живого производит околелого, а от мази у больного вылазят кишки, то положат на стол целого, а уберут на колоде куски.

Врач лечит да в могилу мечет: и не горяч, а не глядя покалечит, и не кастетом, и не локтем, а надсадит стилетом, как кречет ногтем и – изувечит.

Из больниц отвечали – по-разному.

То снимали вину с лиц – по-безобразному:

– К чему, – рычали, – помяну мать, ему помирать, такому грязному, ни с того, ни с сего, от глаукомы? Взят из палат для исхода полгода назад!

То излучали печали:

– А вино под рукой? Без дураков. Давно окоченел ваш лихой в кровати. Таков наш удел. Забирайте.

На зов прибежали – в сердце гвоздь и перца гроздь.

А он, родимый – зримый поклон и улыбка. И плачет – рекой! Значит, ошибка: живой!

Но проверили по документу – растерянно попеняли:

– Не тот. Не из лихих.

А узнали, что этот своих ждет с год (отправляли на перевод и потеряли) – передали о том родным.

Те в простоте бегом – за ним! К живому и немытому примчались с корытом и рукомойником!

Ан повстречаться домочадцам довелось – с покойником.

Не успели. И в теле не поглядели: от него всего и осталась малость – не кость и не мразь, а горсть и грязь.

– Пустяк! – утешали врачи-молодцы, как ключи к морали подбирали мудрецы. – Правда – что дышло для конокрада: нужна для поворота. Зато бравада – она что сдоба для живоглота: чтобы не вышла хвороба или икота. Мы – не отроки, а умы постарше. А ваши обмороки на месте от наших известий – не беда, а ерунда: смех навзрыд. Кому жить невмочь, тому, ведь, не помочь. Всех победит ночь.

И за литром спирта циклами хихикали в пуп, галстук и к халату в пройму:

– Ребята! А Труп – хитрый: остался не пойман!

5

Где еще мертвеца искать?

Везде – горячо, а на ловца не спешит вылезать.

Осторожный! Или укрыт надежно!

А может, загадали, тело согрела кровать?

– Кровать, – подсказали, – для мертвеца – что стать для юнца и печать для дельца!

Не стали ждать и побежали проверять.

Призвали к морали в затеях и посмотрели в постелях.

Там, рассудили, уют для гнили, а мрут что ни час, как мухи: у старухи – ишиас, у молодухи – рак, и всяк люд худ, коли пьет по ночам от боли и забот денатурат и касторку – то инфаркт, то закупорка вен, то лежа угорят, то рот прижмет подушка, и не поможет ни рентген, ни корвалол, ни укол в зад, ни крапива, ни кружка пива.

Вначале прочесали старух.

Но – ни в какую: впустую выпускали в окно пух.

Застали двух или трех с мертвецом в покрывале:

– Ох! – вздыхали бабки при том. – Какие шутки? Спим с ним в тряпке вторые сутки!

Оберегали своего, но – не того, кого искали.

Потом навещали молодух.

Попадали – на шлюх.

Одна сказала, что не жена, а мертвец в кровати – не приятель, а поп. Другая, рыдая, простонала, что усоп под одеялом нечестный подлец из разбойников. Третья зазывала от дверей к покойнику: "Скорей! Известный головорез, пугая плетью, залез!" А четвертую клушу с мертвой тушей в простыне из плюша на спине поймали под окном: в чужом душе.

Остальные показали на койке кой-какие иные обильные детали для могильной помойки.

Но нужного – не обнаружили.

6

В печальном отчаянии кредиторы полковника посулили населению горы изобилия и премию за покойника.

И вдруг быстро и без потуг преуспели.

Хотя вскоре не шутя пожалели об этом нечистом деле.

Известия о месте лёжки мертвеца полетели по стёжкам-дорожкам в несметном задоре без конца.

Из-за каждого угла и куста присылали и тела, и петиции, и новейшие счета на дальнейшие экспедиции.

Отряд отважных ловцов рос без помех и преград.

И всерьез подозревали всех мертвецов подряд.

Доставали их даже из сажи, мимоз и экскрементов.

Не забывали и своих конкурентов: в доказательство их обманов обещали ручательство ветеранов и воз документов.

Передавали и подробности о беглеце: о морали, злобности и лице.

Уверяли, что пропал и генерал, и адмирал, и рядовой, и ездовой, что влип гражданский и хулиганский тип, что погиб с чахоткой и чесоткой, сожрал отравленный гриб, упал с перерезанной глоткой, придавленный лодкой, растерзанный плеткой, обезглавленный сковородкой, прибитый одежной щеткой, залитый таежной водкой.

Чтобы их находку взяли для пробы, украдкой предлагали подарки и взятки, наливали для сыскных чарки, танцевали вприсядку с ищейками, накрывали на столы блины с икрой, пихали из-под полы штаны с модными наклейками, подавали быстроходные машины и рисовали антикварные картины, завлекали на товарные склады и игрой в рулетку, а для услады угощали не конфеткой, а девицей: едва ли из-за границы, но убеждали, что сгодится – не королевка, не гейша, но милейшая и для отпада – девка что надо!

Желая отличиться, даже убийцы образовали из-за пая свой клуб. Вставали стеной и в раже кричали:

– Труп – мой!

Объясняли:

– Сидим из-за помойной шалавы – срам! Хотим достойной славы! И по другим статьям!

7

Страсть уголовника – отважная, и не малость – не долька. Но у покойника оказалось не только много тел, но и каждая его часть разбежалась , как колчан стрел, орда и дорога из ничего в никуда. Останки выскочили, как метан из-под земли и рубли из банка: тысячами голов и шей, костей и кистей, ушей и почек – улов без одиночек! Не герой из-под кустов, а рой кусков! И как разобрать такой кавардак?

Но отовсюду – предлагали и утверждали, что на материале – печать причуды вояк.

А когда откопали половой член и зашептали, что ерунда – от самого̀, сотни женщин, не меньше, завизжали:

– Его!

А сводни залепетали, что с ним бы не пропали.

И уличали повесу по изгибу вен, либо по длине, толщине и весу.

Отмечали, что и крен наружный – под нужным углом:

– Не хрен, а лом!

Подгоняли бедствие под неприличный синдром и явно толкали следствие в бесславный публичный дом.

А едва показали образец на экране и подверстали в газетах, нашли других, и не два, а кучку. И заранее бормотали о дорогих приметах, как кобели узнавали вдали сучку. Объясняли и район, и наклон: куда и как удалец-мастак направлял штучку.

Наконец под светом прочитали татуировку с приветом подруге за сноровку, услуги и счастье. И – напоминали, что ждали от суда наследства, которое матерый генерал оставлял за соседство и накал страсти.

8

Но сторонники проказ даже на показ интимных трасс получали рутинный отказ.

Озорник со стажем проник в сердца масс, но его поклонники не доказали, что детали – от того беглеца, а всевозможные покойники – не подложные: от начала и лица до кала и конца.

Да и методы собирателей напугали искателей.

И поэтому для тихого выхода из положения премию населению отозвали, наводки и находки признали нечуткими шутками и жуткими утками, а грузы посчитали обузой, собрали в ряд, упаковали в тюки и отослали назад: отправляли и конгломерат лишних костей, и склад бывших людей, и штуки для услад лебедей.

В итоге объявили, что безногий пуп – не полковник, а Труп – не покойник, но враги простили ему долги, и потому бред из-за гнили чрезмерен, а след того, кого травили, утерян.

– Обормоту, – пошутили, – ни к чему простофили!

И охоту на него – прекратили.

V. ОВЛАДЕЛИ В ПОСТЕЛИ

1

И вдруг вспомнили о квартире, откуда давно не выходил никто: на запоре – и окно, и двери, на стук – ни ответа, а в коридоре – без потери – гири и пальто.

Удивленные пересуды – у перил, на лестнице:

– Что это? Сонные? С полмесяца!

– Газет не тащат, а ящик – забит.

– Не звери, а в клозет не спешит. Стыд!

– Пиявки в банке!

Для справки растерянно проверили доходы в банке.

И узнали: переводы поступали, как вначале.

Встревоженные захохотали:

– Живи по любви и всласть – урви и не вылазь!

Но осторожные сказали:

– Не снимали на расходы ни гроша. Связь не хороша!

И пока обсуждали в красках приметы мертвяка и ждали развязки наверняка, пересказали случай другой – и занимательный, и дремучий – с бородой: о почке одной дочки.

2

О ПОЧКЕ ДОЧКИ

"Дочка с матерью жила. Мать от почки умерла. Дочка мать приберегла и в кладовку заперла. Людям стала ловко врать: мать устала, любит спать. Ну и – прочь гонять гостей: нет ума от новостей. А сама – считать втихую: переводы на живую от невзгоды мне как раз и вдвойне в мошне запас.

И с тех пор не горевала. От своих беду скрывала. На двоих еду скупала. На виду у всех гуляла. На укор кричала: "Вздор!" – и плела двойной забор. Стала деньги получать и на серьги, и на кладь. От стола с лихвой вкушала, да и жажду знала мало. Спелым телом расцвела. Что хотела – то могла.

Но однажды заскучала, помрачнела и упала не на печь, а на косяк, и ни лечь, ни встать – никак. А присела и – слегла, побледнела добела, а затем и посинела и совсем занемогла: свеч не жгла и спать не смела, есть не ела, петь не пела и не млела под гармонь – одолела ее вонь.

Что старье и прах в кладовке, то гнилье на страх плутовке!

С перепугу из-за смрада и недуга от засады ком волос она сжевала, нос зажала одеялом и признала: дом – тюрьма, виновата в том – сама, воровата – от каприза , а расплата – тело сизо. Угадала, что жадна, а за дело – и цена.

День и ночь она хрипела: "Деньги – прочь! Рожна хотела!" От тепла и мук взопрела, отекла и вдруг – истлела.

Так, как мрак, приспела кара и угаром от кошмара низвела в пустую дымку молодую лихоимку.

Снизу вверх при всех смотрела экспертиза тело дочки, что, как жердь, дотла сгорело, а узрела – смерть от почки!"

3

В байке без утайки признали и скотство, и сходство.

Но случай могуч, как сказка для детей, а лучшая развязка – ключ от дверей.

Искали его в металле, в куче, но с непривычки не подобрали и отмычки.

Озадаченные, снова встали в коридоре и со слова "мать" начали выяснять, кого обвинять в запоре.

И вдруг кто-то сказал, как утюг растерзал нарыв:

– Забота – моя, а я – прозорлив.

Дал сигнал не мешать с околесицей, заглянул в замочную скважину и упал на стул под лестницей:

– Точно видно: дуралей – с напомаженной киской. Перегнул на кровать. Обидно ей, низко. Не рада уступать.

В ответ – вопрос:

– А фекалий нет?

На вопрос – ответ:

– Нос – крючком: не при моем рыле встревать. Надо вскрывать!

Собрали за домом двух понятых, пригласили здорового участкового с ломом, встали по парам паровозом – чух! пых! – разогнали машину, наддали жару и – прыг! – ударом взломали древесину!

И вмиг упали в беспорядке, как посуда с воза.

Пахнуло оттуда не разгулом, а сладким навозом.

Пролежал он там, углядели, не дни, а недели.

И вылетели вон, как влетели: в мыле – на теле, трусцой – по углам, и косой шквал ругни – в щели.

Только участковый, не знакомый с волнением жил, стал в стойку дога для исполнения правил и долга: поддержал ранг, сохранил такт, зажал нос, взбил начес, достал бланк и бойко составил акт.

4

Акт явил и факт, и пыл:

"Труп на дому замечен один. На чуб нанесен бриолин. В постели с неделю. Не вечен. По всему видно, гражданин без панталон. Не обеспечен. Обидно, что лица у мертвеца нет, а скелет от зоба до утробы обнажен. Но должно быть, он.

Документов и позументов полковника у покойника не обнаружено. Где они утеряны, нам невдомек. Одни уверены, что в заслуженном труде. Но дам осторожный и простой намек: возможно, рядовой. Или в суете подлог.

У ног на плите яснее. Тлеет огонек. Жалобно и с угаром. Стало быть, для ужина. Недаром сорочка с оторочкой отутюжена.

Какого дня и съеден ли, для меня непонятно. Судя по людям, обстановке и подготовке, нет сведений, клиент ограблен, ослаблен или был беден. Чертил на плече – смесь чернил. Занятно! А вообще здесь – отвратно.

Под потолком – корзины, но не с молоком. Не для нянек. Тянет коньяком. Не яд. Нужно, говорят, отпить, но я – на службе. Струя – не моя.

В углу, на полу, спѐреду – упаковка из дерева. Стало быть, гроб. Из осины. Без шпица. А в упор к стене – топор. Ловко! Провалиться мне чтоб, если сам не стесал на месте, стерва!

Извините, дурак, что так написал. Гам, накал событий. Нервы – нити.

Посреди комнаты – памятник надмогильный. Вона ты, срамотник, да двужильный – поди, один приволок!

Здесь и венок. Цветок – не обильный. Определяю: по краю весь поутек.

Постановляю итог: картина ясная, гладь, эпилог, никакого чуда, не вру, ужасная скотина и неряха, убрать отсюда подобру-поздорову махом!"

5

Однако уносить вояку было некому.

Ни друзьям, ни лекарю.

Ни целиком, ни крохами.

Соседи прыть сдержали.

Стояли по углам и охали:

– Медали тайком украли.

– Рыло медведи сожрали.

– Нищета!

– От винта!

– А борода – на зависть.

– Бедненький.

Но куда подевались наследники?

И не сказались!

6

Следствие копало не глубоко: искало мало и недалеко.

Силу применяло без огня – на происшествие хватило и дня: материал, указало, раздут, а криминал – крут.

Тут как тут и в других квартирах взяли останки Трупа.

И тоже – он, но богаче: в банке, похоже, миллион, не иначе.

Глупо? Едва ли и в сатирах о таких читали?

Но не на тех напали!

Инспектор по этому делу сначала был изумлен: вектор тайных сил мотало к раздетому телу со всех сторон. Необычайно совпадало и имя, и остальное: не смех, а вредный уклон! Двое, трое – негоже, а кто же – неделимый он?

Но бедный чинодрал не ждал подсказки от министра и воспрял без натаски и быстро.

Сдержал страх, признал, что материал – швах (а может статься, множат провокации), и в сердцах приказал:

– Ну и прах с ними! И кал!

И впопыхах написал:

"Обыск – утвердить, розыск – прекратить, происшествие – не плодить, нить следствия – не длить, полковника быть – не могло, а покойника схоронить – сейчас. Раз мурло нашли, не жалеть на него земли!"

И тут же снял накал: натружено встал, взял плеть и отхлестал полированную медь в кабинете.

Махал, как раздирал сети.

Поддавал наоттяжку, поднимал ляжку и разбивал разом чашку и фляжку.

А наливал вино в бокал – заодно порвал и подтяжку.

И за экстазом потерял и кованую пряжку, и бумажку с приказом.

И стал найденный мертвяк – как незаконный сорняк: из опасных элементов, но – без ясных документов.

VI. КРУЧИНЫ СКОТИНЫ

1

Биография Трупа известна с его слов, оттого и круто запутана при старте и на поворотах.

Так неуместна география островов, вычерченных с позолотой на карте вычерпанного болота.

Но детали – пустяк, а не печать на фото: их надо отличать от законных устоев и больших расчетов.

Иначе не пересказать эскапады, взгляды и заботы утраченного героя исступленной охоты.

2

Кто о чем, а угрюмый Труп с детства думал о том, что с ним будет потом: люди уйдут без наследства, как дым в раструб, или, как солнечный зайчик, с огнем оживут.

Днем беспомощный мальчик бередил пыл на воле, а ночами жил мечтами о лучшей доле: устало пучил глазки и читал до дыр сказки.

Сначала узнал, что мир бесконечен, а люди мрут – от простуд. Загадал, что и сам будет вечен, а уют дают за труд: по утрам убегал для зарядки в спортзал и, как смелый герой, без оглядки закалял тело игрой в прятки.

Но вот страницы книжки стали лосниться, а переплет расклевали птицы. И от печали мальчишка обхватил рукой темя: старье гниет, а свое берет – время. Глухо запукал от звука часов и поразил клюкой железный засов.

И бил со всех сил, пока не натрудил плечи.

А у замка – ни прорех, ни трещин, ни течи.

Отступил и извлек полезный урок чисел: вещи крепче – из металла, а срок зависел – от материала.

Отсюда заключил: для продолжения века надо перевернуть суть человека. Груда костей – не преграда для движения, толчка и удара, но можно втихую натянуть на кожу стальную рогожу! И скорей, пока не старый!

И стал с натугой гнуть кольчугу.

Теперь смотрел на дверь без скуки. Ждал чар от науки. Верил, что передел начал – безмерен, и искал под основы другую природу: живую воду, целебный отвар, волшебный эликсир, палочку-выручалочку для людского племени и машину времени, доставляющую желающих на чужбину – в вечный эфир и бесконечный мир.

Но протекали, как воды, годы и шептали: "Едва ли".

3

И вдруг умер старый дед.

Напоследок предок обеззубел, но образумил:

– Эксперимент – безумен. Бубен – ударный инструмент, а загублен. Надежд, внук, недаром нет.

И изрек впрок завет:

– Думы за горами – сеть, смерть за плечами – твердь. От мозгов – невроз, от дураков – навоз. Живешь – арбу прешь, помрешь – на горбу уснешь. От нош – воз, от гроз – газ, от нас – вошь. Приговор – не орлий вздор: кабы прежде навсегда не мёрли, нас бы туда невежды не допёрли. Вечно, без конца, будет жить нечеловечья прыть: люди без лица.

Ребяческие угадайки исчезли немедля, как муть, а старческие байки пролезли – в суть. Дед обозначил след лукавее – точно морочил тоской: начал за здравие, кончил – за упокой. И выходило на вид веселее мыла, что скользило и потело на столе: живее человека тело старика – по земле бежит с полвека, а в земле пролежит – века̀.

Три дня и три ночи не смыкал глаз внук:

– Смотри, не смотри вокруг, а шанс для меня очень мал. Час рос, а стал – грош, а от слез – невтерпеж. Умирать – не хочу, а врачу – не сказать. Вопрос – не пустяк: как выживать?

В кровать мальчишка лег не спать, не в игрушки играть, не книжки читать, а рвать: платок – на полосы, на макушке – волосы. Не смели и поднять с постели.

А за окном – канительный, смертельный дурдом.

Свинья и кочет три дня и три ночи, от зари до зари, плачем исходили – жмых рыли. На поминки приговорили их за прелести к подаче на стол для разминки челюстей, и столб стоял от пыли, как вал в шторм и кол на могиле.

Чахлый мальчик сжал пальчик меж губ и огорченно пробормотал, как пнул дряхлый дуб:

– Обреченная скотина – не животина. Ей милей кручина.

Перекочевал на стул и – уснул.

Отнесли пониже, на пол, а он сквозь сон ляпнул:

– Час о̀т часу – к концу ближе. Брось у земли! Не к лицу почести. Задержать время – не для нас бремя. Не переключишь вспять – лучше спать и не видать.

Но очнулся – крутанулся, как вертел:

– К врачу – не хочу. Пульса – не мерьте!

И с тех пор укротить смех, задор и прыть не могли и по смерти.

4

Пока был юн, разносил пыл и флирт, как вьюн, дотошный и настырный. Говорил, что ловил за бока жистуху. Нарочно нюхал спирт нашатырный – для бодрости. Будто мало перепадало бунта молодости.

Способностей проявил – горы, но – не пустил в разборы: когда учился числам, сообщил, что рассчитал начало всех начал, но успех затаил, как ротозей – провал.

Уроки пропускал и чертил закорючки, но для мороки задавал взбучки: друзей подводил с яслей, начальства часто не замечал, а учителей честил кислыми и нечистыми не руку. Не подарок был!

Недаром и сто правил ни во что не ставил.

Истину представил верой, веру – мистикой, мистику – химерой, химеру – эквилибристикой, эквилибристику – манерой, а манеру – рвотной рутиной, болотной тиной, потной серой стервой и чрезмерной спермой. Ну, а меру сравнил с авторучкой без чернил и икотой без счета.

В конце учебы учинил при народе что-то в роде погрома и со злобой на лице соскочил в обрыв, не получив диплома.

Потом говорили тайком, что он не воплотил усилий, но был рожден для науки и от скуки сочинил закон и даже открыл частицу, которая бродяжит, как скорая колесница, от живого к мертвому и от мертвого к живому, но сурово закрыл ее, чтоб не попала, как жало, в лоб к другому:

– Свое, – объяснил, – открыл не чужому! От спертого к незатертому путь протянуть – не любому!

5

Женщин он не любил:

– Поклон, – твердил, – грязный пережиток!

Но наплодил детей не меньше, чем море – улиток, за что и был назван горем мужей и кормом паразиток.

Но всем отвечал без печали:

– На то и подбивали!

Вел себя с ними вздорно, грубя, как с рядовыми – командир, под началом которого – не подол, а мир.

На укоры величаво отпускал тираду: у живых, мол, одна дорога, зато ног – много, и надо их умножать вовек, как волна – вал, а кто не смог, тот – идиот или не человек, а металл. Если, поучал, не рожать, не воскреснет и рать.

Намекал, что на века зачал зверька, который хоть и мал, да и плоть легка, зато не хворый и удал, а шире в мире никто не видал.

6

Когда призвали его от труда в ряды, нагородил ахинеи:

– Мы – ломы: богатыри из стали. Ах, умеем! Для того и сады, и песни, и свет. Если на любовь сил нет, тресни, но умри в строю без бодяги, отвори свою кровь на стяги!

Но передавали также, что нахал дрожал и, если не сбежал от присяги, то из-за стражи и тюряги.

Не раз сообщали, что на месте убит, что укрощали экстаз и нож, и динамит.

Но всегда добавляли, что беда – галиматья, а ложь раздували врали, а герой – с нами, как знамя на древке, оттого и злой, как улей, хотя и звали его девки лапулей.

Объясняли, что пошлют его за кордон, на раздрай, флаги рвать – глядь: на бедняге рать! – не подождут и – давай оплакивать! А он – тут как тут, и ничего – без боли: "Врешь, не возьмешь!" – и сплошь мат, не разберешь, то ли у него редут от засады, то ли скат, то ли снаряды не берут оттого, что – свят.

Но шептали еще за плечо, что рассказ – едва ли хорош, и раз он спасен и живой, то – не дурной, как молодежь, шагать строем ради дяди трижды на день, а выждал срок, устроил дебош и под шумок закосил за гать в рожь и – моментом – в тыл: документы сменил и – не найдешь. А кто известен как он, попал под трибунал и осужден ни за что как дезертир, который не за честью побежал, а под заборы и – по борозде – в сортир, подальше от рыл, где и сидел не у дел тишайше, как тончайший тюль, а не сруль, пока не накрыл его патруль.

Был он награжден или дрожал за бока, не избегал пуль или удрал без штанов в ров, никто про то не знал наверняка. Но с его слов – и арсенал оберегал, и воевал сгоряча, и выживал, и не давал стрекача.

Что его подменили, что не однажды спросили: "Ты ли?" – говорили часто, и дважды – домочадцы, но ничего не подтвердили ни в части, ни у начальства.

А сам герой хранил и пыл, и прядь, и любил повторять:

– Сетям с горой не воевать: не обойми и не сними. Семи смертям не бывать, а одной не миновать – и не уйми!

Однако замечали, что вояка – не обормот и едва ли обесславил родственное имя – наоборот, везде, где на постылых могилах – камень, вне правил своими руками ставил собственные инициалы, с низкой припиской по краю:

"Так поступают генералы!"

– Вот, – заключали, – обиход: бывалый мастак на подлоги, но и род блюдёт!

И в итоге война для него – позади и без печали: ждали – покойника, а встречали – полковника, и на груди его, как бигуди, бренчали ордена и медали.

7

Работал отставник без заботы о карьере и в дневник строчил:

"Какая зарплата, такая затрата: по мере сил".

Зато, подтверждая слухи, по ночам, устав от заварухи, но не залегая в кровать, намечал не то пустяк, не то устав, не то требник, не то учебник о том, как потом из мухи изъять особу, из свинца изваять амебу, из старухи сверстать зазнобу, из яйца – утробу, из сивухи – сдобу, из хворобы поднять молодца, а из гроба – мертвеца, и чтобы из разрухи встала страна, а из шлюхи сделать слона.

– Смело и немало для скромника, – обсуждали полковника, – но едва ли основа для очередного питомника!

А люди, которые не объясняли следствий причиной, считали его виновником бедствий, колдуном и дурачиной:

– Будет, – причитали, – скоро от него для всех дом ходуном и вверх дном!

Те же, кто читал его свежий учебник, восклицали, что на то оригинал и волшебник. И периодически предрекали, что когда от космических гроз мир сгинет без следа в пучине звезд, этот факир раскинет мозг, найдет метод, разинет рот, уймет народ и сразу спасет разум от невзгод.

Но растерянное большинство не верило в волшебство.

А рассерженное меньшинство клеветало на отверженного оригинала, кричало, что он доведен до точки, и потому считало за благодать дать ему ссуду и фонарь и прописать зануду, как встарь, в бочке, отчего нахал забудет о дерзкой мерзости, а люди будут, как сказал художник, плевать на его алтарь и в детской резвости колебать его треножник.

Однако Труп критику не любил.

И был груб: заводил драку и не плакал, а бил.

– Нытику, – грозил, – свет не мил, а дам по рогам – и привет: твой след простыл, а мой – нет!

Предупреждал, что навечно проник в быстротечный миг, да и мрак сплошной постиг до краев, но, как рак клешней, готов поражать наповал рать врагов:

– Простофили, – пугал, – с возу, кобыле – дозу!

И подозревали, что исполнял угрозу.

Но признавали, что не искал беды, а ждал чуда и повсюду – для того и повторял зады – оставлял следы.

Передавали, что руки его марали тюки бумаги, пятки топтали грядки и овраги, а отпечатки устилали даже пляжи и магистрали.

И везде, уточняли, в любой среде, рисовал отставной маньяк свой чудной знак: в круге – дуги и пунктиры вплотную, как забор, и эти сети и дыры образуют узор. А на нем, как вязал узлом излом, писал, тая пыл в спесь: "Я был здесь". И добавлял в упор: "Сеть стереть не сметь!"

Объяснял, что это – не вздор для мороки, а что планета, ведь, попадет в глубокий переплет, но спасется понемногу лазаньем из колодца по указанной схеме.

И рычал затем сильней, чем марал в гареме:

– Живей дорогу моей теореме!

8

А еще носил под плащом овальную крупицу.

И твердил, что открыл не тротил, а фундаментальную частицу.

Но не спешил выставлять ее напоказ:

– У нее, – бубнил, – стать не для глаз!

А получил золочёный билет на ученый совет, для проверки, в ответ нагрубил не по мерке:

– Вы – без головы! Клерки!

Ценил не авторитет, а приоритет на раритет:

– Наука, – учил, – не суд: зевая, сопрут. Круговая порука – и тут!

Но приоткрыл секрет:

– Летит – без края, на вид – пустая, идея – срок, отскок – любой, быстрее – нет, а след – мой.

И для острастки распространял сказки.

Будто что ни утро швырял частицу в прохожих: убил наповал, сломал ключицу, помял кожу.

А один гражданин исхитрился уклониться и заорал:

– Мразь бестолковая! Тело – не стена дубовая!

И она тогда улетела, и зажглась новая звезда.

А планета обалдело загудела и подалась не туда.

Но он, как патриот света, разорвал рот криком:

– Слазь вон, мигом!

Неделю – рыком и рыгом – ругал звезду за езду – не сходил с места: еле уговорил, как невесту.

Потом бил в грудь кулаком:

– Не будь я чудаком! Вот вся суть! Умчусь на ней за границу дней, когда сожрет вас ил, газ и ртуть. И грусть удалится, и беда, и жуть. Рванет коллапс – и атас: от Земли не сохранится и тли. Нишкни! А мне – и во сне – ни-ни!

9

Пока легковеры с испугом ждали от земляка передряги, корпел он над цугом, лишенным тяги.

При том считал решенным вначале, что с телом без меры подъем протекал без грыжи, а дальние дали мелькали ближе.

Когда же расчет стал глаже, дал сигнал, что подведет итоги и изобретет универсальные скорые ноги, которые пойдут вперед астрально и без дороги. Там и тут найдут путь, обогнут хлам и муть, пробегут и вброд, и в поворот, и вкось, и насквозь, и встык, и напрямик. Проскочат и туда, куда никогда не захочет прочий.

– Электричество – бремя, – тормошил он зевак, как шилом крошил собак. – Быстротечно! А они одни избороздят подряд и количество, и время. Сложением неземных сил для них движение – вечно. А любая колея – родная и своя.

Произносил речь, как об темя точил меч:

– Я введу племя героических людей в череду космических идей! Не приемлю гать в глуши! Умирать не спеши и не землю паши!

Но позже того узнали от него пытливые лица, что вечные ноги уложат в дали одну фундаментальную частицу.

– Ну и ну! – зарыдали с переливами. – А прохожим по млечной дороге, что же, не прокатиться? Или изнежен нормальный народ и неизбежен летальный исход?

– Отпетые образины! – отвечал оригинал словами нехорошими. – Ноги с вами – ракета с галошами. Сгорит резина, как метеорит, скользя в атмосфере. В пучину нельзя без потери!

Подступали к нему и специалисты. Держали за дегенерата и кандидата в артисты, но мечтали приобрести материал как архивисты и дознавались:

– А свойства терминала? А чисто ли в дыму поддувало?

Отослал ловчил пастѝ зависть.

Но пожалел, что без дел зажрались, и обронил, что устройство состояло из шести сил: ловитель ловил, делитель делил, губитель губил, творитель творил, носитель носил, водитель – водил.

– По-причудному загадочно, – отскочили инженеры.

– Умному достаточно, – получили вслед. – В почине – бред веры, полынья – без травы, я – сед, а вы – серы.

10

Был Труп жизнелюб. И жил, не жалея жил на затеи.

Но вдруг – захандрил: возомнил, что всех главнее, но от потуг не воплотил ни идеи.

А манил успех иначе – снова без улова и удачи.

Заводил торговлю – забыл, что не картежник, подменил чеки и чуть не угодил по здоровью в калеки.

Норовил в проповедники – не скрыл, что сам безбожник, и процедил спьяну, что суть учебы беднякам в передниках – не по карману.

Выставил кандидатуру в правители – чтобы жители быстрее сменили бестолковую натуру – но любители изобилий провалили новую фигуру. И еще укорили, что смещен нахал: на носу, мол, идеал, а колбасу на стол не обещал.

– Тут живут от голода не молодо, мрут от слабости не по старости, – уяснил он со стоном унылым тоном. – Перед смертью не надышишься сполна: берег с твердью свергнет хищница-волна. Значит, задача ясна: дыши в смерть, и она разворошит круговерть.

Добавил, что годы берут свое, но тут, без вечных правил и свободы – не житье:

– Верьте, не верьте, угрюмые тучи, но думаю о смерти беспечно, на досуге, как о лучшей подруге.

Прогундосил, что ощутил в жизни осень, забросил вычисления начал, потерял фундаментальную частицу и совсем прекратил изобретения, а отчизне дал отвальную – для примирения.

Затем сообщил мирам и морям, что поступил в больницу – и не на лечение, а на съедение к докторам, и с той поры загрустил в непростой кручине и посвятил остаток дней и сил заботе о кончине.

И в бегах от хандры служил ей в поте пяток и лица, как монах на помине – до конца.

VII. СМОТРИНЫ КОНЧИНЫ

1

Сначала Труп проверял больницы: сто̀ит ли там лечиться.

Сам изучал персонал, покои, залы для операций.

Понуро глотал суп, жевал таблетки, опорожнял пипетки, чихал от ингаляций.

Хмуро наблюдал процедуры акупунктуры и ампутаций.

И везде, где посещал палаты, внимал беде: рычал на ароматы карбола, визжал от укола, ругал безнадежных больных за их ложные мучения, возражал против платы за лечение и от чужих увечий ощущал кровотечение.

Потом, бросив речи и отсрочив изучение, послал с письмом министру здравоохранения свой неистовый личный протест: в нем описал нечеловечий надлом из-за мест в душевой и нарисовал неприличный жест.

Затем прибежал на съезд врачей, обещал, что рвачей не съест, но здесь – смесь проблем, встал во весь рост и, плюя на помост, зачитал манифест:

– Лучше бы я рожал, чем дрожал, как сучий хвост! Я – гражданин и вправе оставить след. А в больнице отрежут под бредни сестрицы последний свежий член – и от меня сохранится один тлен! Лучше умереть в деле от удара по роже, чем совсем замучить смерть, лежа на постели без бара! Для человека жизнь – потеха, калека – помеха. Не держись за ложь – вѐка не проживешь. У одного – ничего, у масс – шанс: прыть без опоры на гарем – дремучий стыд всем. Лучше быть гнилым мертвецом, который освободит людей от печальных забот, чем больным подлецом, который, не глядя вперед, отвлечет народ от глобальных идей и рассад ради прощальных укоров и уколов в зад!

Но после острых тирад озорник остыл и сник.

Объявил, что – старожил, а не урод под колпаком, и умрет без хлопот и целиком.

На том и прекратил зычный крик: осудил больничный торг и засеменил напрямик в морг.

2

Но и морги пришлись ему не по нраву.

Глазами сверкал, как рысь.

– Оргии! – кричал. – И не стыдно никому? Обидно с вами за державу! Остерегись!

У входа он издавал стон и шептал, что природа зовет отсюда вон. Утирал пот, зажимал нос, краснел до корней волос, озирал груду тел и добавлял, что дурнѐй не знал хлопот и дел.

– Народ, – рассуждал, – не гад, а сброд дает смрад. Формалин – не клин, а дерет всерьез. Ксилол – не кал, а довел до слез!

Пробегал по углам и ворчал на завал:

– А еще расчленёнка: тут плечо, печенка и аппендиксы, там – выкидыши и пенисы! И не плоть, а муть, но ждут, как выигрыша, когда их, смурных, пришьют хоть куда-нибудь!

Критиковал с издевкой и зал, и обстановку:

– Чтобы услужить посетителям, и ножи подобрали из стали, и ванны – каменные лиманы, и простыни – вафельные, и убрали служителей в робы, а камеры – пестрым кафелем. И медсестрами компосту потрафили!

Атаковал каталку, выгружал гнилье на свалку, обтирал карету мочалкой, залезал в нее сам, толкал палкой, мчал по костям и при этом поучал:

– Срам! Персонал с запросами – кровать с колесами! Злодейское разгильдяйство! Передать бы коням и поднять сельское хозяйство!

Наблюдал в окно за экспертизой и удивлялся, что мясо – сизо и черно, а в нем принародно ищут, словно оно годно на прием в пищу. Изображал голодный оскал и скрежетал:

– Тертый мертвый сыт, но живого и крова лишит, и порешит. Поступили на склад гнили, как скот, а получили уход, как отряд господ!

Замечал, что вентиляция, подобно вьюге, тянет вонь от операции по округе, и подробно разъяснял, что мир сыр, но со смогом станет не баней, а моргом.

А однажды схватил гармонь и, ёрничая, как горничная, на месте и без чернил сочинил песню о продажной подруге.

О том, как она презирала испуги и за бокал вина тайком изменяла бандюге, но матерый головорез не спал на досуге и сломал о приживалу обрез и флюгер, и она потом отдыхала от ссоры в морге и принимала половые услуги от ворюги, который пролез в гидротрубы, чтобы выдрать у зазнобы золотые зубы, и оргий не хотел, но закусил, пострел, губы, проявил пыл и был в восторге от голубы.

– Спел, – пошутил, – без печали для тел, чтоб не скучали.

– Талант! – подхватил озноб лаборант. – Оставайтесь с нами на запись с мертвяками!

Но полковник вспылил, как уголовник:

– Ваши жмурики багровы и без сурика. И не пляшут, ханурики, и не здоровы. Им и жим от земли, и поклон – натуга, им и шансон – фуга. Нашли друга!

Наконец подсчитал, как купец капитал, катафалки и каталки для перевозки, морозильники и холодильники для заморозки, ванны для погрузки и багры для утруски окаянных тел, топоры и скобы для заплечных дел и – проревел, как в оба глядел:

– Оборот дает расход! И странно, что народ живет в каморках, а беспечные дяди ради этой гнили океаны монеты совсем угробили. Уборка расхожей пыли дороже, чем вечные мо̀били! Взамен арен и дворцов для мертвецов давно бы защитили живых от неземных микробов. Куда там! Горячо! А еще и зарплата лаборантам и практикантам! Благодать! Надо запускать сателлиты и сажать розы, а тут переймут от гадов дерматиты и туберкулезы!

– Ну и ну! – заметили ему свидетели протеста. – Побереги спесь: не лезь в тесто! Здесь, на груде костей, не место для торга!

– Ноги моей впредь не будет у морга! – он швырнул на стол стул, срыгнул в грязное капище и пошел вон – смотреть разные кладбища.

3

Но и захоронения проверял – без одобрения.

Цены, ритуал и суету осуждал – до пены во рту:

– За ямы на пути плати, как за храмы! За булыжник на могиле сквалыжник дерет, как за форт! Были бы умней, стены из камней возводили, а землю пустили под севооборот. Дешевле насовсем во вселенную улететь, чем пригреть презренную смерть!

Рассчитал всемирную площадь земель, отведенную под кладбища, и закричал, как на сонное пастбище:

– От сель и до сель – мощи. Завал! Не жирно ли для пристанища костей? Собери и склей – страна! А кому отдана? Героическим народам? И не смей! Органическим отходам! Упыри тут на дому: из живых монету сосут, а их за это берегут! Мало у человечества забот – стало отечеством нечистот! Цивилизацию спасать пора, а не играть в демонстрацию добра! Страна упырей скорей собьет нас с ног и упрет в падь, в песок, чем война систем, недород, смог, газ и рок!

Огласил урок и подбил итог:

– На краю дорог зарок даю: восстаю!

И как объявил, так и поступил.

И вершил свой шальной суд не за пуд соли, а за мозоли: крушил надгробья, честил кладбищенских воротил нищенским отродьем, тащил из могил мертвяка за мертвяком и лупил кулаком по вихрам, а багром по буграм, пока не угодил – к докторам.

А там вдруг проскулил, что свой круг очертил и остыл, попросил срок на упокой, совершил побег домой и слег, как снег зимой.

4

Стал собирать капитал: братве – на ритуал, себе – на пьедестал.

Продавал кладь, вышивал по канве сериал о борьбе за популяцию, организовал с домочадцами спекуляцию.

Без лишних проб древесины сколотил приличный гроб из осины, смягчил настил, положил внутрь утварь, сладости и подушку и заложил за ненадобностью раскладушку.

Пото̀м с по̀том возвестил народу:

– Лбы! Смотри! Гуртом и оптом продал бы свои кости на трости, черепушку на кружку, глаза на образа, кожу на рожу, челюсти на прелести, член на хрен. Ходовые почки и мозговые оболочки, селезенку и печенку отдам в розницу, но за тысчонку в твердой чеканке. За переносицу и надкостницу просится с вас мадам с гордой осанкой. Можно и девчонку без юбчонки, но не стерву, не зараз разъезжих: за останки – непреложно первый класс и свежих. За сердце, товар ходкий, незавалящий, навар – ящик водки с перцем хрустящим.

Прокричал – натощак и наугад, но попал – не впросак, а в завал бумаг: заинтересовал деляг и подписал контракт и на подряд, и на фрахт.

Оказалось, что и жалость к телесам заслужил, и цена годна для воротил, и сам – сполна получил.

Для поминок купил не только самогонку, но и сходил на рынок и прихватил настойку из слив, говяжью тушенку, горку мандаринов и даже горстку заморских олив.

Был весел заново, как у дамбы – река, а зять – от приданого, но провиант загрузил в пять корзин и подвесил на бант под потолком, дабы не слизать, пока жив и игрив, языком.

Завел сиделку – за стол, соседство, тарелку жиру и квартиру в наследство.

За посул приживала сажала его на стул, сдувала без следа пылинки, чесала, как господину, щетинкой спину, поправляла одеяло, когда из-под него вылезала, вякала на всякого третьего у дороги, обмывала благодетелю ноги, подтирала травой попку, затевала с иглой штопку, охлаждала веером компот и насчитала около двадцати забот, а лелеяла своего сокола, как деверя: с душой и почти за свой счет.

5

Приложил он и усердие, чтобы без препон сохранить от своей особы наследие.

Раскрутил нить пути и по ней завещал идти: разносить прыть, копить пыл, ярить оскал и не косить в тыл.

Подрядил писателей на итоги и злопыхателей – на некрологи: попросил изложить в воспоминаниях искание дорог и терпение, отразить колебания и рвение, проследить оттиски ног и осветить проблески гения.

Написанное – проэкзаменовал, присланное – сжег как хлам, материал переписал сам, убрал в котомку и закопал – сказал, что потомку.

Тайком образовал кружки для освоения своего учения.

При том за взятые контрамарки раздавал дорогие горшки и другие богатые подарки.

Наблюдал, как шакал из засады, за тем, как читали его доклады, рисовали чертежи его схем и бюстов, создавали с чувством его муляжи и подражания в металле его прилежанию, переживаниям и искусствам.

Навещал и огороды, но не защищал ничьи всходы и не отгонял ворьё и вороньё, а искал угол зрения на свое изображение и надевал на пу̀гал свои бесценные подношения: военные мишени, скорострельное ружье, нательное белье и прочее рабочее тряпье.

Там же, у стражи, запричитал в самозабвенном настрое, стоя по колено в дерьме и гное:

– Мое будет долго пугать с толком и кормить, как на блюде кашей. Наша сыть – и на дне, и по смерти – наша! Ее в старье не вмять и не врыть! Верьте мне, люди, мать вашу крыть!

Вдобавок к вещам лукавый даритель завещал:

– Вам, раззявам, и в ските не забыть мое имя и дело. А тело – не сгноить своими руками. И потому созовите на кутерьму и враньё сборище и помяните – стояще. Разгоните грусть! А сохраните память – заберите и сокровища. Пусть мой труп, как живой, служит народу. Берегите, как свой ужин, в любую погоду. Тем, кто не глуп и в строю, всем за то дарую мою породу – без исхода свободу! А сожгут в чаду тело – и тут пойду в дело: раскидайте прах в песочных часах и гоняйте в веках – для точных понятий о временах порочных занятий!

Наобещал забияка – вал, однако слукавил: ни письменных правил по распоряжению имуществом не оставил, ни численных расчетов об участи оборотов к рассмотрению не представил.

И с той поры ни слова толково не добавил. Будто намекал круто: от бытовой мишуры кули с барахлом раздуты и скандал – мелкий.

А у него – понимай! – другой запал: для большой горелки!

Оттого и пошли потом враздрай подделки!

6

Труп исчез, как дуб залез в огромный лес.

Рожден в чистом поле – совсем изможден в темном лесе.

И шумен в частоколе, как бубен – тем и интересен.

Но водить круговерть в лесу – носить прыть на весу, а смерть – на носу.

А залез вчуже – задача похуже: лес по неуклюжим не плачет, не тужит.

Так и получилось: чудак пропал – чаще на милость.

Угадал подходящий срок и – в прогал утек.

Одно не сходилось: окно за ним не закрылось.

А заиграл шаловливый ветерок, и оттуда, как дым, побежал говорливый шумок.

А в пересудах и падь – что гладь, и лесок – что дубок, и дубище – что лесище, и ни за что не понять, кто кого и для чего ищет.

И неспроста поползла из-за угла путаница, как глиста или гусеница.

То ли, говорили, убит из-за доли, то ли – от усилий угар, то ли – сам устал, то ли – стал стар.

То ли по кустам лежит, то ли по долгам бежит, то ли он – запечный таракан, то ли – вечный истукан.

То ли он – не он, а шпион, разбойник, позорник или озорник и мясник.

То ли он – умный дворник без штанов: с уймой паспортов и на тюрьму – готов.

По тому документу – полковник из агентов, при спеси и награде: пенсии ради.

А по тому – шорник: засел в кожу – наел рожу.

По тому – медник: надел передник, а у дел – посредник.

А по тому – евгеник: резанул фурункул, а надул – гомункул.

По тому – священник: грош – в кружку, брошь – под подушку.

А то – никто: нахал – брал веник, махал не глядя, подметал уголок, очищал городок ради денег и доплат – и не наследник, а богат.

А то – солдат: взят в строй и не рад, что живой.

Уследить за живыми не сложно: можно затвердить имя молодца и кличку подлеца.

Но уличить мертвеца – перемудрить: птичку на нить ловить и доить.

Гнильца – без лица: ни имени, ни вымени.

А призови покойника на поклоны – и без любви поклонников миллионы.

Труп – куб: что ни сторона – одна, зато черчение одной – приключение другой.

И потому, по всему, заключили в стиле кадрили, круп – обреченная скотина, а труп – отвлеченная картина!

VIII. БЕДНЯЖКА И БУМАЖКА

1

Справка о кончине – отставка из жильцов и первый верный документ для мертвецов. В ней без затей говорится о причине перехода границы человечьего рода и отмечен момент встречи у брода.

С этой бумагой, приметной без ложного глянца, можно призвать к ответу и живого самозванца.

А без нее и гнилого беднягу не смей, лиходей, не твое, зарывать: ни в глину под гладь, ни под перину в кровать.

Без бумажки ты – не труп, а букашкин суп!

А с ней и совсем живой – не живей, чем гной: от суеты – промашка, но чтобы воспрять, хорошо бы на бумажку достать бумажку, а клерки, недомерки со лбами глазастыми, на взятки натасканы, зубами лязгают. И не ласково!

Наскоро покушались на свидетельство о смерти Трупа люди разные: и за порядки волновались, и по причуде глупой, и подкупались на соблазны. Такое радетельство за итоги мило для покоя, как корыто с мылом в ноги – от запоя, но породило и волокиту, и зависть, а подлоги разворошило вдвое: на тело в квартире сбежались, как на дело, и папаша, и мамаша, и прочие родичи, охочие до прозвища наследников. Гири, пальто без манто и огарки ужина не показались привередникам заслуженным подарком, но одни признались, бледнея, что они обознались, и ретировались, а иные, не родные, да беднее бедного, остались до победного.

А каково было соседям убогого? Не медведи у своего логова! И рыло не в ските! Ни смраду не рады, ни падали, ни волоките!

2

Клерки застучали зубами при первом сигнале о драме.

И зарычали нервно, как тигры на примерке к крупу жертвы.

А заиграли в игры: паспорт Трупа взяли, а справки о смерти не дали. Заверещали зато – что пастырь на шалунишку:

– Поверьте, тут – не пиявки, не отсосут лишку!

Потом пожевали ртом, подняли тон и указали на закон:

– Вручали покойнику талон. А он против правил и толику не отоварил. Не успел. Опять прочерк. Коли цел, верните, что ли, кусочек.

Просители им возражали:

– Искать в покойнике – что дым полоскать: в сите ли, в уполовнике…

Но визитеру не унять контору – хору не умять гору.

От начальства домочадцы убежали в одночасье. Надев на зев противогазы и презрев метастазы от заразы, смело обыскали до̀ма и тело, и хоромы.

И опять в приемную – играть втемную:

– Привет! Нет бумажки ни в тельняшке, ни на кухне. А бедняжка тухнет и пухнет.

Контора – не лаской, так скорой встряской:

– Не шастать! Вам – услуги, а нам – гам? Хапуги!

От неистового лязга пришельцы искусали заусенцы и испытали приступ маразма: снова не угадали игры, пожелали в тартарары и удрали бестолково – без поклона.

А на улице стали сутулиться, как попрошайки, и собрали в банной шайке талоны со всего своего района.

С жаром передали ярым казнокрадам.

Но в ответ услыхали с бранной прохладой:

– Привет! А с него, с гада?

Зарыдали просители – пронзительно.

А мучители – прочитали морали:

– С чего печали? В зобу пусто – раскатали губу на капусту? По справке о смерти в лавке – льготки: и тапки по мерке, и колготки, и шляпки, и кальсоны, и булавки, и к тряпкам для добавки – закусоны, патиссоны да заправки, да и вино уценено. Упорство – средство, но от кончины – за помины, а от обжорства – за наследство?

Изобличали начальники печальных гостей, будто пиявки терзали бока до костей, будто заливали с бухты бассейн: до потолка из баллона, от галлона до галлона. И справки не дали – пока не найдут талона! Проскрежетали зубами:

– С вами – шут, а тут – заперто! – и прогнали без паспорта.

Конец – хуже экскремента: мертвец тужит без документа!

3

И тогда пришел к мертвецу папаша:

– Ваша беда по лицу – наша!

И – под стол: искать кладь для чемодана.

Еле успели опознать ветерана!

Его история – лаборатория обмана.

Начинал хитрец с того, что прибежал как отец к конторе и описал горе: в пожар попал его законный сынок, да не утёк, а испытал угар и удар ломом, опоздал к оконным проемам, запылал комом и сгорел, пострел, с домом дотла – осталась малость, зола, да развал смели до земли, нанесли песок и в короткий срок и ларек возвели, и шмотки завезли впрок.

Старожил хлопотал не о лавке: просил о справке.

Из улик старик собрал горсть пепла и кость из пекла.

Решил заручиться и явкой очевидцев: один свидетель заметил огонь и уловил вонь, а другой подтвердил, что такой сын был.

Но в конторе не зарыдали от горя, страха и печали: праха на пробу не взяли, родителю приказали, чтобы кончал скандал и убрал мерзости, а свидетелям ответили, что помогали заявителю в нетрезвости. Несчастье растолковали на бланке с печатью:

"По пьянке пропал без вести".

Старик не вник и в плаче рявкал:

– Козявки!

Пока чинодрал не надоумил:

– Без справки, значит, наверняка не умер!

И с тех пор ветеран по фамилии Труп ковырял успех, как монтер – шуруп, изображал, что во флотилии – капитан, бланк применял, как танк и таран, и в изобилии набивал карман.

Осторожными усилиями искал гражданина, похожего на сына по фамилии. Когда узнавал, что мертвец не завещал и горсть на род, хитрец приставлял кость и заверял народ:

– Ерунда! Не тот! А мой – живой!

Когда же выпадало покойному к достойному финалу немало поклажи, деляга совал бумагу:

– Мой! Без вести от нетрезвости! Помотало беднягу! И забирал что мог впрок как свое, а гнилье сбывал с рук – кивал на недосуг и бросал на подруг.

Нахал чередовал прием: выступал то хворым отцом, страдавшим без советчика, то истцом, потерявшим ответчика, то кредитором издалека, разыскавшим должника, то принимал пособие для помина и надгробия, а то снова менял версию и получал на живого сына пенсию.

Однако слух о затеях лиходея бежал быстрее мух, и когда папаша сказал, что беда – наша, а вояка в постели – сынок, мальчик, то наполучал в бок и в нос горячих, а в итоге еле унес ноги.

4

Потом пришла мамаша и ничком, из-за угла – на чашу:

– Стильная! Фамильная! Старо, а серебро! Наша!

А чаша – не мертвецкая, а соседская!

Ошибка – малость, а рыбка – попалась!

Ее история – лаборатория папашки, но враньё – без бумажки.

Однажды мамаша приползла из роддома одна:

– Каждому, – изрекла, – сполна знакомо наше лихо, мальца со зла не сберегла врачиха, от резвого огольца отрезала, змея, смотрите, я принесла, с кожей пуп, и родитель у него – тоже того: Труп.

Затем ловчила объяснила всем, отчего на малявку не получила справку:

– В больнице – проходимцы: за рожденных, но не сбереженных ребят не хотят в тюрягу и хранят от гостей причины смертей, а от писанины – бумагу. В статистике без детей – чистенько! Я лежала и дрожала, а они твердят: "Не рожала! Верни на склад одеяло!» Я, скорбя: "А бледность моя? А сынок?"– а они: "С тебя за бездетность налог!»

Отрыдав в рукав, засеменила темнила на кладбище и попросила там земли для могилы.

Но заслужила не товарищей по делам, а угрожающие посылы:

– Засекли, что брюхо носила. Потаскуха! А затаила кормильца – убийца! Где о беде справка? Не получила? Мерзавка!

Пройдоха прекратила охать и отступила, а ночью проломила забор, схоронила кого-то меж кочек и куп, навалила бугор и начертила, как по нотам: "Сыночек. Труп".

Засада проследила игру, и бригада отрыла длинный – решила, козлиный – пуп, но ловчила в суд не пожелала, угомонила любопытных словом да водкой, ненасытных одарила за труд одеялом, а находку снова закопала.

И вскоре заварила мамаша из горя кашу. Била на то, что никто не знал, когда рожала. И разила наповал – всегда голосила одно:

– Давно!

Где ни объявись сирота-покойник и денег рой, заводила в повойник вой:

– Катись, суета, от печали вон! Он – мой! Видали, надысь, пузо было с грузом? Милый! Родной!

Входила в родство с пупком да с матерком, а уходила от него – тишком, да с мешком, да со смешком.

Сначала считали – рожала двойню, потом – тройню, потом подсчет кончали многоголосым вопросом о чине:

– Не дали еще медали матери-героине?

А иной раз приятели впопыхах прибегали к ней:

– Живей! Не твой протеже в долгах погряз и уже труп?

Но мамаша на вести без чести машет:

– Отлуп! Мой козел нашел пристанище на кладбище. Спит услада. И другой на вид – надо, бригада подтвердит.

Случалось, сыщик вскопает холмик и от колик – в окрик:

– Злая бабища! Шалость – не на стольник, а на тыщи!

Она тогда провожает крикуна для суда в роддом, раскрывает тетрадь "Прием" и вопрошает о своей вине:

– Закон – на моей стороне!

Он – глядь в тетрадь, а там – срам:

"Лежала. Дрожала. Потеряла одеяло. Не рожала".

И ни дать, ни взять, а вам – по губам за сало, чтоб на зоб не отвисало!

Насобирала немало сынов и трюков мастерица на улов трупов. Не забывала исхитриться и плутовала тонко: лисицей шныряла на огородах – и не обидели, в ров мозгов не выбили, да и справки на ребенка у мерзавки не увидели – ни о родах, ни о гибели.

А к полковнику примчалась в спешке и оплошала: упала не к покойнику, а не мешкая – на чужое добро, и досталась ей от людей не жалость, а насмешка за серебро, и вдвое – под ребро.

5

Забега̀л в квартиру с покойным и известный миру ловкач – предлагал достойный первач.

Угощал честно, а обещал особый деликатес – но чтобы генерал исчез: под бревна, в отвал, но словно бы не умирал.

– Без бумажки, – растолковал, – с ним оттяжка всего, а без него с ней живым веселей.

Плана пьяным не излагал ни за что, но его узнал кое-кто.

Один врач верховодил судьбой, а лечил – нарыв и геморрой. Но на чистом бланке от министра хохмач для разрядки чертил: "Жив" – и без догадки выводил останки в прорыв.

Ловкач приходил к нему как больной и незаметно выносил из кабинета бумаги, а на дому игрой чернил вершил передряги: без пылкой суеты, за бутылкой анисовой, вписывал в листы имена трупаков, а затем, с утра, всем находил и пыл, и договора̀ – и сполна морочил простаков.

При этом учитывал, что клиентам вера в форму – без меры и нормы, а общипанные кости, пуп и экскременты сгниют и не пройдут суд как документы. Труп на погосте отпоют, а по справке он – на поправке, угодил в тыл, занесен в студенты, вступил в брак, расплодил вояк, получил пенсион как многодетный фронтовик, проник на ставку в секретный павильон, заключил сделки на поставку белки, исколесил мир и прикупил для ребяток с десяток квартир.

– Пока у мертвяка в червяках задница, он – вон, размножается! – изрек без сурдин один паренек.

И потому первачу воздали должное, а самому ловкачу обещали надежное: снесут дохляка в лес – тут наверняка возьмут деликатес!

Но едва ли понимали, как выполнять так обещанное:

– Кровать с изувеченным, – признали, – не женщина: не поднять, не подмять, не унять и не венчана!

6

Бедняжка – мертвец: без бумажки и конец – не венец.

Покушалось соседство на его наследство, но просчиталось: осталась всего – малость. Для отправки генерала в отставку пожелало справку – а и справка не получалась.

Узнавали о пристанище на кладбище – и там отказали:

– Нам – останки бродяги? Ком с дерьмом? Без бумаги и по пьянке едва ли возьмем!

И разбрелись соседи тихо по углам, как рысь – от медведя, а лихо – по горам.

IX. БУКСИРЫ ИЗ КВАРТИРЫ

1

Тело не терпело бумажной отсрочки и уныло доходило до точки. А однажды ночью услышали из квартиры писк на полмира: то ли мыши раздирали в клочья лысый мениск, то ли крысы рвали мозоли – вдрызг.

Соседи – не медведи в спячке: не спали из-за драчки до утра. А встали – осознали: не игра.

И созвали в прихожей сбор на разбор ссор и поддержали разговор, похожий на раздор: за укором – спор, за спором – вздор.

– Злой бузотер, – прокричали, – плох! Слышны баталии блох! А от войны из квартиры – ни ногой. Заглох мотор у задиры! Нужны буксиры!

И орали наперебой, пока не издали вой:

– Долой мертвяка любой ценой!

А закончили сбор – убрали труп в коридор.

Привязали раскуроченного за чуб над лестницей:

– Скажем, там и повесился. Из-за кражи и дам.

– Доневестился!

2

Минуты в коридоре мертвели от смуты, а часы ползли еле-еле, как корабли в открытом море, и сиротели без событий на просторе, как трусы, забытые под корытом на заборе.

Прохожие избегали негожего и только стойко вздыхали:

– Видали? Едва ли ему ловко тут.

– А почему к конторе не унесут страшилу?

Но путевку не обещали – ни на море, ни в могилу.

Нашлись и такие, что запищали:

– Брысь в ящик!

Другие висельника приласкали:

– Кисонька! Настоящий!

Но чаще причитали:

– От духа – невмоготуха! Выносите, братцы!

Но ни один житель не поступил, как гражданин порядка.

Отвечали вкратце:

– Некрофил – не я.

– Площадка – не моя.

Самые слабые устали от висячего прикрываться и со щенячьими плачами начали выселяться: достали пакеты и заказали на вокзале билеты.

Но самые упрямые не сдали, канюча, вонючих позиций, обругали прочих за стоны в платочек: "Мокрицы!" – и стали набирать, опять и опять, телефоны больницы.

3

И вот – поворот: из больницы – двое.

Один – удивительно примирительный господин:

– Чуда не случится. Не сто̀ит лечиться на покое. Оттуда не возвратится. А возиться с трупаком – что с полком постояльцев: докука. И не отмоешь добела пальцев: не дошла наука.

Другой – поразительно подозрительный:

– Ну и штука! Бесстыжий подлог! Не слепой – вижу: сам труп за чуб не мог повеситься – хлюпик. А кто помог волосам, за то – преступник. На лестницу вздернули за покорную прядь не здорового! Вызывать участкового!

С тем и укатили в особом автомобиле оба.

И совсем загрустили плаксы – почернели без ваксы на теле и заторопили отъезд:

– Худо, но мест много, а отсюда одна видна дорога!

4

Но самые упрямые сохранили между сборов надежду и норов, изобразили от идеи восторг и позвонили – в морг:

– Лиходеи наградили нас карой: плоть забыли. Заберите сейчас хоть на старой кобыле, увезите хоть в корыте!

Но их огорчили:

– У нас от таких – чирей.

И объяснили, что подвалы забили под завязку и закрыли для учебы персонала, а фургоны с особой окраской день и ночь – на перегонах, там или тут:

– Нам – ни к чему и невмочь. А кому не лень, мрут!

И без робости сообщили подробности:

– Мрут – в забаву, а соберут ораву – подорвут державу. Без спроса пьют отраву и суют коноплю в папиросы, головы – в петлю, ноги – под колеса. От изжоги – недотроги, а наживут геморрой и голые прут из окон, с крыш и карнизов. И каждый мнит, что отважный на вид герой и улетит, как сокол и стриж, не книзу. А иногда голосит о достижении и норовит – на провода с током: на высоком напряжении. А у нас на вас работников – не рать: подбирать – не выдавать сальто. Мало стало охотников соскребать лопатой ошметки с асфальта и базальта. Ребята поддаты ужасно и без водки не согласны. Зуд и чесотка доведут. А зальют глотку – и, веселясь, идут в грязь. Пьют много, но больше и дольше не могут. Полны туго, как штаны от испуга.

От такого веселья соседи сели и заревели, как при езде на мопеде, захрипели о беде, как коровы на медведя, и зашипели, как леди – не глядя – о пледе на бляди.

Так сурово не стервенели и от ночного писка и труда втихаря, когда упорная крыска забралась натощак в башмак коридорного чубаря, нажралась от пятки, а прочь – никак, и слюна – в кляп: кап-кап-кап. Ребятки ее – за хвост, а она – за свое: шасть в нос! И ночь лилась всласть, как бенефис лауреатки и богатыря: и страсть, и стриптиз, и прятки, и заря.

5

И вдруг Труп пропал.

То ли друг прибрал, то ли шакал сожрал, то ли сам от неволи волосам устал и от боли встал и удрал.

Радости было – не для мерила: достали сладости, шали и самопал – собрали пир, карнавал и тир, распивали шипучку, гуляли, как в получку, стреляли – в тучку.

Под вольную шалость забывали смутьяна – отмечали конец печали.

Но оказалось – рано.

Ураганом прозвучали вести: мертвец – на месте.

Хуже не желали бед.

Тут же узнали и секрет: сердобольная путана дала приют крамольному буяну, презрела людской суд, развела городской блуд, раздела тело догола, провертела как хотела и могла, оторвала золотой зуб и принесла неопрятный труп на позор обратно в коридор.

Остолбенели соседи, как в колоннаде из меди, оцепенели, как на расстреле и параде при команде "цыть!"

Потом просипели с пеной у рта:

– Дурдом – отменный!

– Сволота!

И осмелели:

– Надо гада выносить!

6

Хотя горе-генерал пугал не шутя, решили, не споря, совершить дело как надо, от уклада, и проводить тело усопшего вон в стиле хорошего обряда похорон.

С почтением уложили непризнанного гения в собственный гроб, по-родственному подсурьмили лоб, прикрыли раздрызганную грудь манишкой, за ризами не забыли обуть героя в тапки, обили крышку гроба атласной тряпкой и, глядя строем в оба, ради нормы учинили опасные маневры.

Оказалось, что на лестнице – узко для спуска.

В поте лица крутили мертвеца и так, и сяк, а при повороте твердили в косяк:

– Малость не поместится никак!

И от труда угодили впросак.

Тогда подступили с мерилом, прочертили ориентиры пунктиром от земли по перилам и понесли командира по квартирам: звонили в двери, просили о пути по вере, спешили с домовиной в прихожую, к гостиной, да и к отхожим местам – там, чтобы соблюсти для гроба ход ногами вперед, семенили кругами наугад, а затем, совсем вприсядку от усилий, выходили по порядку назад на площадку.

Водили груз с риском: не на всякий вкус угодили костями и больно прибили недовольных гостями с огрызком вояки, но усмирили добровольно – без драки.

Допустили и потери: из-за тесного прохода раздавили киску артистки и неизвестного зверя-урода в миске для приплода, а при атаке по наводке проломили вдове две перегородки, обмочили у собаки подстилку, истребили на сковородке сосиски и запили очистки бутылкой виски, а бутылку водки захватили в плен у красотки в обмен на ее же колготки, но лежа в ее же постели, да на ее же пригожем теле, не уронили гробовой находки, а с неуклюжим мужем на страже даже закусили от дармовой селедки и сохранили с похоронной колонной салонный строй сонной походки.

И вдруг – остановка: дверь – на запоре.

В восемь глоток просят отомкнуть:

– Друг, поверь, горе, неловко, путь короток, но не пустяк, выносим, но никак не повернуть.

В ответ – рычание:

– Нет! Чтоб в квартире нечаянный гроб? Гирей в лоб! А потом помрем фифти-фифти! А стояком – в лифте?

На том и застыли с мертвецом наизготовку.

Предположили, что за дверью – воровка с подмастерьем, разоблачили маскировку жулья и обсудили планировку жилья.

Объявили, что архитекторы нагородили крупные навесы, а трупные интересы и векторы упустили: забыли про люд, что мрут, а прах к могиле в гробах несут, и не заложили в ходовые чертежи и нагрузки гробовые виражи на спуске – всего ничего, а оттого и сдуру!

Решили впредь пересмотреть архитектуру и написать в газету, как спускать эту кладь, а пока, чтоб так, за дурака, не стоять при полковнике, гроб накренили и, навзрыд клеймя стыд, стоймя притулили в подъемнике, а чтоб мертвец не падал, хлястиком прикрутили к ящику грудь и, наконец, робко надавили кнопку:

– В путь!

Были рады: сбыли жуть! Но поспешили чуть-чуть…

Лифт издал стук и вдруг застрял (штифт, уследили, отстал), и генерал без погон покачал задом, попугал взглядом, странным и угрюмым, отдал поклон чести и с шумом упал вместе с деревянным костюмом.

Тут-то, будто от возни блох, настал переполох!

С криком: "Бомба! Рок!" – одни угодили в обморок, другие, тугие кожей, припустили с гиком: "Ожил!» Лихие завопили: "Пни в рожу!" – и с рыком вскочили на бой, а простофили от ругни родни завыли на огни: "Упокой!»

Разворошили рой – час приводили экстаз в строй.

Для пробы повторили падение гроба и – озарение:

– Не прикрепили голову, а у тяжелого – тяготение!

Остыли и предложили спускать кладь на веревках:

– Детину – в домовину, и обоих – в любое окно!

Возразили взахлеб одно:

– Гроб – не аэростат на тренировке. А улетят? Издевка!

Возник тупик: ни конца, ни остановки.

И тогда рассудили, что и обряд – свят, но и беда – не позор, отделили мертвеца от упаковки из дров и, поборов страх, спустили во двор на руках.

Сохранили и обиход: чтоб вперед проходили ноги.

А уложили труп в гроб – у дороги.

Накрыли крышкой пуп с манишкой и объявили итоги:

– Прости, брат, за вред, но назад пути нет!

А сами – не по словам: ногами – кругом и бегом – по домам.

С шепотком:

– Срам!

X. ПО ДОРОГАМ – К МОРГАМ

1

Чтоб гроб простоял у дороги час!

А оскал воров? А колдобины? И особенно – дети?

И безногий бы удрал с этих трасс!

И потому через час с половиной сидел Труп без домовины, спиной – в стенной уступ, не у дел, никому не люб, ощерясь, как живой, но без сил, и словно скромно просил у проезжей тачки о подачке, но без надежды на успех, в глазах – колеса, вопросы, тросы, а на зубах – смех.

Один прохожий подошел:

– Гражданин, а без одёжи! А впереди – гол!

Другой монету ногой швырнул:

– На это сходи пи-пи и купи стул.

Третий заметил:

– Нищий? К чему игра? Ему подавай тыщи на каравай да на осетра. Или корешки подсадили тут на поклоны, а гребут в горшки вершки – миллионы.

Его попутчик обобщил посыл:

– А лучше всего – примостят в ряд по перекресткам мертвяков: и просто, и улов – один господин без больших забот соберет с них затем быстрей, чем с людей.

А соседи глядят из-за кустов и дрожат, как леди в борделе без трусов на теле:

– Срам! Раздели до пят беднягу!

– Нам – намек: на срок в тюрягу.

Скок-поскок – и собрали в подвале совет. Дали обет и кто что мог, чтобы доходягу уволок – но кто бы?

Проголосовали у обочины – сказали, чем озабочены:

– Генерал совсем устал – отвезите на вокзал.

Водитель понюхал – строго прошептал в ухо:

– Дорога – не вакса. За такую кутерьму – в тюрьму. Рискую – я. Такса – моя.

Показали ему то, что собрали в подвале.

Он посчитал и взял:

– Кон – внесен, извоз – не вопрос, генерал – не кал.

Пулей метнули товар на сидение – в стекло пяткой:

– Стар, – подмигнули, – гадко! – а вздохнули, будто утром светло стало, а под одеялом – гладко.

С треском и глухо в кресло упала и старуха:

– Тут и ежу – бредни и жуть, а провожу в последний путь. А кто глуп и вор, на то не всяк суд мудёр.

Так и покинул Труп свое жилье: сгинул в машину, и вместо оркестра – вранье.

2

В дороге старуха брила ноги, сухо кашляла (объяснила, от вчерашнего), цедила помидор и бубнила непрерывный заунывный вздор.

И вдруг – обронила на испуг:

– Известно миру, что генерал завещал мне квартиру. Честно водила в дерьме к сортиру. Приучила к клистиру: на дому ему ставила. Приставал, шакал, и не по правилам. Насилу простила. Намедни, фу ты, ну ты, до последней минуты сидела у тела, кричи, не кричи, и везде посмотрела у задиры, но не узрела, где ключи от квартиры!

– В распыл, – шофер подскочил, – без документов?

– Сделка! – спела сиделка. – Вор не платил алиментов!

Водитель врезал по тормозам:

– На что – не трезвый, а себе – не вредитель. И тебе – не трамвай. Вылезай, мадам, а то в закут сдам!

Но тут – постовой, сапоги не с ноги, а с подковкой:

– Остановка не у места. На протокол! Что везете?

– Позвольте! – шофер – в спор. – Вел не по охоте!

– Я – его невеста, – перебила попутчица, – и вина – одна, моя, а милый – того: учится.

– Улица – не класс, водила! – уколол постовой. – И прокол – твой. Что у вас под пальто? Живой?

Старуха – назойливая муха – измозолила ему ухо:

– Кирнул злой водицы и от осадка – под стул, потому и не добудиться: заснул. Хотите понюхать папаньку?

Хранитель порядка вдохнул и – прочь:

– Родная дочь? Водитель, сходите вместе с тестем в баньку. Желаю смачную брачную ночь!

Машина заныла миной и припустила кобылой.

– От тюрьмы отмыла, – буркнул шофер. – Ну переделка!

– Мы с придурком – соседи, – уточнила сиделка.

– Хороший набор! Проедем бугор – брошу под забор!

– Ась? – сиделка мелко затряслась. – Водитель, вы – без головы. Чего приключится – засужу: скажу, что вы – его убийца. Не спешите к гаражу – некрасиво! Везите в больницу живо! Папка в тряпку скрючился, мучается, генерал, – попутчица игриво скосила глаз, и шофер заикал, нажал на газ и торопливо погнал на бугор.

И до больницы обронил в окно одно слово:

– Хреново!

И колесил напролом, а рулем крутил сурово, будто на арене бродил из-за денег по спицам и вводил кому-то шило в поясницу.

Поездка с невестой грозила продлиться.

3

У больницы дежурный сунул нос в машину, пронес наполовину, проворно отдернул и сплюнул в урну:

– Лечиться? Твой? А увез – был живой? Не дурно!

Попутчица, растопырив оскал пошире, моргнула:

– Старожил упал со стула, а в кровати – охлаждение.

– Не получится. Давайте – в отделение.

– Приятель, заплатим, – поддержал разговор шофер.

– Кончайте на переправе торг, соблюдайте такт, составим акт, доставим в морг, – дежурный изобразил бурный фонтан сил, но открыл карман, впустил подачку и изменил подначку – на машину закричал: "Открывайте, приятель, тачку!" – мертвеца за штанину взял и потащил в холодильный зал.

Сиделка в спешке за ним – белка за орешком своим.

Но тут – не горе, а морозильный подвал – на запоре.

Двое, что стерегут покои, выдают устную справку:

– Ключи улетели на неделю в переплавку.

– А куда грустного? – кричит старуха. – Закавыка!

– А туда, копуха, и поди-ка…

А между собой – наперебой:

– Мальчики с юга привезли кули и ящики с товаром. Продукты – нежные: фрукты. Услуга – не задаром. Коньяка на распитие – крынка. Не утекли б до открытия рынка.

Учли расклад и поволокли мертвяка назад.

И еле успели: зарычал мотор, и чуть не удрал шофер.

Хитер! Но сумели вернуть во двор: догнали, обняли, сняли башмак с педали и – в навал, за разбор – показали кулак, обещали в пятак, сжали бедро, примяли ребро, сказали "забудь", взяли за грудь и на спор – об забор!

А наломали бока – отдали трупака с подругой и пожелали со злой натугой подлечиться, но – в другой больнице.

Утешили, как фельдшеры, без стыда:

– Плюха – не беда.

Старуха, когда отъехали от лекарей, провозгласила:

– Эка ли? Сила – не в охране ли? И морду всмятку раскровянили, и взятку гордо прикарманили!

4

В другой больнице – тоже оборона:

– И прихорашивай, не годится. Похоже, гнилой, да не из нашего района. Готово нарушение. И не ясно, где и с какого момента помер, и в езде без документа – преступление. Опасный номер! Рвы крутые! Где понятые?

Разжали губы и пересчитали детали:

– Откуда зазоры? Вы ковыряли золотые зубы? Воры?

Оттуда сам шофер выручал тело, как белка – орешки.

Сиделка там смело отбивала напор персонала, в спешке потеряла челюсть, а по машине расселись – проворчала:

– На мертвечине спелись!

Накал у гонки крепчал, как прелесть у чемпионки.

На переходе старуха открыла дверцу, вроде подышать, вроде у нее напасть: шило вступило в сердце – и шасть!

Но шофер за ухо ее на краю – хвать:

– А гнилье мне? Позор, мать, вдвойне! Набью пасть!

И – хрясть!

5

В клинике по месту жительства покойного заседали.

– Ждите, – приказали, – водитель, как невесту, достойного окончания собрания в зале. Циники разругали правительство в дым. Мало им дали на врачевание материала!

– Поглядим! – шофер сиганул в коридор, толкнул дверь и скакнул, как зверь, на стул: – О чем разговор? О своем? Хлыщи! Не спасли хрящи старика – тащи за мослы дохляка!

Суровое собрание забурлило:

– Новое задание? Мило!

А оратор сказал:

– В зал попал провокатор, но дело – ясное: тело – несчастное, а мы – умы в белых халатах, живем на зарплатах, и живьем бедных довели до мели. Баста! Прижаты к стенке. Голодные, как мыши. Каста врачей – выше мелочей: свободные расценки на прием мертвого тела! Облом – черствому беспределу!

Призывы повторили красивым хором, а затвердили – с ретивым напором схватили шофера за ворот и в стиле победителей, к хвалебному восторгу зрителей, с позором проводили в город.

Отпустили – научили:

– Пилите, водитель, к судебному моргу. Не дрожите впустую. Там не судят, не бастуют, там давно не протестуют, там не люди, там дерьмо, там ярмо – и не ярмо. там одно, и не одно, и равно, и не равно, а чему – никому там оно не дано!

6

Шины машины избороздили простор, а старуха и шофер тормозили разговор – глухо копили задор.

Комом пыли подкатили к судебному моргу и знакомым обиняком подрулили к торгу: лечебному усердию и врачебному милосердию посулили и ком с мертвецом, и с добром торбу.

Но не угодили – ни торгом, ни горлом, ни горбом.

– Перед концом били никак? – спросил здоровяк с кровавым тесаком. – Не вы ли? С перец синяк – у дохляка под пупком. Отравой поили, пока не остыл? Волочили на отсыл за штанину, замочили и – в машину? Двое? На чужое добро – по наклонной? Старо, как тракт конный!

Сиделка подлила беседе в горнило мелких слёз:

– Сами мученики! Едем-едем, а с везеньем – отсос!

– Составим акт, наденем наручники. Сиделки губят, как девки любят: обняв, голубят, а рукав – не к шубе.

– Нашли вдали, в лесу, на весу, на осине, уж синий, в отрубе!

– Хуже – вам. Чащу не обслуживаем. Пропащих не нужно нам. Узрели, мамаша, опушку? А сарай? Доставляй, водитель, без канители вашу игрушку к нему. Лесные – там приписные. Мчите, пока не сели в тюрьму на преступном трупном извозе. Там вам и мертвяка заморозят. А к ужину – и дюжину!

Но шофер – снова в бестолковый спор:

– А умер бы на дороге? А у вас сейчас на пороге?

Здоровяк на уступку не идет:

– Остряк! А флюгер в рот? А ступку? А шиш? В обход закона шалишь, плохиш? Вперед, кидала! Но сначала – так: о беде сообщишь в больницу района, где жил трупак. Они одни и возьмут его под крышу, и на рассыл отпишут. А случится, найдут, что почил не сам, привезут к нам: и бедолагу, и на него – бумагу!

Шофер попёр без учтивости в вопросе:

– И там его не берут, и тут! А подбросим?

– Милости просим. Смотри-ка: мал кусок, да улика!

Здоровяк встал на мысок, достал с полки аппарат и – рад щелкать так и сяк: заснял в кино и рот, и висок, и зад гнилого, а заодно и живого рулевого.

Шофер – за руль, как куль – в забор:

– Не играй, слон! В сарай так в сарай, в район так в район! – прикрыл тыл от тумаков, получил ездоков – да и был таков.

7

Но до опушки не стал стелиться – сказал старушке, что не шакал и боится примет, кукушки и сосен, и нет горючего до больницы.

– Сбросим чучело в хоромы власти, к большому дому, ей к позору, и живей, без дрёмы, от напасти – дёру!

Но сиделка запела умело, как свиристелка:

– Здрасьте! А я? Ничья соломенная вдова? Согревала без одеяла, как сова, взглядом и, как печь доменная, когда прилечь случалось рядом. А награда за жалость? Ерунда? Лоб на грудь? Милый, чтоб твоя изменила? Ни буя̀! Будь спок – или шило в бок!

– Я себе не вредитель, – изрек водитель. – И тебе – не труповозитель. И не смотритель при нем. Соблюдём закон. Отвезем в известный дом, где он как житель знаком. Из местной больницы к беде примчится костолом с экипажем. Голуба, скажем, дядя, чай, дал дуба, забирай в подвал что туда положено, а не то засадим куда не хожено!

Попутчица стала ревниво кукситься, как сало у ленивой ключницы:

– Взял на лапу за вокзал, хапнул знатно и папу – обратно? Нахал двукратный! Наперед скажу: засужу!

Настал черёд дележу:

– Пополам.

– Гроши. Колесо почеши.

– Всё отдам!

– А ключи – что?

– Пихнем в окно.

– Настучит кто?

– Не днем! Темно!

Согласовали детали и – за дело: примчали тело домой, подняли, будто над бухтой парус, на свой ярус и показали оговорённый прием – наклонной головой в оконный проем.

Желали – тайком, но звонким стеклом перепугали сонный дом с тонким чутьем, и когда сбежали вниз, у машины их поджидали для суда: мужчины из злых держали карниз, а женщины рыдали об обещанном и причитали:

– А заём взяли! – и мяли шали.

– Забьем кольем! – пророкотали мужчины хором и заскрежетали забором.

– Держите товарку, ребята, – гаркнул от машины водитель. – Берите свое – у нее деньжата! – швырнул посул и вдруг юркнул за дверцу, сердцем на рулевой круг, как сторожевой пес – в конурку, на посуду, газанул, пуганул, отвернул и увез ссуду на увоз дяди – ради азарта и бокса от подарка не отрекся.

– Обманул и – в загул! – гукнула бедная сиделка, бледная, как побелка, пукнула, рухнула на пухлого хлыща и ухала свое, трепеща, пока не обмяли в запале бока ее фигуры, ища у плаща купюры.

И кавардак, и скандал, и страх, и смех!

Так постылый Труп на глазах у всех упал в свою серую квартиру: как печаль – в полынью, мыло, для жиру – в суп, а медаль – в шкатулку, и так, без сил, как и был, завершил первую вдаль прогулку.

8

Ночевали соседи в подвале: до рассвета искали совета, отпускали тирады о победе генерала и трепетали, будто армада мощной державы прочно прижала в бухту их корабли, а самих завязала в кули, обваляла в пыли и до конца стирала с лица земли.

А утром мудро рассудили:

– Чужой покойник – живой разбойник: на вид – худой, а грозит бедой.

И тогда же установили: не родной – вражий! Подменили! На пересыле! Или в дороге. Или в больнице. Или могло случиться – на то и зло! – что угодно. А в итоге – не повезло, как в кино, принародно.

Одно утешало их, а потом и других тоже: генерал поутих немало и лицом стал моложе.

Кое-кого напугал пёсьими блохами на шёрстке – но оттого и подбросили его снова, и не тетке к дому, под подмётки, а толково, со вздохами, постовому на перекрестке.

XI. ПОД НЕУМЕСТНЫМ АРЕСТОМ

1

Едва рассвело и распрямила крыло горихвостка, на перекрестке уныло завыла собака, и два постовых прибежали на зов от постов и замахали руками:

– Драка?

И сами разобрали:

– Живой?

– Мертвец!

И вой затих наконец.

В стремительном стиле хранители порядка вприсядку изучили нарушителя и засучили рукава:

– Голова цела.

– Блохи.

Открыли веки и – закрыли:

– Дела плохи.

Установили жестокие кровоподтеки:

– Били зэки.

Рьяно замелькали по карманам руки:

– Из-за нагана. Отобрали, суки.

Припомнили укромные детали:

– На вокзале наши потеряли пушку. Подозревали папашу одного и его старушку, а по ошибке, из-за улыбки на рыле, отпустили. Потом искали хмыря почем зря.

– Кого? Этого?

– Похоже, а нет на рожу примет его.

Исчерпали слова и встали. Сняли пух с погонов.

Вдруг закричали:

– Друг, находка – четко у шва двух районов!

– Стой! Голова – на твой край. Забирай!

– Здрасьте! А ногами – на твоей части.

– Не пинай сапогами. Хватай быстрей!

– И ладонь – на твоей.

– А вонь – на чьей?

И заспорили об останках ускоренно, как старики – об истории, мужики – о пьянках, а рыбаки у реки – о приманках: обругали и родное, уставное, и вдвое – чужое, потом признали, что кругом – мишени и трупы, достали лупы, встали на колени в позе ищейки без хвоста при угрозе дубинки и хлыста, обыскали тени под скамейкой у куста, ложбинки у моста и другие такие места с лазейкой, обсчитали с линейкой окрестности, прочитали с листа и азартно разодрали карту местности, рассказали о риске и развале в работе, со слюной прошептали о близкой выходной субботе, прорычали об увечиях по трассам и авралах в подвалах, где человечье мясо, неопознанное, навалом, а служивый люд в труде – грозный, но не двужильный – на плоть не найдут никак, хоть жуй рукав, морозильный шкаф, простонали:

– Не прав!

– Вам – почечуй, граф!

– Сам жираф!

И – замолчали. Устали от бурного стона.

Встали, перевели дух, отогнали мух и пронаблюдали, как клевали в пыли пух пурпурного тона петух и ворона.

И вдруг – заметили дежурного из третьего района.

И пришли к одной шальной идее:

– Друг, с земли – в коляску, быстрее!

И учли подсказку без вопроса: в охотку схватили находку, косо, но уложили на колеса, вприпляску отвезли к чужому участку и сгрузили у жилого дома местного постового, честного и простого.

– Подарили, – съязвили, – живому простофиле-соседу гнилого непоседу.

Победу над тяжелым смрадом усладили веселым парадом: мысы – врозь, носы – ввысь, кисть в висок наискосок – честь. И пошутили – всласть:

– Удалось, кажись, разгрызть кусок.

– Есть!

– Совершили марш-бросок.

– Есть!

– Заслужили посошок.

– Есть!

Отпили из бутыли (нашлась!) и укатили, смеясь:

– Почисть матчасть и держись, власть!

2

Третий постовой шагал по мостовой в берете и с топотом, но отстал с опытом – взглядом пронзал пылко и смело, а поступал неумело: увидал тело, а рядом бутылку и самосвал – признал водителя за нарушителя строя и разбойника, а покойника – за грабителя и алкоголика, рапортовал о побоях с перепоя (в сводку передал, что негожий вину не признал, а к вину, похоже, добавлял водку), обоих арестовал и убрал за одну решетку.

А за решеткой, известно, с чесоткой каморки, а вдвоем с врагом и тесно, и разборки от корки до корки, и порки.

Для драного покойника слава и беда пьяного невольника – ерунда, а водителю попасть к блюстителю в управу – что в пасть к волкодаву: узнает родная работа – рассчитают без почета.

Потому и не усидел шофер на месте: посмотрел в упор – пострел вроде одурел, но цел и годен для мести – и к своему обидчику – шмыг, как к прыщику – остриё иголки:

– Мразь, слазь с полки!

И каверзно хрясть под суставы! И – матерной приправы!

А для внимательной камерной оравы – забавы.

А мертвец с нар упал: и не жилец, а товар – не запал, а пар.

И орава – гнусаво:

– Молодцом! Колесом не переехал – кулаком заехал. Потеха! Дебил: не задавил – добил!

Водитель – глядь: а любитель полежать у обочин дышать не очень хочет.

Серьезно!

И мать поминать – поздно.

А смыться – что родиться: без ходу не пробиться на свободу – не птица.

Но шофер – в напор: труп – за чуб, в охапку и – в кадку, где в воде – суп горячий.

Братва орет:

– Ботва растет!

– А тот и не плачет!

– Пьет, не иначе!

– Вот задача: овца – в загон, мертвеца – в бидон!

Тут как тут уборщица – так и морщится в глазок:

– Как суп?

– Как суд.

– Сырок?

– Как срок.

– Мой труд, сынок, суров.

– Как твой плов.

– Ребятки, а кусок топорщится из кадки – не лапка?

– Забери харчи, поди ты, бабка, сыты!

В двери ключи прозвенели и охранники проревели:

– Без паники!

Орава коряво с постелей – в стойку, бабка тряпку – на кадку, кадку – в охапку, надавила с тыла и гладко, бойко покатила на помойку.

У всех – смех, а один карманник:

– Гражданин начальник, сперла пай! Бабка, лапку – за горло кусай!

Но холодный затвор – щёлк, и голодный, как волк, вор смолк: живой, да не едал, а гнилой – и удал, и удрал! Пристал к народу покойник – сбежал на свободу помойник!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.