Эмма Хэзерингтон
И вот настало Рождество

© Emma Heatherington 2023

© Захарченко Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 АЗБУКА®

* * *

Посвящается моей дорогой тетушке Эитне

Спасибо тебе за все,

особенно за Рождество 1991 года,

и все, что ты делала для нас в те первые годы, когда не стало мамы.

Люблю тебя.

10 дней до рождества

Глава первая
Роуз

Я не свожу с него глаз.

Знаю, это не может быть Майкл. Но ноги все равно несут меня вперед, через лобби отеля, пока я не оказываюсь ближе к незнакомцу. В воздухе витает колокольный перезвон радостной, праздничной музыки.

Незнакомец обращается к мужчинам, столпившимся у отполированного бара красного дерева. Я напоминаю себе о необходимости дышать. Его друзья даже не замечают моего приближения, они хватают каждое его слово, отвечая смехом и улыбками – словно он их обворожил.

Волосы у него темные, с проседью на висках, а разговаривая, он активно жестикулирует. От его заразительного смеха я почти перестаю соображать. Я вижу его профиль, такой уверенный, властный, ему удается удерживать внимание почти всего этажа даже под эту дурацкую рождественскую мелодию, орущую из встроенных колонок.

Я у него за спиной. Руки мелко трясутся. Но прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, он оборачивается:

– Роуз Куинн?

Улыбка у него очаровательная.

Сердце уходит в пятки.

– Брайан Джонс, – представляется он, приветственно протягивая руку. – Супруг Элис.

Его ладонь гладкая, как шелк. У Майкла была жесткая, обветренная. Я вежливо пожимаю руку, выдавливая улыбку.

– Да, разумеется. Элис прекрасно вписалась в нашу команду.

– И уже так хорошо со всеми ладит. Так что мы, позабытые мужья и партнеры, развлекаемся тут сами с собой.

Я чувствую бьющийся в шее пульс. Не удивлюсь, если меня сейчас стошнит. Такого со мной еще не случалось.

Хотя последние годы я часто думала о Майкле, меня еще ни разу не окутывал дурман фантазий о нашей с ним встрече. Но на носу Рождество, а именно в это время боль от потери хватает за горло так крепко, что впору опустить руки.

– Я как раз собиралась поприветствовать всех в конференц-зале, – объявляю я голосом, кардинально противоречащим моим настоящим чувствам. – Пожалуйста, пройдите в соседнюю дверь. Разумеется, можете захватить с собой напитки.

Внутри я дрожу, но это не поколеблет моей уверенности в себе. Над умением держать лицо я усердно работала.

Мужчина поднимает стакан и кивает мне; обручальное кольцо на его пальце, блеснув, ударяется о стекло.

– Сейчас подойдем, – отвечает он, и я ухожу. Губа у меня дрожит, а сердце колотится. Я чувствую, как его взгляд сверлит дыру в моей удаляющейся спине. Отличный будет вечер.

Я приближаюсь к конференц-залу переполненного отеля, с улыбкой приветствуя своих работников и их гостей. Не обращая внимания на грусть, я посылаю им воздушные поцелуи и отпускаю комплименты. Они невероятные, и они их заслужили. Как заслужили и сегодняшний вечер. Это меньшее, что я могу для них сделать.

Выглядишь чудесно, Миа. Невероятное платье.

Выпей шампанского, Лука. Нет, твой наряд очень подходит случаю. Все-таки Рождество.

Как здорово наконец познакомиться с Саймоном, Нико. Ты о нем столько рассказывал.

И я пожимаю руки, целую в щеки, раздаю комплименты.

Отель прямо-таки переполнен ощущением праздника: повсюду изысканные канапе, пряное вино, рождественские украшения и гирлянды. У темно-синих стен разместились высокие, сияющие огнями елки, в воздухе звенят знакомые мелодии, а услужливые работники отеля, наполняющие наши бокалы, щеголяют красными колпаками. Вечер наполнен счастьем, но я не могу дождаться его окончания.

Я встаю в дверях зала, где мои коллеги и их гости ждут завершения официальной части, чтобы начать веселиться по-настоящему. Тогда-то я и ускользну незаметно домой.

Я обещала Карлосу, что задержусь хотя бы на один танец, притворюсь веселой на пару разговоров, а остаток вечера развлекать массы будет уже он.

Я глубоко вздыхаю. Разглаживаю свою юбку в горошек и одергиваю подкладку. При мысли о том, что я ношу наряд, который сшила сама, меня охватывает гордость. Я откидываю на спину свои темные кудри и вытаскиваю зеркальце, чтобы обновить красную помаду.

Я справлюсь. Я Роуз Куинн, исполнительный директор «Активейт интернешнл». Я справлюсь. Я стучу по бокалу, чтобы привлечь внимание, и море обернувшихся в мою сторону знакомых лиц тут же согревает мне душу.

– Всех с Рождеством! – объявляю я с широкой улыбкой. – Спасибо, что пришли сегодня, чтобы отпраздновать окончание еще одного успешного года.

Небольшая группа моих коллег разражается аплодисментами, а я перемещаюсь на стратегически выгодную позицию в зале.

– Давайте поднимем бокалы, – предлагаю я, – за очередные двенадцать месяцев, в течение которых нам снова удалось доказать, что мы самая креативная, самая увлеченная, самая талантливая команда диджитал маркетинга в Ирландии.

– Ура! – подхватывает Карлос. Его яркость и веселье, как всегда, заполняют комнату. Почти три года мы с ним партнеры, и я невероятно благодарна за его поддержку.

– Онлайн – быстро развивающаяся и постоянно меняющаяся индустрия, но в мировом сообществе диджитала мы, как всегда, на десять шагов впереди. И мы будем продолжать в том же темпе, пока наши конкуренты смотрят нам в спину.

Живот скручивает. Краем глаза я вижу мужчину, похожего на Майкла, но продолжаю свою речь. Продолжаю улыбаться.

– За еще один невероятный год, в который мы оценим и поощрим каждого сотрудника в нашей растущей команде. Я невероятно горжусь всем, чего мы достигли и продолжаем достигать. Каждый день вы восхищаете меня преданностью, креативностью и увлеченностью, которые вы привносите в наше маленькое, но яркое агентство. Так что за «Активейт». За будущее. За вас.

Больше аплодисментов. Больше звона бокалов.

Я даже почти убедила себя в том, что собралась.

У меня здесь, в Дублине, есть работа. Единственное, что мне хорошо удается в жизни.

Единственное, с чем я никогда не смогу распрощаться, как бы больно мне ни было.

* * *

– Ну какова речь! Какова! Честное слово, ты просто красотка!

– Могу поспорить, ты всем девушкам такое говоришь, – поддразниваю я Карлоса и принимаю из его рук эспрессо мартини. Мы чокаемся.

Формальности позади и, быстро освежившись в уборной, я постепенно возвращаюсь к своему прошлому состоянию, не выпуская из поля зрения запасной выход.

Я поправляю широкий ворот Карлоса, вздыбившийся у него на шее. На нем щегольская желтая рубашка и оранжевый галстук-бабочка. Даже по понедельникам, приходя в наш переполненный, пусть и модный, офис в центре Дублина, он выглядит так, словно готов сию минуту отправиться на модное светское мероприятие. Мне тридцать шесть, он на десять лет старше меня, но мы всегда смеемся над тем, как по-матерински я его опекаю.

– Ты прекрасно знаешь, что нет, – говорит он, целует меня в щеку и поправляет очки в черной оправе. Он пахнет вином и пряностями. – Только тебе, моей ближайшей подруге. Скажи, ты в порядке? Речь была прекрасна, интересуюсь на всякий случай.

Карлос никогда ничего не упускает.

– Просто мозг играет со мной в игры. Все уже нормально.

– Роуз? Что такое?

– Это глупо. Честное слово. Просто голова немного закружилась. Лучше ты расскажи мне о планах на праздники. Уже предвкушаешь? Я жду не дождусь момента, когда смогу отключить компьютер и просто ничего не делать.

Карлос приподнимает бровь.

– Хм. Ладно. Расскажешь, как будешь готова. Скажи лучше, что передумала и все-таки придешь к нам в гости. Отец купил еще одну тарелку для сыра и новые винные бокалы – хрустальные, на минуточку – на случай, если ты появишься. И наконец раскошелился на «Скрабл». Новый, лимитированное издание.

Мы подходим к высокому столу у окна, окруженному барными стульями. Я занимаю место, пристраивая на сиденье вышитую бусинами серебристую сумку. Когда-то в шестидесятых она принадлежала моей покойной бабуле Молли. Как и большинство моих вещей, она существовала на этой планете гораздо дольше, чем я сама.

– Это ужасно мило с его стороны, – говорю я Карлосу, когда мы усаживаемся за стол. – Но ты же знаешь, я просто притворяюсь. К Рождеству я пока не готова.

– Но Роуз…

– Правда. Я не могу, – объясняю я уже в сотый раз.

– Зачем так себя наказывать? – шепчет он. – Разве ты недостаточно страдала?

– Я пока не готова, – шепчу я в ответ. – Сегодняшний вечер – мой максимум, Карлос. Лучший план – это отсутствие планов, как и раньше. С завтрашнего дня я ухожу в долгий отпуск, а когда вернусь, вся эта суета уже закончится. Я буду свежей и отдохнувшей и смогу с новыми силами взяться за работу.

Он морщится, карие глаза обеспокоенно блестят. Его очки запотевают от жара, так что он снимает их и принимается протирать.

– Никто не ждет, что ты будешь к себе так строга, Роуз, – напоминает он мне, и его лоб рассекает тревожная морщинка. – И не говори, что у тебя есть Джордж. Он не считается.

Я потягиваю коктейль и оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто из наших коллег не слышит этого разговора. К счастью, большая часть из них занята: они поют, используя бутылки из-под шампанского в качестве микрофонов, и раскачиваются в такт музыке. На какое-то мимолетное мгновение мне хочется стать такой же молодой, такой же счастливой. Бесстрашной и беззаботной, с миром, лежащим у моих ног.

Согласно версии для коллег в нашем небольшом агентстве, я оставляю шумную городскую суету, чтобы провести Рождество с пожилыми родителями и любящей сестрой, на севере, откуда я родом. Все так думают уже несколько лет, с тех пор как я появилась в Дублине с собакой и разбитым сердцем. Моих сил хватило только на то, чтобы найти работу, и я смогла забраться на верх карьерной лестницы в достаточно короткий промежуток времени.

– Джордж будет со мной, куда бы я ни отправилась и что бы ни делала, – говорю я своему бизнес-партнеру, выдавливая улыбку. – Он отличная компания.

Карлос закатывает глаза.

Я продолжаю:

– Он предпочитает корм модному ужину с индейкой, он не напивается, но все равно спит большую часть дня. Мой Джордж – идеальная компания на Рождество.

– Хочешь сказать, у тебя не бывает желания бросить его и разнообразия ради съездить куда-нибудь на юга, м-м?

Притворно ужаснувшись, я прикладываю руку к сердцу.

– Мы с Джорджем одна команда, Карлос. Мы идем в комплекте. Мы…

Я хочу сказать «семья», отчего желудок скручивает. Я вспоминаю свою настоящую семью на севере, семью, с которой я лишь мечтаю отпраздновать Рождество, как раньше.

– Ты звонила маме, говорила ей, что снова будешь одна? – спрашивает Карлос, словно прочитав мои мысли.

– Нет.

– Саре?

Я качаю головой.

– А собираешься?

Я снова качаю головой.

– Ох, Роуз.

– Я пока не могу им сказать, – я понижаю голос ровно настолько, чтобы меня можно было расслышать за раздражающей праздничной музыкой. Заразительный смех, который прежде пролился бы на мою душу, словно бальзам, сейчас лишь напоминает мне о собственной несчастности. – Она будет разочарована, когда узнает, что я снова хочу провести Рождество одна. Не хочу этого слышать. Но я должна, Карлос. Мне так нужно.

Он отворачивается. Я знаю, что он скажет.

– Ты же понимаешь, что когда наконец созреешь провести Рождество в кругу семьи, уже может быть слишком поздно. Ведь прекрасно знаешь, и я знаю, как жизнь может перемениться в одно мгновение.

Я замираю. От одной мысли сердце падает в желудок.

– Я понимаю, Карлос. Хорошо понимаю, – вздыхаю я. На языке крутится признание. – Не злись, но мне привиделось вот только что, будто я его видела. Это был просто кто-то похожий. Я знала, но все равно…

Карлос пытается меня перебить, но я продолжаю говорить.

– Слушай, я и без тебя понимаю, что это глупо и жалко. Я знала, что это не может быть он, но все равно не удержалась. Подошла поближе.

– Ты поэтому так себя вела?

– Да, – киваю я, чувствуя, как подступают слезы.

– Дорогая, мне так жаль, – говорит Карлос. – И это не глупо. И не жалко. Это душераздирающе. Держись.

В горле пересыхает. Пора бы мне убираться отсюда.

– Я была так близка к тому, чтобы опозориться. И когда этот мужчина обернулся… Боже, Карлос, неужели я с ума схожу? Это был муж новенькой, Элис. Но на мгновение, одно прекрасное мгновение, я позволила себе вообразить, что он здесь.

Я закусываю губу и отвожу взгляд. Не буду сегодня плакать, и плевать, что от пары коктейлей эмоции прорываются наружу. За закрытыми дверьми я выплакала перед Карлосом все слезы, пытаясь справиться с потерей Майкла, но не тут. Не на глазах у всех.

– Роуз, ты меня убиваешь, – отвечает Карлос и слезает со стула, чтобы оказаться ближе. – Ты умница, держишься молодцом. Маленькими шажочками, помнишь? Знаю, как тяжело тебе быть здесь и держать лицо.

Я оглядываю комнату. Моя команда – вся моя жизнь. Да, мне больно, но я бы ни за что не подвела их. Я обязана была прийти и поблагодарить их за еще один прекрасный рабочий год. Я пообещала себе, что для них я буду смелой, пусть и придется танцевать и улыбаться, хотя хочется свернуться в клубок и притвориться, что Рождества не существует.

– И если ты правда считаешь, что одиночество поможет тебе пережить праздники, – говорит Карлос, – то я не буду разубеждать. Но не думай, что это неизбежность, милая. Так будет не всегда.

– Знаю, знаю, – я умудряюсь выдавить улыбку. – Может, это последнее Рождество, которое мне захочется провести в одиночку.

Карлос кивает и стискивает мою ладонь. Его лицо хочется рисовать – столько углов, и прямых линий, и очки, которые наверняка стоят больше, чем весь мой наряд.

Я чувствую, что он хочет сменить тему. Заставить меня снова улыбнуться. Его выдает выражение лица, уже не серьезное и сочувствующее; он принимается покачиваться и щелкать пальцами в такт музыке. Я узнаю Марайю Кэри.

– Ты эту песню заказал, признавайся? – спрашиваю я, морща нос. Чувствую, как изнутри пробивается настоящая улыбка.

– Конечно, нет.

– Немного жестоко, тебе не кажется? Если учесть слова. «Все, что мне нужно на Рождество, – это ты»? – я смеюсь, хотя мне хочется разрыдаться. – Ненавижу эту проклятую песню[1].

Он поднимает руки и начинает пританцовывать, продолжая щелкать пальцами в такт.

– Потанцуем? Ты обещала. А потом я сделаю вид, что ты подхватила какой-то вирус и ушла домой отлеживаться, как мы и договаривались.

– Ладно, ладно, как скажешь, – отвечаю я. Хоть для меня это и самое тяжелое время в году, но бизнес есть бизнес и по счетам надо платить, поэтому иногда грусть приходится задвигать на второй план. – Один танец, и я ухожу.

Глаза у него загораются. Я вдруг замечаю двойника Майкла: в руке он держит бокал пива, вторую сунул в карман. Я чувствую на себе его взгляд, но не обращаю на это внимания. Как бы мне ни было грустно и одиноко, флиртовать ни с кем я не собираюсь, тем более с женатым мужчиной.

Мы проталкиваемся сквозь яркую веселую толпу, они подпевают и танцуют так, будто им плевать на все вокруг. И я тоже танцую.

Тело движется, но внутри хаос.

Все, что мне нужно на Рождество, – снова стать собой, но даже волшебство праздника не может исполнить это желание.

* * *

Джордж, большой комок черно-белой шерсти, приветствует меня у двери, вывалив огромный слюнявый язык. Несмотря на раздрай в душе, я наклоняюсь к нему, не успев даже снять пальто.

Я треплю его по ушам, и в ответ он едва ли не мурчит.

– Давай тебя покормим, да?

Несмотря на мысли о Майкле, чуть не вызвавшие у меня паническую атаку, сегодня все прошло на удивление хорошо. Насколько это возможно для рождественской вечеринки. Я успешно врала или уклонялась от сложных вопросов о том, как я собираюсь провести выходные, и вовремя ушла: приятное опьянение еще держалось, и я надеялась, что легкий шум в голове поможет быстро уснуть.

Но вот я дома, и передо мной – две недели ежегодного отпуска, а необходимость провести Рождество в одиночку снова выбивает у меня почву из-под ног.

Что я буду делать целых две недели, пока весь мир тусуется так, словно на дворе 1999 год? И до самого «большого праздника» еще десять дней. Почему я просто не зарылась, как обычно, в работу?

Раньше я любила это время года.

Скромное детство так и пестрит воспоминаниями о семейных посиделках в нашем старом разваливающемся домике на ферме: вот папа разжигает в гостиной камин, а мама поет – так себе – за чисткой капусты и морковки.

Моей обязанностью было украшать. Я брала на себя не только елку, я создавала магию Рождества в каждой комнате, а особенно гордилась убранством обеденного стола. Я была невероятно щепетильна к плодам своих трудов с тех пор, как научилась держать в руках клей-пистолет и рассыпать блестки. Я даже помню, как выиграла приз в школе за настольное украшение в виде красивого заиндевевшего пня с красной свечой посередине. В тот день я прибежала домой и поставила его на наш стол, уже любовно накрытый к ужину.

Рождественским утром мы с моей сестрой Сарой варили горячий шоколад и разносили его соседям. Эта традиция сохранилась и во взрослой жизни, и где бы мы ни были, на Рождество дом всегда был в наших сердцах.

Больше нет.

Несколько последних лет, с тех пор как потеряла Майкла, я проводила Рождество с выключенным телевизором. Компанию мне составляли Джордж и алкоголь – выпивка притупляла боль. Чувство было такое, словно я стою перед высоченной стеной, которую мне никак не перелезть, а снести ее не стоит и пытаться. Мне говорили, что мать Майкла, Эвелин, тоже в это время года впадает в оцепенение. Я навещала ее после несчастного случая, но до нее было не достучаться, а совесть не позволяла мне давить и настаивать. После его смерти она ото всех закрылась и никого не пускала. Даже меня.

Особенно меня. Боюсь, что она винит меня в случившемся так же, как и я сама.

Так что сейчас при одном упоминании Рождества страх и чувство вины сбиваются внутри меня в комок, как тесто, и душат. Как бы мне ни хотелось, я не могу вернуться домой.

Не могу. Не заслуживаю.

Я сбрасываю каблуки и падаю на диван. Под боком, как обычно, пристраивается Джордж.

– Мне кажется, я сегодня неплохо справилась, Джордж, – говорю я своему единственному верному товарищу. – Остались только мы с тобой, дружище. Мы с тобой закроем шторы и будем развлекать себя книжками и музыкой.

Следовало бы пойти спать, но я включаю телевизор. На экране – красивая задорная девица, лежащая на пляже. На ней бикини и праздничный колпак, она попивает вкусный коктейль и рассказывает о преимуществах проведения праздников на солнце.

Может, и мне слетать куда-нибудь, как предлагал Карлос?

Нет. Я буду чувствовать себя виноватой, если придется оставить Джорджа, хотя идея собрать вещи и уехать кажется мне страшно привлекательной.

Можно же и куда-то поближе съездить, разве нет? В самолет с дворняжкой, писающей незнакомцам на ноги, не сядешь, но можно было бы съездить в какой-нибудь уголок Ирландии, сменить обстановку.

И вот я плачу.

Я скучаю по прикосновениям Майкла, по тому, как безопасно я чувствовала себя в его объятиях, по его мудрым словам, таким поэтичным и поддерживающим. Я скучаю по тому, как он что-то шептал мне, засыпающей, пусть даже у нас было всего несколько часов, прежде чем работа уносила его в другие края.

Он рассказывал мне, чем хотел бы заняться на Рождество, если бы мог.

– Куда бы мы могли поехать, Джордж? – спрашиваю я спящего рядом пса. Ему хватает такта приподнять ухо на звук своего имени, на мгновение вынырнув из царства сновидений. – Тебе бы, наверное, понравилось на пляже. Или в лесу? Там можно побегать. Мы бы могли отправиться туда, где будем одни, но как будто бы отмечаем Рождество. Вместо того чтобы торчать тут как затворники. Например…

В памяти всплывает образ знакомого коттеджа. Он зовет меня, словно старый друг, манит ближе, обещает, что там я буду счастливее, чем здесь, в Дублине, одна.

Но нет… Я не могу.

Я закрываю глаза, пытаясь прогнать этот образ, но он лишь становится четче. Ярче. Я знаю этот коттедж и знаю прекрасно. Я представляю уединенный дворик, традиционную соломенную крышу, красную входную дверь, за которой словно попадаешь в кокон счастья и безопасности. Я почти чувствую на коже жар от растопленного камина, чувствую дымный запах горящего торфа, и эти знакомые ощущения обволакивают теплом.

Секунда – и вот, поддавшись внезапному порыву любопытства, я уже лезу в телефон, словно какая-то сила подчиняет меня своей воле.

И вот он. Прямо перед глазами во всем своем великолепии.

Коттедж «У моря»: уютный тихий уголок близ небольшого зеленого леса, недалеко от атлантического побережья… Рядом находится очаровательнейшая деревушка, словно сошедшая со страниц сказки, теплая и идиллическая. В пешей доступности от домика – маяк Фанад, песчаные пляжи и многое другое. Вам гарантированы комфорт, уединение и спокойствие. Можно с животными.

Когда я читаю объявление, мое сердце сжимается, а уставший разум наполняют теплые воспоминания о давно ушедших временах, когда я проводила в этом местечке летние недели и слушала истории бабушки Молли – она любила рассказывать про свое детство.

Но потом я замечаю приписку мелким шрифтом.

«Коттедж „У моря“ закрыт на Рождество, – написано на страничке эйрбиэнби. – Просим прощения за доставленные неудобства. До встречи летом».

Ну разумеется.

По Ирландии разбросаны сотни похожих домиков, так что я открываю поиск и изучаю разные сайты, но все места, куда можно приехать с собакой, уже забронированы. Наивно было предполагать, что мне удастся реализовать странную, внезапную фантазию вырваться ненадолго из города. В конце концов, для всех это лучшее время в году. По крайней мере для всех, кроме меня.

Я возвращаюсь к фотографиям коттеджа «У моря»: он выглядит идеальным, прямо как с картинки. Не могу оторваться. Он словно забирается мне под кожу, манит в свои объятия.

– Коттедж «У моря» закрыт на Рождество, – читаю я вслух, чтобы осознать, но этого так и не происходит. – Правила существуют, чтобы их нарушать, Джордж, – говорю я своей спящей собаке. – И у меня есть девиз: «Не попросишь – не получишь».

Может, утром я об этом сильно пожалею, но сейчас в животе у меня горит от нетерпения. Я хочу поехать туда больше всего на свете. Коттедж находится достаточно далеко от моей родной деревушки, так что от семьи я буду на приличном расстоянии, но если вдруг захочу заехать к ним на покаяние, то это будет осуществимо.

Я могла бы гулять с Джорджем по лесу и пляжу. Навестить ближайший маяк, чтобы успокоить душу прекрасными видами. Выпить горячий шоколад с пенкой в том милом местечке, где подают лучшие панкейки с кленовым сиропом и ягодами. Так кстати было бы прочистить голову от городского смога, и, кто знает, может, это будет последнее Рождество, которое я захочу провести одна? Может, это именно то, что мне нужно?

Не успев как следует все обдумать, я быстро нахожу в телефоне адрес электронной почты, которым не пользовалась уже давным-давно. Под боком скулит Джордж. Не знаю, хороший это знак или нет, но решаю счесть его за подбадривание. А потом, не думая больше ни о чем, принимаюсь печатать.

Это я.

Пишу я, хотя и знаю, что для праздных переписок уже поздновато, особенно вот так, без предупреждения.

Слушай, понимаю, что это неожиданно и что вы сейчас закрыты для гостей… Я знаю, что ставлю тебя в очень неловкое положение своей просьбой… но мне очень нужно вырваться из города, а везде уже занято.

Я ненадолго задумываюсь, но чего уже стесняться.

Если ты согласишься, я буду навеки благодарна. Обещаю, ты даже не узнаешь, что я там. Но если откажешься, я, конечно, пойму.

В общем, как бы там ни было, я надеюсь, вы все в порядке. Желаю отличного Рождества. Очень люблю. Роуз.

Я нажимаю «отправить» и чувствую, как по венам бежит огонь. Прижимаю к себе Джорджа и зажмуриваюсь, пытаясь не надеяться на положительный ответ.

Может, он вообще проигнорирует. Винить его за это я не стану. Честно говоря, скорее всего меня вообще никогда не захотят там видеть.

Я вывожу Джорджа на прогулку. Ставлю кипятиться чайник. Поджариваю тосты. И, когда возвращаюсь в комнату и сажусь на диван, телефон внезапно оживает. Уведомление. Дышать становится тяжело. Я боюсь проверять, вдруг это он. Разве может быть он, неужели ответил так быстро?

Да.

Ого. Неожиданно

пишет он в ответ.

Спать собирался, но хорошо, что проверил перед этим телефон.

Мне тоже неожиданно. От того, как быстро и дружелюбно он ответил. Глаза наполняются слезами.

Я продолжаю читать.

Я оставлю тебе ключ под ковриком, только никому не говори, ладно?

И, пожалуйста, езжай аккуратно, Роуз. К вечеру снег обещают. Я постараюсь убедиться, что ты заселишься в коттедж так, чтобы никто не заметил. Но не рассказывай никому, что ты сюда собираешься. Пожалуйста. Вообще ни душе. Очень сильно хочу тебя увидеть. Столько времени уже прошло.

Я схожу с ума? То мне кажется, что я вижу Майкла, то прошусь на Рождество в коттедж, хотя ехать туда три часа сквозь намечающийся снегопад.

– Джордж, иди сюда. Мы с тобой отправляемся в самое особенное место в мире, – говорю я псу, уставившись распахнутыми глазами в пространство. Не могу поверить. Джордж подвывает в ответ, словно понимает меня. – Не уверена, что я заслужила, но он согласился. Сказал, что мы можем приехать в коттедж «У моря». О, Джордж.

Мои паруса наполняет ветер, и я быстро печатаю ответ, пока он не передумал. Пальцы двигаются быстро, как молнии, и по лицу текут слезы.

Я никому даже на глаза попадаться не буду. Никто не узнает, обещаю.

Спасибо огромное. Будем только я и моя собака. Ты вообще знаешь, что у меня есть собака? Я столько всего могу рассказать, если ты, конечно, захочешь обсудить новости. Увидимся завтра, я надеюсь. Жду не дождусь. Ты даже не представляешь, насколько мне это было нужно. А может и представляешь. В любом случае, спасибо. Спасибо!

Я отправляюсь в коттедж «У моря» на Рождество. Наверное, поверю, только когда переступлю порог.

9 дней до рождества

Глава вторая
Чарли

– Я еду, – объявляю я вслух, хотя никто не слышит. – Неважно, сколько раз она позвонит и будет пытаться меня отговорить, я еду.

Сам с собой разговариваю. Прекрасно.

За утро Хелена уже отправила мне целых пять сообщений с нового телефона, который я купил ей как ранний подарок на Рождество.

Шесть, если считать мем с очаровательным мультяшным щенком в костюмчике Санты, смотрящим на меня с экрана трогательными глазами. Я изо всех сил стараюсь не поощрять ее ответными сообщениями, но изнутри меня рвет когтями чувство вины, ведь, кроме меня, у нее никого нет.

Я откидываю со лба длинные волосы, которые, если верить Хелене, придают мне сходство с рокерами семидесятых. Никогда не понимал, как на это реагировать. Я ее люблю, но от того, что у нее есть мнение обо всем на свете, говорить бывает довольно тяжело.

Какие планы на сегодня?

Написала она в шесть утра, я даже глаза еще продрать не успел.

Хорошо спал?

Нет.

Ты не передумал сегодня уезжать, Чарли? Без тебя Рождество не Рождество.

Это, признаюсь, меня задело, но обратного пути нет. Я еду. Прямо вот в ближайшие несколько секунд, если она перестанет мне написывать.

Это решение далось мне непросто. Но сумки собраны, машина заправлена, и Макс готов к путешествию. Хелена знает, как на меня надавить, поэтому я должен держаться изо всех сил и стоять на своем.

Все еще не могу поверить, что я это делаю.

Я оглядываю дом, который когда-то любил всем сердцем, и напоминаю себе, что это – Рождество в одиночестве – в общем-то моя вина. Как и я, дом потерял душу, стал лишь оболочкой без сути. Гостиная, прежде яркая и праздничная, теперь такая же голая, как деревья в саду. За последние два года я совсем перестал ухаживать за двором, и высокие плакучие ивы посерели и зачахли.

Теперь внутри все белое и педантично вычищенное, все на своих местах. Ни пластиковых игрушек на полу, ни крошечных кроссовок на полу в коридоре, ни грязно-розовых ботинок у задней двери. В кухне ни макарон с сыром, ни хлопьев на завтрак. Мой дом выполняет свои функции: служит мне офисом с запасной комнатой и местом, где можно поесть и поспать, но не более.

Он больше не кажется мне родным. Повсюду фотографии Ребекки: на столике в прихожей, на камине в гостиной, на стенах в столовой. На них запечатлены столько стадий ее жизни… Первое Рождество, когда она, перепуганная, сидит на коленях у Санты. Первая поездка на крошечных американских горках, и уже я выгляжу перепуганным, а она восторженно улыбается на моих руках. Первый день в школе, на ее плечах такой огромный рюкзак, кажется, будто он вот-вот перевесит. Взгляд падает на фотографию, где они с Хеленой катаются верхом на пляже недалеко от Мостовой гигантов… столько воспоминаний, застывших во времени, и каждый раз они разбивают мне сердце.

Я пялюсь в пустой угол, где раньше в это время года гордо возвышалась елка, украшенная маленькими ручками, в окружении кучи красных, зеленых, золотых и серебряных подарков. А в рождественское утро мы открывали их, разрывая упаковочную бумагу.

Даже телевизор сводит меня с ума. Я закрываю глаза и вижу ее в уютной пижаме: она сидит в кресле, свесив с подлокотника ноги в праздничных тапках, и смотрит бесконечные рождественские фильмы: «Один дома», «Снеговик»…

Все, хватит. Пора ехать.

Телефон снова пищит. Не сомневаюсь, что это Хелена, но времени проверять нет. Нет, но все же проверяю. Как и всегда.

Чарли, я купила на Рождество зеленое бархатное платье, но не уверена в нем. Если отправлю тебе фото, скажешь мне честно? Ты уже уехал?

Я считаю до трех, прежде чем ей ответить.

Да, отправь. Скажу все, что думаю, как доберусь до Донегола. Уже выезжаю.

Это чистая правда.

Я правда не хочу, чтобы ты уезжал,

отвечает она.

Я обхватываю руками голову и ненадолго присаживаюсь, хочу снова все обдумать.

Она единственный человек в мире, кому я сейчас нужен. Моя дочь в другой стране, играет в счастливую семью со своей матерью и отчимом. И все. Остались только мы с Хеленой и Максом – против всего мира.

Но этого недостаточно. Как может быть достаточно?

Я утыкаюсь лицом в ладони и закрываю глаза, но за веками вижу только заплаканное лицо Ребекки в тот день, когда мы прощались в аэропорту полтора месяца назад.

Она не хотела со мной расставаться. И я не хотел, чтобы она уезжала. Неужели я поступлю точно так же с Хеленой? Причиняю ли я ей такую же боль, оставляя одну на Рождество?

Ох, Ребекка. Как мне пережить праздники без тебя?

Немыслимо. Хочется что-нибудь разбить. Не Рождество, а настоящее чистилище. Что же мне делать?

Может, остаться в Белфасте и смириться с тем, что так теперь будет всегда? Будем только мы с Хеленой и Максом, в этом истосковавшемся по любви доме с белыми стенами, в котором я, кажется, забочусь обо всех вокруг, кроме себя. Будет только мучительное существование, осознание, что я не могу быть настоящим отцом ребенку, живущему на другом конце света, на другом конце провода, но все равно придется улыбаться и притворяться перед всеми, будто все хорошо.

Ну уж нет. Не могу оставаться здесь. Не хочу проводить Рождество без своей дочери.

Макс уже ждет в машине. Я медленно выдыхаю, хватаю ключи и закрываю дверь, пока Хелена не успела меня к чему-нибудь склонить. Мне нужно передохнуть, и она это знает. Мне будет полезно уехать, чтобы моя психика не расшаталась окончательно.

– Графство Донегол, малыш Макс, – говорю я своему шестилетнему приятелю – ну, сорокадвухлетнему, если переводить на человеческие годы, и сейчас, пожалуй, он единственный, кто удерживает меня на плаву. Ну, Макс, Хелена и двенадцать клиентов, которые каждую неделю делятся со мной своими проблемами и напоминают, что даже если мой мир сошел с рельсов, это еще не означает конец всего.

Может, я не свожу Ребекку к Санте, и не открою с ней подарки, и не спою дурацкие колядки, и не смогу полюбоваться ею, выступающей на школьной сцене, из толпы гордых улыбающихся родителей, ну и пусть. Я справлюсь.

Рождество без моей девочки не праздник, так что я должен просто стиснуть зубы и пережить его. Нужно закрыть глаза и забыться.

Макс становится на задние лапы и выглядывает в окно.

– Даже не думай устраивать свой любимый фокус и исчезать, когда мы туда приедем, ладно? – говорю я своему жизнерадостному спрингер-спаниелю. – Одно дело вокруг дома по полям бегать, но это новое место. И я обещал, что ты будешь хорошо себя вести, слышишь?

Коричнево-белый хвост Макса виляет, как маятник. Наклонившись, я глажу его, зарываюсь пальцами в пушистую шерсть. Мы постепенно выезжаем из города и оказываемся на шоссе, которое приведет нас прямиком в Донегол и «уединенное местечко», где я планирую упиваться жалостью к себе, гулять по пляжу и, надеюсь, подружиться с моим новым компаньоном – тишиной. Я хочу притвориться, что Рождества не существует вообще, и надеюсь, что у меня получится.

* * *

По радио Крис Ри поет о том, как едет домой на Рождество, поэтому я, как уезжающий на Рождество из дома прочь, немедленно переключаю станцию.

Снеговик Фрости? Нет, спасибо. Переключаю снова. Майкл Бубле?

– Нет-нет, не то настроение, чтобы вас слушать, мистер Бубле. Без обид.

Я нахожу радио «Классика», уверенный, что уж местные квартеты или оркестры вряд ли будут мне навязывать праздничную музыку, но тут же понимаю, что из динамиков доносится «Щелкунчик», поэтому подключаю Bluetooth и врубаю собственный плейлист. Надо было сразу так сделать, уберег бы себя от духа Рождества.

На улице проливной дождь. Дворники работают на полную мощность, Макс сопит, а я пытаюсь не думать о том, что за тридцать семь лет это первое Рождество, которое я проведу в одиночку.

Чарли Ширин, терапевт и человек, который любому может наладить жизнь, бежит от своей и надеется, что две недели, проведенные в одиночестве, подскажут ему, как быть дальше.

На половине пути я останавливаюсь, чтобы зайти в огромный супермаркет, где меня окружают колядующие и призывно трясут ведерками для пожертвований.

– Дорогой, Рождество же. Чего такой кислый? – говорит какая-то старушка. У меня есть что ответить, но я знаю, что намерения у нее добрые. Могу поспорить, нахмуренные брови и тяжелый взгляд выразительнее слов.

Я бросаю им какие-то завалявшиеся в кармане монеты, покупаю продукты и вино для своего отпуска в одиночку, пробираясь сквозь толпы закупающихся в последний момент посетителей. В их тележках столько всего, будто приближается конец света.

– Чертовы праздники, – бурчу я кассирше, которая искренне улыбается мне, пробивая товары, а потом вдруг разражается смехом.

Ну ладно, не настолько и смешно было.

– Полностью с вами согласна, – говорит она, хихикая, будто бы я сказал какой-то тайный пароль. – Так рада это услышать. Чертовы праздники. Чертовы праздники!

А потом шепчет:

– Просто разрекламированная ерунда. Я это все презираю! Дети называют меня Гринчем.

Она все еще смеется, когда я забираю пакеты, и от этого тоже улыбаюсь. Я возвращаюсь в машину, загружаю покупки в багажник и вдруг замираю, вспоминая предыдущие поездки на северо-восточное побережье Ирландии и то, насколько другими они были.

Не побег из города в последний момент. А летние каникулы, заполненные детскими вопросами: «Когда мы приедем? Давай купим мороженое?!»

Мне в те дни никогда не доводилось выбирать музыку, но втайне я был этому рад. На заднем сиденье Ребекка притворялась, что ведерко и лопатка – это барабанная установка, и подыгрывала песне, прося меня подпевать все громче и громче.

«Сделай еще раз смешной голос, папочка! Пожалуйста, спой еще!»

От мыслей о том, как я по ней скучаю, зудит под кожей. Скучаю каждую секунду каждого дня.

– Что думаешь насчет бодрого исполнения The Wheels on the Bus[2], Макс? – спрашиваю я пса, которому вообще плевать на то, какой за окном сезон или что рядом нет Ребекки, которая делает любое время волшебным. – Притворимся, что едем на летние каникулы, а на улице не эта жалкая слякоть, а яркое солнце.

И я, чтобы скоротать время, громко подпеваю и барабаню в такт пальцами по рулю.

Крутятся колесики у автобуса, крутятся, крутятся.

Желудок у меня тоже крутится, но путешествие проходит спокойно. Мысли в конце концов перестают крутиться вокруг чувства вины, и мы проезжаем крошечные деревушки, городки, в окнах которых мигают гирлянды. Прохожие переходят дорогу, нагруженные пакетами и сумками, и, с зонтиками в руках, виляют между машинами.

Длинные дороги растягиваются в ленты, по бокам зеленятся поля, раскинувшись до самого горизонта. Навигатор ведет нас по пугающе узким дорогам с резкими поворотами, и на подъезде к вершинам холмов и долин кажется, будто я играю в какую-то азартную игру. На улице пасмурно, и все едут медленно и осмотрительно. Даже машут проезжающим мимо.

Вот что мне нравится в Донеголе. Дружеское приветствие от незнакомцев, овцы, гулящие у подножия терракотовых гор, растянувшихся вдоль дороги. Широкий небосвод, на горизонте встречающийся с сорока оттенками зеленого. Чувство свободы и открытые пространства, море вдалеке.

Это местечко называется Голова Фанада – как я мечтал оказаться здесь! Уже чувствую, как расслабляются плечи.

– О нет, у кого-то проблемы, – говорю я Максу, когда несколько мгновений спустя натыкаюсь на узкой обочине на машину с поднятым капотом. Радуюсь, что не я попал в эту передрягу, тем более в такой промозглый холод. Еще и снег обещают вечером. Дождь со снегом, потом снег и еще больше снега все ближайшие дни.

Интересно, когда человек становится одержимым прогнозом погоды? У меня что, кризис среднего возраста? Пытаюсь притвориться, будто Рождества не существует, и смотрю прогноз погоды, как мой отец?

Я замедляюсь и вижу женщину, держащую над головой огромный желтый зонт. Одну ногу она согнула в колене и подняла, а на второй, обутой в высокий каблук, умудряется ловко балансировать, склонившись над капотом.

Надо бы остановиться. Опасно, конечно, съезжать на обочину на такой узкой дороге, но не могу же я притвориться, что не заметил ее, и проехать мимо.

И тут же слышу в голове знакомый голос.

Не останавливайся, Чарли, ну ради бога. Не обязательно всегда и для всех быть добрым самаритянином. Мистер Всегда Хорошо Выгляжу. Мистер Само Очарование. Мистер Не Могу Не Лезть в Чужие Дела. Неудивительно, что мы вечно опаздываем. Не лезь, куда не просят.

Я делаю то же, что и всегда.

Игнорирую этот голос.

Включив левый поворотник, я медленно останавливаюсь позади припаркованной машины. Хватаю с заднего сидения дождевик и, накинув его капюшон на голову и заперев двери, – хочу убедиться, что Макс не выбежит на извилистую дорогу, – бегу под проливным дождем к другой машине.

Нельзя всем помочь, Чарли. Сосредоточься в первую очередь на тех, кто для тебя важен, не пытайся изменить мир.

– Могу я вам чем-то помочь? – перекрикиваю я ливень, прикрывая голову дождевиком, но женщина меня не слышит. – Здравствуйте!

Она оборачивается. Выглядит взволнованной, но взгляд решительный, на обеих щеках масляные пятна, ярко контрастирующие с ее красной помадой, пышным зеленым платьем и синим пальто. Ее наряд – старомодная одежда, дополненная высокой прической, – был бы больше кстати на какой-нибудь тематической вечеринке, но явно не на обочине в дождливом Донеголе.

– Не лучший день для проблем с машиной, – говорю я и в ту же секунду понимаю, как глупо звучат эти слова.

– Проблемы с машиной всегда некстати, – говорит она, одной рукой закручивая крышку на отсеке для масла, а второй пытаясь удержать свой огромный зонт. – Кажется, генератору вот-вот крышка, но я удачно остановилась, масло нужно было долить. Конечно, не на это я рассчитывала по дороге в…

– Что-что? – переспрашиваю я; дождь помешал расслышать конец ее фразы.

– Ничего, – чуть громче отвечает она, но как будто неохотно, словно уже и так сказала слишком много. В отдалении я вижу макушку знаменитого маяка. Я был здесь всего пару раз, но этот вид безотказно зажигает что-то внутри меня.

Женщина впервые смотрит мне в глаза. Смаргивает с ресниц дождевые капли, и они падают на ее красивое лицо. Несмотря на то что щеки замараны маслом, она выглядит очень собранно для человека, которого застал на улице ливень. Она словно всплеск ярких красок в серый день, но в то же время ее уверенный взгляд будто разрезает.

– Тогда, получается, повезло, – говорю я, чувствуя себя немного глупо.

– В смысле?

– С машиной, – я переминаюсь с ноги на ногу, и ботинки чавкают по лужам. – Вовремя остановились. Довольно опасно внезапно сломаться в такую погоду.

Она смотрит так, словно у меня вдруг рога выросли.

– В любом случае у вас тут, кажется, все под контролем, – спешно бормочу я, жалея, что хоть раз в жизни не прислушался к голосу в голове и не проехал мимо.

– Все так, – отвечает она и захлопывает капот. И, чтобы усилить впечатление, упирает руку в бок – наверняка пачкая при этом свое дорогое пальто. – Думали, мне нужна помощь, потому что я женщина? Что меня выдало, помада или сапоги на каблуках?

Она смеется, и в этом звуке больше издевки, чем веселья. Я пытаюсь подобрать слова, но запинаюсь. Отросшие волосы липнут к лицу, а щеки горят так, словно я снова школьник.

– Господи, нет, конечно, – в конце концов выдавливаю я, натягивая на голову капюшон своего синего дождевика. Может, на мне и нет масла, но выгляжу я наверняка не лучше в вымокших джинсах и серой футболке. Я вижу, как она косится на мою забитую татуировками руку, склоняя на бок голову. – Я ничего такого не думал. Просто остановился, чтобы проверить…

– Что ж, спасибо, но я со всем разобралась, – говорит она мне, вытирая руки о салфетку и закинув на правое плечо желтый зонт. – Ладненько, мне пора. Опаздываю.

– Хорошо вам провести время.

Я же говорила. Слышу я голос прошлого Рождества. Как унизительно. Когда ты уже научишься? Всех не спасти, Чарли. Оставь свои альтруистические наклонности для работы, бога ради.

Я выезжаю с обочины, оборачиваясь на женщину, залезающую в машину. И отправляюсь в сторону маяка, в ближайшую деревушку, где надеюсь провести две недели в тишине и уединении.

Мне это нужно даже больше, чем я думал.

* * *

Мой друг Нил явно не шутил, говоря, что этот коттедж в Донеголе расположен вдали от цивилизации.

Я еду по дороге, которую указывает мне навигатор. Наверняка он выбрал самый живописный маршрут, но я все равно удивляюсь, в каких краях я оказался.

Это же Донегол, напоминаю я себе. Настоящая глубинка. Я проезжал мимо полей всех оттенков зелени, мимо холмистых дорог – от этих видов у самых циничных людей перехватило бы дыхание. Я уже несколько раз перепроверил, правильно ли еду.

После бесконечно петляющих дорог, видов моря, великолепие которых в ясную погоду трудно представить, заблудшей овцы, из-за которой мне пришлось сделать незапланированную остановку, я проезжаю сквозь небольшую деревушку с домами пастельных оттенков, пабом с соломенной крышей, кафе, магазинчиком с безделушками и причудливой церквушкой с самыми настоящими рождественскими яслями, уместившимися под пушистой елкой.

– Вот и цивилизация, Макс, – говорю я своему компаньону, который был на удивление тих на протяжении всей поездки. Если не считать странной привычки лаять каждый раз, когда мы останавливались на перекрестке. – Ну прямо мечта.

Из деревни мы поворачиваем направо, на грунтовую дорогу, и с каждым километром она становится все уже и ухабистей. Мы проезжаем мимо загона для скота и кустов боярышника, пока в поле зрения не попадает он: дом, который станет нашим пристанищем на ближайшие две недели. Я ненадолго опускаю окна, чтобы проверить, слышно ли отсюда море, которое лежит вдалеке темно-синим покрывалом.

Да, слышно. От этого воспаряет душа.

У домика побеленные стены и скругленные углы, окна с малахитово-зелеными створками, толстая соломенная крыша, которая выглядит, словно плохая стрижка (прямо как у паба ниже по дороге), и ярко-красная дверь, зияющая в центре.

Снаружи припаркован небольшой темно-серый фургончик: полагаю, он принадлежит хозяйке, Марион, которая любезно согласилась встретиться сегодня утром и поведать мне об особенностях коттеджа. Мне сказали, что он принадлежит этой семье уже три поколения. Я немного опаздываю, наверное, из-за того, что хотел помочь незнакомке, но не настолько сильно, чтобы чувствовать себя виноватым. Такое случается. Пара минут – не то, из-за чего стоит переживать.

Я паркуюсь, благодарный за то, что дождь поутих, хотя низкие, похожие на цветную капусту облака обещают скорый снегопад. Оставив Макса в машине, я отправляюсь приветствовать хозяйку.

– Ты, должно быть, Чарли! Добро пожаловать в коттедж «У моря», – говорит она, распахивая красную входную дверь. – Заходи, заходи! Покажу тебе все. Какое счастье, что я растопила камин. Ты же насквозь промок, дорогой!

Чтобы добраться до дома, я поднимаюсь по узенькой гравийной дорожке, ведущей сквозь буйно заросший сад. В воздухе пахнет свежим хлебом и растопленным очагом, эти запахи заполняют меня. Очевидно, Марион немало потрудилась, пока ждала моего приезда. Она румяная, с аккуратным серебристо-седым каре. От ее толстого шерстяного свитера и душевной улыбки становится так тепло, что я тут же чувствую себя, как дома.

– Вы Марион, да? – говорю я, и она кивает. Я протягиваю ладонь, но она неловко предлагает дотронуться до локтя. – Вы даже не представляете, как я хотел сюда приехать. Остаться наедине с Максом и природой. Спасибо, что согласились меня принять.

Марион выглядит очень довольной: ей явно нравится, что ее дом может осуществить мои мечты.

– Ну, Нил прекрасно о тебе отзывался, – говорит она мне. – Надеюсь, ты себя хорошо чувствуешь? Непростая ситуация, конечно. Тебе через многое пришлось пройти. Повезло, что у тебя есть такой друг, как Нил. Он хороший мальчик.

Челюсть у меня потихоньку отвисает. Очень интересно, как именно Нил убеждал ее разрешить мне приехать и что рассказал. Как и женщина со сломанной машиной, она косится на мои татуированные руки, растрепанную прическу и простую одежду. В такую погоду носить футболку не лучшая идея.

– Да, мы с Нилом дружим с детского сада, познакомились давным-давно.

– Должна признаться, ты не такой, как я ожидала, – цедит она, и я приподнимаю бровь.

– Надеюсь, в хорошем смысле?

– Да, – отвечает Марион, и в ее глазах блестят смешинки. – Да, в хорошем. Нил говорил, что ты скромный тихоня. И у меня сложился совсем другой образ. Наверное, не стоит в следующий раз делать поспешные выводы, но да, в хорошем смысле.

– Эм… спасибо. Наверное.

Она заправляет седой локон за ухо и смотрит на меня чуть дольше необходимого.

Будь я в своем обычном состоянии, я бы развлек себя мыслью о том, что она со мной флиртует. Может, не настолько уж и неряшливо я выгляжу.

Марион снова оживает и ведет меня в кухню, где я вижу глубокую белую раковину, шкафчики, выкрашенные в синий, и, как я и предполагал, целый поднос свежеиспеченных булочек, выложенных на клетчатое полотенце.

Картинка, как из кино.

– Ого… Как уютно.

– Да, – говорит она и стискивает руки у груди, словно восхищаясь своей работой. – Я обычно не пускаю сюда кого попало не в сезон, но, когда Нил рассказал мне о тебе, я не смогла отказаться.

– Даже так?

– Но ты себе голову этим не забивай. Теперь давай я расскажу все, что тебе нужно знать. Домик старый, но все работает, за исключением пары вещей, о которых я предупреждала по телефону, – продолжает она. – Например, чтобы закрыть дверь, нужно приложить небольшое усилие, но я покажу как. На заднем дворике есть горные ботинки и рюкзак, если тебе нравятся походы. А еще во дворе стоит джакузи. Но подогрев… нужно раза три нажать на кнопку, чтобы он заработал. Если не поможет, пни его как следует.

Я приподнимаю брови.

– Ну, не слишком сильно. Думаю, ты понимаешь, о чем я, – говорит она, снова покосившись на мои руки. Ее взгляд опять задерживается дольше, чем нужно. – Так, о чем это я? Ах да, сад. Сад огорожен, но в паре мест ограда может не выдержать, так что имей в виду, если собака любит погулять.

– Макс может.

– И в душе может пойти холодная вода, если ты не… О! Секундочку, – говорит она, когда вдруг раздается звук подъезжающей машины. – Ты кого-то ждешь?

Она вытягивает шею в сторону входной двери.

– Нет, – отвечаю я, увлеченно разглядывая лес, раскинувшийся за коттеджем. Вдалеке море и лес под боком – это местечко настоящий кусочек рая. – Если честно, компания – последнее, что мне сейчас нужно.

Звук закрывающейся дверцы побуждает Марион засуетиться, она спешит вниз по коридору, вытирая руки о полотенце и бормоча под нос:

– Я-то уж точно никого не жду. Странно, здесь тупик, но, может, кто-то не туда повернул? Такое иногда бывает.

Я иду вслед за ней – мало ли, вдруг этот незваный гость представляет какую-то угрозу, – но прежде чем она успевает выйти из дома, дверь открывается и перед нами предстает рыжеволосый мужчина со впечатляющей бородой.

Он слегка горбится, будто несет на плечах небосвод, и одет так, что я по сравнению с ним выгляжу, будто намеренно прихорашивался.

– Марион?

– Расти?

– Что происходит? – спрашивает он, заходя внутрь так вальяжно, будто дом ему принадлежит. И довольно быстро я соображаю, что, похоже, так оно и есть.

На нем тяжелое пальто цвета хаки, синяя рубашка в клеточку и мешковатые джинсы, которые явно видали виды, а его лицо – лицо мужчины лет шестидесяти – выражает замешательство.

– Ты что здесь делаешь? – сквозь стиснутые зубы спрашивает Марион, выдавив вежливую, неискреннюю улыбку. – Сейчас же не сезон, Расти!

– Это мой дом, не думал, что мне надо заранее согласовывать визит!

– Это наш дом, раз уж мы женаты последние тридцать лет, – поправляет его она. Интересно, не забыли ли они о моем присутствии. – Ты в последнее время сюда приезжаешь только из-под палки. В чем дело?

Стоит, наверное, ретироваться. Извиниться, раскланяться, притвориться, что нужно в туалет, – что-то в таком духе. Очень уж неловко. Расти все потирает бороду, и вблизи я замечаю в ней серебристую проседь. Удивительно, как у него вообще остались рыжие волосы, учитывая ледяное напряжение между супругами.

– Я приехал проверить… эм… Просто хотел… Вообще-то, тебя могу о том же спросить, Марион, – продолжает мужчина. – Что ты здесь делаешь?

Его навыки ухода от ответа впечатляют.

– Я заселяю своего гостя, – говорит Марион, снова заправляя свои недлинные волосы за ухо.

– Но мы не сдаем коттедж на Рождество.

– Да, да, знаю, но я решила сделать исключение. Это Чарли. Друг Нила, одного из наших частых постояльцев, хотя вряд ли ты их знаешь. Как бы там ни было, я позволила ему приехать. Он проведет здесь Рождество.

Глаз у мужчины дергается, а потом вдруг раздается звук еще одной подъезжающей машины, и мы дружно впериваемся взглядами в окно. Я вспоминаю, что до сих пор не выпустил Макса, поэтому пытаюсь просочиться между владельцами – пусть они разбираются, а я пока выручу свою собаку, – но не тут-то было: Расти преграждает путь, словно бойцовский пес.

– Да, с этим может выйти проблемка, – говорит он, разминая руки. – Понимаешь, я тут тоже решил сделать исключение. И тоже позволил кое-кому заселиться в коттедж на Рождество. Как раз она и подъехала.

– Что?! Расти!

– Ну, я же не знал, что ты тоже кого-то заселила… – быстро бормочет Расти. – Может, если бы мы чуть больше разговаривали вместо того, чтобы…

– Нет, этого недостаточно, – говорит Марион, и ее голос становится все громче по мере того, как голос ее мужа затихает. – Как ты смеешь делать что-то за моей спиной?! Обычное твое поведение, Расти Куинн. Ничего нового!

Пока на моих глазах продолжает разворачиваться ссора, я слышу, как хлопает во дворе дверца машины. Во мне просыпаются инстинкты психотерапевта, и я не могу удержаться от того, чтобы не вставить свои пять копеек.

– Прошу прощения, что перебиваю. Мы только что познакомились, но, судя по всему, вы оба действовали, не посоветовавшись с другим? – выпаливаю я. – Может, дело в недостаточной коммуникации, но проблема явно двусторонняя.

Расти и Марион одаряют меня недобрыми взглядами, но затем смотрят друг на друга, хоть и предполагая, что я могу быть прав, но никак не желая уступать. Именно в этот момент на пороге появляется потенциальная гостья.

– О, снова здравствуйте, – говорит она и выглядит крайне смущенной. Что ж, теперь нас четверо. – В чем дело? Я думала, мой приезд должен остаться в…

– Роуз?! – восклицает Марион, и на ее лице читается, как бы так помягче выразиться, ужас. – Что ты здесь делаешь?

– Эм… привет, Марион. Не ожидала приветственного комитета, – говорит сбитая с толку гостья.

Расти обхватывает голову руками, а Марион с отвращением смотрит в потолок, скрипя зубами.

– Это ужасно, невероятно неловко, – отчитывает его она, ее лицо чуть ли не сереет от отчаяния. – Страшно неловко.

Перед нами стоит женщина, которую я встретил на дороге. С желтым зонтом, странной машиной и следами от масла на щеках. На пальто, когда-то чисто синем, серо-грязное пятно у кармана, но ее помада все еще идеальна, и выглядит незнакомка так, будто вышла из другой эпохи.

– Думаю, тебе нужно кое-что объяснить, – говорит Марион, выстреливая взглядом сперва в мужа, а потом пуская очередь по всем сразу. – Что здесь делает она?

Расти демонстрирует дипломатию, которой так не хватает его жене.

– Ладно, давайте не будем нервничать, – мягко говорит он, потирая обветренные руки. – Да… Вот что. Почему бы нам не пройти в дом и не решить, что мы будем со всем этим делать?

– Звучит как отличная идея, – соглашаюсь я.

– Я поставлю чайник, – говорит Марион, впереди всех шагая на кухню. – Но чай будешь делать ты, Расти.

– Не отказалась бы от кофе, – говорит модная женщина, снимая пальто.

– Роуз, я бы на твоем месте не перегибал палку, – шепчет Расти, отчего новоприбывшая закатывает глаза. – Давай не будем горячиться. Только спокойствие.

Он смотрит на меня и долго, протяжно выдыхает, словно этот воздух он собрал из каждой клеточки тела, даже из кончиков пальцев. А потом следует на кухню за женой, которая, как я уже понял, пленных не берет.

Думаю, мне нравится этот Расти, но каким бы милым он ни был, из коттеджа я съезжать не собираюсь. Овербукинг там или нет – мне без разницы.

Я жил ради этого момента. Мне нужен этот отдых, иначе я сломаюсь, раз и навсегда.

И этим я ни для кого не готов жертвовать.

* * *

Несколькими минутами позже мы вчетвером сидим у разожженного камина в убранной бесчисленными безделушками и цветами гостиной коттеджа «У моря», и от напряжения такое чувство, будто на нас наседают стены. Сердце беспокойно заходится, – а такого не случалось уже несколько недель, – напоминая, почему я собирался в эту поездку один.

Сил спорить нет, так что до нынешнего момента я был относительно немногословен. Но даже попытайся я что-то вставить, это было бы сложно, так активно переругивались Роуз и Марион, расположившись на бежевом и голубом диванах друг напротив друга. На самом деле я использовал тактику, которую выработал за годы врачебной практики: сперва выслушать, потом комментировать.

– И я приехала аж из Дублина, с очень нетерпеливой и игривой собакой, – умоляет Роуз, довольно убедительно аргументируя, почему именно она, а не я, должна остаться в коттедже на Рождество. – Это была непростая поездка, и мне пришлось в дороге ужасно тяжело. А откуда приехали вы?

А, это она меня спрашивает.

– Из Белфаста, – отвечаю я.

– То есть практически с соседней улицы, – говорит она так, будто только что заработала дополнительные очки.

– Мы тут не проделанным расстоянием меряемся, – говорю я, хотя и не уверен, что хочу, чтобы она это слышала.

– Может, и нет, но только здесь я смогу пережить Рождество, так что я чем угодно воспользуюсь, чтобы повысить свои шансы, – отвечает она. – Мое пальто, скорее всего, испорчено. Машина сломалась в нескольких милях от города, и я добрых полчаса стояла на обочине под ливнем. И после всего, что я вытерпела, вы говорите мне возвращаться домой?

– Я ничего вам не говорю, – отвечаю я, чувствуя, как смягчаюсь от ее оправданий. – Знаю только, что я остаюсь, так что…

Так и тянет сказать, и я вообще-то первый сюда приехал, но это прозвучало бы по-детски, так что я молчу.

– Прости, Роуз, но ты попросту не можешь остаться здесь, – говорит Марион, прежде чем ее муж успевает ответить. Отсутствие у нее эмпатии поражает даже меня, все-таки история Роуз показалась мне искренней и весьма убедительной. – Расти действовал без моего ведома, так что придется тебе ехать домой. Ну если только не хочешь найти какой-нибудь другой дом неподалеку. Могу поделиться с тобой парой контактов.

– Они мне ни к чему, – отвечает Роуз, и, хоть она и кажется поникшей, но явно не сдается. – Я все варианты пересмотрела, прежде чем попроситься приехать сюда, но даже в гостиницах номера уже заняты, не говоря уж о домах, куда можно приехать с собакой.

Марион тяжело вздыхает.

– Слушай, очень неловко получилось, что мы договорились с вами обоими, обычно такого не случается, – говорит она, – поэтому сдачей коттеджа руковожу я, а не мой муж. Мне правда очень жаль, честно, но вариантов нет, если только Расти не предложит какой-то выход из положения.

Расти приподнимает брови, потом смотрит в потолок. Если честно, выглядит он так, будто ему не терпится поскорей убраться отсюда.

– Так я и думала. Прости, Роуз, – говорит Марион. – Прости. Могу тебе пообещать, что такого не повторится.

– Ну… тогда, наверное, я с вами прощаюсь, – говорит Роуз, прикусывая губу и пожимая плечами. – Я умею проигрывать. Я не настолько горда или в отчаянии, чтобы умолять, так что поеду, пожалуй, пока погода совсем не испортилась. Спасибо, что попытался, Расти. Как-нибудь в другой раз, да?

– Ох, Роуз.

Расти выглядит так, будто вот-вот заплачет. Он поднимается.

– Все в порядке, – заверяет его она. – Надеюсь, я не стану причиной ссоры между вами. Все равно я решила приехать сюда в последний момент, так что вернусь домой, к своим прошлым планам. В любом случае спасибо. Всем хорошего Рождества.

Она встает, подхватывает под мышку запачканное пальто, одергивает объемное платье и с гордо поднятой головой шагает к выходу из гостиной.

– Разве что…

Ну, опять. Чарли, герой и спаситель. Хватит уже лезть, куда не просят.

– Что? – спрашивает Марион, уперев руки в бока.

– Разве что? – спрашивает Расти.

– Разве что мы оба останемся? Поделим коттедж на двоих? – предлагаю я, осознавая, что вообще не продумал этот план. – Так можно? Конечно, придется сообразить, как друг другу не мешать…

– Поделите? – переспрашивает Марион, вежливо посмеиваясь над моим предложением. – Поделите? Чарли, дорогой, я тебе даже не успела тут все показать!

– Да, но…

– Нет-нет. Тут всего одна спальня, вы оба никак не сможете разместиться, – теперь ее лицо выглядит строгим. – И самое главное – вы друг друга не знаете. Вряд ли ты так себе представлял этот отпуск. Приехал ради тишины и уединения, а приходится ютиться с незнакомкой!

Мы с Роуз встречаемся взглядами не дольше, чем на секунду, но я успеваю разглядеть, что та уверенная, независимая женщина, которую я повстречал на обочине, – всего лишь фасад, за которым она прячется, пытаясь стойко смириться с тем, что ее отправляют обратно в Дублин.

– Спасибо, но Марион права, – говорит она громко и твердо, и только искрящиеся зеленые глаза выдают ее истинные чувства. – Вам хорошо провести время, Чарли. Это особенное место, и очень мило с вашей стороны было предложить нам остаться в коттедже вдвоем. Но вам повезло отыскать его первым. Так что наслаждайтесь.

Я бросаю взгляд на Расти. Он пялится на свои развязавшиеся шнурки.

– Пока, Роуз, – говорит он, медленно завязывая их, но она уже ушла.

Через пару минут я слышу, как с третьей попытки заводится двигатель. Она уезжает благородно, не выказав ни грамма недовольства или злобы. Не уверен, что я смог бы поступить так же.

– Нам надо поговорить, – одновременно говорят Марион и Расти.

Расти выглядит так, словно будто вот-вот разразится проклятиями, а Марион меряет шагами комнату, сложив на груди руки.

– Пойду пока принесу свои сумки.

Я выхожу на улицу, чувствуя себя немного виноватым, и вскоре за мной вылетает Расти, запрыгивает в свой пикап и поспешно уезжает, оставляя позади следы от шин и выхлопные газы. Я заглядываю в окно коттеджа и вижу Марион, промакивающую глаза перед зеркалом на камине.

– Так, молодой человек, бегите к огню, просохните, погрейтесь, – говорю я Максу, который очень терпеливо ждал, пока мы закроем все вопросы по заселению. – Мы ни в чем не виноваты. Так что самое время насладиться отпуском, раз уж мы сюда приехали.

Макс спрыгивает с сидения машины и бежит к открытой двери в дом, давая мне возможность впервые за последний час остановиться и побыть наедине со своими мыслями.

Я смотрю, как на соломенную крышу падают снежинки, и вдруг понимаю, что это место и впрямь может быть особенным, как и сказала Роуз.

Закрывая глаза, я слышу звук необузданного прибоя, и, если верить описанию коттеджа на сайте, море тут в двух шагах. Но думаю, что пройтись все-таки придется. И сколько бы я ни пытался насладиться местной красотой и уединением, мыслями я возвращаюсь к Роуз, представляя, как она едет обратно, в Дублин, оставляя это волшебное местечко позади.

Я по себе знаю, какого рода грусть побуждает человека провести Рождество в одиночку. Интересно, какая у нее история. Чем больше я об этом думаю, тем сильней мне хочется догнать ее. Я представляю, как останавливаю ее и убеждаю остаться, как бы это ни шло вразрез с нашими планами.

Но потом телефон вибрирует, и иллюзия разбивается на кусочки. Конечно же, это Хелена.

Ты уже добрался? Как оно там? Жду фотографий! Присылай поскорее, пожалуйста. Тебе правда понравился мой наряд? А то я еще успею переодеться.

Черт побери.

Мне жаль, что ты проиграла, Роуз, но мне очень нужен этот отпуск. Кому-то достается все, а кому-то – ничего.

Что ж. Самое время попробовать те свежеиспеченные домашние булочки.

Глава третья
Роуз

Я умудряюсь доехать до заборчика в конце ухабистой дороги, оставляя все свои надежды и мечты о Рождестве в коттедже, прежде чем разрыдаться в голос. Я чувствовала, как внутри нарастало торнадо чувств, и вот – все вырвалось наружу.

Так и знала, что нельзя было надеяться. Может, коттедж «У моря» и расположился посреди глуши, но в моем сердце он занимает особое место.

Не злись, Джон, говорила моя мать отцу столько лет назад. Я соглашалась с мамой, но после сегодняшнего встала бы скорей на папину сторону.

Остается в семье. Ага, как же. Увидишь. Время покажет. Наступит день, когда нас даже на порог этого коттеджа не пустят. Прошли времена.

Мой папа человек немногословный, но чем старше я становлюсь, тем больше осознаю: он подбирает слова с умом и говорит от сердца.

Я совсем недалеко от дома своего детства, где родители и сестра планируют провести идеальное Рождество без меня, и на мгновение я думаю о том, чтобы забыть о гордости и присоединиться к ним.

Неужели я хочу третий год подряд проводить праздники одна?

Да, хочу.

Я не заслуживаю того, чтобы быть счастливой в это время года. Мне нельзя предаваться праздничным увеселениям как прежде, нельзя даже и думать о таком.

Если Майкл не будет веселиться, то и я не буду. Его нет, и Рождество уже никогда не будет прежним. Это не наказание, простой факт. Если бы не я, он бы все еще был здесь, и с этой мыслью мне придется провести остаток жизни.

Я больше не праздную Рождество.

Но когда я заезжаю в деревеньку, куда нас раньше возила бабушка Молли, я представляю, как моя семья обсуждает планы на ужин, школьные представления, «тайного Санту» на ферме, и сердце падает.

Думаю, в этом году украсим стол золотом и серебром. Я сделала новые полена для свечей, старые что-то поизносились.

Мама почти слово в слово повторяет это каждый год и слушает на повторе «О Святая ночь». Неважно, где я и с кем, стоит мне услышать эту песню, как я сразу же переношусь на кухню, к маме.

Мать Джуда пришлет свою знаменитую «Павлову». И даже сделает баноффи для вашего папы. Ну разве она не прелесть?

Семья моей сестры словно сошла с телевизионной рекламы, даже родители ее мужа невероятно милы. Хоть вслух она не сравнивает свою жизнь с моей, я знаю: она смотрит на меня и видит катастрофу. Не может не видеть.

Это всего лишь переоцененный воскресный ужин, бога ради. Напиши мне список, что купить в магазине, и я куплю. Но брюссельской капусты много покупать не буду, все равно ее никто не ест и она оказывается в помойке.

Моему отцу семьдесят пять, и предсказать его слова и действия так же легко, как дождливый день в Ирландии. Он очень мил и в то же время остроумен, остер на язык и втайне любит ходить по магазинам, покупать продукты.

Глаза Роуз всегда зажигаются, когда она слышит, как колядуют дети. Ей самой нравится петь, но голос у нее похож на завывания кошки.

И снова мама… Моя любовь и в то же время неспособность к пению всегда была неиссякаемой темой для шуток, но это не останавливало меня, я все равно нет-нет, да и напевала что-нибудь.

Глаза обжигает слезами.

Я проезжаю по главной улице этой украшенной к празднику маленькой деревушки; мимо пробегают дети, восхищаясь снегопадом: наверное, это последний день перед каникулами, и они идут из школы домой. Один мальчик высовывает язык, чтобы ловить снежинки, и вскоре уже все следуют его примеру.

– О, Джордж.

Я тянусь за утешением, но Джордж уныло сидит в соседнем кресле и смотрит грустными-грустными глазами.

– Прости, – вслух говорю я. – Сколько раз мне еще надо извиниться? Прости, ладно?

Я извиняюсь, понятия не имею, перед кем. Своей собакой? Майклом? Семьей? Или перед самой собой, за то, что моя жизнь совсем не складывается?

Мы с Майклом часто шутили, что наша жизнь похожа на сон, но он оборвался, а я проснулась. Больше нам не встретить Новый год на маяке Фанад, где нам казалось, что мы на вершине мира. Больше не планировать совместные путешествия. Не будет ни свадьбы, ни семьи, ничего.

Но для всего мира дела у меня в порядке.

В Дублине я создала целую жизнь. Старалась изо всех сил, чтобы начать все сначала. Я не пыталась смириться с его смертью, пережить ее, двинуться дальше – я в такое не верю. Но хотела хотя бы попытаться жить и быть счастливой. Я знаю, он бы этого хотел.

Да, я могу читать речи, заслуживающие награды.

Да, я могу выцепить горячий маркетинговый контракт прямо из-под носа конкурента. Но на деле я просто одеваюсь в кого-то, кто не я, притворяюсь храбрее, чем есть на самом деле. Я просто помада, пудра, краска и изломанная душа, задрапированные веселыми улыбками и винтажной одеждой.

А за маской – только я и моя собака, одни в мире, в котором я не могу отыскать свое место. Я изнываю по… взаимопониманию, дружбе, компании, по той любви, которую мы разделяли с Майклом, мне хочется снова ощутить это все, хотя бы на мгновение.

У меня звонит телефон, и я съезжаю вбок, к кафе с запотевшими окнами и сияющими гирляндами. Вот бы это был Расти или Марион, которые вдруг придумали, где мне провести Рождество.

Но нет, это Карлос.

Я стряхиваю с себя уныние, выпрямляюсь, отбрасываю назад волосы и вхожу в роль.

– Привет, дорогой, – пропеваю я и, заметив себя в зеркале заднего вида, понимаю, что даже улыбаюсь. Глаза покраснели от слез, внутренности свело от страха, но я улыбаюсь. Когда я стала такой прекрасной актрисой?

– Роуз, милая моя Роуз, – поет он в ответ. – На работе все отлично, так что не паникуй. Я просто хотел узнать, как у тебя дела, – говорит он, и в его голосе чувствуется бурлящая, неиссякаемая энергия. – Я тут в офисе, по уши в проекте для Рэйни, с ума схожу. Расскажи, он такой же, как ты помнишь? Что-то изменилось? Гони подробности!

– О чем? О проекте для Рэйни?

– Нет, о домике твоей бабушки Молли, – восклицает он. – О Донеголе! Фанаде! О том райском местечке, куда ты умотала!

Ах, ну точно.

– Понимаешь, этот коттедж больше не принадлежит моей бабушке, – медленно говорю я, пытаясь выиграть время. – Это эйрбиэнби, который называется коттедж «У моря». И… да… в общем, он…

– Роуз?

– Да?

– Ты в порядке? Ты как будто все еще в машине. Ты же не заблудилась? Я думал, ты хорошо там ориентируешься.

Я быстро глушу двигатель, чтобы скрыть правду. Боюсь, если он узнает, то снова начнет уговаривать меня провести Рождество с ним и его отцом. Они, конечно, милейшие, но я не могу представить ничего ужасней, чем пытаться веселиться и праздновать.

– О, нет, я на месте… Да, в машине. Просто в магазин приехала за продуктами, – бормочу я и прикрываю глаза, ругая себя за ложь. – Сам понимаешь, пироги, печенье, чипсы и соусы, все по классике. Дорога до деревни симпатичная, прогуляться приятно, но начался снегопад, поэтому я решила проехаться. Хоть и красиво, не хочется поскользнуться и сломать лодыжку в первый же день.

Я выдавливаю смешок и слышу, как на заднем фоне на другом конце провода болтают мои коллеги – отчетливый заразительный смех нашего дизайнера Мии, хриплый голос копирайтера Рори, распевающего колядки на ее потеху. Они тайком встречаются, я точно знаю, хоть и отрицают это годами.

По крайней мере не только я живу во лжи.

– Ох, Роуз, я весь зеленый от зависти и этому рад, – говорит Карлос. – Verde de envidia. В Дублине льет, как из ведра. Тут серо, хмуро, ужасно, слякотно и мокро. Даже дельфин впал бы в депрессию, увидев эту картину. Ну же, расскажи что-нибудь еще. Мне нужно вдохновение для этого проекта. Давай, опиши, что ты видишь прямо сейчас.

Я прикрываю глаза и хихикаю. Дельфин в депрессии? Это что-то новенькое, даже из уст Карлоса.

Я пытаюсь выглянуть в ветровое стекло, но понимаю, что даже если бы хотела рассказать правду, не могла бы – тонкий слой снега покрывает его, как одеялом. Так что я пользуюсь своим, всегда ярким, воображением.

– Я вижу милый побеленный домик, из трубы которого валит дым, – говорю я, и Карлос чуть не тает. – В очаге камина горит огонь, я даже с улицы вижу оранжевые языки пламени.

– Ох, ты меня убиваешь.

– Через сад к дому ведет элегантная дорожка из розового камня, хотя сейчас она, конечно, припорошена снегом. А кровля на домике соломенная. Снаружи ни звука, только редкое уханье совы и далекий шум прибрежных волн – море видно прямо с крыльца дома.

Я чувствую, как по щеке стекает слеза.

– Ого!

– Все идет по плану, Карлос, – вру я. – А теперь возвращайся к работе, дорогой. Я сюда приехала наслаждаться уединением, а не слушать про проект для Рэйни, без обид.

– Говорит женщина, которая взяла с собой ноутбук.

– Взяла. Что тут сказать? Возможно, я зайду в удаленку ради своего спокойствия. Пока вы все не ушли на праздники.

– Да, пока я еще тут. Мэйв и Ивонн все не дают мне покоя, спрашивают, куда ты поехала. И я еще наткнулся на другую твою подругу, Софи, еще и где – в банке. Она хотела забежать тебя проведать. Они не любопытствуют, просто переживают. Что им сказать?

– Скажи, что я сбежала из города с Брэдли Купером.

– Опять? Разве ты не то же самое говорила в том году, когда притворялась, что не получала их сообщения на праздниках?

– Может быть. Ох, не знаю, что им говорить, Карлос. Они же меня знают. Просто скажи им, что я дома и что напишу, как смогу.

– Ладно-ладно, я просто сверяю часы, – говорит он. – Мы все тебя любим, ты же знаешь?

– Знаю, – шепчу я, чувствуя, как глаза щиплет от слез.

– Хотел бы я телепортироваться в этот твой Донегол и обнять тебя крепко-крепко. Но ты прекрасно проведешь время, я это костьми чую.

Единственное, что я чую костьми, – это пронизывающий холод, но Карлосу я этого не озвучиваю.

Он о чем-то еще шутит, прежде чем повесить трубку. Я остаюсь наедине со скрипом дворников и нетерпеливым, тяжелым дыханием Джорджа.

Я роняю голову на руки, опершись на руль, и испускаю сдавленный крик, мечтая о том, чтобы все сказанное оказалось правдой. Машина стоит по направлению к Дублину, слой снега на дороге становится все толще, но я понятия не имею, куда еду. Мысль о привычной обстановке в моем уютном таунхаусе невыносима, ведь там мое сердце кажется как никогда пустым.

Я, не поднимая головы, вслепую тянусь к ключу и поворачиваю его в замке зажигания. Пора мне возвращаться домой, в мой серый, несчастный, слякотный город, но, когда двигатель вдруг плюется и чихает, прямо как у коттеджа полчаса назад, я резко вскидываюсь.

– Прошу. Только не это.

И потом он глохнет, тоже прямо как у коттеджа.

Я пробую еще раз, и происходит все то же самое. Сперва выстрел, потом чих, и двигатель глохнет. Ладони начинают потеть, хоть меня и трясет от холода, просачивающегося снаружи. Я произношу молитву. Настоящую, не придуманную: доказательство того, что я вот-вот поддамся панике.

– Бог любит Троицу? – говорю я Джорджу, он неуверенно подвывает в ответ. – Не бойся, все будет хорошо.

Я снова поворачиваю ключ, но в этот раз не происходит совсем ничего. Ни чиха, ни выстрела. Ничего.

Совсем ничего. Я пробую еще и еще. Но ничего не происходит.

Просто тишина. Потом скрип, который звучит неестественно. Ай.

– Это шутка какая-то? – шепчу я, стиснув руль. Дворники перестали работать, и теперь ветровое стекло накрывает снегом. Я стучу ногами – и чтобы выпустить напряжение, и чтобы согреться. – Пожалуйста, вселенная, ну дай мне передышку. Умоляю. Я все поняла, мне тут не место. Не заслужила уют коттеджа. Не надо было приезжать в Донегол на Рождество, но, пожалуйста, позволь мне уехать домой, где бы он ни был.

Я пытаюсь еще раз, но машина только скрипит, будто тоже на меня зла.

– Черт.

Я натягиваю пальто, схватив его с заднего сидения, и вылезаю на улицу, прямиком в снежную бурю; она больше не выглядит художественной, а кажется скорее настоящей проблемой. Когда я поднимаю капот, мне в лицо ударяет густой дым, обжигая глаза, и двигатель пышет жаром, хотя ехала я всего минуты две на тот момент, когда меня остановил звонок Карлоса.

Совсем нехорошо.

Да, я, конечно, разбираюсь в машинах, но поверхностно. Могу понять, что приключилось с двигателем, все-таки это в моей крови, но это… Это сверх моей компетенции.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – умоляю я, жалея о том, что купила самую дешевую страховку, в которую не входила помощь при поломке в дороге.

В конце концов, я живу в городе. Даже представитель страховой компании сказал, что это было бы пустой тратой денег. Тем более что по городу я почти никуда не езжу: от машины больше мороки, чем пользы, да и парковка дорогая.

В Дублине почти до любого места можно дойти пешком, или прыгнуть в электричку, или поймать такси, если нужно отъехать подальше. Здесь, в этой части Донегола, скорее всего, даже нет такси.

Я захлопываю капот, едва удерживаясь от того, чтобы по пути к пассажирской двери пнуть шину. Я выпускаю из машины Джорджа, и он радостно выпрыгивает мне навстречу.

– Я со всем разберусь, Джордж, не волнуйся, – говорю ему я, поглаживая его влажную шерсть, на самом деле пытаясь скорее убедить себя. – Я со всем разберусь. У нас есть всегда план Б или В, ну или какой там дальше.

Я цепляю поводок к ошейнику Джорджа, хватаю с торпеды свою сумочку и осторожно перехожу дорогу, направляясь в винтажную кофейню, чтобы обдумать свой следующий шаг.

Это розовое здание с вывеской, на которой золотыми буквами выведено «Выпечка и булочки Шона»; видимо, с моего последнего приезда тут сменился владелец. Я толкаю дверь, и старомодный колокольчик оповещает о моем приходе.

– Кажется, тебе не помешает выпить горячего. Да поскорее, – говорит седоволосый румяный мужчина за стойкой, и если бы мне пришлось держать пари, я бы поставила на то, что это Шон.

Я дрожу, когда меня окутывает горячее тепло. Тут пахнет крестовыми булочками и шоколадом, и этого достаточно, чтобы согреть мою душу, пусть и временно.

– Да, пожалуйста.

– Проблемы с машиной? – спрашивает он, и я киваю. – Я наблюдал за тобой и как раз собирался выйти спросить, не нужна ли помощь. А ты тут как тут. Наверняка на улице мороз?

– Да, вполне себе, – говорю я с вежливой улыбкой. Погода за окном все-таки была очевидна.

Я ни на секунду не верю, что он планировал покинуть свое теплое кафе, но его жест напоминает мне о том, как Чарли, ныне с уютом расположившийся в коттедже «У моря», остановился, чтобы мне помочь, а я самодовольно прогнала его прочь. В этот раз моих навыков оказалось недостаточно.

– Мне, пожалуйста, латте с корицей, – говорю я мужчине, который вытирает с окна конденсат. Из-под его рук раздается скрип, сквозь прозрачное стекло он смотрит, сощурившись, на мою машину, а потом, уперев руки в бока, качает головой. Я снимаю вымокшее насквозь пальто.

– Присаживайся, я принесу тебе кофе. И воды для собаки.

Я вдруг понимаю, что мы с Джорджем забрели, оставляя мокрые следы, в это милое кафе, даже не проверив, можно ли сюда с собаками, но вроде мужчина благосклонно отнесся к моему компаньону. В конце концов, других посетителей в кафе нет, так что жаловаться на меня некому.

– Держи, дорогая, горячий латте с корицей, – объявляет Шон минуту спустя и, в лучших традициях Донегола, отодвигает соседний стул и садится рядом. – Так что, чем могу помочь? Должен признать, я пеку отменные торты и булочки, но в машинах, к сожалению, совсем не разбираюсь. Но я знаком с человеком, который знает про машины все. Хочешь, позвоню ему?

– Ох, я не хочу никого беспокоить в такую погоду, – отвечаю я. На самом деле хотелось бы хоть секунды покоя, чтобы остаться наедине с мыслями и насладиться кофе, прежде чем разбираться с тем, как мне выбираться из Донегола.

Шон хмурится.

– Сама собралась машину чинить? – спрашивает он.

Я смеюсь над его интонацией. Было очень похоже на моего отца.

– Хотелось бы, – говорю я, обхватив высокий стакан с кофе обеими руками. – Я на самом деле неплохо разбираюсь в машинах, но не на таком уровне…

– Давай все-таки позвоню другу, он посмотрит, – говорит он, посмеиваясь, и достает телефон.

– Ну, если ему не сложно… Я буду навеки благодарна.

– Наслаждайся своим кофе, дорогая. Мы со всем разберемся, не волнуйся. Ни о чем не переживай, – говорит он и уходит, подпирая ладонью спину.

Я смотрю, как он исчезает в другой части кофейни, а потом бросаю взгляд на часы над дверью и в отчаянии прикрываю глаза. Уже почти четыре часа дня. Ни один механик не возьмется смотреть сегодня мою машину, а уж о том, чтобы вернуться на дорогу, вообще речи быть не может.

Я чувствую, как изнутри поднимается волна паники, щекоча кожу, и учащается дыхание. Шон за стойкой ходит взад-вперед, но его слов я не слышу из-за нарастающего в ушах шума: первый признак приближающейся панической атаки.

Я не могу. Не позволю. Я держу себя в руках. Все под контролем. Я владелица бизнеса, дома, успешная женщина. Я не буду истерить из-за того, что застряла в своем родном графстве в снегопад и мне негде остановиться, а со мной собака, которая на меня рассчитывает. Так?

– Все решено, он уже едет, – говорит мне Шон, широко улыбаясь желтоватыми зубами. – Не поверишь, он был неподалеку. Приехал к мяснику купить кое-чего на ужин. Он как раз был на кассе, когда я позвонил, так что приедет буквально через минуту.

– Спасибо. Так быстро.

– Мы здесь живем спокойно, но, если нужно помочь ближнему, пойдем на все, – говорит он. – Не хочу тебя обнадеживать, но если уж Расти Куинн твою машину не починит, то не починит никто…

– Расти Куинн? Вы сказали… Расти Куинн?

– Да, моя дорогая.

– А других механиков тут нет?

– Вы знакомы? – удивленно спрашивает Шон, а потом его лицо меняется. – Не обижайся, но на местную ты не похожа. У нас дам в таких платьях не водится, и я заметил твои дублинские номера, так что подумал…

– Я и не местная. Ну, в каком-то смысле, может. Я родилась в…

А потом уже слишком поздно.

Над дверью звенит колокольчик, объявляя, что у нас гости, и как только Расти меня видит, челюсть у него отвисает.

– Не очень далеко ты уехала, Розочка? – говорит он, хитро улыбаясь, и сердце у меня колет. Давно меня никто не называл моим подростковым прозвищем, и меня омывает волной ностальгии.

– Не волнуйся, – подмигивает он. – Мы все решим. Давай ключи, я пойду взгляну.

* * *

– Про эту собаку ты писала? – спрашивает Расти, вернувшись через несколько минут.

Его грубый голос сразу успокаивает.

– Мы с тобой нормально не поговорили там, в коттедже. Не думал, что тебе нравятся собаки, – говорит он, присаживаясь рядом.

Он склоняет голову набок, словно только сейчас видя меня по-настоящему, будто наша прошлая встреча в коттедже была понарошку или вообще не случилась. Я натягиваю платье на колени и выпрямляю спину.

– Я тоже, но люди меняются, – тревожно встречаюсь я с ним взглядом. Я чувствую, как у меня трясется губа и подрагивают колени, когда я возвращаюсь мыслями к прошлому. – Все мы меняемся, Расти, разве нет?

Он прикусывает губу и медленно кивает, затем отводит взгляд. Могу поклясться, я вижу, как под козырьком синей, замасленной кепки у него поблескивают глаза.

– Меняемся, милая, но только если приходится или захотим, – говорит он, снова взглянув на меня. От вида его знакомых глаз тянет в груди. – Некоторые из нас уникальны, и было бы грешно измениться кому-то с таким искренним сердцем, как твое.

– Спасибо, – выдавливаю я.

– Как ты? Знаешь, я столько раз хотел тебе позвонить, но все…

– Ты мой кузен, Расти, ты за меня не в ответе. Жизнь ведь продолжается, – шепчу я, припоминая, сколько раз я слышала эти слова после смерти Майкла. – Я как-то справляюсь. Наверное. Просто в Рождество становится совсем невыносимо, прибивает к земле, так что лучше я буду одна, чем портить всем вокруг настроение.

Он качает головой, не отводя взгляда.

– Просить о помощи нормально, Роуз, – и его голос тоже звучит нетвердо. – Всем нам она порой нужна. Я говорил тебе, звони в любое время. Я так обрадовался, что ты попросила остановиться в коттедже, но потом… В общем, ладно, давай про машину.

– Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы, Расти, – говорю я. – Не надо было сюда приезжать. Я в своем репертуаре, пыталась быть романтичной и спонтанной, думала, что лучше проведу Рождество здесь, чем как обычно, в Дублине, вдали ото всех. Но я ошибалась. Видимо, не судьба.

Расти наклоняется ближе, упирается локтями в стол, и я чувствую запах табака и мяты, который тут же переносит меня в детство. Он выглядит так же, как когда-то давно мой отец.

– Я знаю, как сильно тебе тут нравится.

Я глубоко вздыхаю.

– Да, это правда.

– Я бы предложил тебе на ночь остаться у нас, но дома все не очень спокойно… и это еще мягко сказано.

– На ночь? В смысле на ночь?

Он смотрит на меня так, будто я чего-то не понимаю.

– У тебя генератор полетел. Как и предполагалось.

– Ага, – киваю я. Мне нравится, что мы с Расти снова, как в старые добрые времена, обсуждаем машины. Не нравится только, что он не сможет починить все так быстро, как мне бы хотелось.

– Ну, сегодня я уже запчасти точно не достану, – говорит он. – Так что, похоже, юному Чарли придется потесниться хотя бы на сегодняшнюю ночь.

– Нет.

Моя голова непроизвольно качается из стороны в сторону, и я в ужасе смотрю на Расти.

– Да.

– Ни за что, Расти. Правда, это нечестно, – я вскидываю руки, словно защищаясь. – Я не хочу снова его беспокоить. Моих проблем ему еще не хватало, он ведь, очевидно, приехал сюда побыть один.

– Но…

– И что бы сказала Марион? Если бы узнала, что я решила остаться вопреки ее словам? Она даже обсуждать это не хотела, – продолжаю я. – Она тебя распнет. Нет. Честное слово, я лучше буду спать на снегу, чем доставлю тебе какие-то проблемы. Не преувеличиваю.

Он откидывается на спинку стула и заливисто хохочет.

– Знаешь, Роуз, я тебе верю, – говорит он. – Ты, как и я, Куинн. Упрямая, как осел. Но коттедж принадлежит мне, а ты – часть моей семьи. Так что если я говорю, что ты остаешься там ночевать, пока мы не приведем машину в порядок, то так и будет. И никто, ни Чарли, ни даже Марион, мне не указ. А теперь допивай, и я отвезу тебя в коттедж.

Марион так и не простила моей семье ту крупную ссору после смерти бабушки Молли и долгих разбирательств, кому должен отойти коттедж. Папа сказал ей, что для постороннего человека она много на себя берет. Вежливостью он не отличался, и Марион, очевидно, затаила обиду. Я даже не присутствовала при дележе имущества, но ее реакция на мое появление доказала: она все равно на меня зла.

– Что-то я не уверена на этот счет, – бормочу я.

Расти только пожимает плечами.

– Ну, дорогая, боюсь, выбора у тебя нет. Так что прикупи еды, выспись, а завтра мы снарядим тебя в дорогу. Постараюсь как можно скорее.

Я пытаюсь придумать какой-нибудь альтернативный вариант, но в этот раз у меня нет запасного плана. Жаль слышать, что у Расти с Марион проблемы дома, но это неудивительно, все-таки я видела сцену в коттедже.

– Ладно, разве что на одну ночь…

– На одну ночь, – соглашается Расти. – А теперь собирайся, пора ехать, пока снег еще сильнее не повалил. А то, кажется, нас ждет настоящий шторм.

– Если Марион об этом узнает, тебя дома будет ждать шторм похлеще, – говорю я. Мы переходим дорогу, направляясь к пикапу Расти.

Он просто хмыкает и качает головой.

– Твоя правда, Розочка. Хорошо же ты нас знаешь. Слишком хорошо.

Глава четвертая
Чарли

Телефон у меня стоит на беззвучном.

Жестоко, знаю, но она названивает каждые пару минут.

Мы уже обсудили, что в этом году она не будет готовить индейку на Рождество, потому что ее подруга Мэри вегетарианка. Она думает, что и сама станет с сегодняшнего дня вегетарианкой, но кусочек ветчины за ужином может и съест.

Потом обсудили ее новый гель для душа. Она обожает ягоды, поэтому, естественно, обязана была мне набрать и рассказать, что купила сегодня ежевичный гель и что пахнет он восхитительно. Я пообещал, что, если увижу в Донеголе гель с запахом ежевики, обязательно ей куплю.

Потом она спросила, скучает ли по ней Макс. Слышал ли я что-нибудь от Ребекки. Сказала, как была бы рада, если бы Рождество Ребекка провела со мной.

Боже, а как бы я был этому рад.

Надеюсь, я не слишком эгоистичен. Пожалуй, слишком.

Я обожаю Хелену. Но просто мне нужно сейчас немного побыть в тишине. Хочу послушать тиканье часов, храп пса, классическую музыку или как ветер снаружи гонит поземку, хочу забыться и прогнать пожирающую меня боль.

Даже не так. Я просто хочу остаться в тишине и обдумать все повороты судьбы, которые привели меня сюда. Как до этого дошло? Что я в Донеголе встречаю Рождество со своей собакой? Как моя, казалось бы, идеальная жизнь превратилась в такую?

Я скучаю по дочери. По ощущению того, как ее ладошка лежала в моей руке, как она смотрела на меня снизу вверх. По тому, как забирал ее из школы и слушал, как прошел ее день. Скучаю по истерикам и тому, как она заявляла матери одно, а мне – другое, чтобы получить желаемое.

Я хочу, чтобы она была в моей жизни.

Но эти желания, эти потребности отходят на второй план, когда вдруг заявляется хозяин коттеджа, Расти. Он выглядит смущенным и просит об одолжении. Всего на одну ночь, честное слово.

– Нет-нет, я совсем не против, – говорю я, чувствуя, как тянет в желудке и гудит голова. Лучше бы он, конечно, зашел внутрь: все тепло устремляется из коридора в открытую дверь, но он настаивает, что не может задерживаться.

– Я очень признателен, Чарли. – В его бороде запутались снежинки. – Мне так же неудобно от этой накладки, как и тебе. Ну, почти… Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он и вправду выглядит очень виноватым.

– Если только на ночь, то уверен, мы справимся, – говорю я. Расти дует на ладони, пытаясь согреться. – Вы уверены, что не хотите зайти?

– Не могу. И так уже домой опаздываю.

– Ладно… Я осмотрелся тут, и ваша жена, конечно, права: домик на одного человека. Тут только одна кровать, так что я…

– Роуз настаивает, что поспит на диване, – твердо говорит он, и, кажется, он не в настроении спорить. – Она очень понимающая, и ей очень неловко, уверен, ты можешь себе представить. Я ей пообещал, что завтра машину починю, а если нет…

Он замолкает и смотрит через плечо, на пикап, где на переднем сидении сидит Роуз, уставившись в одну точку. Снегопад набирает силу. Я совершенно ничего о ней не знаю, но все же мне жаль ее. Снова.

– Все в порядке, на ночь ничего. Но после… – говорю я ему, но Расти выглядит как человек, которому так же сильно, как и нам, не помешали бы покой и тишина. – Слушайте, мы справимся. Совсем не проблема. Давайте помогу ей с багажом. Все в порядке, это всего на одну ночь.

Так и слышу снова в голове голос моей бывшей, Клод.

Да, помоги даме с багажом. Притворись, что все в порядке, хоть это не так. Ни за что не признавайся в своих истинных чувствах, Чарли. Не говори, что хотел один побыть. Твои проблемы не важны, только проблемы других.

Макс лает куда-то в сторону Роуз, и я вдруг замечаю огромный пушистый клубок, беснующийся рядом с ней на переднем сиденье.

Ох.

– Да, тут еще такое дело, вот, собака, – говорит Расти. – Слушай, я бы правда их поселил у себя, но если честно… Это меньшее из двух зол. Я прослежу, чтобы тебе все компенсировали. Сегодняшнего дня в чеке не будет. Ладно? Это всего на одну ночь.

– На одну ночь, – эхом отзываюсь я и подталкиваю Расти прочь от дома, в сторону машины и женщины, которая, я полагаю, так же сильно озадачена происходящим, как и я. Хоть я и пытаюсь это скрыть.

Знаю, что вообще-то я сам сегодня предложил нам остаться в коттедже вдвоем, но теперь, когда это и вправду случилось… Скажу только, что не так я представлял свой отдых. Особенно первый вечер. Я только собирался укладываться: растопил как следует камин, налил бокал красного вина и принял сложное решение выключить звук телефона, чтобы никто не беспокоил.

Ты сам виноват, Чарли. Так тебе и надо за то, что всегда пытаешься всех спасти. Таким на работе заниматься надо.

Я снова слышу Клод, и от этого еще сильней хочется избавиться от жалости к себе и достойно справиться с непредвиденными обстоятельствами, омрачившими начало отдыха.

– Простите меня, пожалуйста, – говорит мне Роуз, когда уезжает Расти, и мы вдвоем остаемся стоять посреди гостиной, наблюдая, как наши собаки осторожно принюхиваются друг к другу. Места немного, едва хватает для двух диванчиков, усыпанных подушками с цветочным принтом, кофейного столика со стопкой журналов и телевизора в уголке, расположившихся на отделанном старомодной терракотовой плиткой полу. – Я даже говорить не буду. Ни слова не произнесу, если вам так будет легче.

– Я не жду, что вы будете молчать.

– Мне просто надо отдохнуть и отогреться, Расти завтра починит мою машину, и я тут же уеду, – говорит она, пытаясь звучать беззаботно. – Притворитесь, что меня тут нет, если можете. Потому что я и сама в шоке от ситуации.

Притвориться, что ее нет. Как же. Она выглядит, словно прибыла из середины прошлого века, а вокруг нее носится огромная черно-белая собака.

– Вы голодны? – спрашиваю я, зная, что такого поведения ждала бы от меня покойная мать. – Я купил базовые продукты: рис, курицу, овощи. На сегодня точно хватит. Вы угощайтесь, а я пойду наверх, в спальню, чтобы не мешать.

На ней все еще то самое ужасно грязное пальто, которое, пожалуй, на этом этапе спасет уже только химчистка (если не мусорка), хотя выглядит оно очень дорого. Она кажется взъерошенной, и по ее тяжелому вздоху я понимаю: от ситуации ей так же тяжело, как и мне, если не больше. Я чувствую, что она переживает какие-то невероятные душевные терзания и пытается, как может, это скрыть.

– Я… Спасибо. Я не голодная, но спасибо, – говорит она, наконец снимая пальто. Наши глаза встречаются, и я вдруг вижу в этом мимолетном взгляде боль, засевшую в ней где-то глубоко.

– Я как раз собирался что-нибудь приготовить, – снова говорю я. Кажется, будто она вот-вот заплачет.

– Я не буду, спасибо, – шепчет она. – Мне ужасно стыдно, что пришлось вас снова побеспокоить. Вы очень добры.

Мы стоим перед растопленным камином, где-то в отдалении тикают часы, снаружи шумит ветер, и темнота зимы в Донеголе укрывает все толстым одеялом. Роуз выглядит даже бледнее, чем прежде, и совсем не так уверенно, как при первой нашей встрече на обочине. Кажется, она не сильно младше меня. И что-то мне подсказывает, что она хотела побыть здесь одна так же сильно, но вот почему – мне неизвестно.

– Это особенное место, – говорит она, оглядываясь. – Вам здесь непременно понравится.

Я хочу поинтересоваться, бывала ли она тут раньше, но боюсь, что этот вопрос может напомнить ей о причине, по которой она сюда приехала, и спровоцировать эмоциональную реакцию.

Кажется, мы, даже если бы и старались, не могли бы выглядеть более непохожими друг на друга. Роуз яркая, цветная, но мыслями далеко отсюда. А я кажусь себе блеклым и приглушенным в серой футболке и джинсах, с чересчур отросшими темными волосами и босой. Если я рок-н-ролл, то она – свинг джаз, по крайней мере снаружи. Рядом с ней я чувствую себя даже неряшливей, чем обычно.

– Вы присядьте. Я повешу пальто, – говорю я, понимая вдруг, что должен был предложить это сильно раньше.

Она отдает мне пальто. Садится. Потом снова встает.

– Вы не будете против, если я схожу в душ? – шепчет она. – Я до костей продрогла. Видите ли, моя машина сломалась, и…

– Да, Расти рассказал, – перебиваю я, чувствуя по ее тону, что она уже устала об этом говорить.

Она виновато улыбается.

– Я просто… пойду помоюсь.

– Конечно. Ванная справа по коридору, но вода быстро становится холодной, имейте в виду, – говорю я, но она, кажется, знает, куда идти.

Я слышу, как закрывается дверь, и, прихватив бокал вина и книгу, отправляюсь наверх, в спальню. Ужин приготовлю позже. Не так я планировал провести вечер, но я справлюсь. Я открываю книгу и пытаюсь читать под неярким светом торшера с патлатым абажуром. Макс уже сопит у меня в ногах, прогнув пружины матраса.

«Такое вот Рождество»[3], – пою в голове я.

Соберись, Чарли, говорю я себе. И не такие ситуации в жизни случались.

Я закрываю книгу почти тут же и глубоко вздыхаю. Неидеально, но по крайней мере у меня еще есть кухня, там тоже можно спрятаться от гостьи-незнакомки.

Я предложил ей поесть. Она отказалась.

Просто не буду до утра попадаться ей на глаза. Вряд ли это будет очень сложно.

Глава пятая
Роуз

Да. Неловко.

Я раздеваюсь в тишине крошечной ванной, где скрипит слив бачка, занавески с цветочными принтами и деревянные полы. Боюсь лишний раз шуметь, чтобы не потревожить главного гостя коттеджа.

Он кажется милым.

Немного неловкий и заросший, но все равно красивый: полные губы, точеные скулы и мужественные черты лица. Не то чтобы мне было до этого дело.

Вежливый, пожалуй, но так смотрит своими голубыми глазами, будто несет невыносимую ношу. Может, так и есть? Он пил вино и читал книгу, сидя у камина со своей собакой, а тут заявилась я и все испортила.

Какой ужас.

Я захожу в кабинку и выворачиваю ручку на максимум: знаю, что у меня не так много времени, прежде чем закончится горячая вода. Я даже спустя столько лет об этом помню и улыбаюсь этой мысли. Многих бы такое раздражало, но для меня это еще одна черта характера домика, который я так люблю.

Могу поспорить, что Чарли будет беситься. Он кажется одним из тех людей, у которых в жизни все по полочкам. Ну или я делаю преждевременные выводы, основанные на первом впечатлении. Да нет, могу поспорить, что права. Наверняка он уже на кухне стол накрыл под свой ужин, продумав с точностью, что будет сегодня есть.

В чем-то он похож на итальянца, хотя акцент выдает жителя Белфаста, и я пускаюсь в пространные мысли о том, что ему по наследству передали какие-то старинные семейные рецепты, которыми он никогда не поделится с кем-то вроде меня.

Стоя под горячей водой и чувствуя, как меня наконец окутывает тепло, я задаюсь вопросом: как все это вообще произошло? Как будто я оказалась в каком-то фильме-катастрофе, и режиссер вот-вот закричит «снято», и все закончится. Или, может, все это просто дурной сон? Вода становится ледяной, напоминая мне о реальности.

Да-да, Роуз Куинн. Ты правда в коттедже покойной бабушки Молли, впервые за долгие годы, еще и с каким-то незнакомцем, хоть и планировала закрыться на семь замков и никому не показываться на глаза, пока не закончатся праздники.

Я выхожу из душа, слыша, как надо мной скрипят половицы. Домику уже лет сто, и я прямо-таки представляю, что сказал бы папа, будь он здесь.

Будь он мой, я бы уже отремонтировал душ. И двери промаслил. И обставил тут все совсем по-другому. У Марион нет вкуса. Только и может, что языком молоть, да все впустую.

В животе урчит, и я быстро вытираюсь насухо. Полотенца мягкие и теплые, и я словно снова маленькая девочка, приехавшая сюда на осенние каникулы.

Бабушка Молли готовила на плите супы и рагу и что-то пела себе под нос. А потом звала к себе попробовать угощение, и каждое блюдо было вкуснее предыдущего.

Я целый день нормально не ела и, хоть и сказала, что не голодна, на деле за хороший ужин могла бы и убить.

Остановившись, я осматриваю себя в запотевшем зеркале.

Как я так вляпалась. Это место кишит счастливыми воспоминаниями. Как тут забыть и жить дальше? Так бы и пнула себя за то, что принимаю необдуманные решения.

Я слишком спонтанная, знаю, и если на работе это скорее плюс, моя изюминка, которая помогает креативной деятельности, то в личной жизни я просто бреду, словно увязнув в жидком янтаре, перебираясь из одного дня в другой, потерянная в тумане скорби и притворства.

Но это Рождество… если я только смогу его пережить, это будет очередное событие, которое удалось мне без Майкла. Я смогу сфокусироваться на этом и других хороших вещах. На прекрасных друзьях: Карлосе, Мэйв, Ивонн. Мы ходим на горячую йогу, в книжный клуб, проводим вечера перед телевизором с вином и сырной тарелкой, по выходным гуляем. Иногда даже ходим в горы. У меня отличная работа, милый дом.

Нужно просто научиться справляться с Рождеством.

Я стираю с небольшого квадратного зеркала над раковиной конденсат и провожу пальцами по дорожкам, которые оставила на щеках тушь. Уверена, что за последние годы слезы оставили на коже борозды. С каким нетерпением я жду того дня, когда мое сердце сможет раз и навсегда обрести покой.

Думая о Майкле, я замечаю на полке одеколон Чарли и, не в силах удержаться, нюхаю крышку.

Запах древесный, Чарли так и пах, но сердце почему-то сжимается от мысли, как непохож этот запах на одеколон Майкла, теплый, знакомый, фруктовый. Все еще мужественный и привлекательный, но…

Господи.

Я закрываю глаза, вдыхая запах, и понимаю вдруг, как ненормально себя веду. Я закрываю флакон и ставлю обратно. Что я вообще творю?

Майкл умер, его уже не вернуть. И это не моя вина. Не моя.

Я буду повторять эти слова до тех пор, пока сама в них не поверю, пусть даже это займет всю жизнь.

Неважно, как утешала меня Эвелин, мать Майкла, сколько разговоров было с сестрой и друзьями, все равно я постоянно думаю о том, а что было бы, если…

Я слышу, как над моей головой снова скрипят половицы. Интересно, чем там занимается Чарли? Застрял наверху с книжкой и вином, хотя должен был наслаждаться коттеджем и одиночеством.

Все его вещи аккуратно лежат на полочке под окном. Увлажняющий крем, мыло для лица, гель для душа – все одного бренда органической косметики – и влажная бамбуковая зубная щетка, который он уже, кажется, пользовался.

Я собираюсь еще немного порыться в его вещах, как меня останавливает лай с другой стороны двери.

– Сейчас приду, Джордж, – громко шепчу я, но от звука моего голоса он принимается лаять еще громче. – Сейчас, Джордж. Две минуты. Хороший мальчик.

Но лай не стихает.

Ну же, пожалуйста, Джордж.

Я быстро вытираюсь и слышу, как закрывается дверь: наверное, в кухню. А говорил, что будет в спальне, чтобы не мешать. Как мне теперь пробраться в гостиную? Вся моя одежда осталась там, на диване!

И Джордж никак не прекращает лаять. К хору присоединяется и собака Чарли, так что ждать больше нельзя. Надо рвануть вперед и прекратить этот балаган. Я справлюсь.

Дверь в кухню слева, а в гостиную – справа, и спальня вверх по узкой деревянной лестнице у входной двери. Не думала, что он так скоро спустится.

Я поворачиваю ручку двери в ванную, которая всегда, что бы ты ни делал, громко щелкает, и Джордж неуклюже напрыгивает на меня, обдавая горячим, слюнявым дыханием. Держась как можно отчаяннее за полотенце, я пробираюсь мимо них с Максом, который теперь радостно бегает за своим хвостом и восторженно подвывает. Дверь в кухню, слава богу, закрыта.

Я на цыпочках крадусь по коридору, оставляя, вероятно, мокрые следы, открываю дверь, заныриваю в гостиную и беру с собой Джорджа, чтобы уменьшить градус шума.

Получается. Никакого больше лая.

Потеряв из виду друга, коричневый с белым спрингер-спаниель Чарли успокаивается, я намереваюсь переодеться в свою огромную и мягкую флисовую пижаму, идеальную для зимних вечеров.

Кажется, пахнет жарящимся на сливочном масле чесноком…

Я такая голодная, что готова расплакаться. Присев на диван, задаюсь вопросом: не включить ли мне, чтобы отвлечься, телевизор? Приготовлю что-нибудь себе, когда он закончит. Да, так я точно подумаю о чем-нибудь другом и успокою желудок. У меня в сумке две банки, одна с пастой в томатном соусе, другая с острыми колбасками, которые Джордж обожает так же, как и я. Знаю, что нельзя, но все равно, когда ем сама, даю ему немножко.

Так и представляю Чарли на кухне.

В его меню уж точно нет макарон в консервной банке. Он босой и в джинсах, каким я его видела раньше, с растрепанными длинными волосами и в очках с черепаховой оправой, бросающих на лицо небольшую тень. Наверняка он попивает вино, осторожно помешивая в сковородке свой кулинарный шедевр, и прекрасно пахнет одеколоном, пока я сижу тут и жду, когда этот день закончится.

Хотя бы немного подождать, да. Пока он не уйдет наверх, а потом я наскоро сколочу свой нехитрый ужин и, надеюсь, быстро усну у камина.

Тут я слышу музыку. Классическую музыку. Я удивленно качаю головой.

Шопен? Чарли, ты полон сюрпризов.

Интересно, кем он работает? Выглядит, конечно, как рок-звезда, но с таким музыкальным вкусом и склонностями к организации пространства, могу поспорить, он бухгалтер или учитель. Хоть он и пробыл в этой комнате один несколько часов, все вещи остались на прежних местах. Идеальный порядок.

Я оглядываюсь. Ботинки валяются на полу, пальто перекинуто через спинку дивана, небольшой чемодан лежит открытым, словно зевает, а на подлокотнике кресла растянулось мокрое полотенце.

Интересно, пытается ли он так же меня рассмотреть. Пожалуй, нет. Выглядит слишком уж занятым.

В щель под дверью пробивается восхитительный аромат специй и, хоть голод и угрожает прикончить меня, я расчесываю мокрые волосы, завязываю их в пучок и включаю телевизор, чтобы отвлечься от мыслей, почему Чарли приехал на Рождество в коттедж «У моря».

Какой бы ни была причина и кем бы он ни был, я, наверное, никогда этого не узнаю.

Скорей бы наступило утро, чтобы я уже оставила его в покое. Но что же мне делать дальше?

Если честно, понятия не имею.

8 дней до рождества

Глава шестая
Чарли

Первое раннее утро я провожу с Максом на природе, на ветреном пляже бухты Баллихьернан; мне, к удивлению, удалось отлично поспать и хорошо позавтракать. Я даже почти забыл, что не один в коттедже.

Я иду по пенной кромке воды, волосы треплет ледяной ветер, и вдруг я понимаю, что сожалею о том, что так долго откладывал эту поездку. Уже время и отдаленное место делают то, на что я надеялся. Я хотел встретиться со своей новой реальностью лицом к лицу. Со своими страхами тоже. И хоть я не хочу переворачивать страницу завершенной главы своей жизни и делать вид, будто ее никогда не было, мне нужно хотя бы попробовать себя простить. Нужно самому прислушаться к тем советам, которые я раздаю клиентам: Нил так и сказал, когда отправил меня сюда.

Нил был со мной с тех пор, как я себя помню. Мы вместе учились в младшей и старшей школе, даже в университет поступили вместе. Теперь он мой бухгалтер, и, несмотря на то что я вечно подкалываю его насчет пословиц и поговорок, я бы заскучал, если бы он перестал их использовать.

– Мне мотивационные цитаты не нужны, дружище, – сказал я, когда он приехал сообщить о том, что коттедж мой на Рождество. Он был в ударе, говорил что-то банальное, что, мол, держаться за злость – это как держать в руках горящие угли и ждать, что обожжется кто-то другой.

– Я, спасибо, и так уже ходячее клише – лекарь душ, не могущий вылечить себя самого.

– Брошенный бывший муж, встречающий Рождество в одиночку, – добавил Нил.

– Мы не были женаты, – напомнил я.

– Мозгоправ, который не может вправить себе мозги, – сказал Нил, попивая на моей кухне пиво.

– Так сойдет, – ответил я, зная, что эти его приколы – всего лишь попытка вытащить меня из уныния. – Я съезжу в Донегол, отвлекусь от всего, если ты думаешь, что это мне поможет, но на этом все. Это последнее Рождество, когда я от кого-то прячусь. После жизнь будет продолжаться как обычно, что бы это ни значило.

Он протянул мне кулак, чтобы стукнуться, и я закатил глаза. Я Нила обожаю и ни за что на свете бы его не поменял, но, на мой вкус, он прошел слишком много курсов, где учили как «достучаться до других» и «мыслить нестандартно». Когда с разницей в год умерли мои родители, каждый от душераздирающей борьбы с раком, он был первым, кто пришел мне на помощь. И теперь, когда Ребекка уехала далеко-далеко, он звонит мне каждый день. Он молил меня взять Хелену и приехать провести Рождество с ним и его семьей, но я не хотел злоупотреблять его щедростью.

– Съезди, проветри голову, чемпион, – сказал он мне, когда я на его приглашение ответил, что собираюсь сбежать в Донегол. – Иногда, чтобы сделать омлет, нужно разбить пару яиц.

За это я посмотрел на него очень, очень выразительно.

Возвращаясь в коттедж, я жду, что Роуз уже будет собрана и готова к отъезду, но занавески в гостиной все еще задернуты. Оттуда не доносится никаких признаков жизни. По крайней мере, пока ее собака не начинает лаять, как сумасшедшая, почувствовав, как мы с Максом идем по коридору.

Время уже перевалило за девять, а она до сих пор не встала?

Еще эта собака проклятая. Выглядит большой и медлительной, а лает так, что мертвого разбудит.

– Джордж, хватит, малыш. Тише, – слышу я шепот Роуз, остановившись у двери в гостиную. – Ты разбудишь Чарли и Макса. Рано еще так шуметь.

Рано?

Обычно к этому времени я успеваю сделать половину рабочих дел. Мне крикнуть ей «с добрым утром»? Спросить, как спалось? Что вообще принято делать в такой невероятной ситуации? Я кашляю, чтобы она поняла: я рядом. Потом на всякий случай кашляю еще раз. Ужасно странное ощущение.

Вчера поздно вечером я слышал, как она возилась на кухне, готовила – судя по оранжевым пятнам, которые я обнаружил на плите, какую-то пасту с соусом, но сегодня утром дом был безмолвен и тих.

Интересно, она так же нервничает, как и я?

Я кашляю еще разок. Иногда мне нравится делать вещи по три раза. Порой я переживаю о том, что слишком много времени провожу с Нилом: это его привычка делать все по нескольку раз, на удачу.

Макс сперва наворачивает вокруг меня круги, а потом отряхивается, вынуждая меня броситься за полотенцем, которое я оставил у двери. Я быстро его вытираю, потом снимаю шерстяную шапку и черный дождевик, и, присев на ступеньки, снимаю ботинки и вымокшие насквозь носки.

Мы проходим дальше, чем я планировал, оставив пляж, прогуливаемся по деревне, наслаждаясь видами и звуками крошечной главной улицы, украшенной гирляндами в виде снежинок и старомодных лампочек, натянутыми зигзагом между фонарями.

Эти украшения, наверное, мои ровесники. Многое в этом городке словно застыло во времени, и я даже не могу понять, из какой он эпохи, но, пожалуй, именно поэтому он выглядит таким сказочным. Люди здесь живут ради приятельского разговора, добрососедской помощи, надежного друга, готового выслушать. В таких местах, как здесь, можно увидеть мужчин, курящих трубку у паба, под мышкой у них зажата газета, а беседа идет о том, как решить мировые проблемы. Жизнь здесь медленнее, и я собираюсь насладиться каждой секундой.

По дороге в коттедж, когда я шел вдоль реки, над моей головой пролетела малиновка, так близко, будто хотела сесть прямо на макушку. От неожиданности я даже подпрыгнул, осознав в тот момент, что я все еще жив, хоть порой и закрадываются сомнения.

Это знак того, что близкие рядом,

напомнила мне Хелена, когда я отправил ей фото птички, устроившейся на дереве на берегу.

Вот бы ты был рядом,

написала она и добавила плачущую рожицу. Меня это чуть не убило.

Скоро увидимся,

ответил я, а потом ждал, пока малиновка улетит.

Я остановился в кофейне Шона, который поведал мне печальную историю о машине Роуз и о том, как он спас ситуацию, позвонив Расти, лучшему механику в этой части страны. Должно быть, в этом местечке вообще ничего не происходит, раз эта история возбудила в Шоне такой интерес. По крайней мере, больше ему рассказывать было не о чем.

– Она от чего-то бежит. Или от кого-то, – сказал мне Шон, скрестив на груди руки. – Держится молодцом, но взгляд какой-то грустный. Она умненькая и симпатичная, да и доброжелательная, но я точно знаю, когда человек от чего-то бежит. Помяни мои слова.

– Разве не все мы от кого-то бежим, Шон?

Я позволил ему продолжать болтать и делать собственные выводы, параллельно занимаясь тем же самым. Несмотря на рассуждения Шона, у меня насчет Роуз была своя теория, и многое в ней опиралось на мой профессиональный опыт, я ведь годами выслушивал о проблемах других людей.

Она скрывает что-то серьезное, да, это наверняка. Сюда она приехала неспроста, но так сразу не поймешь. Она кажется рассеянной, и ее словно окружает аура хаоса.

Как минимум, она неряха. Ладно еще остатки соуса на плите, но то, как она сложила обратно сковородки, кого угодно свело бы с ума.

А еще она громкая и даже этого не осознает. Для человека, который совершенно не умеет попадать в ноты, она ужасно много напевает. Я сам не Паваротти, но черт, я со второго этажа ее слышал, когда вчера ложился спать.

Я все еще стою в коридоре и думаю о нашем недолгом совместном быте в коттедже, когда Роуз вдруг открывает дверь в гостиную и застает меня на середине мысли. На ней мягкая пижама, которая была бы кстати где-нибудь в Антарктике, а ее густые темные волосы собраны на голове в прическу, которую Хелена называет «ананас».

– О, доброе утро, – давлюсь словами я. – Простите, не хотел вам мешать. Просто выходил погулять.

– Доброе, Чарли, – отвечает она, направляясь в сторону ванной вместе с преданным товарищем. – Надеюсь, скоро за мной приедет Расти и я оставлю вас в покое. Еще раз спасибо, что разрешили остаться.

С громким щелчком она закрывает дверь ванной, оставляя слюнявый меховой комок гавкать снаружи.

– Хотите кофе? – стараясь перекричать лай, спрашиваю я, но она не слышит.

Я украдкой заглядываю в гостиную и потираю лоб ладонью: она выглядит так, будто по ней прошлось небольшое торнадо.

На терракотовой плитке пола валяются два журнала, покрывала и подушки. Чемодан распахнут настежь, не оставляя простора воображению, а что это на кресле? Набитая косметичка? Я закрываю дверь и пытаюсь забыть обо всем, что сейчас видел. Скоро она уедет, и этот домик наконец-то станет моим.

– Пойдемте, Макс, Джордж, – говорю я собакам. – Хотите же погулять во дворе?

Макс прыгает в сторону кухни, но Джордж совершенно игнорирует меня, грустно стекает на пол и, уложив голову на лапы, преданно ждет Роуз у двери в ванную. Ну, что ж, он кажется таким же неприступным, как и его владелица.

Надеюсь, скоро приедет Расти и тогда я наконец смогу расслабиться.

Глава седьмая
Роуз

Следующий час я намеренно избегаю Чарли и, устроившись в гостиной с чашкой кофе и Джорджем, смотрю в окно. Когда уже приедет Расти и спасет меня?

– Рапунцель-Рапунцель, спусти свои волосы, – бормочу я собаке. Я и вправду чувствую себя пленницей. Чарли на кухне, слушает в наушниках какой-то подкаст или что-то вроде, но могу поспорить, что он охотнее бы устроился тут, у камина. Я его приглашала, но он вежливо отказался.

Пока мы умудрились обсудить следующие вещи: погоду (вроде должно еще больше снега выпасть)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

All I Want for Christmas is You (англ. – Все, что мне нужно на Рождество, – это ты) – название хита американской певицы Марайи Кэри, ставшей одной из самых прослушиваемых песен в зимние праздники. (Здесь и далее – прим. пер)

Вернуться

2

Wheels on the Bus (англ. Крутятся колесики у автобуса) – знаменитая английская детская песенка.

Вернуться

3

And so this is Christmas (англ. Такое вот Рождество) – строчка из песни Happy Xmas (War Is Over) Джона Леннона и Йоко Оно.

Вернуться