Кирстен Уайт
Смерть в прямом эфире

Kiersten White

MISTER MAGIC

Copyright © 2023 by Kiersten Brazier

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© FotografiaBasica / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru;

© RTimages, Andrey_Kuzmin / Shutterstock.com / Fotodom

(Используется по лицензии от Shutterstock.com / Fotodom)

© Бурдова О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Это мрачное, захватывающее чтение, с каждой страницей которого ты ловишь себя на мысли: герои подвержены эффекту Манделы или же все было на самом деле? И что вообще происходило на съемках этой программы, если она все же существовала? Атмосфера странного дома без дверей посреди пустыни, жуткая ведущая подкаста, воспоминания, которые взрослые герои пытаются восстановить. Благодаря вставкам со страницами из Вики, страницами блогов, статей и т. д. все больше погружаешься в эту книгу. В послесловии автор делится своей личной историей, которая в какой-то мере легла в основу этого романа. Обязательно прочитайте его, и вы иначе увидите все происходящее и поймете послание, которое автор хочет донести своим произведением.

Ольга Нестерова, редактор

* * *

«“Смерть в прямом эфире” захватывающая, часто по-настоящему пугающая, бесконечно увлекательная загадка. Представьте себе путешествие по Твин Пиксу в духе “Очень странных дел” и “Оно” Стивена Кинга».

ТЕРРИ МАЙЛЗ,

автор книги «ИГРА В КРОЛИКОВ»

«В этой увлекательной истории о поп-культуре и ностальгии по 90-м Кирстен Уайт полностью раскрывает свою захватывающую идею: воссоединение тридцать лет спустя актеров волшебного детского шоу, которое существует только в воспоминаниях зрителей. “Смерть в прямом эфире” ходит по сумеречной грани между чудом и ужасом, где разыгрываются все лучшие детские игры».

МЕЛИССА АЛЬБЕРТ,

автор серии «ОРЕХОВЫЙ ЛЕС»

«Немногие книги, которые я читал, передают чудеса и ужасы детства так блестяще, как “Смерть в прямом эфире”. Жуткий и глубоко ностальгический, он гарантированно выбьет из колеи любого, кто вырос на “Барни и друзья”, “Улице Сезам” или других детских шоу, или любого, кто когда-либо был ребенком. Эта книга вызвала у меня кошмары в лучшем смысле этого слова».

АНА РЕЙЕС,

автор бестселлера New York Times «ДОМ В СОСНАХ»

«Меня полностью увлекла “Смерть в прямом эфире” – уникальный триллер с интересными персонажами, чье прошлое скрывает давно забытые тайны».

КАРЕН КЛИВЛЕНД,

автор бестселлера New York Times

«Жуткое и удивительно трогательное исследование Уайт опасностей нотальгии обязательно завоюет поклонников».

PUBLISHERS WEEKLY

* * *

Всем, кто приходит ко мне с голодным взглядом и со скрытым отчаянием шепчет: «На что похожа жизнь после побега?»

Пролог

Ваша любимая детская передача ощущается как горячечный бред: сложно вспомнить ее, пока я не начинаю мурлыкать главную музыкальную тему. И – о, да! – сразу вижу в ваших глазах поток образов, мыслей, эмоций.

Потому что именно они всплывают в сознании. Не название передачи. (Как там – «Господин Волшебник»? «Волшебное представление»? «Время магии»? Кого ни спроси – версии немного отличаются.) Не сюжет либо отдельные выпуски. И даже не имена шести детей, которые казались не менее реальными, чем ваши настоящие друзья.

Вы вспоминаете именно свои ощущения от передачи.

Предвкушение, когда те ребята вставали в круг среди черных стен невыразительной студии, произносили волшебные слова и подбрасывали тот эфемерный плащ в воздух. Ужасное и прекрасное напряжение, пока ткань медленно, невыразимо медленно опускалась. Ожидание. Надежда. Всегда с легким чувством страха, что, может быть, в этот раз магическая вещь просто упадет на пол, и ничего особенного или замечательного не случится, чудо исчезнет. А потом облегчение. И вы, наконец, выдыхали и принимались хлопать, когда плащ изящно очерчивал фигуру самого Господина Волшебника.

Он тоже всплывает в памяти скорее впечатлением, чем реальным человеком. Цилиндр, аура могущества. Черный фон оживляет лишь красное пятно: подкладку плаща.

Как выглядел Господин Волшебник? Он был высоким, необъятных размеров. Нет, низеньким и худощавым. Без рук и ног. Вернее, с огромным количеством конечностей. Он был человеком. Или же марионеткой. Единственное, на чем все сходятся: никто не видел лица главного персонажа передачи. Вот только подумайте как следует: один раз вы всё же узрели его, правда?

Правда же?

Лишь музыкальная тема передачи является исключением для подводящей нас памяти. Даже столько лет спустя вы знаете ту песенку.

Ну же. Слова сейчас сами всплывут. Я начну.

В хоровод быстрей вставай, за руки возьмись,
А затем в темноте с друзьями покружись,
А потом глаза закрой и не открывай,
Про себя или вслух желанье загадай:
Господин Волшебник, скорее появись!

Разве вам не доставляет удовольствия эта мелодия? Будто магия снова ненадолго вернулась. Магия, которая всегда находилась рядом, которая всегда действовала.

До того самого дня, пока не пропала.

Интернет переполнен клятвенными заверениями тех, кто собственными глазами видел тот момент. Конечно, это невозможно, потому что передачу транслировали не в прямом эфире. Однако многие с пеной у рта заявляют, что смотрели телевизор как раз тогда, когда плащ просто упал на пол. А потом малютка Китти, самая юная из круга друзей, закричала. (Вы даже не помнили, что ту группку ребят называли «кругом друзей», пока не прочли это сейчас, однако смысл фразы кажется недостающим кусочком головоломки, который встал на свое место, верно? Тот круг, те друзья – ваши друзья.)

Некоторые утверждают, что Господин Волшебник исчез прямо на их глазах. Другие говорят, что видели, как декорации рухнули. А отдельные личности клянутся, что вся съемочная площадка загорелась. (Пожар случился позже, когда передачу уже прекратили показывать.)

Безусловно, никто из «очевидцев», которые делились своими яркими впечатлениями, на самом деле не наблюдали на экранах ничего столь жестокого, однако их пластичный разум заполнил зияющую темноту, пустоту, образовавшуюся на месте Господина Волшебника. На месте магии, которая, в конце концов, перестала действовать.

Но в этом-то и заключается суть детских воспоминаний: им нельзя верить. А в случае с этой телепрограммой их еще и невозможно подтвердить. Попытайтесь отыскать хоть один ее выпуск на любом из онлайн-видеосервисов. Бесполезно. Не осталось даже копий на кассетах или других носителях – ни официальных, ни нелегальных. Поэтому пусть вам и кажется, что вы помните передачу, на самом деле это не так.

В отсутствие записей, сценария или буквально хоть какого-либо вещественного подтверждения существования шоу я могу предложить вам кое-что ничуть не хуже: круг друзей.

Они, наконец, собираются вместе. Спустя тридцать лет после трагедии, приведшей к прекращению съемок и выбросившей детей из волшебного мира в реальный – что бы для них это ни значило.

Некоторых из героев передачи получилось найти без труда. Они сами горели желанием возобновить старые связи и предаться воспоминаниям. Следы остальных было практически невозможно отыскать. Однако у меня тоже припрятан туз-другой в рукаве.

Вы и сами не знали, что хотели увидеть это воссоединение, но теперь, мурлыкая под нос ту песенку, пытаясь выудить из дальних уголков памяти образ последних моментов передачи и вообразить, что чувствовали дети, ставшие вам друзьями, – о, сейчас-то вы ясно понимаете, что ничего не жаждете так отчаянно, как посмотреть на них. Правда?

Я тоже.

Итак, дорогие друзья, наконец-то нас ждет… Время магии!

Один

Проблема в том, что утром двери были открыты.

Вэл знает – отлично знает, – так произошло, вероятнее всего, потому что папе не спалось. Следовало привязать колокольчик к его пальцу накануне. Просто на всякий случай. Тогда она бы не обнаружила после пробуждения широко распахнутые створки дверей их кособокой лачуги.

Однако.

«Открытая дверь – это приглашение», – прошептала Вэл себе под нос. Поэтому она всегда плотно притворяла створки. Нужно будет попросить одного из разнорабочих фермы соорудить что-то вроде запорного механизма и смонтировать повыше, вне досягаемости отца.

Это должно помочь. Так что пора прекратить волноваться.

Конечно же, внушение не сработало. Вэл переживала целое утро во время уроков по верховой езде, переживала во время обеда в лагере, полном застенчивых подростков предпубертатного возраста; переживала во время дневных занятий и потом, во время дополнительных тренировок по выездке и во время уборки. Все то, что обычно доставляло огромное удовольствие, особенно наведение чистоты – ведь родители платили небольшое состояние, чтобы их дочери могли провести время за тяжелым трудом, который Вэл ненавидела сильнее всего, – затмило ощущение беспокойства.

Хотя к концу дня она почти сумела избавиться от тревоги. Иногда открытая дверь бывает просто открытой дверью. Не обязательно за всем таится зловещий смысл.

Одна из девочек, Лола, веснушчатая, обгоревшая на солнце, поднимает руку:

– Мисс?

– Ты сама знаешь, где находится туалет, – отвечает Вэл. – Не нужно спрашивать, если тебе требуется отлучиться.

Близится время, когда за Поппи приедут родители. Это значит, что скоро пора будет позвать ее из загона для коз. Остальные пять запыленных, счастливых и утомленных воспитанниц заканчивали чистку стойл здесь, под присмотром Вэл.

– Нет! – смущенно хихикает Лола. – Я хотела спросить вас о кое-чем другом. У вас есть дети?

Перед глазами мелькает образ девочки, еще младше, чем нынешние подопечные, с каштановыми волосами, которые так и норовят выбиться из неаккуратных хвостиков, с такими ярко-синими глазами, что сердце замирает. Вэл улыбается.

– Пока нет, но когда-нибудь обязательно появятся.

– Откуда вам знать? – интересуется другая воспитанница, Ханна, морща нос под заляпанными очками.

Вэл перебарывает побуждение протереть их. Независимость – часть ценностей, которые обещает пребывание в лагере, даже если это означает грязные очки. Она ведет летние программы на ферме Глории с двадцати лет и считает их лучшим временем года.

– Всегда знала, – пожимает плечами Вэл.

– Но разве вы не слишком стары для этого?

Она изгибает бровь. Лола хмурится и тыкает Ханну локтем в бок.

– Нет, всё в порядке, – качает головой наставница. – Задавать вопросы – нормально. Именно так мы и познаем мир. И ответ: нет, я не слишком стара. Пока нет.

Ее сердце стучит, точно заведенные часы, но время еще есть. Вера Вэл в синеглазую девочку столь же непоколебима, как и в законы притяжения. Вопросы о том, когда и каким образом, задавать совершенно не хочется. Так проще: отгородиться от них за мысленной дверью и запереть ее на замок. Ничего не оставлять открытым. Конечно, лицемерно поощрять любознательность воспитанниц, но отказывать в той же свободе самой себе, однако в сознании Вэл существует отдельная дверь специально для порождающих когнитивный диссонанс руководств вроде «Делай, как я говорю, а не как я поступаю».

– А у вас есть молодой человек? – выпаливает Лола, и неожиданный допрос внезапно обретает смысл: ее отец пользуется любым предлогом, чтобы задержаться, когда забирает или привозит дочь.

– Только тогда, когда я этого хочу, – отвечает Вэл. – Иногда я кое с кем встречаюсь.

Хотя «встречаться» – слишком щедрый термин для отношений, которые она себе позволяет. И всё же ее реплика производит желаемый эффект от смены темы. Девочки широко распахивают глаза и выразительно переглядываются. Вэл видит, что сейчас последуют уточняющие расспросы, но на них нет времени: нужно забежать за Поппи до того…

– Проклятье, – бормочет она едва слышно, заметив, что внедорожник матери воспитанницы уже подъезжает.

Машина обладает примерно той же функциональностью, что и дизайнерские сапоги, в которые обрядила дочь эта модница на первый день в лагере. Кроме того, Поппи до сих пор находится в загоне для коз вместо того, чтобы присоединиться к группе в конюшне.

Вэл хлопает в ладоши:

– Ладно! Последняя, кто останется в униформе, завтра будет выгребать навоз из стойла Шторма!

Девочки визжат и разбегаются, чтобы сменить свои накидки и сапоги, выданные для защиты слишком непрактичной и красивой одежды, в которой родители вечно отправляют детей. Вэл торопливо шагает по пыльной дорожке, чтобы перехватить мамашу до того, как та успеет закатить скандал при дочери.

– Привет!

Вэл не помнит имени собеседницы. Как и обычно. Взрослые мало ее заботят.

Женщина сдвигает солнечные очки на тщательно уложенную прическу.

– Что Поппи делает в загоне для коз?

– Работает с нашими козлятами, Люком и Леей. Тренирует их…

– Я плачу́ тебе за уроки верховой езды!

Родители то и дело бросают подобные фразы, словно козырь на стол, но, строго говоря, они вовсе не платят Вэл. Она не получает денег. Поэтому сейчас вежливо улыбается и отвечает:

– Ты внесла сумму за неделю пребывания в дневном лагере на ферме Глории, что подразумевает занятия с различными животными. Включая лошадей и уроки верховой езды, если наши подопечные изъявят такое желание. Поппи не захотела.

– Это не ей решать! Я хочу, чтобы моя дочь умела держаться в седле!

Вэл подавляет порыв сбить солнечные очки с головы скандальной мамаши.

– Поппи проводит время на воздухе, приобретая уверенность в себе при общении со сверстницами и животными. Вы хотите заставить ее ездить верхом помимо воли, породив приступ паники? Потому что это может быть опасно как для девочки, так и для лошади.

– Но я оплачиваю…

– Нет, – отрезает Вэл. – Посмотри на свою дочь. Сейчас.

Поппи стоит на стоге сена с выражением глубочайшего сосредоточения, балансируя рядом с крошечным козленком. Затем командует что-то, спрыгивает на землю и выжидательно оборачивается. Питомец соскакивает следом. Юная дрессировщица издает победный возглас.

– Но… – произносит собеседница, растеряв весь гнев при виде восторженного лица дочери.

– Она боится лошадей. Это совершенно обоснованный страх перед столь крупными существами. Вы только взгляните на их огромные тела и копыта. А зубы чего сто́ят!

– Звучит так, будто ты и сама в ужасе, – женщина приподнимает идеальную бровь.

– Вне всяких сомнений. Я игнорирую испуг, потому что должна, однако Поппи не обязательно преодолевать этот конкретный страх. Сейчас не требуется уметь ездить верхом. Она чудесная девочка и когда станет не менее чудесной девушкой, то будет помнить, как мать прислушалась к ней и помогла найти другие занятия. Занятия, которые нравились.

– Она и правда выглядит счастливой, – вздыхает собеседница, избавляясь от последних крупиц гнева.

– И грязной, – морщит нос Вэл.

Она не чувствует особой радости, что переубедила мать Поппи. Так всегда случалось: стоило лишь действительно захотеть – и желание сбывалось.

– Очень грязной, – смеется женщина, окончательно сдаваясь.

– Поппи! В амбар! – Вэл указывает направление, и девочка скачет по загону к выходу, сама напоминая козочку.

– А мне так хотелось купить ей роскошный наряд для верховой езды, – мечтательно говорит ее мать.

Иногда Вэл забывает, что взрослые – это те же самые дети, одновременно и более, и менее самостоятельные. Она лукаво улыбается и слегка подталкивает собеседницу плечом.

– Для информации: мы учим кататься на лошадях людей любого возраста. Могу поспорить, что ты бы смотрелась сногсшибательно в новом костюме для верховой езды.

Усилия вознаграждаются: мама Поппи снова смеется и бросает задумчивый взгляд на стойла, уже выбирая самую красивую лошадь и, вероятно, представляя себя конезаводчицей. Бизнесу пойдет на пользу, если разместить на ферме еще одну кобылу.

«Что бы мы без тебя делали?» – наверняка спросила бы Глория, и Вэл мысленно отвечает то же, что и всегда: «Вам и не потребуется это узнавать».

Сегодня привычные слова горчат на языке.

Отложив на потом свои чувства, она убеждается, что все родители благополучно забрали детей, старательно держась подальше от отца Лолы, который явно подговорил дочь задать провокационный вопрос про отношения. Вэл никогда не встречается с теми, к кому может привязаться, поэтому родственники подопечных – табу. Она помнит каждого ребенка, которого учила за прошедшие восемнадцать лет, и знает, что именно ей суждено пострадать в случае серьезных отношений. К счастью, мама Поппи монополизирует наставницу, поэтому отец Лолы уезжает разочарованным вместе с другими детьми и их родителями.

Вэл в последний раз проверяет все стойла, убеждаясь, что лошади на местах и надежно заперты.

– До завтра, огромные страшные зверюги.

Она салютует животным и на прощание показывает Шторму средний палец. По словам работников с других ферм, почти везде есть такой же норовистый жеребчик и его частенько называют Штормом, но понимание того, что их случай не уникален, ничуть не добавляет приязни к наглому коню.

Благодаря Поппи козлята выглядят ухоженными и довольными, поэтому Вэл шагает через поле мимо большого дома к лачуге, которую делит с отцом с того момента, когда они только приехали сюда тридцать лет назад.

Тридцать лет. Вот оно. Именно эта мысль не давала покоя, внушала тревогу с самого утра. Сегодня первое августа, дата, отмечающая тот поворотный момент, когда они с отцом поселились на ферме, которую никогда не покидали. Вэл расплетает толстую темную косу, струящуюся по спине. Пряди кажутся тяжелее, чем обычно.

Хочется постоять подольше под душем – если он работает, конечно. Хотя они с ним почти ровесники, а Вэл трудится каждый день, так почему бы и старенькому механизму не делать того же? Затем она почитает папе, уложит его в постель и отправится на поиски того, кто сумеет помочь с новой запорной системой.

Солнце низко висит над горизонтом за их лачугой и бьет прямо в глаза, поэтому Вэл замечает распахнутые настежь двери, только подойдя вплотную.

Она не хочет переступать порог. Просто не может. Не может принять такое грубое приглашение. Что бы ни ждало внутри, оно окажется не лучше, чем почти все, что происходило раньше. Ей требуется колоссальное усилие воли, чтобы переставлять ноги, делая шаг за шагом. Больше не удается утешать себя, что открытая дверь ничего не означает. Вэл понимает, что это не так.

Открытые двери способны проглотить целиком.

Она останавливается на потертых ступенях крыльца. Тишина, затаившаяся среди погруженной в сумрак мебели, кажется оглушительной. В сознании всплывают слова, похожие на ледяное прикосновение. «Когда окажешься в беде, когда понадобится помощь друга, просто протяни руку и шепни. Ты же можешь, сама знаешь…»

Ощущение напоминает то чувство неизведанного, когда суешь кисть в самую глубокую и темную яму, понимая, что кто-то потянется навстречу. Тот, кто ждал этого момента давным-давно. Отлично понимая, что дальнейшее развитие событий уже не получится контролировать.

Вэл просовывает дрожащую руку в дверной проем, в затаившееся запределье, и шепчет:

– Пожалуйста, – шепчет со всем религиозным пылом, на который способна. – Пожалуйста.

И держит протянутую руку, ожидая ответа. Однако никто не откликается на мольбу.

Тогда Вэл переступает порог. В любом случае, это и не имело значения. Никогда не имело. Открытые двери служили предупреждением. Но послание она поняла неверно. Ничто не проникло внутрь. Кое-что выбралось наружу. Сбежало и оставило ее в одиночестве.

Папа умер.

Тема: Встреча???

Привет, ребята!

Да, это правда я, и да, всё по-настоящему. Нам устроят воссоединение команды в честь тридцатилетнего юбилея окончания шоу. Я лично проверила подкаст. Думаю, они действительно хотят отдать дань телевизионному наследию программы.

Проще всего будет долететь до аэропорта Солт-Лейк-Сити, пересесть на регулярный рейс до Сент-Джорджа, арендовать машину и оттуда ехать дальше. Я бы сама вас забрала, но мое расписание – вечная катастрофа. Кто бы мог подумать, что шесть детей отнимают столько времени? ЛОЛ

Но если вы состыкуетесь, то могли бы приехать вместе. Намного эффективнее и дешевле. Хотя насчет стоимости не волнуйтесь. Спонсоры подкаста компенсируют расходы. В пределах разумного, само собой. Инструкцию, как добраться, прикрепляю во вложении. Знаю, поздновато спохватились, но думаю, встреча – хорошая идея. Многим так и не удается обрести чувство завершенности. Включая нас. Особенно нас.

Надеюсь, вы приедете. Я очень скучала по своим друзьям.

Целую,

Дженни.

Два

– Я хорошо помню тот вечер, когда он объявился, неся тебя на руках.

Глория слепо смотрит в окно над раковиной, опустив ладони в мыльную воду, хотя на самом деле ничего не моет. Снаружи царит прекрасная погода: ослепительно сияет солнце, буйство зелени и золота полно жизни. Не очень-то подходяще для похорон.

Глаза Глории затуманены за очками в голубой оправе, с тщательно подобранной подводкой в тон – и то, и то из моды восьмидесятых годов, как и прическа.

Формально хозяйка фермы занималась всем, но в действительности это означало, что она руководила, пока Вэл выполняла основную работу. Дела всегда обстояли подобным образом, и подготовка дома к поминкам не являлась исключением.

Девушка не возражала. Она не знала, что бы делала без поручений и хлопот, позволявших отвлечься от чувства… Какого? Утраты? Хотя в груди вибрирует нечто более похожее на гнев. Будь на ее месте одна из воспитанниц, Вэл посоветовала бы не торопиться, позволить себе испытывать любые эмоции, которые возникают либо которые просто хочется испытывать.

Папа умер, и она не имеет ни малейшего представления, что это значит для нее. И что меняет, если вообще что-то меняет. Он отсутствовал гораздо дольше, чем был мертв. Так странно глядеть на него, лежащего в гробу, такого спокойного. В лучшем костюме, без привычных рабочих перчаток. Вэл никогда не видела отца без них. Его руки кажутся слишком маленькими и хрупкими, морщинистыми, рябыми. Она с ужасом смотрит на них и жалеет, что сделала это.

Погодите-ка.

– Нес меня на руках? – переспрашивает Вэл.

Ей было восемь лет, когда они приехали на ферму. С какой стати отцу так поступать?

– Знаешь, мы все очень волновались за тебя, – комментирует Глория рассеянно, погруженная в свои мысли. Она достает стакан из мыльной воды, будто сама удивлена тем, как он там оказался. – Ты не разговаривала, совсем. Почти весь первый год. И иногда просто стояла посреди поля с закрытыми глазами, сжав левую руку в кулак и держа его правой, словно не хотела дать пальцам разомкнуться. Всегда одна и та же поза. Я даже начала переживать, всё ли у тебя в порядке. Ну, понимаешь… – хозяйка фермы стучит себя пальцем по виску, точно жест дает исчерпывающие объяснения, оставив на месте прикосновения пузыриться мыльную пену.

– Папа никогда не рассказывал…

Ничего не рассказывал, на самом деле. О чем они вообще говорили, когда он еще был способен связно излагать мысли? О ежедневных хлопотах. О самых примечательных моментах из той нехудожественной литературы, которую он читал в то время. Ни о чем важном, ни о чем таком, что могло бы вызвать какие-либо яркие эмоции. Существовали правила, и они соблюдались неукоснительно. Отец злился, когда Вэл пыталась нарушить их, например, прокрадывалась в дом, чтобы посмотреть телевизор со старшими детьми Глории. Возвращая дочь в их безжизненную лачугу, папа кричал: «Это опасно!»

Хотя он многое считал опасным. Школу. Друзей. Врачей. Вэл потирает запястье в том месте, где образовался рубец после неудачного перелома в двенадцать лет. Отец тогда вправил кости сам. Она пониже натягивает рукава позаимствованного черного платья, чтобы скрыть наросты и шрамы. Скоро начнут прибывать люди – не хочется, чтобы у них возникли лишние вопросы. Пожалуй, в этом отношении у них с отцом по-прежнему много общего.

Сегодня, при посещении кладбища, Вэл впервые за последний год оказалась так далеко от привычных мест. Иногда она забывает, что за пределами фермы существует другой мир – большой, красочный и шумный. Благодаря папе ранчо стало их жизнью. Неплохой жизнью, и всё же…

И всё же.

Теперь, после его смерти, это больше не их жизнь. Только ее. Какие эмоции вызывает данное соображение? Призрак решимости, которую Вэл ощутила на тридцатый день рождения, проплывает мимо нее. Она планировала сбежать, однако у отца случился инсульт. Никаких докторов. Только дочь. И она осталась. И до сих пор находится здесь. Часть души, настроенной покинуть это место, так же мертва, как и папа.

– Нам потребуется больше посуды, – Глория меряет взглядом стопку тарелок, которые Вэл выставила на стол.

– Зачем?

На похороны пришла совсем небольшая группка людей: только сама хозяйка фермы с парой детей, которые сумели приехать, плюс трое рабочих, и то лишь потому, что им нравилась Вэл. Они почти не знали отца, так как в последние годы он не мог свободно передвигаться, однако она всё равно оценила поддержку коллег.

Глория вытирает руки, тянется к шкафу, достает еще посуду и отдает Вэл.

– Я выложила приглашение на поминки на своей страничке в соцсети.

Тарелки летят на пол. Она пораженно переводит взгляд со своих пустых ладоней на осколки.

– Что?

Глория деликатно обходит керамические черепки и берет работницу за руку. Их мозоли практически одинаковые. Затем мягко, будто успокаивая разбушевавшегося на пустом месте Шторма, произносит:

– Он теперь покоится с миром. Никто за ним не явится.

И, потрепав ее по щеке, отправляется в кладовку за метлой. Глория, старомодная уроженка Айдахо со здоровым недоверием к правительству, позволяла Вэл садиться за руль с тех пор, как та начала доставать ногами до педалей, и никогда не переживала по поводу прав, налогов и прочих официальных вещей. То же безразличие распространялось и на отца, который работал здесь еще подростком, а затем заявился на ферму десяток лет спустя с восьмилетней дочкой. По всей видимости, Глория приняла их, и глазом не моргнув, а также не стала расспрашивать, ни почему они не могли устроиться на законных основаниях, ни насчет школы для ребенка, ни о причинах их скрытности и нежелания куда-либо уезжать. Вероятно, просто предположила, что сотрудник совершил нечто незаконное, что в ее глазах не обязательно означало неправильное. Когда обожаемый брат Глории умер от СПИДа, она перестала прислушиваться к мнению окружающих о хорошем и плохом, доверяя только собственным суждениям, которые говорили, что отец Вэл – приличный человек.

Но то, чего Глория не понимала, то, о чем никогда не думала спросить: кого именно они защищали, скрываясь на ферме.

Страх скручивает внутренности Вэл, запертый за самыми старыми, самыми толстыми дверями, и шепчет, что это она причина, по которой они прятались здесь тридцать лет. А не отец.

«Что ты натворила?» – вопит разум, однако не ее голосом. Чьим-то незнакомым. Но что бы она ни натворила, это было плохо.

Она плохая.

Папа знал, что сделала Вэл, именно поэтому так пристально наблюдал за ней. Поэтому никуда не отпускал. «Безопасности», – говорил он в конце дня. Не «Спокойной ночи» и не «Люблю тебя». Неясно, предназначалось пожелание им самим или же всему прочему миру.

Однажды Вэл начала расспрашивать: откуда они приехали? Где ее мать и остались ли другие родственники?

Папа выглядел таким испуганным, что его страх передался и дочери.

– Их больше нет, – прошептал он. – Не спрашивай больше.

Она боялась так сильно, что никогда не повторяла попытки. За все прошедшие годы прежний ужас так и не уменьшился, но Вэл привыкла к нему, научилась упрямо игнорировать тугие кольца страха, стискивавшие внутренности. И несмотря на желание – нет, потребность – знать о том, как умерли родные, спрашивать она не собиралась. Больше никогда.

И вот теперь отец тоже умер. Эта дверь захлопнулась навечно, оставив множество сожалений.

Неважно. Вэл принимает протянутую Глорией метлу и начинает смахивать в сторону осколки разбитых тарелок, после чего заканчивает укладывать еду на подносы и разливать напитки по графинам. Какая необычная традиция – кормить посторонних, когда кто-то умирает. Утешать их, хотя это сирота оставила весь свой мир на кладбище в двадцати минутах езды отсюда.

Хотя, пожалуй, Глория была права насчет посуды. Явилось гораздо больше людей, чем ожидала Вэл. Многие из ее подопечных по летнему лагерю и ученики по верховой езде: некоторые до сих пор еще дети, другие уже выросли, отчего наставница испытывает легкое головокружение и смутную панику. Если уж воспитанники такие взрослые, то какой тогда считать себя? Старой? Но она всё равно рада их видеть, рада иметь перед глазами напоминание, что проведенное вместе время что-то значило и для них.

Работники соседних ферм, трудившиеся там все последние тридцать лет, тоже пришли, чтобы почтить память отца. Они держат шляпы в руках, переминаясь с ноги на ногу в своих самых чистых джинсах и сапогах, и кажется, знали отца Вэл совсем иным человеком – дружелюбным и веселым. Тем, о ком могли рассказывать сейчас с приязнью и благодарностью.

Теперь, наконец, становится ясно, что за чувство грозит утянуть на дно, оставив бездыханной. Это всепоглощающая печаль. Отец должен был иметь всё это при жизни: друзей, приятелей, свое место в мире.

И Вэл тоже хотела бы всё это иметь.

Блестящие, цветастые, скользкие диваны Глории в гостиной забиты битком, везде полно бродящих туда-сюда людей, унаследованный турецкий ковер топчут десятки пар ног. Большой дом старой постройки отказался от веяний современного дизайна с открытой планировкой в пользу раздельных залов. Путешествие из одного пространства в другое неизменно воспринимается как настоящий шок.

Сколько же предстоит уборки, когда все уйдут! Однако свидетельство, что жизнь отца имела значение не только для дочери, искупает любые неудобства. А присутствие такого количества бывших учеников дает надежду, что и жизнь Вэл тоже прошла не зря.

Она понемногу успокаивается. Полиция не ломится в двери, группа захвата не врывается на ферму с ордером на арест многолетней давности. Пока что единственная неприятность, последовавшая за нарушением Глорией правила и публикацией некролога в соцсетях, это визит Лолы вместе с ее одиноким отцом.

Когда тот начинает искать взглядом столовую, Вэл поспешно отступает через кухню в заднюю часть дома и проверяет состояние гостевого туалета, прежде чем вернуться к главному входу. Может, следует ненадолго укрыться на втором этаже?

Однако передняя дверь широко распахивается. Хмурясь и стараясь не обращать внимания на тут же вспыхнувший страх, Вэл закрывает ее. Определенно нужно спрятаться наверху. По крайней мере, пока не уйдут Лола с отцом. Сейчас она вряд ли способна проявлять терпение и доброту. «Хорошие девочки так поступают: улыбаются всем, кого встречают», – всплыл в памяти старый стишок, заставив закатить глаза. Наблюдение за тем, как Глория управляет фермой, научило Вэл, что ей не обязательно уступать мужчинам или извиняться за свое существование. И всё же навязчивый мотив застрял в сознании.

Она никому не должна улыбаться. Особенно сегодня.

Вэл разворачивается и едва не врезается в белого долговязого мужчину. Или нескладного – в зависимости от склонности наблюдателя к снисходительному отношению. Она склонна проявлять снисходительность к людям. Каждый интересен по-своему. Густая и темная, как волосы на голове незнакомца, борода очерчивает линию его челюсти. Прямоугольные стекла очков странным образом увеличивают его каре-зеленые глаза. Их взгляды встречаются.

Что-то рвется на свободу из груди Вэл, похороненное там существо стремится процарапать путь наружу.

Гость роняет стакан, разливая напиток им на ноги, но даже не пытается посмотреть вниз. Ореховые глаза пронзают ее, пришпиливая к месту, словно энтомолог бабочку. Кажется, они знакомы. Но откуда?

– Валентина, – произносит мужчина так тихо, точно делится сокровенной тайной.

Вэл требуется несколько секунд, чтобы понять, почему имя так ее шокировало: никому на ферме оно не известно. Все здесь считают, что сокращенная версия происходит от полного Валери, и отец поддерживал общее заблуждение.

И это значит…

Теперь Вэл вспоминает тот год, когда ни с кем не разговаривала. Поскольку была напугана. Так ужасно напугана, что не могла думать, не могла видеть, не могла выдавить ни слова. Она не способна представить, чего именно боялась, но до сих пор ощущает отголоски этого страха. И теперь он вспыхивает с новой силой, перекрывая дыхание, снова лишая речи.

И опять Вэл не способна ничего сделать – только стоять на месте под пронизывающим взглядом каре-зеленых глаз.

Она слишком поражена, чтобы пошевелиться, когда пальцы человека из прошлого скользят ей в ладонь так же естественно, как забраться под одеяло в конце тяжелого дня.

– Не могу поверить, что наконец нашел тебя, – шепчет мужчина и разражается слезами, прежде чем Вэл успевает перевести дыхание и спросить, откуда они знакомы.

* * *

ОМГ! Кто-нибудь еще видел подкаст про «Господина Волшебника»? Первый эпизод скоро выйдет, и там встретятся герои передачи!

@imreadyru Чувак, я не вспоминал об этой программе тыщу лет! Хотя в детстве каждый день со всех ног бежал из детского сада, чтобы не пропустить ее. А еще вечно тырил у папани очки для чтения и притворялся тем перцем, как его там! Он был моим любимцем из друзей.

@imreadyru А ссылку кинешь?

@imreadyru Но, вообще, столько фигни в мире творится, а ты постишь про воссоединение героев детской передачи, о которой все давно забыли.

@imreadyru @chk234523 Если ее никто не помнит, то откуда ты знаешь, что это детская передача? Остынь!

@imreadyru Есть инфа, кто из персонажей будет в подкасте?? Рональд Рейган, кажись, тоже ведь участвовал в шоу?

@imreadyru @homeboy562 Почти уверен, что Ронни уже откинулся, так что вряд ли заявится на запись, хотя семейка его вроде топила за вызовы духа, поэтому кто знает.

Завязывай шнурки

– О боже!

Проходящий мимо гость рассматривает развернувшуюся перед дверью сцену. Вэл с незнакомцем по-прежнему держатся за руки. Она чувствует себя так, будто ее застукали за чем-то постыдным. Новый участник шоу тоже раньше ей не встречался: угольно-черные волосы на висках тронула благородная седина; костюм сидит по фигуре, явно сшитый на заказ; начищенные ботинки сияют так, что могут затмить тщательно отполированные полы Глории.

– Айзек, что ты наделал? – спрашивает новоприбывший.

«Айзек». Имя заполняет пустоту, о которой Вэл даже не подозревала. Значит, вот как зовут плачущего очкарика, который держит ее за руку.

Он тотчас отпускает ее, но тут же начинает смеяться, вытирая глаза под стеклами.

Вэл ощущает странный порыв снова схватить ладонь мужчины и чувствует всплеск паники, словно потеряла нечто драгоценное.

– Извини. Извини, пожалуйста. Просто… ну, понимаешь, столько времени прошло.

Вэл не понимает. Она смотрит на второго мужчину в поисках объяснений.

Тот вскидывает бровь. Глаза у него темно-карие, кожа оливковая, а улыбка кажется такой же дорогой, как и костюм. Этот красавчик идеально подошел бы в качестве персонажа для одной из мыльных опер, которые обожает Глория, а Вэл иногда подглядывает урывками.

Очевидно, она слишком явно выказала свое замешательство. Тихим, почти обиженным голосом второй незнакомец спрашивает:

– Ты меня не помнишь? – затем хватается за грудь, демонстрируя, что поражен в самое сердце, но тут же заявляет тоном, который снова становится ровным и заигрывающим: – А вот я бы тебя никогда не забыл, Валентина. Такие волосы.

Вэл задумчиво перекидывает толстую косу через плечо и повторяет свое полное имя, после чего невольно смеется, несмотря на недоумение. В сознании всплывает фрагмент из прошлого: удовольствие от звучания имени, произнесенного именно в такой форме. Кто же такие эти двое?

– Мисс? – окликает Лола из дверей, ведущих на кухню.

Вэл вздрагивает и вспоминает. Точно, похороны. После чего обращается к воспитаннице:

– Мне нужна твоя помощь. Найди всех подруг из лагеря и поручи им собрать пустые тарелки и стаканы, помыть посуду, протереть ее полотенцем. Кого-нибудь можно попросить пополнять еду на подносах в столовой.

– Я вас не подведу, – поза Лолы из нерешительной становится уверенной.

– Даже не сомневаюсь, – Вэл улыбается девочке, затем указывает обоим собеседникам на выход, точно зная, что именно проворчал бы отец: то же самое, что повторял постоянно как раз на случай, если кто-то когда-то объявится и будет их искать. Но теперь он мертв, и все ответы умерли вместе с ним. – Вы двое, наружу, сейчас же. Я хочу получить объяснения.

– По-прежнему любишь командовать, как я посмотрю, – смеется красавчик.

– Есть разница между тем, чтобы… – начинает Вэл, но фразу заканчивает Айзек.

– …командовать и руководить. И ты руководишь, – он приветливо улыбается, демонстрируя мелкие кривые зубы, которые выглядят тем не менее мило, в отличие от ослепительной усмешки спутника. Затем отодвигается в сторону и жестом предлагает тому идти первым: – Хави?

Красавчик открывает дверь, и Айзек с Вэл следуют за ним. Застегнутая на все пуговицы рубашка очкарика заправлена в брюки. Одежда вся мятая, но от него пахнет мылом, что гораздо приятнее резкого аромата одеколона Хави. Ни один из них не похож на копа или частного детектива. Полицейский не смог бы позволить себе такого дорогого костюма, а следователь вряд ли бы залился слезами при виде Вэл. Кроме того, они не просто знали о ней. Они знали ее.

Она ведет их за угол по веранде вокруг дома к той стороне, за которой располагается помещение для стирки. Не хотелось бы, чтобы отец Лолы случайно заметил их и решил присоединиться. Здесь висят качели, которые Вэл с отцом установили несколько лет назад. Хави присаживается на краешек, Айзек же продолжает стоять, наблюдая за ее действиями. Она прислоняется спиной к белым перилам и складывает руки на груди. Тогда он тоже плюхается рядом со спутником, отчего тот едва не падает, но в итоге откидывается назад. Немного забавно видеть, как пара взрослых мужчин начинает качаться, не зная, куда деть ноги. Комизм сцены немного разряжает обстановку.

Вэл принимается считать на пальцах:

– Раз: откуда вы меня знаете? Два: зачем явились сюда?

Айзек выглядит расстроенным, а Хави – обиженным.

– Откуда мы знаем тебя? Как будто ты сама нас не помнишь?

Она отрицательно качает головой, однако взгляд невольно прикипает к лицу очкарика. Невозможно отрицать чувство, что ей оно известно. На том же уровне, насколько известно, как дышать. Просто известно – и всё. Однако стоит задуматься об этом – и глубинное знание пропадает. Если принять факт существования Айзека, то возникает ощущение правильности. Но при попытке понять, откуда они знакомы, тут же вспыхивает паника, подобно тому, как сердце уходит в пятки, когда в темноте промахиваешься мимо ступеньки.

Закрытая дверь. Ничто не попадет внутрь, ничто не выберется наружу. Вэл делает глубокий вдох. Ей прекрасно известно, как дышать. Просто надумала себе глупостей.

– Я…

– О боже, это правда она! – восклицает незнакомый темнокожий мужчина и сгребает ее в объятия.

Она замирает. Сегодня посторонние то и дело выражали подобным образом сочувствие к потерявшей отца Вэл – намного чаще обычного, – но она хотя бы могла назвать по имени тех, кто ее обнимал. Этот же был полнейшим незнакомцем. Хотя, прижимаясь к его широкой груди и едва доставая ему до подбородка, она испытывает уверенность, что им доводилось оказываться в той же позе и раньше.

Вот только Вэл, несомненно, запомнила бы такого невероятного красавчика с выразительными темно-карими глазами, бритой головой и куда более стильно подстриженной бородой, чем у Айзека.

– Маркус, – очкарик встает, отчего качели резко накреняются.

– Ты же поедешь с нами на встречу? Пожалуйста, скажи, что поедешь! Я никак не мог поверить Айзеку, когда он заявил, что отыскал тебя, – мужчина, наконец, отпускает Вэл, держа ее за плечи на расстоянии вытянутых рук. Видимо, выражение ее лица достаточно красноречиво, и до незнакомца начинает что-то доходить. Он морщится, его жизнерадостность гаснет, черты смягчаются. – Боже, точно. Соболезную твоей утрате. Конечно же, тебе сейчас не до того. Я просто очень рад тебя видеть. Жаль, что при таких обстоятельствах, – он указывает на дом за спиной.

– Она тебя не помнит, – улыбка Хави насмешливая, но в его голосе слышится намек на горечь, словно вкус грейпфрута.

– Что? – Маркус отдергивает руки, будто обжегся. – Я… Что?

Вэл казалось, что смена выражений на его лице от восторженного к сочувственному была резкой, но переход к печали выглядит еще более явным. Сердце сжимается от боли при виде этой полнейшей грусти, искренней обиды. Боже, Вэл снова его ранила.

Снова? С чего она взяла, что такое случалось и раньше? Когда именно?

Ответов не было. Хотя… Маркус спрашивал насчет встречи. Встречи выпускников? Вероятно, они перепутали ее с кем-то из своих бывших одноклассниц. Однако она ощущает разочарование вместо облегчения от понимания, что на самом деле они не знакомы. Хотелось бы ей, чтобы все обстояло иначе.

– Я никогда не ходила в школу, поэтому ни на какую встречу не приглашена.

– Я говорил про встречу участников передачи.

– Какой передачи?

– Ну, знаешь, про… – Маркус осекается, затем меняет тактику и закидывает пробный шар, внимательно наблюдая за Вэл. – Детской передачи. В которой мы все снимались, когда были маленькими.

– Какого хрена? – смех вырывается из зияющего дырами пейзажа ее грудной клетки, раскатывается по сторонам мелким хихиканьем и неожиданно превращается в рыдания.

Впервые за много лет. Вэл даже не может вспомнить, когда в последний раз плакала, когда в последний раз позволяла себе просто…

Чувствовать.

Папа умер, а она по-прежнему здесь, в окружении троих незнакомцев – троих ярких, интересных мужчин, которые знают ее. Вот только она их не знает. Как, очевидно, не знает и себя саму. Если не принимать в расчет возможности, что они лгут или решили подшутить, или…

Маркус снова притягивает Вэл к себе, и она кладет голову ему на плечо. Его большие руки осторожно смыкаются в таком знакомом объятии. Таком же знакомом, как Хави и Айзек. Они действительно встречались раньше и сейчас явно говорят правду. Тогда, возможно, всё же существует способ получить ответы на все вопросы. Спустя тридцать лет, каким бы невероятным это ни казалось.

Вэл глубоко, прерывисто вдыхает и вытирает слезы. В сознании вновь всплывает навязчивый мотив: «Ты в порядке – улыбнись, так надо – подтянись!» Губы сами собой следуют инструкции.

– Всё нормально. А теперь расскажите мне о передаче и о том, откуда мы знаем друг друга. Я на самом деле ничего не помню.

– С какого момента? – уточняет Хави.

Попытка заглянуть в прошлое тут же вызывает желание отказаться от этой затеи. То же самое ощущение возникло у Вэл, когда она сунула руку через дверной проем в день смерти отца. Если в самой глубине сознания и таились образы из детства, то к ним сейчас доступа не было. Слишком давно заперты за плотно закрытыми дверьми, точно никогда и не существовали.

Игнорируя волну разочарования, Вэл пожимает плечами. Проклятая песенка про улыбку так и крутится в голове.

– Я ничего не помню до того, как оказалась на ферме.

– И когда это случилось?

Айзек не сводит с собеседницы внимательных глаз, будто боится взглянуть в сторону.

– Когда мне было восемь.

– В таком возрасте ты нас и оставила, – комментирует Хави. – И потом всё это время провела здесь? – он осматривает окрестности, и Вэл внезапно радуется, что новые старые знакомые не могут видеть ветхую перекошенную лачугу, в которой они с папой жили, в которой ни одна из дверец шкафчиков не висела под правильным углом. В которой требовалось выйти на заднюю веранду, чтобы добраться до отдельно пристроенного туалета. В которой сама Вэл чаще спала в гнезде из одеял в гардеробной, чем в большой скрипучей постели, потому что в ней чувствовала себя слишком уязвимой. Слишком одинокой.

И теперь, в тридцать восемь лет, всё, что она может предъявить посторонним в качестве достижений за взрослые годы, – это похороны в чужом доме и чужое платье. Чужую жизнь.

– Всё это время, ага.

Маркус потирает затылок и косится на ворота. Вероятно, желая побыстрее уехать отсюда и притвориться, что ничего этого не было. Стыдно за нее?

А ей стыдно за себя?

– Мы выбрали самое неудачное время из возможных, – Хави снова демонстрирует свою дорогую улыбку. – Давай обменяемся номерами и созвонимся, когда тебе будет удобнее. Кроме того, – добавляет он, вытаскивая изящный телефон, – нам пора отправляться, чтобы уложиться в график после небольшого отклонения от маршрута.

Не отводя взгляда от Вэл, Айзек пробегает пальцами по своим блестящим каштановым волосам. Они неровно подстрижены и падают почти до плеч, словно он не планировал их отращивать, просто не мог заехать в парикмахерскую.

– Точно, – соглашается Маркус. – Мы не слишком хорошо всё продумали. Просто слишком обрадовались, когда Айзек нашел некролог о твоем отце, и решили заехать повидаться с тобой, – он тепло и сочувственно смотрит на Вэл своими прекрасными глазами. – Еще раз соболезную. Возвращайся в дом. У нас еще будет время поговорить после.

– После чего? – она отчаянно старается удержать троицу из прошлого. Другого шанса приоткрыть давно захлопнутые двери в детство может и не представиться. А даже если не удастся вновь получить свои воспоминания, сгодятся и чужие. Заимствованные воспоминания отлично подходят к ее заимствованной жизни. – Вы должны ехать прямо сейчас? Чтобы успеть на ту встречу?

– Не беспокойся на этот счет, – говорит Маркус. – Никто не ожидает твоего присутствия, потому что… ну, никто не знал, где тебя искать. Кроме того, встреча проводится в аудиоформате. Подкаст или что-то вроде того, – он небрежно взмахивает рукой, демонстрируя пальцы без украшений: лишь на безымянном заметна предательская полоска от недавно снятого обручального кольца. За этим скрывается история, которую Вэл очень хочет узнать. Она хочет узнать истории всех троих. И еще больше хочет узнать собственную историю. – Тем более, раз ты ничего не помнишь, то и причины ехать с нами у тебя нет, – мужчина кривится, явно жалея о выбранных словах. – Конечно, не считая возможности встретиться со старыми друзьями! Но мы обязательно организуем встречу потом, в более удобное время.

Поза Айзека кажется напряженной: каждая мышца его тела напружинена, точно он сдерживается. Чтобы не уйти? Не сболтнуть лишнего? Не взять снова за руку Вэл?

– Мы правда все вместе снимались в детской передаче? – она никак не может поверить в это. Папа никогда не позволял ей смотреть телевизор. Она оглядывается на крыльцо, которое ведет к единственной безопасной двери, и вздыхает. Нельзя ни уйти с похорон отца, ни попросить бывших приятелей остаться. – Обещайте, что позвоните мне. У меня нет телефона, но я дам вам номер Глории.

– Конечно! Мы… – начинает Маркус, но Айзек его перебивает:

– Твоя мама уже знает?

– Что? – резко оборачивается к нему Вэл.

– Про смерть твоего отца.

– Моя мать… – она натягивает рукава ниже, закрывая следы от старых ожогов на запястьях и жалея, что нельзя спрятать и кисти тоже. – Она погибла.

Айзек недоуменно хмурится, затем широко распахнутыми глазами переглядывается со спутниками, точно в поисках поддержки.

– Кто тебе такое сказал?

– Папа.

Вот только… Он говорил, что родственников больше нет. Это не всегда означает, что они все мертвы. Сердце Вэл начинает биться чаще.

– Я видел ее пару лет назад, – Айзек выкладывает правду осторожно, словно ставит банку с тунцом перед дикой кошкой. – Она как раз живет неподалеку от того места, куда мы едем. Если хочешь, я могу выяснить ее адрес и номер телефона.

Папа солгал.

Солгал, не говоря при этом неправды. Просто позволял верить в обман все прошедшие годы, хотя знал – не мог не знать, – что дочь считала себя ответственной за смерть матери. Однако поддерживал заблуждение, чтобы только Вэл оставалась рядом.

– Я еду с вами, – объявляет она, не давая себе времени передумать из-за внезапно вспыхнувшего страха, что нежданные вестники перемен могут сейчас исчезнуть и вновь увезти ее прошлое и будущее с собой вместе с возможностью узнать о матери – боже, у нее до сих пор есть мама?

А что останется? Поминки в компании тех, кто никогда не знал отца, потому что на самом деле никто его не знал. Как никто не знал и Вэл, потому что она сама себя не знала.

– Что, серьезно? – спрашивает Маркус.

– Простите, я имела в виду: можно мне поехать с вами? Мне нужно увидеть мать. Не хочу… – Вэл медлит, рассматривая собеседников, которые неожиданно бросили ей спасательный круг. Может, когда она протянула руку в темноту и попросила помочь, то желала получить именно это, пусть и сама еще не догадывалась? Поэтому сейчас решительно заканчивает: – Не хочу больше находиться здесь.

Прежняя неуверенность отступает перед лицом новой информации. Верно, Вэл оставалась на ферме из-за чувства долга перед отцом и из-за любви к воспитанницам лагеря и Глории, но прежде всего – из-за собственного страха перед обнаружением, так как испытывала убежденность, что каким-то образом убила свою мать. Однако та жива и здорова. И папа об этом знал.

Но выражение лица Маркуса говорит о том, что Вэл слишком о многом просит. Она не помнит никого из них, но навязывает свое общество. Поэтому ей приходится выдавить очередную натянутую улыбку.

– Хотя вы, ребята, конечно же, не обязаны брать меня с собой. Просто дайте мне адрес матери.

Можно будет взять один из старых грузовичков. Глория не возражает, несмотря на отсутствие у работницы прав.

– Ты часть нашего круга, – заверяет Айзек. – Для тебя всегда найдется место, – с легким намеком на улыбку он смотрит на Вэл.

Она поспешно отводит глаза, будто может порезаться о нее. Хотя разве не именно ли это и требуется? Сделать вскрытие и вытащить наружу прошлое?

– Но как же поминки твоего отца? – беспомощно указывает Маркус на дом.

Вэл не может поверить, что папа обманывал ее все прошедшие годы. Это сводит с ума, заставляя ощущать, как мозг разрывается между желанием покрепче вцепиться в фундамент целой жизни либо же, наоборот, разрушить его до основания.

Отец никогда не проявлял жестокости. Но никогда и не выказывал заботы. Он едва мог смотреть на дочь, постоянно отводя глаза, совсем как она сама при взгляде на Айзека.

Что же в ней было такого, обо что папа не хотел пораниться?

Нужно непременно повидаться с матерью и получить неопровержимые доказательства его обмана. Или доказательства, что совершенно незнакомые чудики провернули самый странный розыгрыш в мире. Однако, как и Глория, Вэл доверяет своему чутью и знает, что эти трое ей не лгут. Да и зачем бы им?

Она пытается одарить Маркуса ироничной ухмылкой, но вряд ли успешно. Голос звучит столь же мрачно, в тон эмоциям, бурлящим внутри.

– Папа умер. А мама, очевидно, еще жива. Просто расставляю приоритеты.

– Вэл хочет поехать с нами, – говорит Хави. – А мы все хорошо знаем: когда она что-то решает, то так и получается.

Маркус смеется. Его жизнерадостность цепляет ее, проникает в сердце, вызывает желание присоединиться к нему. Присоединиться к ним всем. И разделить веселье. А еще лучше – отправиться вместе на встречу участников передачи. Это звучит легче, чем нынешнее занятие.

– Тебе нужна помощь со сбором вещей? – спрашивает Айзек.

По крайней мере, хоть в этом папа упростил им жизнь.

– Не-а, – отвечает Вэл и ведет спутников прочь с крыльца к ряду грузовиков позади дома.

В самом конце стоит такой ржавый металлолом, который никогда уже не поедет, судя по виду. Она с усилием распахивает дверцу, тянется за спинку потрескавшегося, потрепанного сиденья и вытаскивает спортивную сумку. Они с отцом спрятали такие в нескольких местах по всей территории.

А теперь его не стало. Впредь никаких «нас», одна лишь Вэл.

Она забирает наличные из второй сумки, игнорируя любопытные взгляды троицы новых старых друзей. Вереница гостевых машин сверкает подобно хромированной реке. Этот поток предлагает унести, наконец, прочь с фермы бессменную работницу.

– Я чувствую странное побуждение предупредить тебя насчет опасности поездок с незнакомцами, – бормочет Маркус. – Наверное, отцовские инстинкты. Но… серьезно, ты же планируешь сесть к нам в машину и удалиться в неизвестном направлении, никому не сообщив, где тебя искать. Хотя даже не помнишь нас.

– Я вас не помню, – соглашается Вэл, шагая между Айзеком и Хави, с другой стороны от последнего идет Маркус. Они, не сговариваясь, заняли такое положение, но осталось ощущение легкой неправильности, словно от отсутствующей в пазле детали, которой следовало отвести место между Вэл и Хави. – Я вас не помню, – повторяет она, – зато я вас знаю. А Айзек знает, где живет моя мать. Сегодня мне этого достаточно. Кроме того, я провела тридцать лет, таская тюки сена, ремонтируя заборы, загоняя коз и объезжая лошадей, так что любому из вас запросто накостыляю.

– Ты всегда так и поступала, – смеется Хави.

– А по пути расскажете то, что я забыла? – Вэл надеется, что собеседники подыграют и помогут притвориться, что всё происходящее – нормально.

– С чего бы начать! – Маркус по-прежнему улыбается, но взгляд его становится отстраненным.

Хави кладет ладонь ему на плечо в то же время, как пальцы Айзека и Вэл соприкасаются, даря чувство бархатной темноты, в которой можно безопасно укрыться, никем не видимая, ничего не видящая.

– Ты уверена, что хочешь поехать с нами? – открывая дверцу серебристого седана, так тихо шепчет Айзек, что кажется, будто он говорит сам с собой. И в кои-то веки смотрит на дорогу, а не на Вэл. Затем придвигается к ней ближе, противореча сказанному действиями: сжимает ее ладонь, пока словами подталкивает обратно к дому. – Наверняка у твоего отца имелась веская причина поступить так, как он поступил. И не рассказывать тебе о матери. Ты же не просила нас искать тебя.

Вот только Вэл просила, хотя и сама тогда этого не понимала. Она не уверена, что хочет поехать с ними, но уверена, что должна поехать.

Кроме того, Айзек прав. Существует причина, по которой папа привез ее сюда. Пора выяснить, в чем эта причина заключалась.

ВИКИПЕДИЯ

Господин Волшебник

Материал из Википедии –  свободной энциклопедии

У этого термина существуют и другие значения, см. Господин Волшебник (другие значения).

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками; проверки требуют 109 правок.

«Господи́н Волше́бник» –  детская передача, которую первоначально транслировали по радио (по слухам, единственная в своем роде), но затем перенесли на телевидение, а в конце 1930-х годов для нее отвели отдельную студию. Вещание программы велось с 1940-х по 1991 год, что, с учетом аудиоформата неизвестной длительности, делает ее самой продолжительной в истории. [требуется ссылка на источник]

Спустя пятьдесят лет трансляции на телевидении производство передачи остановили из-за несчастного случая на съемочной площадке.

Описание передачи [править]

Сюжет программы в основном состоял из игр шести детей и их друга, Господина Волшебника, которого они призывали появиться каждый раз, когда им требовалась помощь. Ни записей, ни сценариев передачи не сохранилось в доступе, однако очевидцы вспоминают, что персонажи занимались тем, что изобретали игры и усваивали уроки, преподанные Господином Волшебником в виде запоминающихся песенок. [требуется ссылка на источник]

Прояви свою заботу,
С другом поделись,
Но сначала пусть заслужит,
Труд важен –  согласись?

Полного списка персонажей не существует, но за десятки лет в передаче снялось немало знаменитостей, которые начали свою карьеру именно с «Господина Волшебника».

История трансляции [править]

Поклонники [править]

После завершения передача обрела значительную базу поклонников.[1] Несколько страниц сайта Reddit посвящены «Господину Волшебнику» [2][3][4][5] и влиянию программы [6], а также нескольким теориям, почему она закрылась.[7][8][9][10][11] Мнения фанатов разделились: одни считают, что главный персонаж был марионеткой,[12][13][14] другие настаивают, что его играл актер в костюме,[15][16] а некоторые полагают, что Господин Волшебник в последних сезонах представлял собой пример первого реалистичного воплощения компьютерной графики.[17] Многие источники в интернете занимаются сравнением взрослых актеров с разными героями передачи, которые менялись с течением времени.[18][19][20][21][22][23][24][25][26] Самый известный из них –  Рональд Рейган. По слухам, он озвучивал одного из персонажей в ранние годы шоу на радио. Кино- и телезвезда Маркус Рид принимал участие в финальном составе актеров, [требуется ссылка на источник] хотя никогда не подтверждал этого и не упоминал в своих интервью.

Несколько подкастов по криминальной документалистике и мистическим историям освещали причину резкого прекращения трансляции, например, «Убийство, которое она записала»,[27] «Собаки динго съели моего ребенка» [28] и «Где они сейчас».[29] В подкасте «Время магии» вышло несколько выпусков, где исследовались история передачи «Господин Волшебник» и ее влияние на умы нескольких поколений, прежде чем канал удалили из всех приложений. [требуется ссылка на источник]

Петиция на Change.org с требованием возобновить съемки программы на текущий момент набрала 350 000 подписей.[30] Поскольку права собственности принадлежали несуществующей производственной компании, никто не знает, кому адресовать данную петицию.[31]

Среди известных поклонников передачи актер Чад Пеннингтон[32], футболист Том Брэди,[33] судья Верховного суда Брент Харрелл,[34] ведущая ток-шоу Кэнди Карлтон [35] и Вин Дизель, который утверждает, что именно благодаря «Господину Волшебнику» захотел начать карьеру в кино, потому что «Просто мечтал стать одним из друзей и жить среди магии». [36]

Согласно городской легенде, Диана Сойер пыталась провести расследование по поводу загадочной и сверхъестественной программы, но не получила согласования телеканала.[37]

Ссылки [показать]

Три

– У меня появилось гораздо больше вопросов, чем раньше, – Вэл таращится на треснутый экран телефона Маркуса, где еще открыта страница Википедии, посвященная передаче, затем переводит взгляд на темнокожего красавчика, который смотрит в пространство между пассажирским и водительским сиденьями. – Тут ведь про тебя написано? – палец зависает над ссылкой. – Ты – кино- и телезвезда Маркус Рид?

– О, нет, не нажимай! – собеседник выхватывает свой телефон. – Фотка там просто ужасная. Википедия вечно выбирает самые нелестные снимки из всех существующих.

– Но ты правда известный актер?

В это вполне можно поверить. Выразительные черты лица, яркая внешность, умение мгновенно произвести приятное впечатление. Не исключено, что присутствие Маркуса влияет подобным образом на всех, а не только на Вэл.

– Вовсе нет. Я сыграл в нескольких фильмах после завершения нашей программы, и то на волне ее успеха. Типа ребенок-телезвезда и прочая чушь. А потом снялся еще в одном ситкоме уже подростком. Страшный бред. Никто его не смотрел.

– Я смотрел, – прижимаясь лбом к стеклу, комментирует Хави.

Он сидит сзади вместе с Вэл, но практически всё время молчит и не снимает солнечные очки.

Маркус бросает удивленный и благодарный взгляд на друга, а поняв, что тот не планирует развивать мысль, продолжает:

– В общем, я ушел из кино ради гламурного мира менеджеров среднего звена.

– И после завершения передачи вы все продолжали общаться? – Вэл не может называть ее «нашей передачей», как не может и поверить до конца, что действительно состояла в группе актеров.

Разве такое может стереться из памяти?

Вопрос повисает в воздухе, наливаясь неожиданной тяжестью. В итоге Айзек откашливается и отвечает с водительского сиденья:

– Мы все разъехались кто куда. В детстве не так уж много выбора. А ты с тех пор так и жила на ферме? Никуда не ездила?

– Никуда, – взгляд Вэл скользит по окружающему пейзажу.

Они едут уже час, и так далеко она не была… с какого же года? В подростковом возрасте ее внешность изменилась настолько, что папа начал иногда отпускать дочь с Глорией за покупками, пусть и редко. Когда же Вэл исполнился двадцать один год, она время от времени начала выбираться в бар вместе с работниками фермы и иногда проводила потом ночь с теми, кого встречала там. Но после инсульта отца практически прекратила куда-либо ходить. Если никуда не уезжать, то легче оставаться на одном месте.

– Должно быть, ты отлично умеешь кататься верхом, – комментирует Маркус.

– Хм-м… Знаете, некоторые просто рождаются с любовью к лошадям и ничего не могут с собой поделать: всей душой стремятся посвятить им жизнь. Так вот, я не из их числа. Меня они пугают.

– Кто: кони или обожающие их люди? – уточняет Хави.

– Кони. Обожающие их люди очень милые.

– Отличная жизнь: бояться лошадей и провести рядом с ними многие годы.

Он потирает пальцем переносицу под солнечными очками и делает несколько глубоких вдохов, явно борясь с тошнотой от укачивания. Вэл удивляется, почему самоуверенный красавчик не попросил уступить ему место спереди. Хотя Маркус довольно крупного телосложения и вряд ли сумел бы с комфортом усесться сзади. Должно быть, они договорились обо всём раньше.

– А ты чем занимаешься? – интересуется она у собеседника, пытаясь отвлечь его от недомогания.

– Знаешь, некоторые просто рождаются, чтобы стать злобными адвокатами. Так вот, я из таких. И это мы всех пугаем.

– По крайней мере, у тебя зубы меньше, чем у лошадей.

Комментарий Вэл заставляет Хави рассмеяться. Она смотрит в зеркало заднего вида, ожидая, что Айзек расскажет о себе, а когда он ничего не говорит, ловит собственное отражение. Внешние уголки глаз отца, мутно-голубоватых и округлых, немного опускались книзу, придавая ему слегка грустный вид. Ее же, темно-карие, имеют миндалевидную форму. Унаследованную от матери? Когда они встретятся, то окажутся похожими? Что скажет Вэл? И что хочет услышать в ответ? Она пытается представить себе этот момент, но не может вообразить картинку, поэтому решает обратиться к попутчикам в надежде заполнить тишину, чтобы не думать, куда они едут.

– Итак, передача. – Мимо проносится дорожный знак с названием города дальше по дороге: Покателло. Хочется произнести его вслух, чтобы проверить, как прозвучат округлые слоги на языке. В мире столько забавных мест, а Вэл так мало их видела. – Сколько лет мне было, когда я в ней участвовала?

– Ты правда совсем ничего не помнишь? – Хави приспускает солнечные очки и изучает ее лицо. Когда она отрицательно качает головой, он громко выдыхает: – Наверное, это очень здорово.

– Почему? Неужели всё было настолько плохо?

– Нет, – поспешно вклинивается Айзек, включая сигнал поворота при съезде с шоссе. – Вовсе нет. Скорее…

– Всё было просто замечательно, пока не прекратилось, – добавляет Маркус. – И так резко покидать программу было тяжело.

– Ага, – нехотя кивает Хави. – В любом случае, на момент, когда всё пошло под откос, тебе исполнилось – сколько? – восемь?

Сердце Вэл ускоряет бег, предупреждая, что ей не следовало ехать неизвестно куда с тремя чужаками. Не исключено, что она бы прожила спокойнее без этой информации. Без понимания, что именно скрывал папа все эти годы. По большей части он не мог даже посмотреть дочери прямо в глаза, но хотя бы заботился о ней, правда? Научил читать и писать, чинить двигатель и зашивать на себе раны.

Но еще он ей лгал. И теперь она не может доверять ничему из того, что знала о своей жизни.

– А потом передача закончилась, – Айзек сворачивает на заправку и останавливает машину перед одной из колонок. – Не могла продолжаться. Только не в твое отсутствие.

Вэл так и знала. Она совершила нечто ужасное – вот почему папа увез ее и спрятал. За каждой запертой дверью скрывается сочащийся грязью стыд, который всегда сопровождал ее. Понимание, что она что-то натворила, просто не может вспомнить, что именно.

Но друзья из прежней жизни могут.

– Что… – Вэл кладет ладонь себе на горло, касается собственного пульса. Пытается поймать его и замедлить. – Что случилось?

Хави и Маркус вырываются из седана, словно спешат побыстрее сбежать. Первый тут же устремляется к магазину, а второй принимается разминаться с таким видом, будто просидел в машине гораздо дольше часа, и явно старается не смотреть на Вэл.

Айзек тоже выходит и открывает для нее дверцу.

– Мы все были тогда еще совсем детьми, поэтому подробности помним плохо. Да и говорить о них не хочется. Кроме того, Дженни просила не делиться информацией до интервью. Ведущая подкаста боится, что мы можем повлиять друг на друга и исказить историю.

Объяснение приносит одновременно и разочарование, и облегчение. Одно дело подозревать, что совершил нечто непростительное, и совсем иное – получить подтверждение своим опасениям. Однако… Вэл невольно проникается ощущением, что существуют и другие причины, почему спутники не желают обсуждать с ней прошлое. Вряд ли они так уж заботятся о сохранении воспоминаний неискаженными ради подкаста.

– В любом случае, – говорит Маркус, улыбкой подчеркивая свое намерение положить конец мрачной теме, – мы провели вместе около двух лет, участвуя в передаче. Значит, ты, скорее всего, попала на нее где-то в шесть, так? – он смотрит на Айзека в ожидании поддержки.

Однако тот лишь неопределенно пожимает плечами.

– Сложно утверждать наверняка, – затем опускает глаза на ключи от машины в руке, точно они внезапно стали тяжелее. – Тогда время текло по-другому.

– Правда, – взгляд Маркуса вновь становится отстраненным. Одну ладонь он кладет на плечо, будто пытается защитить сердце. – Иногда кажется, что мы участвовали в программе всегда и продолжали бы вечно. Если бы она не прекратилась. И вот теперь мы все здесь, и создается впечатление, что прошло совсем мало времени, хотя это не так. Думаю, воссоединение – хорошая идея. Мы можем обсудить, что случилось, – карие глаза мужчины устремлены на гудящую зелень летнего Айдахо, но Вэл не может определить, нравится ли ему увиденное. – Ты должна заехать к нам, когда встретишься с матерью. Если захочешь, конечно. Уверен, как только мы запишем интервью, то сможем поделиться воспоминаниями.

Вэл воображает их воспоминания блестящими монетами. Ей хочется заполучить их прямо сейчас, но, очевидно, придется подождать.

– На встрече будете только вы трое?

– Дженни помогла всё организовать, – поясняет Айзек. – И она уже на месте с ведущей подкаста.

И вот снова это имя. Оно ничего не значит для Вэл, но она почему-то опасается выдать свое невежество.

– А где находится то место? В Айдахо? Далеко еще ехать?

– Ага! Вот что нужно было спрашивать прежде, чем отправляться с нами, – укоризненно улыбается ей Маркус. – И потом сообщить информацию доверенному лицу. Наше место назначения – южная часть Юты, пустыня, где располагалась съемочная студия. Мы втроем ждали стыковочный рейс в Солт-Лейк-Сити, когда Айзек заявил, что, кажется, сумел найти тебя. Тогда мы арендовали машину и помчались к тебе.

– А ты-то сообщил доверенному лицу, что едешь не пойми куда, в самые дебри Айдахо, на встречу с женщиной, с которой не виделся много лет? – Вэл выразительно приподняла брови, вызвав смех Маркуса.

Значит, не одна она тут импульсивная. Они отказались от билетов на самолет, чтобы проехать пол-Айдахо в надежде увидеть старую подругу. Она стала чувствовать себя менее глупо из-за поспешно принятого решения. У троицы парней тоже не было никаких гарантий успеха.

Но Маркус кое в чем прав.

– Можно позаимствовать телефон? – спрашивает Вэл.

Айзек протягивает ей свой, и она быстро набирает и отсылает сообщение на единственный известный номер единственному, как ни печально признавать, человеку, который будет по ней скучать. Она извиняется перед Глорией за свой внезапный отъезд и информирует, что будет отсутствовать несколько дней, испытывая стыд за то, как поступила. Хозяйка фермы тоже горюет. Но Вэл знает: если бы она попыталась объяснить, что планирует сделать, то поняла бы, насколько абсурдна ее затея, и передумала бы.

Поездка – плохая идея, и всё же именно поэтому кажется теперь еще притягательнее. Отдаться на волю порыву вместо того, чтобы погрузиться в пучины горя и гнева, подобно отношениям на одну ночь вместо реальной эмоциональной связи.

Вот только… дерьмо.

– Вы по-прежнему планируете лететь на встречу? И теперь едете обратно в аэропорт? – Вэл ограничена в средствах, не говоря уже об отсутствии удостоверяющих личность документов.

– Рейсов до завтра нет, – Айзек забирает телефон и начинает заливать топливо в бак. – Мы быстрее доберемся на машине.

Не желая просто стоять на месте и нервничать, Вэл заходит на заправку, чтобы воспользоваться туалетом и купить бутылку воды. Внутренний интерьер совсем крошечный и устаревший, хотя и аккуратный, в лабиринте металлических стеллажей есть всё, что может понадобиться путнику, сделавшему остановку по дороге в Покателло. Хави шагает мимо, направляясь к выходу, сжимая упаковку с таблетками, вероятно, от укачивания.

После мучительных размышлений, сколько денег потратить на закуски, Вэл выбирает несколько и несет их к продавцу – молодому парню с короткими растрепанными волосами и огромными глазами. На бейдже значится имя Брендон. Он едва поднимает на нее взгляд, пробивая покупки.

– Эй, Мак! – окликает женщина из подсобки в задней части заправки. Поза и весь вид продавца тут же меняются: он выпрямляется, глаза вспыхивают. – Я нашла целую коробку пирожных с недавно истекшим сроком годности! Гуляем, малыш!

Парень издает переливчатый смешок, и Вэл понимает, что стала свидетелем чего-то очень личного, драгоценного. Хотелось бы, чтобы и она могла вот так полностью преобразиться при одном звуке своего имени из уст близкого человека.

– Желаете приобрести что-нибудь еще? – продавец указывает на витрину с лотерейными билетами и жевательной резинкой. Одна из них – любимая марка отца. Бывало, он доставал одну пластинку, рвал ее и протягивал половину дочери. Она всегда принимала этот знак заботы, радуясь возможности разделить нечто общее, хотя ненавидела вкус и выплевывала, как только папа отворачивался.

А теперь плюет и на него самого, на единственную его просьбу: прятаться, оставаться в безопасности. Вэл до сих пор одета в черное похоронное платье: вот сколько времени ей потребовалось, чтобы ослушаться пожеланий отца.

Это какое-то безумие. Она позвонит Глории и попросит забрать с заправки, чтобы вернуться на ферму, к привычной жизни. И спишет поездку в компании незнакомцев на горе после смерти единственного близкого человека. А потом однажды решится позвонить матери, как обычно и поступают нормальные люди. Вэл не помнит ни спутников, ни «Господина Волшебника», ничего из…

– Готова? – спрашивает Айзек.

Он наблюдает за ней своими увеличенными из-за линз очков глазами, точно не видит никого другого во всём мире. Затем осторожно касается длинными тонкими пальцами поясницы Вэл, и она ощущает трепет – на этот раз не страха или узнавания, а…

Надежды?

Ее уже обнаружили, поэтому назад возврата нет. Больше невозможно жить в подвешенном состоянии, подозревая, но не зная наверняка. Это трусость, а Вэл – не трусиха.

Она расплачивается, после чего бросает последний взгляд на продавца, который теперь перегибается через прилавок и смотрит за открытую стеклянную дверь на женщину, способную вызвать столько радости и полностью поменять человека.

– Готова, – отвечает Вэл.

Это не так, но она должна сделать это правдой. Настала пора для перемен.

Кому: Jenny.Poplar@zmail.com

От: mci@mci.biz

Мы нашли ее. И теперь она с нами, хотя и ничего не помнит. Даже думала, что ее мать мертва. Хочет с ней встретиться. Позвони мне, ладно?

Кому: mci@mci.biz

От: Jenny.Poplar@zmail.com

Не вздумайте везти ее к этой ненормальной. Она же всё испортит. Нам лучше не разговаривать по телефону. Просто проследи за тем, чтобы Вэл не исчезла снова. Без нее ничего не выйдет. Ты в курсе, чего нам стоил ее побег и что сейчас на кону. Поэтому я жду вас вместе с ней и позабочусь об остальном. Не забивай себе голову. Мы почти у цели.

Четыре

У Хави разболелась голова, поэтому почти никто не разговаривает. Приятно вот так в тишине лететь по шоссе, наблюдая за изменяющимся пейзажем. Жаль, нельзя продолжать ехать вечно. Вэл бы не возражала. Это пугает меньше, чем место, куда они сейчас направляются.

Боже, когда она стала такой трусихой? Следовало бы радоваться возможности воссоединиться с матерью. И с какой только стати папа лгал о ее смерти? Не он ли сам совершил нечто ужасное много лет назад?

Но если так, то почему Вэл ощущает липнущий к ней стыд, едва уловимый, но цепкий точно репей? Вдруг ее чувство вины – тоже ошибка, обман, недопонимание? И вдруг встреча с живой матерью, наконец, позволит освободиться дочери? Она представила, как подходит к дому, стучит и ждет.

Мысль о распахнутой в неизвестность двери вызывает дурноту. Может, морская болезнь Хави заразна? Вэл с трудом сглатывает, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. Лучше вообразить так: когда она приблизится к дому матери, та оторвется от хлопот по саду снаружи, поднимет взгляд, увидит точь-в-точь похожие на свои глаза дочери и без слов поймет, кто перед ней. А потом…

Разрыдается? Разрыдается ли Вэл? Она не хотела плакать. Может, они обнимутся. Затем вновь обретенная мама расскажет, что случилось в прошлом, полностью объяснит действия папы, объяснит действия самой Вэл. Объяснит всё и сообщит, что они ни в чем не виноваты, а последние тридцать лет станут простым недопониманием.

Нет, так еще хуже. Она чувствует фальшь воображаемой картины. Нужно придумать какое-то другое оправдание, чтобы всё было хорошо.

Вэл прокручивает в голове еще несколько сценариев, словно объезжает по кругу в загоне лошадь, пока машина мчится по северной части Юты. Окрестности Солт-Лейк-Сити такие равнинные и коричневые, что возвышающиеся вдали горы напоминают серые скобки, заключающие в себя суровое предложение пустыни. Глория несколько раз ездила в эту местность с дочерями за покупками. Вэл всегда хотела присоединиться к ним, но не могла: и из-за состояния отца, и из-за понимания, что не принадлежит к их семье, пусть они и проявляли заботу о работнице.

– Вэл? – глаза Айзека в зеркале заднего вида внимательно смотрят на пассажирку. – Всё хорошо?

– Я в порядке, – произносит она то, что говорит всегда: если ответить достаточно твердо, то иногда удается поверить в сказанное и самой, будто эта фраза – одеяло, которое можно вытащить из пустоты и накинуть на плечи.

– Хотите, почитаю последние новости? – предлагает Маркус. – Тут в интернете появилась страница, где люди обсуждают сексуальные фантазии своих матерей насчет мужчины в плаще, – он с похотливым намеком шевелит бровями.

Вэл предполагает, что речь идет про главного персонажа их передачи.

– Просто омерзительно, – давится смехом Хави. – Читай скорее.

Маркус откашливается и начинает декламировать:

– «Было в нем что-то особенное, – однажды вечером, перебрав пакетированного вина, заявила мне мать. – Или всё дело в том, что он развлекал вас, крикливых детей, несколько блаженных минут, которые я могла посвятить себе. Никак не могу забыть плащ и прекратить воображать, что могло скрываться под ним…»

– Я передумал, – Хави вскидывает ладонь. – Не хочу это слушать.

– «Каким образом, – голос Маркуса меняется, обозначая нового рассказчика, – можно оправдать грязные фантазии о герое классической детской передачи?» – Еще одна интонация. – «Успокойтесь, вряд ли она планирует…» Боже, я не в состоянии озвучить следующую часть, просто обобщу, что тут в красках описывается сексуальный акт с плюшевым обитателем Стоакрового леса[1].

– Тигра. Наверняка с Тигрой, – Хави по-прежнему сидит с закрытыми глазами, но беседа хотя бы вновь вдохнула в него жизнь.

– «Никто не помнит, как выглядел Господин… Господин в плаще, поэтому мы и не объективизируем его, лишь свое восприятие этого героя», – Маркус делает паузу, просматривая содержимое страницы. – Тут приводится пример Боуи из «Лабиринта» [2], после чего все накидываются на комментатора за уход от темы, и дальше всё продолжается в том же ключе. Интересно, кто-нибудь писал фанфики про человека в плаще?

– Что такое фанфики? – требует уточнения Вэл. – Вы же говорите сейчас про Господина…

Хави закрывает ей рот ладонью, сощурив налитые кровью глаза, и качает головой, прежде чем убрать руку.

– Мы не называем его имени вне круга.

– Что? – ошарашенно переспрашивает Вэл и поднимает глаза к зеркалу, чтобы услышать подтверждение от других. Но Айзек уставился на дорогу. Маркус же не оборачивается. – Типа как в той пьесе, название которой не произносят?

– «Макбет», – бормочет бывший актер с переднего кресла. – Что-то вроде того, пожалуй. Хотя… не уверен. Я думал, что один до сих пор соблюдаю это правило.

– Нет, я тоже никогда не называю его имени, – говорит Айзек.

– Но почему? – удивляется Вэл.

– Это же ты придумала правило, – Хави откидывается назад, явно удовлетворенный, что она не пытается вновь произнести запретные слова. – Сама нам и объясни.

Ей с трудом удается подавить порыв съязвить, что ничего не помнит. А даже если бы помнила, то не стала бы ничего рассказывать собеседникам, которые и сами не слишком стремятся откровенничать.

И всё же Маркус замечает раздражение Вэл и мягко отвечает ей:

– Это просто правило вроде тех, какие дети придумывают себе сами: хоть и совершенно необъяснимое, но нерушимое. Суеверие. Например, никогда не наступать на трещины, иначе сломаешь позвоночник матери – наподобие этого.

– Значит, про имя тоже предрассудок?

Проигнорировав ее вопрос, Маркус продолжает:

– Или не сидеть слишком близко к телевизору, иначе ослепнешь.

– Нельзя есть за тридцать минут до плавания, – кивает Айзек.

– Мы до сих пор пытаемся следовать правилам и вести себя хорошо, – ворчливо добавляет Хави, прижав к груди подбородок под странным углом.

– «Помни о правилах, следуй им», – напевает Вэл автоматически, как всегда поступала, раздавая наставления в летнем лагере.

– «Подавай пример другим, – подхватывает Хави. – А иначе быть беде: ловушки ждут тебя везде».

– Откуда ты знаешь продолжение? – изумленно интересуется она.

– Мы пели это хором сотни раз, – он выразительно изгибает темную бровь.

– Я понятия не имела, что взяла мотив не из собственной головы, а откуда-то еще, – Вэл откидывается на сиденье, переваривая услышанное. У нее в сознании существовал целый набор глупых песенок на разные случаи. Она могла позабыть обо всём, связанном с программой, но какая-то часть засела глубоко внутри и никуда не исчезла, как невидимые семена, давшие неожиданные всходы. В памяти всплыла еще одна мелодия. – «Сохраняй чистоту…»

– «…Только так прогонишь тьму!» – продолжает Маркус.

– Странный текст, если так задуматься. Какую еще тьму нужно прогонять?

– Просто дурацкие рифмы, – пожимает плечами Хави. – Большинство песен такие: лишь бы в лад слова попадали, а смысл – побоку, – он вытаскивает телефон и укоризненно машет им в воздухе: – Дженни прислала еще одно сообщение, опять просит нас не трепаться о прошлом. Она очень настаивает.

Вэл падает духом. Она забыла обо всём и нуждается в чужих воспоминаниях. Хотя ей наверняка разрешат послушать интервью в том подкасте. И вообще, теперь они со старыми друзьями могут поддерживать контакт. В конце концов, они так далеко заехали лишь ради встречи с ней. И жизнь уже сложно представить без такой разной, но такой родной троицы. Их присутствие дарит ощущение правильности. Хотя и незавершенной. Словно пазл еще собран не полностью. Интересно, Дженни так же естественно займет свое место в их компании?

Как бы там ни было, Вэл уже чувствует себя немного лучше. Кажется, запертые воспоминания уже стали ближе. Может, у нее действительно получится вытащить на свет давно забытые знания, если постараться. Может, воссоединение с матерью пройдет легко и весело. А может, выяснится, что отец похитил дочь и увез посреди ночи неведомо куда, а потом лгал и прятался каждую секунду каждого дня всю оставшуюся жизнь по абсолютно логичным и простым причинам.

Ну да, конечно.

Если нельзя разговаривать о передаче, можно попробовать затронуть связанные с нею вещи.

– Почему вдруг кто-то решил записать подкаст о встрече участников шоу? – спрашивает Вэл.

– Наверное, он сейчас относится к важным культурным вехам благодаря своему статусу самой длительной передачи за всю историю трансляции, – предполагает Маркус.

– Не обязательно что-то становится важным или значительным лишь по независящим от обстоятельств причинам типа наследия, – хмурится Хави.

Его настроение снова меняется и грозовым фронтом давит на общую атмосферу, положив конец всем разговорам.

Вэл смотрит из окна на проносящийся мимо пейзаж. Они оставили позади малонаселенные районы Юты и теперь едут по длинному участку пустой трассы. Без людей, навязывающих свою волю клочкам земли, или сельскохозяйственных угодий, растительность сводится к скудным зеленым кустикам на засушливых бурых холмах. После того как на протяжении многих миль не попадается ни одного кафе, четверка путешественников делит между собой купленные чуть ранее закуски. Закат окрашивает всё вокруг в фиолетовый оттенок по мере того, как время приближается к десяти вечера. На единственной остановке для дозаправки у горного перевала ветер хлещет так сильно, что делает невозможным любую беседу снаружи, поэтому все с облегчением снова забираются в защищенную тишину арендованной машины.

Айзек заводит мотор не сразу, а поглядывает на свой телефон, хмурясь, после чего произносит:

– Благодать уводит нас в сторону от цели, – затем, должно быть, замечает недоуменный вид Вэл, потому что улыбается и поясняет: – Благодать – это название города, где живет твоя мать.

– В этом гораздо больше смысла. А я-то пыталась расшифровать метафорическое значение фразы.

– Благодать существует за гранью твоего пути, – Хави хохочет. – Звучит в точности как один из мотивационных постов в какой-нибудь соцсети.

– Которым моя мама обязательно бы поделилась с подругами, – вздыхает Маркус.

– Пожалуйста, тогда завезите сначала нас, – просит Хави. – Я официально заявляю, что мне совсем поплохеет, если наша и без того неприлично долгая дорога растянется хоть на час.

Парни и так из шкуры вон лезли ради Вэл. Конечно, теперь они должны подумать и о себе.

– Да, конечно, я не возражаю.

Однако она тут же начинает раскаиваться в своей уступчивости, когда они снова оказываются на шоссе и ночь постепенно перехватывает бразды правления у бесконечного летнего вечера. Даже если пункт назначения спутников находится где-то совсем рядом, а Благодать расположена лишь немногим дальше, уже становится поздно. Неужели Вэл действительно хочет огорошить мать нежданным возвращением посреди ночи?

Скорее всего, в Благодати найдутся гостиницы. Такие, где не спросят удостоверения личности. Если так подумать, Вэл не особенно хорошо представляла себе, как они работают. Можно ли будет расплатиться наличкой?

Указатель предупреждает, что после съезда никаких сервисов не встретится. Айзек сворачивает туда, оставив трассу позади. Впереди тянется двухполосная дорога без каких-либо знаков. Единственное, что видно в свете фар, это низкорослые кустарники, возникающие каждый раз внезапно, отчего Вэл вздрагивает, словно это они несутся навстречу автомобилю, а не наоборот. Мрак тоннелем смыкается над путниками, внушая чувство, что они остались одни в мире. Спустя какое-то время – слишком долгое время – что-то наконец меняется.

Из асфальтированной дорога превращается в грунтовую.

– Не может быть, – Хави наклоняется вперед и хватается за кресло Айзека, пока тот осторожно маневрирует среди кочек. – Мы, наверное, не туда заехали.

Маркус поднимает телефон, видит, что сигнал отсутствует, разочарованно вздыхает и открывает скриншот с указаниями, как добраться до места назначения.

– Нет, свернули мы правильно, а по пути не встречалось ни одного перекрестка.

– Но здесь же ничего нет. Настоящая глухомань.

Вэл выглядывает в окно, напрягая зрение. На ферме темноту всегда наполняли звуки: шорох листвы, негромкое ржание лошадей поодаль, скрипы кособокой лачуги, которую они делили с отцом. Здесь же создается ощущение абсолютной пустоты, отчего хочется взять за руку Хави – лишь бы удостовериться, что кто-то есть рядом. А еще появляется странное побуждение немедленно приказать Айзеку разворачиваться. Разворачиваться и срочно мчаться обратно на трассу, обратно к источникам света.

– У нас достаточно топлива в баке, – спокойный голос водителя противоречит тому, с каким отчаянием он цепляется за руль. – Давайте проедем еще полчаса, и если не найдем дом, то развернемся и попытаемся отыскать место для ночевки.

– Дом? – удивленно переспрашивает Маркус. – Я думал, мы направлялись к студии, где снимали передачу.

– Так и есть, – Айзек не развивает мысль, поэтому Хави подталкивает его через спинку сиденья.

– Студия что, находилась в доме?

– Нашим семьям требовалось где-то жить во время съемок, – пожатие плечами водителя напоминает скорее нервный тик. – Вы что, тоже всё забыли?

По крайней мере, Вэл в этом не одинока. Остальные дружно кивают, после чего Хави замечает:

– Уже слишком поздно, чтобы везти потерянную дочь к матери.

Ей не хочется признаваться, но он прав. Она и так объявится неизвестно откуда спустя тридцать лет. Не следует добавлять к подобному сюрпризу еще и неурочный час. Никто не обрадуется, если кто-то начнет ломиться в дверь посреди ночи. А негативные эмоции – не то, с чего следует возобновлять отношения с матерью.

– Оставайся сегодня с нами, – предлагает Маркус. – Где бы мы в итоге ни оказались. А утром Айзек отвезет тебя, куда пожелаешь. Подходит такой вариант?

Вэл сперва решает, что он спрашивает одобрения плана у водителя, однако все смотрят на нее, и она кивает, испытывая прилив облегчения. Как от понимания, что сегодня ей есть где переночевать, так и от возможности ненадолго отсрочить встречу с матерью. Завтра, после отдыха, всё пройдет более гладко.

Но минует какое-то время, а машина так и едет по пустынной местности. Вэл наклоняется, всматриваясь в пейзаж за лобовым стеклом вместе с Хави. Маркус мертвой хваткой держится за ручку. Айзек подается вперед всем телом, будто пилотирует самолет в шторм, хотя темнота вокруг по-прежнему непроглядная и застывшая.

Минуты тянутся бесконечно, порождая ужасное напряжение. Если не удастся сегодня добраться до места назначения, то всему конец. Чары, под влиянием которых Вэл решила отправиться в это безумное путешествие, развеются. Остальные тоже поймут, что позвали с собой постороннюю, и пожалеют о своем приглашении. Если так рассудить, то какие узы могут связывать друживших в детстве приятелей, если Вэл ничего не помнит? У нее недостаточно денег на гостиницу, нет адреса матери или способа вернуться домой без помощи Айзека. Черт, да и дома нет на самом-то деле. Только не без папы.

Отчасти Вэл пустилась в это путешествие, так как стремилась убежать именно от понимания, что она ждала, когда отец умрет. Ей ненавистно было сознаваться в этом даже себе, но его кончина стала финишной чертой. Завершением смены. Развязкой, после которой предстояло решить: уйти или продолжать жить выбранной им для дочери жизнью.

И сбежать было легче, чем делать выбор. Хотя это и стало само по себе выбором. Покинуть ферму. Вэл любила и Глорию, и свою работу, и своих воспитанниц. Но только не свою судьбу – чужую, навязанную извне. Возвращаться больше не к чему. Значит, что-то нужно найти впереди.

Должно же там что-то быть.

Просто обязано.

Шины шуршат по грунтовой дороге, создавая ровный непрекращающийся шум. И он всё усиливается. Из-за чего? Из-за изменения поверхности или постепенного истирания покрышек?

Вэл вытягивает руку бессознательным жестом, требуя исполнения заветного желания: наконец приехать к дому, где можно отдохнуть в безопасности от тьмы этой ночи, от тьмы в собственном разуме. С Айзеком, Хави и Маркусом. Вместе, чтобы укрепить связь друг с другом. Чтобы они продолжали помогать. Чтобы они не бросили Вэл.

А потом, словно по волшебству, словно она на мгновение заснула, удерживая образ в голове, и просто материализовала его из грез усилием воли, из черной пустоты возникает дом.

– Какого хрена? – шепчет Хави.

* * *

Сперва включается запись камеры, реагирующей на движение, хотя в темноте несколько секунд раздается лишь мягкий шорох шагов. И только потом вспыхивает свет, заливая всё белым, пока линзы не адаптируются, показывая перед экраном во всю стену невысокую женщину.

Изгибы ее тела намекают, что могли бы стать круглее и мягче, если бы не жесткий контроль. Свободная черная блузка с воротничком и короткими рукавами, а также штаны цвета хаки ничего не говорят о той, кто их носит. Украшений у нее тоже нет, не считая обручального кольца с потускневшим от времени бриллиантом вышедшей из моды формы, который мертвым грузом отягощает палец. Высветленные до платинового оттенка волосы, лишь у корней выдающие свой натуральный каштановый цвет, местами разбавленный сединой, собраны в низкий хвост и не могут похвастаться ни роскошной длиной, ни стильной укладкой.

Всё практичное. Простое. Единственный намек на личные предпочтения содержится в обуви: ярко-фиолетовых балетках.

Взгляд женщины прикован к экрану. Она приближается, частично выходя за границы кадра. Ее глаза кажутся усталыми, мешки под ними и ранние морщинки в их уголках не может скрыть даже макияж. Она поднимает руку и нерешительно – даже боязливо – прикасается к стене, всматривается, точно что-то ищет.

А когда заговаривает, то неясно, обращается ли к камере или же безжизненному экрану.

– Они нашли ее и скоро будут здесь. Мы, наконец, сумеем всё исправить. – Что бы ни искала говорящая, она этого не обнаруживает, поэтому устало закрывает глаза, склоняет голову, почти, но не совсем касаясь лбом экрана, и обхватывает себя руками. – Можно мне… – голос опускается до умоляющего шепота. – Можно мне его увидеть? Пожалуйста? – долгое время женщина словно прислушивается, хотя на аудио не фиксируется ни звука, и в итоге делает шаг назад, по-прежнему не открывая глаз. – Я знаю. Знаю, что это так не работает. Просто… – Пару чудесных мгновений на ее лице отражаются незамутненные эмоции – боль и гнев, и горе утраты, – превращая ее в красавицу. Но потом черты снова застывают в невыразительной маске вежливой услужливости, укрощенные так же жестко, как и собранные в хвост волосы. Поза опять становится уверенной, плечи расправляются, улыбка возвращается. – Я должна убедиться, что всё готово. Никто другой об этом не позаботится.

И женщина выходит из комнаты, не оглядываясь. Свет выключается на несколько секунд раньше, чем камера, и в темноте слышится звук, напоминающий вздох, прежде чем запись заканчивается.

Закрывай двери

Айзек паркует машину, но никто не торопится выходить.

Хави тыкает пальцем в открывшийся через лобовое стекло вид.

– Спрошу еще раз: какого хрена?

Одинокий дом вырос посреди ночной пустыни.

«Вырос» – точное слово. Вэл невольно задумывается, все ли здания пускают корни в землю, пряча под ней целые этажи своего ствола. Однако это строение, необъяснимо возникшее, необычное на вид, отказывается скрываться и воздвигается во всю высоту, готовое атаковать.

Его внешний облик вызывает недоумение. Первый этаж выглядит абсолютно нормально: белая штукатурка, того же цвета ставни и входная дверь, обрамленная витражными окнами с геометрическим узором. Но вместо второго этажа с островерхой крышей стены тянутся всё выше и выше, повторяясь, точно кто-то понаставил друг на друга однотипные блоки. На каждом уровне имеется маленький балкон, и перила скорее напоминают выступающий позвоночник чудовищного дома.

– Он должен выглядеть как многоквартирное здание, верно? По крайней мере, здравый смысл так подсказывает. Но это… – Маркус осекается, не в состоянии закончить предложение.

– Это похоже на дом, который пытали на средневековой дыбе, пока не искорежили до полной неузнаваемости, – подводит итог Хави.

– Или дом, отраженный в кривом зеркале из комнаты смеха, – добавляет Маркус.

Вэл никогда не бывала на ярмарках и не видела никаких комнат смеха, однако монстр перед ней уж точно не вызывает веселья. Он внушает ощущение неправильности, странности. Не только само строение, которое можно было бы списать на архитектурное недоразумение эпических масштабов, но и его расположение: грунтовая дорога заканчивается бетонированной подъездной аллеей, как в обычном пригороде. Вот только вокруг нет ничего на много миль. На много-много-много миль.

Кто мог построить подобный дом и зачем?

Именно последний вопрос тревожит Вэл сильнее всего.

Она чувствует каждой клеточкой тела, что не хочет находиться здесь. Те же инстинкты, которые помогали раньше безошибочно определять, можно ли доверять людям, теперь вопят, что дом посреди пустыни – многоквартирный комплекс – как бы он ни назывался, точно им не друг.

Ощущение иррациональное, но Вэл наплевать. Она оставила логику позади, когда села в машину. Поэтому теперь складывает руки на груди и заявляет:

– Нет. Мы не будем ночевать в этом чудовище.

Маркус, кажется, вздыхает с облегчением и согласно кивает.

Хави барабанит пальцами по сиденью Айзека, выдавая свою нервозность.

– Зачем строить дом в такой глуши? В этом же нет никакой логики. Передачу не могли снимать в нем. Там просто не хватило бы места.

Айзек оборачивается, приподнимает брови так, что они показываются над оправой очков. Вэл не замечала их раньше: изящные темные выразители эмоций.

– Передачу здесь и не снимали. Тут жили наши родители в наше отсутствие.

– В жизни не поверю, что моя мама, Вивьен Шанель Чейз из старинного нью-йоркского рода Чейзов, согласилась бы поселиться в этом доме, – с сомнением усмехается Хави.

Хотя это вовсе не дом, а хищник, принявший облик чего-то знакомого и безобидного, чтобы заманить жертв внутрь. Вэл трет лоб. Кажется, она сходит с ума. Неожиданная смерть отца, известие о матери – слишком много всего навалилось разом, и мозг просто взбунтовался, отчего повсюду теперь мерещатся опасности и дополнительные смыслы.

– Я был старше всех вас, – голос Айзека звучит ностальгически. Или даже печально. – Самым взрослым. И потому помню, как мы приехали в это место с мамой и папой до того, как начались съемки в передаче.

– Погоди, значит, все наши родители жили здесь? И мои тоже? – интересуется Вэл. – Но потом моя мать переехала?

– Она осталась в Благодати после закрытия программы, как и многие из наших семей, включая мою, – поясняет Айзек. – Поэтому я и знаю адрес.

– Может, уточнишь телефон у своей матери? – спрашивает Маркус. – Тогда Вэл позвонит до того, как приедет.

Очевидно, она не единственная беспокоится о том, как пройдет их семейная встреча. Приятно, когда кто-то заботится о тебе.

– Они не так уж близко общаются, – коротко говорит Айзек, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, хотя Вэл чувствует: там скрывается целая история, но до того, как успевает спросить, вмешивается Хави.

– Ты сказал, что в доме жили наши родители. А разве нас поселили отдельно? – Цепкий ум адвоката позволяет ему тут же заметить деталь, на которую остальные не обратили внимания.

– Да.

– Что-то вроде лагеря с ночевкой, только для участников передачи? – заинтересованно хмыкает Маркус. – Странно как-то.

– Поблизости не так много вариантов размещения, – комментирует Хави. – С какой стати кому-то понадобилось проводить съемки в пустыне Юты?

Вэл внимательно разглядывает тонущие во мраке окрестности, стараясь увидеть другие здания. Но ничего не обнаруживает. Рядом находится лишь невероятный тревожащий дом, где жили родители. Все вместе. Еще тогда, когда мама и папа составляли единую ячейку общества. До того, как случилось… Что бы там ни случилось, может, внутри удастся отыскать какие-нибудь зацепки? Или хотя бы уловить ощущение, поймать идею. Вдруг именно здесь коренятся утраченные воспоминания, и Вэл сумеет выкорчевать их наружу и посмотреть, что прячется за запертыми дверьми?

Не исключено, что при виде осколков прошлого настоящее обретет хоть какой-то смысл. Может, тогда она почувствует, что готова встретиться с матерью вновь.

– Давайте вернемся на шоссе и найдем гостиницу, – предлагает Маркус, однако в его голосе не слышно убежденности. – Вэл сказала, что мы тут не останемся, а как всем известно, она главная.

Она удивленно вскидывает голову. Кто мог назначить главной ту, кто даже не планирует задержаться на встречу бывших участников передачи? Вот только несмотря на предыдущее заявление, вид дома вызывает странное беспокойство. Нужно докопаться до его сути.

– Пожалуй, следует сначала заглянуть внутрь.

Маркус и Хави кажутся удивленными, но Айзек лишь испускает смиренный вздох:

– В любом случае, на ночь всё равно больше остановиться негде. Если только мы не хотим провести еще пару часов в пути.

– Только не это, – стонет Хави и хватает свою сумку.

Вэл неохотно следует его примеру, выбирается наружу и вздрагивает от холода. Летние ночи в Айдахо теплые, но здесь, в пустыне, воздух встречает неожиданной свежестью.

А еще вокруг стоит гудение, словно рядом проходит высоковольтная линия. Вэл поднимает глаза, но видит в небе только бесконечные осколки звезд. Должно быть, просто мотор перегрелся.

Айзек выключает фары и глушит машину. Хотя гул не прекращается. Он отдается в ушах и мешает сосредоточиться. Возможно, где-то поблизости установлен генератор. Как еще здесь получить доступ к электроэнергии? Единственным источником света является стоящий на страже дом.

Спутники выбираются из машины, следуя примеру Вэл.

Хави машет телефоном.

– Нет сигнала. И как нам тогда общаться с детьми?

– Здесь можно подключиться к Wi-Fi, – успокаивает друга Маркус. – Уверен, Дженни даст нам пароль.

– У вас у всех есть дети? – рассеянно спрашивает Вэл, не спуская глаз с дома, будто он может раскрыть свои секреты до того, как она войдет внутрь.

– Семилетний сорванец, – Маркус протягивает ей свой телефон, не сводя с экрана взгляд, в котором безошибочно читаются как нежность, так и боль.

При виде обаятельнейшего мальчонки с такими же прекрасными, как у его отца, глазами Вэл даже не приходится изображать умиление: оно возникает само собой.

– Пятилетние близнецы, наводящие ужас на всю округу.

Хави показывает фотографию двух детей с прическами волосок к волоску и в такой безупречной и стильной одежде, какой не было у самой Вэл. Они улыбаются на камеру, но блеск в глазах и коварный изгиб в уголках губ намекают, что идеальная укладка и чистые наряды долго не продержатся.

– Шарлотта, – мягко произносит Айзек, не делая попыток показать фотографии.

Он оглядывается на дорогу в направлении, откуда они приехали, словно ждет прибытия кого-то еще. Или размышляет, не следует ли вернуться к трассе.

– Это сколько получается всего? – спрашивает Маркус.

– Четверо, – отвечает Вэл, бросая на него недоуменный взгляд: подсчитать детей не так уж сложно.

– Нет, я о другом, – смеется собеседник и указывает на минивэн, припаркованный на подъездной дорожке возле дома. На стекле наклеены переводные картинки для каждого члена семьи: папы, мамы и целой группы девочек с косичками.

– Шесть дочерей? – недоверчиво присвистывает Хави. – Да еще и собака.

– Вы слышите… – начинает Маркус, но тут распахивается входная дверь.

На пороге виден освещенный со спины женский силуэт, так и излучающий нетерпение.

– Уже поздно и холодно, а вы без курток. Бегом в дом. Скорее.

Она отступает в сторону, пропуская гостей. Возражения явно не принимаются, поэтому все дружно направляются внутрь. Минуя женщину, каждый получает от нее папку.

Вэл входит последней. Она оглядывается через плечо на темноту ночи, не зная, куда ведет дверь, и чувствуя лишь усилившееся ощущение опасности, появившееся при приезде сюда. Ощущение неправильности – прошлой и будущей. Однако здесь жили родители, а это хорошее начало для обретения утерянных воспоминаний. Кроме того, где-то же нужно переночевать. Возможно, завтра мама предложит остаться у нее.

Плюс настороженность кажется нерациональной. Не исключено, что вопящая во всю глотку паранойя передалась от отца. Он так долго держал дочь при себе, не позволяя никуда уезжать, что любое новое место, конечно же, будет вызывать у нее чувство страха и неправильности. Особенно этот осколок прошлого, способный привести к ответам, которые папа не желал давать сам. Он даже не хотел, чтобы у Вэл возникали вопросы.

Но его больше нет, а она уже здесь. Поэтому сейчас она упрямо берет страх с настороженностью и запирает их глубоко внутри.

И качает головой, когда женщина протягивает папку.

– Нет, я…

– Это твое расписание, – резко прерывает, по всей видимости, организатор или ведущая подкаста.

Вэл принимает документы, но пытается объяснить:

– Я приехала не для участия во встрече или для интервью, а…

– Ты меня не помнишь.

Она проглатывает проклятье. Значит, собеседница – не ведущая подкаста.

– Дженни?

– Валентина, – смерив бывшую подругу взглядом, произносит та. Ни намека на облегчение или счастье. Скорее, имя звучит обвинительным приговором. Но потом она натягивает улыбку, кладет ладонь на талию Вэл и направляет ее в дом. Внутри едва ли не холоднее, чем снаружи, а обстановка настолько заполнена белым цветом, что мебель трудно различить на фоне стен. – Я рада, что мальчики тебя нашли. Теперь и мы, девочки, собрались вместе. Уверена, нам будет о чем поболтать. Отлично проведем время!

Дженни плотно притворяет дверь за ними. Давление воздуха меняется, точно на большой высоте. Вэл открывает рот, но не ощущает облегчения. Она ожидала, что электрическое гудение исчезнет, но оно слышится в доме так же отчетливо, как и снаружи, окружая повсюду, проникая до самых костей.

– Что это? – спрашивает она.

– Что именно?

– Этот гул.

– Думаю, кондиционеры работают.

Вэл никогда не слышала подобного шума от сплит-систем – а в доме Глории вообще обычно использовали испарительные охладители, – но не расспрашивает дальше, лишь решает прояснить один момент, взглянув на папку в руках.

– Я поехала с ребятами за компанию только для того, чтобы повидаться с матерью. Просто сегодня было уже слишком поздно для визита.

– Мы отправимся к ней завтра с самого утра, – обещает Айзек, не поднимая глаз от кафельного пола.

– Ничего, если я останусь переночевать? Свободная комната найдется? – из вежливости задает Вэл глупый вопрос, учитывая размер дома.

– Несомненно, – кивает Дженни, и, несмотря на улыбку, выражение ее лица похоже на штукатурку дома, налепленную сверху, чтобы спрятать нечто менее приятное. – Конечно же тебе можно остаться. Ты ведь одна из нас, верно? – собеседница запирает дверь на все замки, и давление выравнивается, отчего в ушах у Вэл будто что-то тихо щелкает. – И вернулась туда, где тебе и положено быть.

Шляпаиплащ

@conspiraciesandtv

Ладно, слушайте, я знаю, что пост скоро исчезнет, как всегда и происходит – ВСЕГДА! – но всё равно просто обязан рассказать: каждый сайт, посвященный подробностям старой детской передачи «Господин Волшебник», перестает работать. Каждый. То есть вы можете обсуждать что-то косвенно касающееся программы или даже ее саму в общих чертах, но как только появляется конкретика, всё тут же пропадает. На прошлой неделе я читал блог, отслеживавший бывших участников передачи, а сегодня, когда решил заглянуть туда, то уже ничего не нашел. Просто бац! – и испарился. Будто никогда и не существовал. И неужели вам не кажется странным, что не осталось видео со съемок? В конце концов, передача была не такой уж и древней: ее последние выпуски выходили в начале 90-х. Уверен, многие записывали их на пленку и могли потом выложить в Сеть. Но нет, пусто. Я везде искал. Да и фотографий с площадки тоже никто никогда не видел: ни кого-либо из детского состава актеров, ни самого Господина Волшебника. В итоге создается ощущение, словно я всё выдумал. Но можно ли списать на галлюцинации целую программу, которую смотрел каждый день? Поэтому я попросил друга-библиотекаря просмотреть анонсы в газетах за период с конца 80-х и до начала 90-х, чтобы выяснить хотя бы, по каким каналам велась трансляция, и через них попробовать выйти на студию или продюсеров. И тоже ничего не обнаружилось. НИЧЕГО. Ни единого анонса ни в одной программе телепередач. Я снова почувствовал, что схожу с ума, но потом наткнулся на форум, участники которого обсуждали сексуальные фантазии матерей о Господине Волшебнике и – как? Нам что, массово приснилась одна и та же передача? Каким образом все помнят то, чего по всем свидетельствам никогда не существовало??? Я ДО СИХ ПОР ПОМНЮ ПЕСНЮ ОТТУДА И ДО СИХ ПОР МУРЛЫКАЮ ПОД НОС МОТИВ НАСТАВЛЕНИЯ О СКРОМНОСТИ, КОГДА ВЫБИРАЮ СЕБЕ ОДЕЖДУ, ТАК ПОЧЕМУ НЕ МОГУ НАЙТИ НИГДЕ НИ СПИСКА СЕРИЙ, НИ ИХ ОПИСАНИЯ? И ПОЧЕМУ ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ТАК, БУДТО ВЫДУМАЛ ПЕРЕДАЧУ?

Пять

Обстановка внутри настолько блеклая, словно кто-то облил отбеливателем совершенно обычное прямоугольное помещение среднестатистического старого дома. В маленькой L-образной кухне ламинированная мебель того же оттенка уже облупилась, а на столешнице виднеется одно совершенно бесцветное пятно. Похоже, кто-то поставил там раскаленную сковороду и забыл убрать. Далее идут столь же невыразительные и древние холодильник, плита с рапидными электроконфорками и микроволновая печь, которая занимает и без того маленькое пространство для готовки. Обеденный столик на двоих размером чуть крупнее складного карточного гордо царит посреди кафельного пола, который почти незаметно сменяется ковром опасного снежно-алебастрового тона. Чуть в стороне располагается сатиновая кушетка с кружевными подушками того же оттенка. На тумбочке напротив стены возвышается единственная вещь не белого цвета: устаревший приземистый телевизор.

– Боже мой, – Хави касается его антенны, похожей на усы насекомого. – Помните те времена, когда каналы переключались при помощи тумблера и нужно было прощелкать их один за другим? В комнате моей няни стоял такой же динозавр. Мы раньше смотрели по нему мыльные оперы, и иногда мне приходилось держать антенну, чтобы картинка принималась четче.

– Не сидите слишком близко, иначе ослепнете, – смеется Маркус. – Помните это правило?

Вэл испытывает безумный порыв разбить телевизор. Опять унаследованные от папы остатки предубеждений. Она не делает ничего опасного, просто находясь в одной комнате с древним устройством. Оно даже не включено. И вряд ли вообще работает. Всё в этом месте старое – своеобразная капсула времени, почти как их с отцом лачуга.

От входа, где по-прежнему стоит Вэл, видны ступени, ведущие наверх, открытый проем в маленькую ванную комнату в таких же белых тонах и дверь в помещение напротив кухни, предположительно в библиотеку или кабинет. Невзирая на недостатки, внутренняя обстановка здесь всё же лучше той конуры, в которой они с отцом жили. Наверняка при постройке дом считался современным и стильным, один невозможный с точки зрения уборки ковер чего стоил, но с тех пор ничего не меняли. Хотя и заброшенным это место не выглядело, словно тут кто-то всё это время жил или по крайней мере содержал в чистоте.

Вэл остается у входа, чтобы быть как можно дальше от телевизора. Хотелось бы ей посмеяться над своими страхами, но они скорее огорчают. Она одновременно и скучает по отцу, и ненавидит его. А еще ее одолевает ужасная усталость.

– Хотите быстро пробежаться по графику? – голос Дженни тоже звучит утомленно.

Мешки у нее под глазами и выбившиеся из хвоста пряди намекают на длинный изнурительный день. Она не выглядит особенно обрадованной при виде старых друзей: разительный контраст по сравнению с душевностью и теплотой парней. Они в свою очередь тоже явно не уверены в том, что могут приблизиться к Дженни. Айзек внимательно рассматривает ее, Хави бросает попытки найти работающий канал, но по-прежнему топчется посреди гостиной, Маркус же, сначала опустивший сумку на пол, вновь поднимает ее, словно не хочет устраиваться здесь.

– Неужели так необходимо заниматься этим прямо сейчас? – спрашивает Айзек.

– Не обязательно. В любом случае, – добавляет Дженни, – расписание уже сдвинулось, учитывая, что вы должны были приехать три часа назад.

– Ты распечатала одно и для Вэл, – замечает Маркус. – Значит, не такое оно и неточное, верно?

– Я действую эффективно, – улыбка Дженни появляется и исчезает сразу же, как только сослужила свою службу, подчеркнув заявление. – Тогда пройдемся по графику первым делом завтра.

– Меня завтра здесь уже не будет, – напоминает Вэл, не уверенная, следует ли ей извиниться за свое навязанное присутствие сейчас или за свое отсутствие после.

Она явно чем-то разозлила Дженни, но не знает, чем именно.

Та на секунду переводит взгляд на кого-то позади Вэл, но прежде чем она успевает обернуться и посмотреть, кто это, качает головой:

– Нет, раз ты уже приехала, то могла бы и остаться, дать интервью. Тогда в подкасте сложилась бы полная картина.

– Я не могу.

– Не можешь? – Ноздри Дженни раздуваются, когда она делает резкий вдох. – Типичный для тебя ответ.

– В каком смысле? – Вэл хочет объяснить, что отказывается лишь из-за отсутствия воспоминаний, но гораздо больше ей хочется, чтобы сама собеседница объяснила, что имела в виду своим комментарием.

– Ты не желаешь выделить даже пары часов своего драгоценного времени, чтобы нам помочь. И это после всего, что натворила.

– И что же? – уточняет Вэл, ощущая ледяной ком в желудке.

– Ты бросила нас, – злобная гримаса искажает лицо Дженни. Затем она поднимает руку и ладонью стирает неприязненное выражение. Черты снова становятся пустыми и блеклыми, в точности как кухня, где они расположились. – Прости. Я вымоталась. День выдался долгий. Да и год тоже. Десять лет, если уж на то пошло, – собеседница вздыхает. – Не хочу сейчас углубляться в детали. Может, обсудим всё завтра?

– Конечно, – Вэл только рада сгладить конфликт.

Но эта готовность пойти на уступки, кажется, лишь сильнее беспокоит Дженни, которая снова бросает встревоженный взгляд за спину бывшей подруги.

– А где же наш знаменитый ведущий подкаста? – Хави осматривается по сторонам, будто открытая планировка позволяет спрятаться хоть кому-то.

Глаза всех присутствующих устремляются к лестнице. Вэл понимает, что ступени ведут не только наверх, но и вниз. В доме есть подвал.

– Всё завтра, – отмахивается Дженни. – Боже, вы же наверняка проголодались? – спрашивает она таким тоном, точно уже знает ответ и боится его. – Я собиралась написать, чтобы вы заехали в Седар-сити, раз уж задерживаетесь, – и делает шаг к холодильнику.

– Может, пойдешь отдыхать? – Вэл останавливает ее, подняв руку. – Мы все взрослые и сумеем сами о себе позаботиться.

– Ну да, – ехидно усмехается Дженни. – Ведь взрослые всегда так хорошо справляются с делами. – Словно по сигналу ее телефон звонит. Она смотрит на экран с мимолетной гримасой ярости, но отвечает уже совершенно ровным голосом: – Алло? В шкафчике, где мы храним лекарства для детей уже много лет. Да, дозировка написана на упаковке. Нет, я ее не знаю наизусть. Тогда просто дай одну таблетку. Всё равно они безвредные. Потом посиди с дочкой, поглаживая, чтобы она могла успокоиться и заснуть. Нет, я в курсе. М-м… Ладно. Нет, я только недавно приехала и не могу… – Дженни стискивает челюсти, потом произносит совсем другим тоном: – Привет, солнышко. Ножка болит? Мне очень жаль. Помнишь, о чем мы говорили?

Она распахивает закрытую до того дверь напротив кухни. Оказывается, там находится не кабинет или библиотека, а спальня, куда и удаляется мать шести дочек, притворив за собой створку. Вскоре оттуда доносятся приглушенные звуки колыбельной.

– Наша малышка Дженни изменилась, – Хави осматривается по сторонам с таким видом, точно чувствует зловоние, хотя в доме пахнет лишь сухостью и холодом, здесь практически стерильно.

– Ага, – соглашается Маркус, дергая себя за ухо. Вэл интересно, не ощущает ли он тоже перепадов давления в воздухе. – Она была самой приятной из нас. Помните?

Она начинает ненавидеть это слово, поэтому принимается шарить по кухонным шкафам. Дженни не шутила, когда обещала накормить их: полки так и ломятся от продуктов. Открыв выданную папку, Вэл ожидает увидеть распорядок завтраков, обедов и ужинов, но взгляд упирается в список имен напротив времени. Включая и ее, причем напечатанное. И когда Дженни успела внести нежданно заявившуюся участницу передачи в график интервью?

Может, получится завтра вернуться сюда после встречи с матерью? И тогда, если придерживаться уже составленного плана, исчезнет ощущение, будто Вэл бродит наугад во мраке?

Но опять же, дом – просто оживший кошмар. Она тоже прижимает ухо ладонью, стараясь избавиться от навязчивого гудения кондиционеров, которое проникло туда подобно насекомому и жужжит прямо возле барабанной перепонки, ввинчивается в мозг.

В одном шкафчике обнаруживается целая упаковка злаковых батончиков. Должно быть, Дженни закупается в тех же местах, что и Глория: там, где всё продается в огромных коробках, в которых можно жить. Вэл берет несколько батончиков и бросает их спутникам.

Хави ловит свой и замечает:

– Дженни изменилась – ну и что такого? Мы все уже не такие, какими были раньше. Взять хоть нашу Вэл. Вы можете себе представить, как она отступилась бы от своих планов только из-за желания одного из нас?

– Лишь она управляла ситуацией, – комментирует Маркус с теплой улыбкой.

– Давайте здесь осмотримся, пока мамочка занята, – предлагает Хави, приближаясь к лестнице. – С чего начнем: вниз или вверх? Вниз, так? Наверняка всё самое интересное находится в подвале. Именно там вечно прячут тела.

Он уже заносит ногу над первой ступенькой, когда дверь в спальню распахивается и Дженни командует:

– Ни в коем случае.

Хави замирает, затем смеется.

– Боже, твой голос сердитой мамаши реально действует. Ты могла бы сколотить целое состояние, если бы разливала этот тон по бутылкам и продавала. Такой товар мигом расхватали бы и отчаявшиеся родители, и те, кто тащится по властным дамам.

– Ты совсем не изменился, – Дженни закатывает глаза и впервые при Вэл искренне улыбается.

– Прошу прощения, а как же моя неотразимая внешность?

– Не знаю, не знаю. Мне ты больше нравился без передних зубов.

– Я постоянно получал предложения их выбить и согласился бы, если бы знал, что ты оценишь.

– Заткнись, придурок, – качает головой Дженни, усмехаясь, затем спохватывается, краснеет и поправляет и без того безупречную блузку. – Внизу находится помещение для интервью. Туда строго запрещено соваться, не считая назначенного по расписанию времени. Вы можете сбить настройки оборудования. Да и потом, там не на что смотреть. Все этажи абсолютно одинаковые, – она обводит рукой пространство, где они все стоят.

– Ну да, – с глубокомысленным видом кивает Хави, – ведь улучшить планировку можно, лишь повторив ее шесть раз.

– Кстати, тебе отведен второй этаж, – проигнорировав комментарий, продолжает Дженни. – Маркус, ты будешь жить на третьем. Айзек – на четвертом. Вэл – на пятом.

– А на шестом кто? – уточняет Вэл.

– Никто.

Она уверена, что в статье из Википедии говорилось о шести детях, однако пока ни один из собеседников не упоминал о приезде кого-либо еще из участников передачи. Пока все заняты, забирая вещи и начиная подниматься на назначенные этажи, Вэл улучает момент и заглядывает вниз. Ступени тянутся дальше и глубже, чем кажется возможным, а еще…

Ее ладонь хватает чья-то большая рука и увлекает за собой.

«Хватит упрямиться. Я больше не могу с ней справляться. Уведи ее».

«Ну же, малышка. Всё будет хорошо, обещаю. Если тебе там не понравится, оставаться не обязательно».

«Не обещай ей этого! Вечно ты балуешь ее. Твоя вина, что она выросла такой. Вас уже ждут. Прекрати позорить меня, Валентина».

Ее рука оказывается в более нежной хватке. Позади слышатся тихие шаги. Лестница, длинная, просто бесконечная, с такой яркой тьмой внизу, что больно глазам, становится всё больше и ближе, точно стремительно мчится навстречу, желая поскорее заглотить целиком. Шум, до того громкий, что зубы стучат, усиливается, раздается со всех сторон, разрастается внутри и…

– Вэл! – кто-то хватает ее за плечи, заставляя покачнуться и усесться с размаху на верхнюю ступеньку пролета, ведущего в подвал. – Ты в порядке? – Айзек нагибается, заглядывая в лицо девушки. – Мне показалось, что ты сейчас упадешь.

– Голова закружилась, видимо, – она качает головой, закрывая глаза. – Длинный выдался день. И странный.

– Что странно, так это отзываться подобным образом о дне похорон отца, – фыркает Дженни. – Хотя ты всегда отличалась ужасным отношением к своей семье.

– Не трогай ее, – в голосе Маркуса слышится тихое предупреждение.

Не сказав больше ни слова, бывшая участница круга друзей, громко топая, поднимается по лестнице, провожая каждого на свой этаж.

Айзек протягивает руку Вэл:

– Идем. Тебе нужно поспать.

И он провожает ее по ступеням наверх. Она старается не оглядываться, чтобы не увидеть тьму в подвале, которая так и клубится там, ожидая своего часа.

* * *

Привет и добро пожаловать на мой сайт! Меня зовут Зорайда Ромеро, я художник по декорациям. Вы могли видеть мои работы в сериале «Издалека», в вирусном видеоклипе для одной из «черничин» и, может, даже в местных витринах (фото выложено на моей страничке здесь). Для части проектов вдохновением послужил «Лабиринт» – обязательно посмотрите картину на большом экране, если получится – невероятное внимание к деталям; «Эмма» версии 2020 года, – клянусь, что могла бы носить все эти комплекты, хотела бы их проглотить целиком, а также «Очень странные дела», «Разделение» и «Битлджюс». Мне безумно нравятся декорации, которые становятся частью сюжета, героями сами по себе, и формируют нарратив, ускоряя динамику или нагнетая атмосферу. Эта любовь возникла еще в детстве, глубоко укоренилась благодаря моей обожаемой передаче «Господин Волшебник». То, как она начиналась просто в пустом черном пространстве без стен, пола или потолков, а потом, по мере игры детей, вокруг появлялись образы, рожденные их воображением? Просто потрясающе! Пожалуй, это самый яркий пример динамических декораций из всех виденных мной ранее. Как жаль, что нельзя дать ссылку на видео. Я приложила все усилия, чтобы найти записи серий, желая изучить способы работы над реквизитом. Но, наверное, даже хорошо, что ничего не получилось: так картинка продолжает существовать в моей памяти в виде чистой магии – той самой, которую я стараюсь воссоздать в моих собственных работах. Заглядывайте ко мне на страничку, если хотите обсудить совместные проекты. Я могу построить для вас настоящий мир чудес!

Шесть

В стене напротив есть дверь. Когда она открывается, Вэл ощущает движение воздуха, изменение в окружающей атмосфере, но продолжает лежать, не шевелясь, зажмурив глаза, не способная сделать хоть что-то.

Холод можно не только почувствовать на коже, но и учуять, попробовать. Он совершает обряд крещения, окуная в обещание идеального места при условии, что будешь лежать неподвижно, отдаваясь ему на волю. Разрешая укутать, крепко прижать к себе и прошептать, что никогда больше не нужно будет чего-то бояться или о чем-то беспокоиться.

Кто-то садится на край постели. Матрас прогибается под его весом, но Вэл по-прежнему не способна пошевелиться, даже открыть глаза. Остается убеждать себя, что всё в порядке, что здесь безопасно. Однако единственное, что удается сделать, – выдавить тихий стон, точно раненое животное.

По центру ее левой ладони ледяной палец чертит круг, касаясь так легко, что становится щекотно.

Вэл резко садится, задыхаясь. Мир переворачивается, вещи кажутся нереальными, прежде чем всё возвращается на свои места. Она находится в доме посреди пустоши. В комнате никого больше нет. Как нет и двери в стене – ни открытой, ни закрытой. Там пусто. Но сердце никак не желает успокаиваться, потому что Вэл сидит на кровати… хотя ложилась спать не в ней.

Огромная постель казалась слишком незащищенным местом. Не для других людей в доме, а для самого здания. Словно оно было той угрозой, за которой следовало наблюдать, которой следовало опасаться. Физически чувствуется присутствие подвала, из кровати видна лестница. Когда Вэл попыталась заснуть здесь, то не сумела сомкнуть глаз, боясь, как бы не исчезло пространство между ней и ступенями, между ней и подвалом, пока она не смотрит.

Вероятно, именно поэтому в кошмаре возник образ двери: из-за мечты о ней. Дизайнер, спроектировавший дом, забыл хоть как-то отгородить спальню от лестницы, и единственными помещениями, где уставшая девушка могла обрести убежище, были ванная и гардеробная.

Поэтому утомленная и неспособная сопротивляться иррациональным страхам, Вэл перетащила одеяло с подушками в большой платяной шкаф и устроилась там на полу, где наконец почувствовала себя достаточно комфортно, чтобы заснуть.

И как же тогда она очутилась в кровати? Всё постельное белье оказалось аккуратно заправленным, за исключением смятого места на самом краю, точно там кто-то сидел. Совсем как в кошмаре.

Вэл вскакивает и осматривается по сторонам, но остальные вещи выглядят нетронутыми. Нет больше ни намека, что здесь кто-то побывал и перенес ее на кровать. Однако прерывистый выдох дает одну подсказку, что что-то изменилось: ледяной сквозняк.

Окна плотно закрыты. И хотя воздух по-прежнему вибрирует от вездесущего гула, кондиционеров поблизости не наблюдается. Вот только порыв холода Вэл точно не померещился. Когда она накануне вошла на этаж, пыльное помещение пахло запустением, свербевшим в носу и вызвавшим желание чихнуть. Что-то изменилось. Но как?

Она натягивает обувь и осторожно направляется к лестнице. Путь освещает лишь мерцание телевизора. Постойте-ка, телевизора? Он был выключен, когда Вэл ложилась спать. Она не смотрела на него и уж тем более не трогала. Хотя опять же, экран и сейчас тусклый, практически черный. И, вероятно, был таким с самого начала, просто она не замечала, пока горел свет.

Первым побуждением становится выключить проклятую штуку, но пальцы сами собой отдергиваются, словно не желая касаться. Тогда Вэл спускается по ступеням этаж за этажом, и на каждом тусклое мерцание телевизоров помогает рассмотреть путь.

Она никак не может избавиться от навязчивого, прилипчивого страха промахнуться и случайно забрести в подвал, поэтому через несколько пролетов останавливается посредине лестницы и пытается подсчитать, сколько этажей миновала, но никак не может вспомнить. Сердце бешено колотится в груди, дыхание сбивается. С головой накрывает желание взбежать обратно на самый верх, чтобы в этот раз по дороге обратно уже точно знать, где находится. Хотелось бы Вэл посмеяться над собой, однако ее руки трясутся, пальцы дрожат на стенах, которых касаются, отслеживая путь.

Нет, она не поддастся иррациональной панике, просто пойдет дальше очень-очень медленно. Спуск занимает больше времени, чем следует, будто ступени удлиняются, дразня напуганную девушку. Но она улавливает точный момент, когда едва не минует первый этаж. Глупо было думать, что можно случайно забрести в подвал. Ей становится дурно еще на площадке ведущей туда лестницы.

Выбежав в уже знакомое помещение с входной дверью, Вэл торопится удалиться на максимальное расстояние от зияющего спуска. Нужно покинуть этот дом и оказаться где-нибудь, куда не дотянутся щупальца ледяного запаха, которые так и липнут, стремясь проникнуть в горло. На первом этаже телевизор тоже включен, но его мерцание здесь выглядит ярче. Она содрогается от отвращения при одной мысли о прикосновении к устройству и пробирается к выходу, огибая кушетку, чтобы отгородиться хоть чем-то.

«Ну спасибо, папа», – с горечью думает Вэл. Она жадно цепляется за раздражение, используя его как щит против навязчивого ужаса.

Дверь не заперта и даже слегка приоткрыта. В щель можно разглядеть густую черноту ночи снаружи.

Вэл выскальзывает в обычную для столь позднего часа посреди пустыни прохладу. Вот бы еще дом не высился так неотвратимо… Если бы можно было оказаться там, где его не видно. Там, где его не слышно.

Шагая вдоль дороги, Вэл оставляет позади минивэн большого семейства и арендованный автомобиль Айзека, жалея, что у нее нет ключей. Тогда она запрыгнула бы в машину и вернулась обратно на ферму, к знакомой и привычной жизни.

Стоит ли пытаться вновь обрести воспоминания, от которых мозг с таким трудом избавился? Поездка была ужасной затеей. Вероятно, причина, почему Вэл никак не могла вообразить приятную и счастливую встречу с матерью, кроется в том, что подобного сценария и не существовало. Только не спустя столько времени.

Левая ладонь зудит. Вэл чешет ее, проклиная сухой воздух, раздражающий покрытую шрамами кожу. Затем делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Для всего есть объяснение. Прикосновения во сне – это попытка подсознания обработать информацию о начавшемся воспалении. А сквозняк просто залетел наверх через щель в приоткрытой входной двери. Кровать же… Наверное, после длинного и тяжелого дня, полного потрясений, Вэл так вымоталась, что уснула в постели, а о перетаскивании одеяла и подушек в гардеробную только подумала.

Всё в порядке. Здесь безопасно. Она…

Она уже не одна.

Чья-то фигура маячит прямо впереди. Темный силуэт на фоне черноты ночи кажется проемом в иное измерение, где полностью отсутствует свет. Очертания выглядят такими знакомыми. Сердце понимает, кто это, раньше мозга. Из груди невольно вырывается животный стон страха и боли, а потом…

Фигура шевелится, и становится ясно, что с плеч свисают не полы плаща, а одеяло. На стеклах очков отражается блик.

Айзек. Это Айзек, а не… Кто? Кого Вэл себе вообразила?

Он машет ей в безмолвном приветствии. Обхватив себя руками, она ускоряет шаг. Несмотря на скудный наряд, состоящий из длинной футболки и ботинок, было бы странно проигнорировать дружелюбного Айзека. Возвращаться же к себе в комнату совершенно не хочется. Пока нет.

Он завернут в одеяло. Видимо, взял его с кровати. Интересно, смогло бы оно своим теплом прогнать воспоминания о ледяном запахе, который до сих пор щекочет нос, першит в горле, словно слизь, которую не откашлять?

Айзек указывает вверх, на Млечный Путь, безудержно разлившийся по бархатной черноте неба.

– Даже не помню, когда в последний раз видел столько звезд.

– На ферме почти так же красиво. Хотя я редко засиживаюсь допоздна, чтобы понаблюдать. И еще реже брожу неизвестно где посреди ночи.

– Кошмары мучают, – тихо произносит Айзек.

Вэл уже собирается ответить «да», когда понимает, что он не спрашивает ее, а рассказывает, почему сам вышел из дома, и кивает:

– Ага, кошмары.

Собеседник приподнимает край одеяла, без слов приглашая. Вэл испытывает странное ощущение дежавю: они уже переживали нечто подобное. Не стояли непонятно где ночью, но дрожали от холода во мраке. Она поддается чувству, возвращаясь к прежней версии себя, которая затерялась в памяти, но каким-то образом еще существует.

«Нет».

Она пока не готова. Дверь в сознании остается запертой. Вэл не двигается с места.

Айзек, недоуменно моргнув, опускает глаза, будто впервые сам заметил свой жест, будто предложение поделиться теплом вышло ненамеренно.

– Я… Прости. Возьмешь одеяло?

– Я в порядке.

Это ложь. Но, может, эта фраза никогда и не бывает правдой, а лишь выражает упрямое желание убедить саму себя и стремление подчинить мир, сделав чувства реальными. Если Вэл говорит, что всё хорошо, то так и станет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стоакровый лес – это часть вымышленной земли, населенной Винни-Пухом и его друзьями в серии детских рассказов о Винни-Пухе автора А. А. Милна. – Здесь и далее прим. редактора.

Вернуться

2

«Лабиринт» (англ. Labyrinth) – фантастический фильм 1986 года американского режиссёра Джима Хенсона.

Вернуться