Ванесса Райли
Королева острова

© 2021 by Vanessa Riley All rights reserved

© Е. В. Николенко, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

* * *

Каждой чернокожей девочке, которой твердили:

«Ты ничего не добьешься».

Дыши. Не верь лжи. Мечтай.

Поведай свою историю.

Лондон, 1824. Кенсингтон-хаус

В жизни своей не знавала я минуты, коей на пользу бездействие.

В жизни не ведала часа, что украсила бы тишина.

Много минуло времени с тех пор, как на меня снисходил душевный покой,– когда я могла уделить хоть минуту танцам, час моим гимнам. Все сгинуло, когда Совет Демерары ввел налог[1].

В нетерпении я сижу в парадной гостиной Кенсингтон-хауса, переводя взгляд с легких портьер на окне на директрису школы. Мисс Смит в чиппендейловском кресле напротив отпивает ромашкового чаю. Ее пальцы, сжимающие фарфоровую ручку, слегка дрожат.

– Миссис Томас… – говорит она, широко распахнув глаза и пуча их, как игуана. – Мы не ждали вашего визита, но я рада, что вы согласились задержаться в Кенсингтоне и осмотреть нашу школу. Вот увидите, это достойное вложение.

– Мне всегда нравилось название «Кенсингтон». – Я осекаюсь, вспомнив о прогулках, о выборе, о моей плантации с метким названием. Кенсингтон – лишь закорючки, высеченные на краеугольном камне нашего дома.

Директриса продолжает болтать, я киваю. Перо белой цапли на моей шляпке покачивается, закрывая мне лоб. Я смахиваю перо, словно воспоминание, от которого хочу избавиться, однако людям не дано выбирать, что придет им на ум.

– Благодарю за гостеприимство, мисс Смит.

Она наклоняет острый подбородок.

Чайник громко звякает о край моей чашки и выдает нас обеих – волнение мисс Смит и мое…

– Прошу прощения, мадам. Не понимаю, что на меня нашло. – Директриса ставит чайник на разделяющий нас стол красного дерева. – С этим серебряным сервизом, что вы подарили школе, всегда обращались уважительно.

Уважительно.

Если прикрою веки, это слово на разные голоса из прошлого – голоса друзей и врагов – станет преследовать меня.

Поэтому я не шевелюсь, даже не моргаю.

Пустая болтовня директрисы простительна. Мисс Смит успешно собирает средства, а я питаю слабость к женщинам, которые разбираются в цифрах.

– Должно быть, мой поздний приезд отвлек вас от дел. Приношу извинения.

Я и не догадывалась, что мисс Смит способна еще сильнее распахнуть глаза. Она явно не привыкла к тому, чтобы кто-то брал на себя ответственность за причиненные ей неудобства.

Моя ответственность неотлучно при мне. Каждая ее капля.

– Ничего, – вяло улыбается директриса. – Благодетелям всегда рады.

Эта чопорная дама с прилизанными глянцево-черными волосами придвигает мне поднос с угощением.

– Печенье?

– Нет. Довольно и чая.

– О, да. – Она склоняет голову. Бедняжка сдулась, будто поникший парус, покинутый ветром.

Бросив взгляд на опустевшую улицу – ни экипажей, ни посетителей, – я позволяю себе нахмуриться. Но замечаю волнение мисс Смит и стираю это выражение с лица.

Одетая в бежевый шелк с отделкой из мехельнского кружева[2] на рукавах, она беспокойно ерзает, покачиваясь назад и вперед. Не знаю, как помочь ей, особенно теперь, когда я должна помочь прежде всего себе.

Я давно живу на свете.

Не хотелось бы сейчас себя переделывать. Совету Демерары не украсть мою жизнь. Этим мужчинам не удастся заполучить то, что я выстроила.

Занавески развеваются. Легкая ткань, похожая на вуаль, сплетенную из коры лагетто[3], обрамляет пустую улицу. Мое встревоженное, не знающее покоя сердце начинает биться сильнее. Нервное ерзание директрисы напоминает мне, что лишь я одна не подвержена риску. В отличие от всех цветных женщин.

– Еще чаю, мадам? Я только хотела спросить, не желаете ли вы еще чаю, миссис… миссис Томас.

Мис-с-сис Томас-с-с. Она произносит мое имя так, как мне нравится, со всеми положенными буквами «с».

– Покончим с этим. Мисс Смит, скажите, в чем дело? – Мой голос звучит резко, и бедняжка вся заливается краской, от лба до подбородка.

Она могла бы слиться с розовыми обоями гостиной. Мисс Смит бы точно осталась незамеченной в больших особняках Демерары, Доминики или Монтсеррата. Да и на Гренаде. Так часто бывает со светлокожими цветными.

– Вашей внучке очень нравится в Кенсингтон-хаус, мадам.

– Я не собираюсь переводить Эмму Гаррауэй в престижную школу Мэрилебон, как ее кузину Генриетту. Предпочитаю, чтобы моя внучка обучалась здесь.

Где за ней будут присматривать и уберегут от скандалов или чего похуже – от мезальянса. Последнее я не стану озвучивать.

Разочарование в выборе моих детей и внуков идет рука об руку с моими собственными сожалениями.

Губы мисс Смит раздвигаются в улыбке.

– Мы любим Эмму. Она многообещающая ученица, но Генриетта Саймон, миссис Сала, тоже блестяще училась.

– Да… Она вышла за своего учителя музыки из Мэрилебон.

Моя Генриетта. Хенни. Я возлагала на нее такие надежды!

– Вы были на ее свадьбе? Говорят, она просто сияла.

– Нет. В Демераре стоял сезон штормов. Путешествовать морем было невозможно.

Я отправила Хенни свои наилучшие пожелания и приданое. Последнее для новобрачных куда важнее.

– Ваши колени, мадам… Они дрожат. Вам холодно? Может быть, разжечь камин или послать за одеялом? Гостям из тропиков требуется время, чтобы привыкнуть к лондонской прохладе.

– Нет. Не стоит беспокоиться.

Директриса снова нервно ерзает, будто я на нее рявкнула. Я разглаживаю бледно-желтую юбку с тяжелым кружевом, тяжелой отделкой. Эти платья прямого фасона не помогают скрыть мое напряжение. Как я буду настаивать на своем перед секретарем совета в его помпезном кабинете, если в школе меня подводят собственные колени?

Я изо всех сил пытаюсь собраться, но что-то ненароком все же выдает правду.

– Мадам? – Мисс Смит машет мне, вытаскивая из сумрака. – В школе многое сделано. Вы будете довольны всеми… инвестициями.

Она говорит быстро, словно мчится в телеге, колеса вертятся, лошади бьют копытами. Должно быть, уверена в своей работе.

Я вздыхаю, мое дыхание смешивается с паром ромашки с лимоном. Нужно дать ей понять, что я ценю ее усилия. Что ее работа – важна. Я бряцаю чашкой, как колокольчиком.

– Я вполне довольна, мисс Смит. Школа хорошая.

Мой взгляд перемещается к окну, на пустую улицу, но директриса снова начинает подавать знаки.

– О, я поручила Эмме заняться вышивкой. Это у нас новое. С вашего последнего визита у нас появилась швея с проживанием. Это ваш третий приезд в Англию?

– После восемьсот девятого года я часто бываю в Европе.

– Восемьсот девятого? Так давно? Н-надеюсь, на сей раз вам у нас понравится.

Ее голос взлетает и опускается, получаются забавные запинки.

– Что случилось, мисс Смит?

– Ничего особенного, мадам, но учительница фортепиано, которую мы недавно наняли, мисс Люси ван ден Вельден, сказала, вы здесь бывали. Я подумала, она что-то напутала.

Мисс ван ден Вельден – докучливая дамочка из Демерары. Сует свой тонкий нос в чужие дела. Ее отец служит в Совете ужасного вице-губернатора Мюррея, где мужчины с наслаждением принимают законы, угрожающие цветным женщинам. Можно было бы предположить, что мисс мулатка проявит озабоченность и, возможно, переубедит отца. И тогда этот груз не лег бы на мои плечи.

– Мисс ван ден Вельден мечтает вас увидеть. Когда я сообщила ей о вашем приезде, она сказала, что с нетерпением ждет встречи. Хочет поделиться вырезками из газет.

Не вырезками из газет. Вырезкой. Одной картинкой.

Единственный набросок, напечатанный журналом «Рэмблер», чтобы посрамить молодого моряка и меня. Сердце мое трепещет. В груди загорается огонь сродни тому, что пылает на щеках. Если скандал дойдет до ушей министра обороны и колоний, человека, управляющего подвластными Британии землями по всему миру, он откажет мне в аудиенции. Отвергнет меня, женщину, которая носила кандалы и клеймо шлюхи, наложницы и мошенницы.

Но моя история – мой позор и моя слава – никому не известны.

Я разглаживаю складки на шали, плотнее кутаю в нее руки и заставляю себя припомнить: я уже не та девушка, которая убегала от проблем или сломя голову мчалась им навстречу.

Боец во мне подается вперед.

– Проследите, чтобы мисс ван ден Вельден уделила мне время. Я положу конец этой путанице.

– Да, мадам. – Мисс Смит отпивает чаю, не обращая внимания на мои колкие слова. – О садах… Я еще вам о них не говорила. Не желаете ли осмотреть клумбы? Может, пирога? Он совсем свежий. – Директриса подвигает мне поднос, будто я слаба зрением.

Но это не так. Мое зрение просто избирательно, я вижу то, что хочу.

– Нет, мисс…

– Я так больше не могу, мисс Томас! – Ее щеки пламенеют ярче, чем мякоть плодов кешью. Директриса вскакивает с кресла. – Вы недовольны. Мне так жаль, но молю вас, пересмотрите решение. Не прекращайте финансирование Кенсингтон-хауса!

– Что?

– Наши девушки нуждаются в образовании. Наша школа – лучшая. Мы охотно принимаем молодых женщин из Вест-Индии. Мы стараемся, чтобы цветные девушки получили все шансы. – Она падает на колени и протягивает ко мне руки. – Я изо всех сил пытаюсь сделать атмосферу благоприятной.

Поставив чашку, я беру ее маленькие, такие светлые ладони в свои темные, очень темные руки. Делюсь с ней силой и помогаю встать. Мы обе поднимаемся.

– Успокойтесь. У меня нет ни малейшего недовольства ни вами, ни школой.

Сумеет ли она разглядеть за моими морщинами, как во мне бурлит гордость? Я помогла этой женщине осуществить мечту, построить нечто хорошее, нечто долговечное.

На лице мисс Смит мелькает облегчение. Сначала зарождается крошечная улыбка, потом расцветает, обнажая зубы.

– Спасибо, мадам. С тех пор как вы прибыли, меня терзал страх. – Но тут ее улыбка увядает, словно монеты в лепреконовом горшке превратились в свинец. – Тогда почему у вас такой вид, будто новости неважные?

– Мне предстоит встреча с лордом Батерстом[4], секретарем по вопросам военного ведомства и колоний. Он управляет Демерарой и всеми Подветренными островами – моей Доминикой, Монтсерратом и Гренадой.

Мисс Смит бросает на меня взгляд.

– Такой высокий чин. Но, мадам, почему Батерст? То есть зачем вы с ним встречаетесь?

– Государственный секретарь может исправить то, что натворил Совет Демерары. Они установили налог для цветных женщин, только для нас. Нас заставляют оплачивать ущерб, который причинили мятежи рабов.

– То есть это не распространяется на всех граждан? Какая несправедливость.

– С этого начинается правовой террор. А вдруг эти люди примут закон, отменяющий наши договоры найма, купчие или даже вольные грамоты, – что им мешает? Мы снова окажемся в рабстве.

Лицо директрисы становится серым.

– Тогда помоги вам Бог, мадам. Вы должны его убедить.

– Я знаю.

У меня есть единственный шанс, одна встреча, чтобы убедить Батерста.

Бабах!

Двери гостиной распахиваются. Это Мэри – одна из самых юных в моем роду.

– Смотри, смотри, бабуля!

Мэри Фуллартон важно вышагивает по комнате с книгой на заплетенных короной волосах. Внучка кружится, двигаясь от очага к окну, белое шелковое платье развевается волнами.

– Кузина Эмма показала, как это делать. Она разрешила взять твою книгу!

Мою книгу?

Вероятно, Мэри видела сотни фолиантов на полках в моей гостиной. Должно быть, ребенок решил, что все книги повсюду принадлежат мне. Я улыбаюсь, но не поправляю ее.

Маленьким девочкам нужно мечтать и думать, что они могут владеть всем.

– Мэри, посидите со мной. – Мисс Смит усаживает малышку к себе на колени. – Я вам почитаю. А когда вы станете постарше, тоже сможете учиться у нас, если бабушка захочет.

Восхитительное зрелище – видеть, как они вдвоем листают страницы, касаются пальцами слов. Вены мои гудят при мысли о несправедливости – что могут сделать мужчины правящего класса с нашими женщинами. Моя кровь – это сахар Демерары, загустевший до карамели и превратившийся в черный уголь. Пусть все, что грозит нам, исчезнет, сгорит дотла.

Сделав глубокий вдох, я устраиваюсь удобнее в мягких подушках кресла.

Моя подруга, моя дамфо[5], старается устроить встречу. Уже прошло пять дней с тех пор, как я отправила послание. Возможно, давние обещания, что были даны на побережье, с годами утратили силу. Время все разрушает.

Я сижу с закрытыми глазами и слушаю, как мисс Смит и Мэри читают.

Чутье твердит – ради нее, ради них я добьюсь успеха. Но сердце подсказывает: чтобы заставить лорда Батерста отменить налог, придется улыбаться и держать язык за зубами.

Помалкивать, когда речь идет о справедливости, – вот что мне никогда не удавалось.

Часть первая
Уроки

Отец никогда не говорил, что я должна стать никем.

Монтсеррат, 1761. Мятеж

Сегодня мы умрем.

Я это знала.

Съежившись в хижине матери, я водила пальцем ноги по сучку в дубовой половице. Доски были длинными и старыми. Я дрожала у приоткрытого окна, кутаясь в лоскутное одеяло, и ждала, когда закончится мятеж.

Мы видели сражение в море. Большие английские корабли с серебряными пушками направлялись к Мартинике. Па сказал, они хотят захватить остров и вышвырнуть своих врагов назад, во Францию.

Эти корабли могут повернуть на Монтсеррат. Здесь тоже хозяйничали французы, и основная часть населения поклонялась их католическому богу. Этого британцы не выносили больше всего.

Я мечтала, чтобы они победили, тогда у нас наконец настал бы мир. Мы жили в лачугах с тонкими ставнями и крышами из пальмовых листьев и соломы, не боясь ничего, кроме плетей надсмотрщиков. Вряд ли британцы могли быть хуже этого.

– Сторожись окон, Дороти! И все будет хорошо.

В темноте послышался голос ма, теплый, отважный и уверенный, который окутал меня, словно обнял.

Ружья изрыгнули гром, и это ощущение пропало. Снова раздались голоса, но не плавная речь плантаторов, а крики наших людей. Вопли пленников.

В глубине души мне хотелось зажечь огонь и посмотреть, что творится в ночи. Но mamai[6]– моя мами, думала, что дым, поднимающийся из отверстия в крыше, привлечет внимание солдат.

Только вряд ли убийцам нужно приглашение. Тепло огня скорее привлечет не людей, а игуану, одну из пучеглазых шипастых ящериц.

Снова бой барабанов.

Я закрыла рот, не давая страху, который крутил мне кишки, вырваться рыданиями наружу. Я обещала мами быть храброй, но меня зарежут на шестом году жизни.

Это нечестно, всегда нечестно.

Наш остров создан не для войны. Изумрудный остров моего па звался Монтсеррат. Царство джиги и песен в перерывах между тяжким трудом.

– Дороти? Ты не у окна?

Прикусив губу, я выглянула через открытые ставни. Зря я это сделала. Небо заволокло копотью, пришлось щуриться. Может, звезды уже вовсе погасли. А вот увидела бы я их далекий свет, сразу поняла бы, что все хорошо.

– Дороти? Я тебя зову.

Голос мами звучал не сердито.

Было еще немного времени взять себя в руки, и я потерла щипавшие глаза. Грудь разрывалась от ощущения, что меня обманули. Пяти недолгих лет мало для жизни. В голове еще не родились мечты. Пожалуйста… Я не могу умереть, не позволив своим мечтам появиться на свет.

Влага заструилась по моим пухлым, словно яблочки, щекам. Нечестно умирать сегодня. Совсем нечестно.

– Дороти?

Я не могла ей ответить. Слезы выдали бы ма мою слабость. И она бы огорчилась. Я поклялась никогда больше не отнимать у нее радость. Мами редко смеялась. Ее улыбка была безжизненной, больше походила на гримасу.

Когда па уезжал, я поклялась быть храброй. Но как это сделать теперь? Как быть храброй, когда вокруг хижины воняет смертью…

– Дороти, а ну, иди сюда, детка. Быстро!

Ма стояла у моей двери, малышка Китти спала у нее на бедре.

– Я так и знала! Слишком ты тут притихла, моя болтушка. – Она кивнула на открытые красные ставни. – Не удержалась. Видишь, небо с тобой говорит? Говорит, ты улетишь прочь!

Спокойный голос ма унимал тревогу, что билась в моей груди, но я не могла заставить себя отойти от окна. Я хотела смотреть, как приближаются повстанцы и над поселением поднимается дым.

По скрипучему полу зашлепали босые ноги. Ма подошла и дернула меня к себе. От рывка я поморщилась, но тут же оказалась в сильных любящих объятиях.

Она стала напевать мне в ухо, и я перестала дрожать. Ма мурлыкала мелодию, которую обычно пела моей сестре, когда укладывала ее спать. Мне нравилась эта песня. Она дарила добрые сны.

Тут я решила, что в пять лет можно и не очень-то храбриться, и расплакалась, прижимаясь к маминому бедру. В ее песне не было слов, вернее сказать, я их не знала, но руки мами были нежны.

Новая партия грубого хлопка, из которой ма шила одежду, была жесткой и колючей, но я не обращала внимания. Только крепче обняла мами и стала любоваться желтыми и оранжевыми листьями, которыми она расписала ткань.

– Все наладится, Дороти. Плантаторы подавят мятеж. Ирландцы и французы всегда справлялись. Бедный Каджо. Из-за этого болвана всех поубивают.

Тот дед в шляпе, низко надвинутой на глаза, который просит на площади милостыню, – это он в ответе за то, что горят поля? Дряхлый старик подговорил людей взять косы и лопаты и идти убивать надсмотрщиков?

Нет. Быть не может.

– Па должен быть с нами, мами. Он должен быть тут, чтобы нас защитить. Он всегда нас защищал!

Ма отпрянула, словно я сказала что-то плохое. Глаза ее затуманили тени, которые подсказывали, что говорить этого не следовало.

Отвернувшись от меня, она разгладила помятую розовую тунику Китти.

– Масса Кирван в отъезде. Твой папаша снабдил своих надсмотрщиков ружьями. Мощными ружьями, которых нет у бедных повстанцев.

В груди у меня зажгло. Я посмотрела в ее прекрасное темное лицо и потрясла кулаками.

– Ты на чьей стороне?

– Побеждают числом, а не добром или злом, только числом, Дороти.

Я вытаращилась на нее. Взгляд у ма был отсутствующий, будто она ушла в себя. Я не хотела, чтобы и меня затянуло в эту пустоту, где ничто не имеет значения.

Разве мы не можем избавиться от страха?

Разве мы не можем оказаться на стороне добра?

Разве нельзя иметь то и другое одновременно?

Я отошла от нее, выглянула в окно и принялась искать взглядом звезды.

– Мне полегчало, мами. Зови меня Долли[7] – куколка. Как па зовет. Я его маленькая куколка!

– Тебя зовут Дороти. – Ее тонкий, как у колибри, голос зазвучал громче. – Дороти!

– Долли, – хрипло сказала я, будто ворона закаркала. – Когда меня зовут Долли, я не такая, как все. Так меня па назвал. А он всегда прав.

Ма положила Китти на мое одеяло и спеленала.

– Но игрушку, набитую мякиной, тебе пошила я, а Кирван только болтает про чудных бумажных кукол.

Это была правда.

Па никогда не привозил мне ничего из своих поездок, ну и что? Имя было милым и звучало красиво, мне нравилось быть его куколкой, а не той, о ком сплетничали женщины возле источника. Они говорили, моя кожа черна как деготь. Поговаривали, что я не от па.

Когда он звал меня Долли, своей Долли, это будто доказывало, что я – его. Я была красивой и черной – черной, как черный алмаз.

– Па говорит, у меня глаза как у куклы. Светлые как солнце, как звезда! Мне нравится Долли!

– Имя очень важно. Тебя зовут Дороти. Это означает «дар». Ты – дар Божий.

– Я Долли. Долли, Долли, Долли! Па зовет меня Долли! А ты его не любишь. – Я кричала громче, чем того хотела, но и звуки выстрелов приблизились. Бой шел недалеко от нашей хижины.

– Тебе только пять, а уже дерзишь, как большая. Ты еще мала, Дороти. – Мами сильно нахмурилась, а следом заплакала Китти. – Одни глупости. Отойди от окна. Сегодня спишь на моей подстилке.

Она махнула мне, но я заупрямилась и задержалась у окна еще немного, отыскивая самую яркую звезду. Я сжала пальцы, будто желала приблизить звезду в надвигающемся тумане.

Вдруг мне почудились вдали очертания зверя, который с трудом волочил ноги, и я ахнула.

– Мами, там что-то есть!

Она закрыла окно и схватила меня за плечи. Потом встряхнула. Я попыталась вывернуться, и рукава моей ягодно-алой кофточки туго натянулись.

– Ничего там нет.

Раздался вой.

– Ничего так не вопит, мами!

Снова послышался сдавленный крик, кожу обожгло болью, и я распахнула ставни.

Туман расступился, и из него вышел человек, который нес тело; он направлялся к нам.

– Помогите!

Женщина кричала от боли, я это знала.

– Мами, там миссис Бен. Мы нужны ей. Они нас зовут!

Лицо ма словно закаменело. Она опять ушла в себя, но мать была нужна мне здесь. Пусть объяснит, как помочь.

– Пожалуйста, мами. Что делать?

– Ничего. Ты ничего не видела. Там опасно.

Но я видела миссис Бен, которая нуждалась в помощи.

– Она такая добрая!

Пятилетняя девочка могла помочь, даже если очень боялась.

– У-а-а! – с громким плачем проснулась Китти.

Шума было достаточно, чтобы топазовый взгляд мами оторвался от меня.

И тут я решилась. Не оглядываясь и не слушая ее криков, выбралась из окна наружу.

Я пробежала сотню шагов прямо к мужчине, который держал на руках мою дамфо — мою подругу.

– Миссис Бен – она сильно ранена?

Долговязый мужчина наставил на меня пистолет. В лицо мне ударил запах пороха. Из этого оружия сегодня стреляли.

И он выстрелит из него снова.

Монтсеррат, 1761. Четки

– Кто ты? – хрипло, будто призрак, проговорил незнакомец и сунул ствол прямо мне под нос. – Кто?

– Не скажу, вдруг вы стрельнете.

Он немного отодвинул оружие, но от дула все еще воняло порохом, оно все еще грозило смертью.

– Кто ты, девочка? Последний раз спрашиваю.

– Долли. Несите миссис Бен сюда. – Я выпрямилась, словно и не было никакого пистолета. – В хижину мами. Она врачует, знает старые обычаи, целебные травы.

Чужак заткнул пистолет за пояс белых бриджей.

– Веди.

Я побежала к хижине. Он шел позади, и я всю дорогу молилась, сама не зная кому. Кто-нибудь из богов ма – святых или духов Обеа[8] – должен был меня уберечь, не дать выстрелить мне в спину, как сбежавшему трусу. Надсмотрщики всегда над такими глумились.

Мужчина шел следом. Он неуклюже обхватил миссис Бен и уже не наставлял на меня пистолет. Шагал незнакомец так медленно, словно ему пришлось идти долгие мили. Разорванные одежды покрывали пятна крови. Любопытно, что его серые глаза увидели этой ночью…

– Мами уже совсем рядом, миссис Бен!

Я привела их к двери, надеясь, что ма нас впустит. Она стояла на пороге с вилами наготове. Острые зубья отражали лунный свет, которому удалось пробиться сквозь туман.

– Мами, это миссис Бен. Она хорошая, угощала меня засахаренным имбирем, когда па возил меня на плантацию Келлсов.

– Пожалуйста, мэм, – попросил чужак. – Она сильно ранена. Все знают, что Бетти у Кирвана – лекарка.

Говорил он быстро, а глаза в тусклом свете казались большими.

Мами кивнула и опустила вилы.

– Заносите ее. Дороти, дай одеяло и мои притирания.

Я перепрыгнула через решетку, предназначенную для того, чтобы не дать пикни дем[9] – мелким, вроде Китти,– уползти из хижины. В комнате мами из сундука у ее лежанки я взяла одеяло. Потом достала анис – от желудочных болей, агриппу – от вздутия живота и еще десяток лекарств, которые ма хранила в бутылочках. На циновке поблескивали четки. Шарики, окрашенные в красный,– для здоровья, золотые – на долгую жизнь; четки ашанти[10] мама использовала, чтобы разговаривать со своим католическим богом.

Я не стала трогать запретное – все равно не поможет. С охапкой вещей я посеменила в главную комнату.

– Вот, мами. – Я отдала ей лекарства, затем расстелила одеяло у котелка с углями.

Ма расшевелила головешки. В холодные ночи мы согревали этими углями хижину. Похоже, дым, который поднимался сквозь дыру в крыше, мами уже не волновал.

Незнакомец положил миссис Бен на одеяло, потом опустил ладони на грязные бриджи и длинный расшитый камзол.

– Никто не пострадает.

Уж он-то точно. Пистолет ведь у него.

Мужчины – вроде мальчишек, им нужно обязательно заявить что-то такое, чтоб показать свою власть. Так делал мой сводный брат Николас, особенно когда боялся.

Мами взяла полоски ткани из своего отреза, из которого хотела пошить новые туники для меня и Китти, и приложила к ранам миссис Бен – на руке и животе.

– Они сожгли мою хижину, Бетти. – Старуха вздрогнула, когда ма надавила на сочащиеся кровью раны.

Кровь не остановилась.

Она же умрет у нас на полу.

Миссис Бен подняла взгляд на мужчину, прислонившегося к оштукатуренной стене нашей глиняной хижины.

– Козевельд, снова ринешься в бой?

Незнакомец, лет примерно двадцати или меньше, кивнул. Он подошел к лежанке, опустился на колени, поймал руку старухи и взял в ладони.

– Да, Мер… Бен. Мятежники все сожгли. Мой дом, земля Келлсов, в опасности. Я не могу ее потерять. Я не подведу отца.

Он говорил с зубовным скрежетом, но не знал, что битва уже выиграна за него. На его стороне, на стороне единобожников, было больше людей, больше оружия.

Свеча мами озарила его лицо. Темные спутанные волосы, ямочка на подбородке, ужасные кустистые брови, что затеняли глаза, казавшиеся ореховыми.

– Спасибо, мэм, мисс Бетти…

– И Долли. Я помогла!

– Ты куколка. Очень храбрая. Благодаря тебе миссис Бен теперь у друзей.

Мами указала на большой калебас с водой.

– Хватай-ка его, Долли. Принеси воды. Напоим ее.

Она назвала меня именем, которое мне нравилось, так что я мигом повиновалась.

Я подтащила большую тыкву к мами, и она перестала прижимать повязки к ранам миссис Бен. Ма поднесла руки к глазам старухи, словно защищая их от света.

Я замерла рядом, глядя, как выражение лица матери меняется с гневного на какое-то другое, на безразличное.

– Ты из Келлсов, соседей Кирвана, один из его пикни дем?

– Да, – не колеблясь ответил мужчина, который понимал ирландско-креольский говор мами, – один из детей Келлса, единственный сын.

– Не уходи. Ты еще не закончил. Ее нужно отнести на землю Келлсов. Мистеру Бену нужно знать.

– Мистер Бен умер. Сосед донес, что старик знает имя главаря мятежников. Они выстрелили бедняге в грудь, когда тот отказался его выдавать.

– Нет… – Мои глаза снова налились слезами. – Он тоже был хороший!

– Долли, дай Келлсу воды, потом ступай в свою комнату и побудь с Китти. Присмотри за ней. И сиди там.

Высокий мистер Келлс склонился над миссис Бен, надавливая ей на щеки.

Мами перехватила его руку.

– Хватит, мальчик. Это уже посмертная маска. Иди, Долли!

Я послушалась. Мне хотелось оказаться подальше. Всю свою храбрость я потратила, выбираясь из окна. И все зря. Печаль на лицах мистера Келлса и мами говорила об этом.

На пороге своей комнаты я повернулась последний раз посмотреть на миссис Бен. Ее застывшие глаза, красные слезы я никогда не забуду.

– Позвольте мне за нее помолиться. – Келлс сомкнул веки.

Я надеялась, он представляет миссис Бен улыбающейся, какой я видела ее неделю назад, когда тайком выбралась навестить старушку.

– Прости. Прости, мами.

Никто не услышал моей тихой мольбы, не поднял взгляда. Они плакали.

Я поспешила к себе в комнату и крепко обняла сестру, та звонко засопела, будто ласточка.

Я плакала так долго, что перестала видеть звезды. Я пригласила смерть расправить в нашей хижине крылья, будто бабочку или мотылька. И теперь не знала, как ее прогнать.

Монтсеррат, 1761. На руинах

Неделя ползла, будто жук-одноножка, медленно и мучительно. Все оставшиеся на плантации мужчины хоронили своих мертвецов или обрабатывали выжженные поля. Я выкапывала овощи на затоптанном огороде мами и переворачивала вилами черную почву в поисках ямса.

Лучше ли обстояли дела у Келлсов?

Долговязого мужчину по имени Козевельд после той ночи я больше не видела.

Ту-у-у, ту-у-у… Мистер Теллер, один из надсмотрщиков па, снова подудел в раковину.

– Закончим завтра, ребята! – Мордастый громила с огненно-рыжими волосами подбоченился, выставив пистолет. – Возвращайтесь к своим наделам, займитесь собственными хижинами. Утром снова приступим.

Но дом па был еще не готов.

Я мазнула рукой по стене хижины, грубая штукатурка обожгла пальцы. Им нужно восстановить крышу. Дом па – большая сова с огромными глазами-окнами, ставнями-перьями, длинными тонкими ногами-подпорками, что уберегают от паводков, – стоял пустым, будто на него обрушился очередной ураган.

Зачем па сюда возвращаться?

Мистер Теллер, положив руку на пистолет, смотрел, как мужчины уходят.

– А плантаторам все бы только бездельничать, – пробормотал он.

От злости мой голодный живот разболелся сильнее. Полежать бы на подстилке, да стоило закрыть глаза – как я видела миссис Бен. В брюхе заурчало. Найти удалось всего два клубня ямса. Два!

Кто-то собрал еду, которую вырастила мами.

Бах! Я вонзила вилы в землю. Пусть это послужит знаком.

В хижину я вошла со склоненной головой и пробралась мимо мами к себе. Там улеглась и принялась смотреть в окно на дом-сову, надеясь увидеть сияние звезд.

Младшая сестренка кашляла. Звук был сухим и царапающим.

Может, дать ей воды? Питья едва хватит до утра. Вряд ли мами позволит отойти от хижины, даже чтобы просто наполнить калебасы в источнике. Тонкие косички упали мне на лицо. Я хотела их поправить, спрятать под своим любимым красным льняным шарфом.

Красный не подходит для раскаяния.

Надо загладить вину. Печальнее, чем свист одинокой иволги, я вошла в большую комнату. Мами пела Китти, сидя на полу, совсем рядом с тем местом, где миссис Бен…

Кровь загудела в жилах. Я снова услышала выстрелы, увидела красные слезы старушки.

– Прости, мами. Прости, что привела к нам в дом смерть…

Ничего.

Ни слова.

Ни кивка.

Ничего.

Китти пискнула, словно запела маленькая тростниковая флейта. Неужели даже сестричка думает, что мне не жаль?

– Pickney no hear wah marmi say drink peppa warta lime an sarl…

Креольская песня мами рассказывала, как страдают малыши, что испили огненной горько-соленой воды.

– И ты будешь страдать, Долли, если не перестанешь. Я этого не хочу.

Моя ма знала кучу языков, в том числе старые – чви[11] и киконго[12], немного французский, который был распространен на Гренаде, немного ирландский нашего па. Эту смесь называли креольским. Ма подбирала слова в зависимости от того, кто ее слушал, но говорила она мало.

– Прости меня, мами.

Она опустила Китти на груду одеял и потеребила завязки своей желтой туники.

Красивые темные руки ма блестели от сладко пахнущей кокосовой помады собственного изготовления.

– Больно ты смелая, Долли. Твой па зовет тебя мишнях[13], по-ирландски значит «отважная». Я зову тебя миньшах[14] – козочка. Боюсь, упрямство в тебе – козлиное.

– Разве плохо быть смелой? Тот вождь, о котором ты пела, Куджо, разве он не был смелым? Разве он не был сильным?

– Истинный Куджо[15] был сильным. Вождь маронов[16] одолел всех и накормил многих. А вот лже-Куджо погибли мучительной смертью.

Мами выглядела очень усталой, хотя женщины еще не вернулись к работе. Им надлежало оставаться в безопасности, на плантации, в своих хижинах и на своих наделах.

– Куджо был мужчиной. Они не хотели, чтобы он был сильным. Они не позволят и тебе стать сильной.

Я была еще маленькой, но хотела большего.

– Я хочу поскорее вырасти. Я буду защищать тебя, пока па не вернется. Я хочу для нас всего! У меня есть мечты. Хорошие мечты. О домах – больших домах. Хорошей одежде и даже ботинках.

– Долли, тебе не позволят. Они найдут способ навредить тебе, забрать все, что у тебя есть, и тогда ты будешь благодарить их хотя бы за то, что тебе не больно.

Мами натерла локти помадой, которую держала в зеленом калебасе. Ее кожа сияла в отблесках свечи.

– Не хочу боли ни для тебя, ни для Китти. Прими то, что у нас есть. Терпи горечь молча. Таков путь. – Она махнула мне. Я подошла, будто ма указала скипетром. – Я умерла, чтоб ты могла жить. Так пусть мои страдания не будут напрасны.

О чем это она? Мами была жива – сидела передо мной, говорила, дышала. Я бросилась к ней, вцепилась в нее и зарылась в ее объятия. Я не могла. Не в силах была разжать руки. От испуга сердце лихорадочно прыгало, как пьяный дурак на празднике.

– Не уходи, мами. Прости! Я исправлюсь. Что угодно прикажи!

Она пригладила мои кудряшки, зажав растрепанные косички в кулаке.

– Я не говорю, что это правильно. Подрастешь, сама поймешь. Все женщины понимают.

– Не уходи, мами! Не засыпай, как миссис Бен. Не надо! Мами!

– Твой отец меня не отпустит, но он не продаст моих дочерей, как мой собственный па. Так что никто никуда не уйдет. – Она усадила меня к себе на колени и принялась расплетать мои волосы. – Тот мир снова зовет тебя. Я буду просить, чтоб масса Кирван вас освободил. Если вы, девочки, будете свободными, то и я снова смогу жить… Даже если останусь рабыней Кирвана.

Ее тяжелые слова, казалось, душили меня. Голос мами был пропитан влагой, словно дождь во время урагана. Я схватила ее за шею, точно боялась утонуть.

– Мами, ты скажи па, что скучаешь по нему. Может, тогда он останется?

Ма широко распахнула глаза. Серые и карие кольца, что окружали зрачки, горели пламенем.

– Что бы ты понимала, Долли! Придумала себе сказку о том, как устроен мир. Хотела бы я, чтобы так все и было. Но все иначе.

Я коснулась ее лица, с таким же носом, как у меня, и такими же глубоко посаженными глазами, но рот был другой, да и волосы у меня были тонкими как пух. Это досталось мне от па.

– Па с нами хорошо обращается, лучше, чем с остальными. У тебя самая большая хижина. Она ближе всего к его дому-сове. Но почему…

– Долли, ты поймешь, как мал наш мир. Я за тебя боюсь.

Я обняла маму и позволила ей залить слезами всю мою тунику; она впервые подпустила меня так близко к своей душе. Показала свое убежище, где скрывалась. Теперь я знала – если ее лицо становится отрешенным, она падает в колодец боли.

В горле моем зазвенела музыка. Та мелодия, которую ма мурлыкала мне и Китти. Прошла целая вечность, но эта бессловесная песня утешила меня, утешила нас. Рыдания стихли.

Я хотела однажды вырасти большой. Молилась, чтоб я смогла забрать мами и Китти и показать им мир, большой мир па. Мы отправимся за море вслед за звездами. Я должна доказать, что часть этого большого мира принадлежит нам.

– Я подарю нам свои мечты…

Мами плотно сжала губы. Пухлые, розово-коричневые, они сжались, точно нераспустившийся бутон.

– Se wowo ahoto a, nna woye ahoto ni — только если ты свободен, лишь тогда ты существуешь. – Она повторяла это вновь и вновь.

Слова громом отзывались в моей душе. Я запоминала их, набиралась их жара, чтобы покинуть нашу хижину, наши наделы, плантацию па.

Бам, бам, бам!

Дверь хижины задрожала.

– Нет, нет! – Хватит насилия. Хватит мятежей. – Уходите!

– Тише, Долли, т-ш-ш…

Мы были беззащитны. Молитвы и клятвы оказались бессильны. Мамины вилы я оставила снаружи, в пустом саду. Мы беспомощны. Я обняла мать и сестру, готовясь их защищать и умереть за них.

Монтсеррат, 1761. Возвращение

Дверь хижины распахнулась.

На пороге стоял па.

Высокий, с большими руками, выглядывающими из рукавов кафтана, длинными черными волосами.

– Бетти, как ты и девочки, целы?

Мами уставилась на него, не произнося ни слова.

– Что ж, гляжу, целы. Я так боялся, что мятежники вам навредят.

Ирландский говор отца звенел от радости. И я была счастлива. Па здесь! Моя душа ликовала. Глядя из окна на звезды, я молилась, чтоб он вернулся домой.

Мое тело обмякло. Мертвая хватка, которой я цеплялась за плечи мами, ослабла. Однако глаза ма безмолвно велели мне не шевелиться и даже не дышать.

– Бетти, ты плакала? Ты здорова? А Долли? – Он махнул на меня рукой, будто это могло отцепить меня от колен мами. – Должно быть, вы ужасно потрясены. Напуганы дикарями. Я все улажу.

Пинком он сшиб решетку, вошел в хижину и захлопнул дверь. Поставил длинноствольное ружье у стены, сбросил черный кафтан прямо на пол. Потом простер вперед руки, тяжело дыша, будто бежал с самого берега. От него тянуло соленым морем. А может, и ромом.

– Соскочил прямо с лодки. Хотел побыстрее своими глазами увидеть, как дела на плантации Кирван. И убедиться, что вас не тронули. Ох, Бетти, не знаю, что бы я сделал…

– Миссис Бен мертва. И ее муж. Их могли убить мятежники. Могли убить надсмотрщики, или стариков застрелил кто-то из твоих друзей – плантаторов.

Па поджал губы. Он подошел к нам и взял мою сестру из колыбели.

– Какая милашка. Ты ж моя Китти!

Баюкая ее, он пробормотал что-то на ирландском, которому меня учил, но слишком быстро – не разобрать.

Потом положил сестру и повернулся ко мне.

– Долли, моя умница-красавица Долли… Тоже будешь меня бояться?

Мами не пошевелилась, но ее железные пальцы разжались, хватка ослабла.

– Иди же, Долли. Поздоровайся с па.

Мне нужно было выбрать между любимым отцом и женщиной, которая жертвовала собой ради меня каждый день; я не шелохнулась и затаила дыхание. Па подтянул серые бриджи, опустился на колени и так пополз к нам.

– Что стряслось? Долли испугалась стрельбы?

Мами встала и скользнула меж нами. Подол ее яркой юбки развевался у потухшего горшка с углем. Резко запахло мятой, с помощью которой она прогоняла муравьев – насекомых влекла кровь на том месте, где умерла миссис Бен. Если я не буду шевелиться, вонь меня задушит. Ма работала в этой ужасной лечебнице и потому знала, как навести порядок.

– Ты выпил, масса Кирван?

– Нет! – Па отпрянул. – Немного. Ты же знаешь, я никогда не обижу Долли или Китти. И тебя. Ты же моя Бетти, моя единственная.

Он повернулся ко мне. Дыхание его отдавало чем-то крепким и жгучим.

– А ты моя Долли. Хорошенькая куколка. Такой черной куколки я никогда не видел.

Он вскочил, чуть не упав, и начал приплясывать вокруг мами, а потом заключил ее в объятия.

– И ты, Бетти! Я скучал по тебе, женщина.

Все как в старые добрые времена: па был таким, пока не уехал, но с тех пор прошло много месяцев. Почему он всегда уезжает?

Па стащил треуголку, взъерошив буйную шевелюру.

– Бетти, вас с девочками никто не тронул? После мятежа с вами все в порядке?

– После трех мятежей. Их было три с тех пор, как ты уехал. Три. – Ма отошла от него и взяла на руки Китти. – Она успела вырасти. И Долли тоже. Почему ты вернулся только сейчас?

Па с неуверенным и грустным видом принялся мять край треуголки.

– Долгая война с Францией, Британия установила блокаду. Суда не пропускают. И обыскивают, – а когда находят, к чему прицепиться в бумагах, то конфискуют товар. Вот что случилось с первой партией груза.

Он легко бросил мне свою треуголку, положил руки на бедра ма и склонился через ее плечо посмотреть на Китти.

– Я приехал сразу же, как только сумел. Я бы тоже поучаствовал в подавлении мятежа.

– Стрелял бы в мужчин и женщин, которые хотят свободы? – резко спросила мами, голос ее уже не напоминал негромкое мелодичное пение колибри. Сегодня она не хотела быть голубем мира.

Па зажег масляную лампу, которую подарил мами, но та ей редко пользовалась.

– Бетти, сам правитель Монтсеррата – губернатор – велел плантаторам присоединиться к ополчению. Разве у меня был выбор? Вся власть у британцев. Они ненавидят нас, ирландцев. И Британия побеждает в войне против Франции. – Он почесал голову. – Похоже, британцы наконец захватят Мартинику. Они постоянно нападают. Если они победят, я потеряю все.

– Всегда есть выбор, масса Кирван, всегда.

Я сжимала треуголку па, поглаживая коричневый войлок. От нее пахло лаймом и солью. Может, это участь пикни дем – непослушного ребенка, такого, как я, который разрывался между матерью и отцом? Потом я поняла, что мами очень обижена.

– Па, скажи «прости»! Скажи мами, что заботишься о нас, скажи, как сильно скучал!

– Да, все так. Я скучал. Ты и сама знаешь, Бетти!

– Кирван, почему ты не идешь домой? Приходи в другой день.

– Какой вздор. – Он подхватил меня и поднял в воздух, покачивая. Треуголка упала, и тогда па поставил меня на пол. Покручивая пуговицу на рубашке, он уставился на мою мать. – Бетти, нам надо поговорить. Мне нужно многое тебе сказать.

Он потрепал меня по голове, развернул и подтолкнул в сторону моей комнаты, потом взял мами за руку.

– Я скучал по тебе.

Лицо ее закаменело. Глаза и губы ничего не выражали. Она ушла в себя, глубоко туда, где хранила секреты.

Я подергала отца за куртку.

– Скажи, что останешься и все исправишь.

Отец кивнул и поцеловал пальцы ма.

– Торговая поездка была нелегкой. Много бочек солонины пропало, много бочек сахара… Потом я вернулся на Монтсеррат, а тут мятеж. Они сожгли почти все поместье Кирван.

Мами прищурилась. Она уже не смотрела отстраненно, в глазах полыхало пламя.

– Рабы хотят свободы, масса Кирван, как вы хотите свободы от британцев. Наши девочки должны быть свободными.

Он снова обхватил мать за талию.

– Бетти, клянусь могилой моей мами, я позабочусь о девочках. В нужный час я дам им свободу, но сначала требуется исправить метрики. Туиты пригласили священника. Использовали деньги и связи, чтобы раздобыть католика. Возможно, служба пройдет тайно, но записи будут сделаны до того, как британцы заставят всех принять англиканскую веру.

Туиты были нашими соседями, богатыми соседями. Может, даже богаче Келлсов. Китти расхныкалась, и ма бросилась к ней, отойдя от папы.

– Бетти, бумаги девочек благословит сам папа римский. Ты говорила, что этого желаешь. Я выполнил твою волю. Все узнают, что Долли и Китти мои. Что они Кирван – моя кровь.

Мами заморгала, затем протянула ему руку.

– Ты правда собираешься это сделать?

– Да, ради наших девочек. – Он взял ее за руку и приложил ладонь ма к своей груди. – Пойдем, детка. Я соскучился. – Па поцеловал мами в шею. – Я всегда по тебе скучаю.

Она взяла Китти и отвела меня ко мне в комнату, потом уложила сестренку на мою подстилку.

– Присмотри за ней.

И закрыла за собой дверь.

Я услышала, как ее сандалии и сапоги па направляются к ней в комнату.

Я уселась на подстилку рядом с сестрой. Та заворочалась и положила маленькую ладошку мне на руку. Теплое личико прижалось к моей ноге, потом Китти стала посапывать все тише и тише, но ее сопение не заглушало моих мыслей. Я улеглась и принялась подсчитывать: сколько раз ма не сказала, что любит папу. Тот тоже ничего такого не говорил.

Зачем исправлять метрики?

Я и так папина. Разве бумаги это изменят?

Может, тогда брат Николас перестанет меня дразнить. Когда он в последний раз приезжал на Монтсеррат, был не очень-то добр ко мне.

Если мы все поладим, если мами и па станут жить дружно, может, мы тоже будем жить в доме-сове…

Когда я вырасту, больше не лягу спать голодная. На моей плантации хватит еды на всех.

Над папиным домом – самые яркие звезды. У меня будет много денег, чтобы его отремонтировать, и тогда па не придется уезжать.

Я закрыла глаза и изо всех сил постаралась ничего не видеть, но во снах меня поджидала миссис Бен. Больше сладостей у нее для меня не было, только тот ужасный взгляд, который ничто не могло изменить.

Монтсеррат, 1763. Осознание

Упрямо глядя направо, на ту сторону плантации па, где ютились хижины и делянки рабов, я изо всех сил держалась за стенку повозки. Борта были шаткие, шершавые на ощупь, но я только крепче впивалась ногтями в дерево, лишь бы не опозорить па и не дать сводному брату очередной повод меня выбранить. Он так издевался надо мной сегодня. Ему не хотелось, чтобы я ехала с ними.

Па крепко сжимал поводья и поглядывал на меня через плечо. Он улыбался – широко, вздергивая губу к крючковатому носу, который, к счастью, мне от него не достался. Спасибо, мами.

– Долли, Николас! Скоро поедем по городу. А потом на вершину земель Кирван. Вы оба должны это увидеть.

Повозка катилась вперед, трясясь и содрогаясь, пересекала овраги на грунтовке. И я тряслась вместе с ней.

– Чертово лох, – пробормотал па. То было чудное ирландское название озера. Ох и хотелось же мне выучиться языку его предков, а значит, моих. Я пыталась подражать па, верно произносить слова, хотела понимать, о чем говорят плантаторы, когда поблизости солдаты в красной форме.

– Держись, мелкая д… чертовка!

Я резко повернулась к Николасу.

Он сидел на другой стороне повозки и ухмылялся. Брат прошептал не «чертовка», а более грубое слово – «дерьмовка», которое с ним рифмовалось. Произнес богохульство голосом, что жег, точно адское пламя. Если бы я проделала подобное – ма отхлестала бы меня веткой. Но его ма уже умерла. Она никогда не бывала на Монтсеррате. Сначала я жалела сводного брата, но потом он принялся меня изводить, и я перестала.

Мне было семь, ему десять, он изнемогал от жары в пыльном коричневом сюртуке и широкополой соломенной шляпе, что прикрывала его рыжевато-каштановые волосы. Тень от шляпы падала на серо-зеленые глаза и такой же ужасный крючковатый нос, как у па.

Мне хотелось ему нравиться.

Но он меня не любил.

И с каждым днем чуть больше это показывал. Когда па не слышал, Николас шептал ужасные вещи, грязно шутил о цвете моей кожи – будто я до черноты поджарилась на солнце. Не хватает только смолы и перьев, говорил он с усмешкой.

Но это не самое плохое.

Его губы извергали ложь: что па не был моим па, эти слова пронзали мои кишки насквозь. Не питать ненависти к Николасу было тяжело. Брат хотел, чтоб мне не досталось ни капли отцовской любви.

Священник, который исправил наши бумаги и записал нас с Китти как мулаток, дочерей па, проповедовал о прощении и мире.

Почему Николас не мог унять свою ненависть? Он видел священника. Был на службе в лесу, как и все остальные.

– Хочешь упасть, Долли? – Он сжал губы, будто собирался в меня плюнуть. – Твоя мать знает, как пасть низко. Все шлюхи знают!

Как бы так треснуть его, да не попасть в беду? На белой коже останется синяк, а меня закуют в колодки. Бить белых цветным нельзя, неважно, каких они кровей.

– Николас, о чем ты там говоришь Долли?

– Что ей здесь не место! – огрызнулся тот. – Па, надо вернуть ее твоей шлюхе, Бетти.

– А ну, умолкни, Николас. Ты еще не такой взрослый, могу и кнутом отходить.

– Моя мать не так давно умерла, а ты…

– Николас! – Па остановил повозку у обочины и поднялся с места. Тень большого мужчины легла на нас. – Николас, не говори так. Бетти не такая, как все, Бетти…

– Твоя собственность, отец. Ты купил ее у работорговца на Гренаде.

Па редко сердился, но от этих слов на шее у него вздулись вены.

– Это мои дела. Придержи язык.

– Да, сэр. – Брат сдулся и повесил голову.

– То-то же, – сказал па и плюхнулся на сиденье.

Повозка тронулась. Я отвела взгляд от брата, в горле застрял комок. Николасу не нравилась мами. Как и многим. Женщины у водоема часто подтрунивали над ней. Моя ма – любимица отца, и она ничего не могла с этим поделать. Наверное, он ее обожал. Утром отец подарил ей много отрезов ткани, у нее был лучший надел на плантации. Но услыхав, что Николас страдал, потеряв маму, – у меня-то она была, – я чуточку лучше поняла, почему он так меня ненавидит.

Ветерок, что всегда дует с моря, холодил мое разгоряченное липкое тело. Солнце стояло высоко в зените. Но лишь когда мы вновь поднялись на холмы, ветерок ослабил жару.

Николас усмехнулся и отряхнул с сюртука песок.

Почему мы с ним как солнце и ветер – всегда должны сражаться?

Еще несколько ухабов, и повозка покатилась по городской мостовой. На рыночной площади собирались мужчины. Зловещее место в центре города приковывало их внимание.

Но я смотрела на холмы, любовалась крышами домов, разбросанных там и сям. Одни покрывала коричневая солома, другие – красная черепица, третьи – пальмовые листья. Лучше было смотреть куда угодно, только не на рынок.

– Не хочешь сплясать на помосте джигу, Долли? Ирландскую джигу. Солдаты на дух не выносят ирландских католиков, прям как черномазых.

Гадости Николас произносил шепотом, но смеялся довольно громко.

– Сынок, что ты там говоришь? Я люблю шутки!

Брат сконфуженно глянул на меня, умоляя молчать.

Пока мой благородный порыв не улетучился, я отвернулась посмотреть на каменные ступени здания правительства.

– Ничего, Николас? Я так и думал. – Улыбка па увяла.

Со ступенек здания сбежал солдат в красной форме, вскочил прямо на помост, размахивая листом пергамента, и поднес руку ко рту.

– Война окончена! Семь лет сражений с Францией закончились! Британия победила!

Толпа возликовала.

– Французы проиграли! Слава королю Георгу!

Па тоже похлопал, даже вскинул кулак в знак согласия, но вид у него был совсем не счастливый. Я помнила, как он лучился радостью, когда качал меня на руках. Вот как выглядело счастье.

А этот покорно поднятый кулак – сплошное притворство. Разве плохо, что война закончилась? Широко улыбаясь, па взялся за поводья, чтобы лошадь шла быстрее.

– Полагаю, завтра у нас будет много дел на пристани. А город пусть празднует.

Все это не имело никакого смысла. То, что казалось ужасным, считалось хорошим, и наоборот.

– Угадай, Долли, кто такой Куджо? – снова пристал Николас. – Может, это Густав Васса, матрос, который работает на приятеля па – капитана «Очаровательной Салли». Он черный, как ты. Даже еще чернее. Вечно выпячивает свое мнение, думает, он лучше других. Но сам не лучше. И ты – не лучше! Дерь… девочка.

Он назвал меня не просто девочкой. Это было другое слово, ненавистное. Я привыкла не обращать на него внимания, ведь оно звучало так часто. Стряхивала его, словно капли дождя с лица или пот с ладоней.

Кто ж плачет под дождем?

– Негритянская девчонка! – хрипло прошипел он. В его голосе звучала ненависть всех надсмотрщиков, солдат, торговцев, что орали на несчастных темнокожих, которых продавали на рынке.

Негритянка – не просто цветная, хуже. Когда кое-кто из нас в ответ выкрикивал им бланка[17] – белые, белые плантаторы, – это означало лишь, что бледнолицые выше нас, что таким, как я, никогда не видать власти, просто потому что наша кожа теплая и темная.

Я не могла с этим смириться.

Никогда я бы не позволила Николасу обрести такую власть над собой. Никому бы не позволила. У меня были грандиозные мечты, и никто не мог меня остановить.

– Негритянская девчонка! – снова прорычал он, будто я с первого раза не расслышала. На слове «девчонка» брат даже зубами заскрипел, словно и это было ругательство. Парень не уважал девушек – ни черных, ни белых.

– Слышала, что сказал?

Я вспомнила, что мами сказала – неважно, как тебя называют, – и в груди потеплело.

Я посмотрела на брата и медленно улыбнулась.

– Слышала, глупый мальчишка. А что ты так печешься о Вассе? Боишься его?

Николас сморщился, точно я его ударила.

– Черных дешевок нечего бояться. Уж тебе ли не знать.

Я расплылась в улыбке. Его ненависть порождал страх – он боялся меня, боялся, что я отберу у него все.

Осталось лишь понять, как доказать ему, что он прав.

Монтсеррат, 1766. Выкуп

Когда я ходила мимо совиного дома па, мне так и хотелось выбить из-под него тонкие опоры, дунуть изо всех сил, будто циклон, и расколотить окна папиного кабинета. Па снова уехал и не выкупил нас. Ни Китти, ни мами, ни меня нельзя освободить без уплаты за вольную грамоту, по сорок фунтов за каждую из нас. Это был ортун[18] – целое состояние, сто двадцать фунтов.

Последние несколько лет мне разрешали по субботам сидеть в кабинете па, он учил меня ирландским словам: мишнях – отвага, или рагэрехт[19] – ночной скиталец. Последнее мне особенно нравилось, звучало очень таинственно.

Па учил меня цифрам, купле-продаже, способам, благодаря которым свободные люди могут разбогатеть. Но как мне, невольнице, это сделать?

Почему говорить «па» – плохо? Разве у него не хватает мишнях сделать нас настоящей семьей перед законом?

Па читал мне письма от своих деловых партнеров и от Николаса. Брат обычно присылал один-единственный листок, в котором просил карманных денег, разрешения приехать на Монтсеррат и не бросать его на произвол судьбы.

Я злорадствовала.

Прежде в сердце моем еще теплилась надежда на старшего брата, который научит меня грамоте и расскажет о мире. У па недоставало терпения. Буквы порой опрокидывались. Другие дети – белые и некоторые везучие цветные – умели читать, а у меня не выходило, как бы старательно я ни таращилась на страницу.

Но Николас ни за что не поделился бы со мной знаниями. Хотя это не имело значения, раз па не собирался облегчить мою участь.

Сердце колотилось; я мчалась по плантации мимо хижин и наделов, где рос урожай. В воздухе разливался сладкий запах манго. Я навострила уши, услышав треск здоровенных кожистых листьев: иные были больше моих головы и плеч, вместе взятых. Эти листья женщины собирали на корм свиньям или чтобы завернуть в них еду из манго или устроить тень в огороде, пока копаешься на грядках.

В этой части плантации, на хорошей ее стороне, мое колотящееся сердце всегда стихало, а пыл охлаждался. Я замедлила шаг и направилась к источнику, обложенному красным кирпичом.

Моя сестренка Китти, жизнерадостная смешливая Китти, наливала воду из насоса в свой калебас, а потом выплескивала. Мир для нее был игрой.

Я воспряла духом. Нужно спасать Китти. Конечно, упасть в источник и утонуть ей не грозило, но мне следовало стать ей сестрой, которая защитит малышку, накормит ее, даст нечто большее.

Подойдя ближе, я поправила шарф в сине-белую клетку, что укрывал чудесные каштановые косы сестренки. Она приподняла смуглое личико и улыбнулась мне открыто, всем сердцем.

– Я всегда буду защищать тебя, Китти, всегда. – Так я поклялась. Я буду хранить это обещание у себя в кармане, словно блестящий камешек.

К нам подошли три женщины, две из них несли на голове горшки для воды, а та, что шла посередине, была в шляпке – красивой соломенной шляпке, а не в шарфе, как мы с Китти.

На широкой тулье красовалась ярко-оранжевая лента. Такие шляпки я видела только у жен плантаторов, а у цветных – никогда.

Я уставилась на нее.

Китти распахнула топазовые глаза и ткнула рукой в их сторону.

– Смотри, Долли! Красивые горшки!

Глиняные сосуды, расписанные синим и красным, блестели глазурью.

– Очень милые, – согласилась я. – В городе за такие неплохо платят.

Все трое заулыбались, даже та, которая плохо отзывалась о мами, когда я на прошлой неделе ходила по воду.

– Нравится моя шляпка, Долли? Я свободная женщина. Могу теперь модные шляпки носить.

Самая старшая из женщин уселась на каменную скамью.

– Больно хвастлива ты, девчонка. Твой любовник просто сделал то, что должен был сделать.

Женщина в шляпке ухмыльнулась.

– Похоже, твоя Бетти не знает, что делать, Долли. De lard gib beard a dem who na hab chi fe wear i – у любимицы господина все шансы, а она не может заставить его остаться! – Она засмеялась кичливо и громко.

Эта женщина знала, как меня зовут. Я ее – нет, но злой дух и змеиное шипение мамбы были мне знакомы.

– Но тебе не о чем волноваться, – сказала она. – Креолы смолу не любят. А от белых ни шиша не получишь!

Третья их подруга – худенькая девушка – захихикала. Она была новенькой здесь, на плантации. Па купил ее в прошлом месяце за пятьдесят фунтов. За эти деньги он мог освободить мами.

Я подошла к Китти, открыла медный кран в кладке источника, брызнула водой на руку и выдавила улыбку, похожую на отсутствующую улыбку моей матери.

Злючка снова зажужжала, но я отмахнулась от ее мерзких наветов. Я не могла слушать их, не могла об этом думать, только смотрела на свое красивое отражение в воде, что плескалась у ног.

И все же шляпку мне очень хотелось, и я добавила ее в список своих мечтаний. В груди зияла дыра, и я жаждала заработать три раза по сорок фунтов. Пусть это чувство заполнит дыру, прежде чем прорастут корни сомнений и сплетен.

Монтсеррат, 1767. Дорога

Неделя болей закончилась. Больше нельзя сидеть в хижине. Я направилась в город. Серая дорога была хорошо утоптана. В мешке я несла кое-что на продажу. На остров прибывало все больше британцев. Эти новые вытесняли ирландских поселенцев, и они нуждались в пожитках – например, в одеялах мами, чтоб украсить отнятые дома.

Мои сандалии поднимали клубы пыли, но мне было все равно. Я радовалась, что с нечистотой регул покончено. Ма поила меня чаями, чтобы облегчить боли, но почти ничего не помогало. Мое тело изменилось, и это было ужасно. Ма сказала, я теперь женщина. Я, нескладеха одиннадцати лет, – женщина?

– Долли, стой!

Я опустила мешок на землю, осторожно опустила. Внутри хрупкие горшки, нельзя их разбить. Я отдала за них два шиллинга. А продам-то за шесть! Китти повалилась на меня, болтая длинными тощими ногами. Я обхватила ее за плечи и не дала упасть.

– Ты должна была помогать мами в саду. Если вырастим побольше ямса, нам хватит еды, и еще останется, чтобы продать в городе.

– Опять в городе! Опять тайком носить продавать! Раньше ты играла со мной, Долли. Сегодня же воскресенье, у нас не так много работы!

– Китти, в том году я наторговала почти двадцать фунтов. А нужно больше. Когда вернется па, я отдам деньги ему на вольные грамоты.

Пухлощекая Китти надулась так, будто вот-вот лопнет. Она никак не могла взять в толк, зачем мне это, на что я подрядилась.

– Давай играть, Долли!

– Мне нужно барышничать, Китти, покупать за гроши и продавать дороже.

– Ты слишком много работаешь. Разве па нас не кормит?

Я подтянула завязки моей желтой как солнышко туники. Яркий цвет привлечет покупателей! Хотя привлечь покупателей – пустяки, а вот укрыться от взглядов мужчин – непросто.

Китти дернула меня за юбку.

– Что стряслось, Долли?

Я будто смотрела на себя пятилетнюю.

Сестренка такая простодушная. Как я могла развеять ее заблуждения? Даже когда па был на плантации, мы и тогда мало что от него видели, а уж во время отъезда…

Нельзя. Я погладила ее пальцем по губам, чтобы она улыбнулась, потом схватила за руки и начала вертеть, пока у Китти не закружилась голова, точно у пьяной. Тут мы и рассмеялись.

– Пошли со мной в город, сестренка, а потом поиграем.

Она быстро кивнула – быстрее, чем курица клюет зерна.

Китти обошла меня кругом.

– Сестричка хочет поиграть.

Я забросила мешок на плечо и взяла ее за руку.

Глядя только вправо, на хорошую сторону, мы прошли мимо плантации Келлсов. Поле недавно вспахали, подготовили борозды, куда зарыли стебли сахарного тростника, что после дадут зеленые побеги. Через несколько месяцев они вырастут большими как бамбук, и зеленые листья с шелестом будут колыхаться на ветру.

Вернулись ли хозяева? Келлсы путешествовали часто, как па. Поговаривали, они гостят у родственников на Барбадосе или в голландской колонии или уехали за море.

– Может, в этом году все будет хорошо, Китти. Келлсы…

– Масса Келлс снова приехал. Он был на лодке вместе с Николасом.

Ладони у меня вмиг стали влажными. Стук сердца отдавался в ушах.

– Он тоже вернулся?

– Да. Когда тебе нездоровилось, я видела их у источника.

Я заставила себя дышать ровно и притворилась, будто все хорошо. Будто я не боюсь нашего брата, который помешает купить нам свободу.

Я вытерла ладонь об одежду и сжала руку Китти.

– А и верно ты сказала, никакой работы сегодня. Кэтрин Кирван, пошли-ка играть в холмах.

Она просияла и зашагала со мной.

Там, на землях па, на хорошей стороне, возле источника собрался народ. Один из цветных погонщиков принес флейту. Высокий парень с блестящей от пота темной кожей заиграл быструю мелодию.

Еще один пришел с инструментом, который мами называла баньо. А обитатели плантации – банджо. Он стал пощипывать струны, и занялась волнующая и плавная мелодия. Застучали барабаны, задавая ритм, от которого льется пот и сбивается дыхание.

Из хижин выбежали женщины, пустились в пляс, размахивая руками, юбки их закружились в воздухе. Цветные туники реяли, будто флаги – красный французский, синий британский, желтый испанский, зеленый португальский. Грубый хлопок развевался, как шелк дочерей плантаторов.

Раздался голос:

– Se wowo ahoto a, nna woye ahoto ni…

И послышалось звучное пение в ответ: «Лишь если ты свободен… только тогда можешь жить».

Мужчины и женщины покачивались и напевали, они выглядели счастливыми. Источник из места для сплетен превратился в место священнодействия. Люди воспевали своими телами радость, вскидывая вспотевшие от тяжелого труда руки.

Ложь.

Они знали правду. Они воспевали правду, как мами. При первых звуках рога надсмотрщиков это благоговение исчезнет. Танец – чудо, но ему никогда не заполнить пустой колодец души. Люди забывались в музыке, кожу их опаляло солнце, она покрывалась потом, зудела под дешевым, прилипавшим к ней хлопком.

В глубине души я тоже хотела забыться, кружиться и скакать, пропуская через себя ритм. Пусть песня проникнет глубоко-глубоко в мою душу и заставит ее уснуть.

Я не могла позволить этому случиться.

Музыка соблазняла обманом, делала тебя покорным, но я никогда бы не смогла смириться и жить без мечты.

Se wowo ahoto a, nna woye ahoto ni…

Я отвернулась от танцующих и направилась в город.

– Давай-ка поработаем, Китти, а потом поиграем.

Она перестала хлопать и поплелась за мной.

Времени мало. Если Николас не изменился, пока был в отлучке, он сделает все, чтобы меня остановить. Я ни за что не дам ему выиграть.

Монтсеррат, 1767. Разоблачение

Дождь припустил так, словно небо вычерпало всю воду из моря и каждую каплю обрушило на Монтсеррат. Я стояла на крыльце и надеялась, что буря не усилится.

Вода с гор заливала поля.

Хижину мами пока не затронуло, но па заставил нас перебраться в его совиный дом. Если случится наводнение, сваи, что поднимали строение на шесть футов над землей, не позволят его затопить.

Грохотнул гром.

Сердце ударилось о ребра. Я была не одна.

– Ты чего здесь торчишь, Долли?

Я не шелохнулась.

Голос Николаса звучал угрюмо, и мне не хотелось поворачиваться.

Я оперлась на колонну.

– Внутри слишком… тесно.

– А я-то думал, тебе больше негде от меня прятаться.

Два месяца я его избегала.

– Знаю, я тебе не по душе. Не хочу портить тебе отдых на Монтсеррате.

– Экая ты добрая, Долли.

Я слышала, как приближаются его шаги, как скрипят туфли. Они предназначались для светских танцев, а не для дождливых дней. Так сказал па.

Брат встал позади меня, и его тень упала на мою.

Приготовясь бежать, я повернулась.

– Мами печет хлеб, пойду проверю, не нужна ли ей помощь. Хлеб из маниоки – ему так трудно придать форму, а потом еще нужно подсушить, перед тем как печь.

– Это просто буря. Не бойся. – Он коснулся моего плеча.

У Николаса были такие же глаза, как у па, только зеленее и без добрых морщинок. Брат начал отращивать усы. Чтобы казаться старше? Умнее?

Я хотела спросить почему – почему он меня ненавидит. Из-за того, что па уделяет нам немного внимания?

– Мне надо… Дай, Николас?

Он жестом пригласил меня в дом, но нужно было протиснуться мимо него.

Брат оказался слишком близко.

– Принеси чай в кабинет отца, Долли. Может, пока будешь меня обслуживать, расскажешь, куда исчезаешь.

Я кивнула, затаила дыхание и шмыгнула в дверь, стараясь сделаться как можно тоньше. Но кожей руки я ощутила ткань его рукава. Не жесткую, не из нанки[20] или грубого хлопка, а роскошную, гладкую. Такие ткани привозили из-за моря.

Никогда я не завидовала брату, но эта ткань растревожила мою душу. У него был целый мир, а у меня – только подстилка.

– Чай. Попрошу, чтобы его приготовили, Николас.

– Спасибо.

Он говорил отрывисто, даже вроде бы ласково, но взгляд был другим, и тревога, что закралась мне в сердце, не стихала.

Зайдя в дом, я помчалась по выбеленному коридору прямо в кухню с оливково-зелеными стенами. В центре, за большим столом, собрались моя сестра и еще пять женщин, они чистили и резали овощи, месили тесто для хлеба. В воздухе разливался аромат жареного мяса. Козье рагу[21].

Тут же проснулся голод, я отмахнулась от него и велела новенькой служанке отнести чай в кабинет отца. Она всегда улыбалась моему па и обрадовалась такой возможности.

Я не хотела оказаться рядом с Николасом и возобновлять вражду, не хотела встречаться с па. Он вернулся с новыми отговорками о том, почему у него нет денег на наши вольные.

– Мами, я возьму вилку с длинной ручкой и помогу переворачивать хлеб.

– Не спеши. Снаружи слишком влажно, он не просохнет как следует.

Она улыбнулась одной из своих редких улыбок, словно давая мне разрешение удрать. Так я и поступила. Выскочила через черный ход и драпанула.

Деревья гнулись и качались на ветру. У некоторых хижин хлопали покрывающие крышу листья, но не рвались, как во время урагана. Я ускорила бег и добралась до хлопкового дерева у изгороди Келлсов. Я ощупывала узловатый белый ствол и выискивала в толстых корнях и тяжелых ветвях дерева с призраками дух Обеа.

Здесь мог кто-нибудь скрываться – миссис Бен, например, ведь дерево простирало ветви над ее старой хижиной.

Оштукатуренные стены лачуги заново побелили. Следы пожара после мятежа шестьдесят первого года исчезли. Должно быть, Келлсы готовили плантацию на продажу.

Порыв ветра взметнул мою оранжевую юбку, и та обвилась вокруг ног, будто взъерошенные перья испуганной иволги.

Дождь припустил сильнее.

Хижина Бенов с виду казалась сухой и мирной, я побежала к двери и заскочила внутрь.

Там было пусто.

Ни углей для очага, ни подстилок, ни малейших признаков счастливой семьи, что когда-то здесь обитала.

А были ли они счастливы? Или просто я в детстве ничего не замечала, видела лишь радость там, где ее и не бывало.

Снаружи послышался какой-то плеск.

Николас пошел за мной?

Теперь он скажет па, что я пытаюсь сбежать? Глупо, ведь я всего в паре футов от владений Кирванов.

Шум стал громче и отчетливее. Это стук каблуков сапог, а не туфель.

Дверь распахнулась.

Загораживая серый дневной свет, на пороге возник высокий мужчина.

Он вымок еще хуже меня; дрожа и спотыкаясь, ворвался внутрь и захлопнул створку. А потом, прицелясь из пистолета в мою голову, Козевельд Келлс ринулся ко мне.

Монтсеррат, 1767. Память

Блестящий ствол, рукоять черного дерева, но пистолет не пах порохом. Козевельд Келлс опустил оружие.

– Что ты тут… Долли?!

Я промолчала. Мне хотелось превратиться в иволгу с оранжевым брюшком, вспорхнуть, облететь этого человека и исчезнуть, прежде чем он снова поднимет пистолет.

– Это ты, Долли… – Он сунул оружие в карман длинного темного кафтана со сборками, расклешенного от талии до колен. Слишком уж чудного для Монтсеррата. Здесь такое вообще не носят.

Его образ разнился с той картиной, что осталась у меня в голове; яркий дневной свет и годы сделали Козевельда совсем взрослым. Он уже не был таким худощавым, оброс мускулами. Гладкое прежде лицо покрылось щетиной. На подбородке обозначилась ямочка; всегда ли она там была?

– Здесь нечего красть. Вынесли все, даже швейные иглы и костяной наперсток – любимый наперсток миссис Бен.

Я так и увидела старушку, которая в углу бормочет о засахаренном имбире, мирный образ почти затмил застывший лик смерти. Воспоминание о том, как она умирала, с годами не исчезло, оно преследовало меня всякий раз, когда ночью я видела дым или слышала тревожный стук барабанов.

– Я не за тем пришла, сэр. Просто дожидаюсь, пока дождь кончится.

Он потер лицо; раньше щеки Козевельда были розовыми, теперь же стали персиково-белыми.

– Вашу хижину затопило? Ты поэтому здесь?

– Нет. В совином… в доме па слишком много людей. Дождь почти кончился, и я захотела пройтись.

Он подошел ближе, и половицы задрожали под его сапогами.

– О… Не очень-то умно, Долли. Погода непредсказуема. У Кирвана крепкий большой дом.

Мами говорила о мужчинах и о том, что их нужно сторониться. Но я не могла выказать страх или улизнуть, пока он рассматривал меня своими карими глазами.

– Можно спросить? Зачем вы здесь, когда тут неподалеку у вас прекрасный дом?

Козевельд еле заметно усмехнулся.

– Я вырос, бегая туда-сюда между этой хижиной и главным домом. Мне так лучше думалось. Некоторые привычки трудно истребить.

Он вел себя дружелюбно и держался так, будто искал что-то давно ушедшее.

– Тут должен быть горшок для угля и дров. Огонь прогонит холод.

– Я хотела побыть одна. Вдвоем это вряд ли получится.

– Долли. Да ты не только отважная, еще и шутить умеешь. Мило.

Козевельд уселся и положил руки на колени. Казалось, он ведет себя так доброжелательно, чтобы успокоить меня. Однако глаза с напряженными морщинками в уголках говорили: Келлс вовсе не так прост.

Медленно, как хромоногая букашка, я направилась к двери.

– Пойду-ка я…

– Долли, а ведь я тебя так и не поблагодарил. В тот вечер я попал в беду, хотел помочь Мер Бен, а ты помогла мне.

Мер не была ирландкой, по крайней мере я так не считала.

– Я ничего не сделала.

– Ты сделала больше, чем остальные. Это был храбрый поступок. Спасибо.

Козевельд повернулся ко мне затылком; густые черные волосы были завязаны одной лишь темно-синей лентой. Печаль в его голосе подсказывала: он не причинит мне зла.

– Мы все равно ее потеряли, сэр.

– Да. Да, мы ее потеряли.

Я дружила со старушкой, должно быть, Козевельд Келлс тоже с ней дружил.

– Иногда я вижу тебя из окна своего кабинета. Хорошенькая маленькая негритянка шагает мимо моей плантации в город. Не боишься ходить одна?

– Боюсь, что вы смотрите.

– Пожалуйста, приходи еще. Я тебя не обижу.

Я отступила от двери, таращась на этого мужчину, который разговаривал со мной так, будто видел во мне человека.

– Да все ж знают – я Кирван. Так что я не волнуюсь. Или вы заругаете, что я хожу мимо вашей собственности?

– Это будет не по-соседски.

– Да уж.

– И чем же ты занимаешься в городе?

– Барышничаю. Занимаюсь торгашеством.

Он так расхохотался, что не удержался и упал. Распростертый на полу, смеющийся как болван, Келлс казался моложе и куда симпатичнее.

Он уселся и хлопнул по голенищу сапога.

– Деловая девица. Как любопытно.

– У меня есть мечта. Я не хочу всю жизнь торчать в лачуге. Я хочу заработать много-много денег и купить свою плантацию.

– Мечта грандиозная. – Мистер Келлс наклонился и подхватил мой мокрый шарф, мои косы упали на плечи. – Он же насквозь промок. Так и простудиться недолго.

Не успела я возразить, как он взял и выжал мой серый в клетку шарф. У ног его натекла лужа, будто хлопок расплакался.

Келлс был разодет в шелка с вышивкой и треуголку, рядом с этим великолепием я казалась себе ничтожной, но трусить не собиралась. Когда стану свободной, у меня тоже будут изысканные наряды.

– Что желаете, масса Келлс? Вы видели горшки или одеяла? Хотите купить? Я вижу, вы пытаетесь все починить.

Его лицо озарила насмешливая улыбка, он поджал губы, и свет иначе лег на ямочки на щеках и подбородке.

– Долли, я пытаюсь решить, стоит ли мне здесь дальше стараться. Мой отец – тот этого хотел бы.

– А вы? Боитесь его подвести?

– Что-то вроде того. Но приходится туго. Земля здесь не очень-то хорошая. Полк, мой управляющий, говорит, она не годится. Не годится, – вяло сказал он.

Келлс был богат, из добропорядочных католиков. Ему было не о чем беспокоиться, но неудачи, похоже, терзали его.

– Ваш па поймет. Он бы не захотел, чтобы вы зря тратили деньги. А то у вас так ничего и не останется.

– Кое-что все-таки останется. Ты умная девочка.

– Да, так говорит мой па. Если ты стараешься, никто тебе слова худого не скажет.

– Кто-нибудь да все равно скажет, – вздохнул Келлс. – Ты прибереги для меня лучшее одеяло, но скидки не давай. Друг должен платить полную цену.

Друг?

Друзей у меня, кроме Китти, не было. Не знаю, считается ли она, – если ее можно заставить дружить.

– Да, полную цену.

Я встретила его взгляд и не отвела свой. Мне стыдиться нечего. В конце концов, я деловая женщина! Все эти годы я наблюдала, как делает па, выходит, могу назначить справедливую цену. И все же, после того как Келлс целую вечность таращился на меня, я опустила взгляд в пол и принялась поправлять насквозь промокшую косу.

– Да что такое у вас на уме? Мысли я читать не умею.

– Полагаю, ты все же умеешь немного читать. Мер Бен умела.

Вновь он произнес имя моей дамфо с такой нежностью. Я представила, что Келлс заглядывает к ней, как я, за советом и угощается пряным засахаренным имбирем.

– Мне читать недосуг, есть вещи поважнее – например, цены. Мы не договорились, какие цвета вам нужны.

Он задрал голову к крыше, покрытой свежей соломой.

– Тебя когда-нибудь спрашивают, правда ли ты мулатка, правда ли Кирван твой па?

Я подергала косу, тонкую и аккуратную – мои волосы были прямыми, как долгий день, и глубокого цвета черного дерева, прямо как у па.

– Мами говорит, это у меня от Кирванов. У ее отца креольские волосы, кудрявые. А мне хочется густые, как у нее.

А как зыркнул па, когда мами рассказала ему, что ее пытался навестить надсмотрщик Теллер! Видал бы Келлс – тогда бы знал, что па никого к ней не подпускает.

– А вам зачем?

– Кожа у большинства детей от подобных союзов светлая.

Я сжала руки и сложила их, будто собираюсь лущить бобы. Я была темнее мами и Китти, но никогда не задумывалась о цвете своей кожи.

– Думаю, мне свезло. Черная кожа очень красивая.

Он по-прежнему пристально смотрел на меня. Даже улыбнулся, хотя я сомневалась, что он тоже так думал. Плантаторы считали, что черные нужны только для работы в поле и больше ни для чего.

Я поднялась как мами – медленно и величественно.

– Дождь почти утих, мистер Келлс. Пойду-ка я себе…

Он вскочил, подошел к двери и придержал для меня створку.

– Позаботься, чтобы мне досталось одеяло. Самое лучшее. Я люблю синий цвет.

Я забрала у него шарф и сунула в карман.

– Готовьте монеты. Мы так и не договорились о цене. Синий достать непросто.

– Я приготовлю монеты, мисс Кирван, приготовлю.

Его смех звучал мне вслед, ну и ладно. Я заключила сделку и, возможно, обзавелась другом.

Монтсеррат, 1768. Погоня

Проходя мимо источника, я поправила шаль. Мешок я набила товарами на продажу. Па должен был вернуться. Несколько месяцев назад он опять уехал. Я наторговала шестьдесят фунтов – в основном на рынке по субботам, а остаток товара сбывала мистеру Келлсу. Он стал моим постоянным покупателем, я убирала его дом, пока хозяин отсутствовал, не давая плесени, этой зеленой пыли, просочиться в его богатства.

Я миновала старое хлопковое дерево и забор Келлсов. Я скучала по нашим перепалкам из-за цены, по тому, как его усы смешно подергивались, когда он разглядывал мои миски. И как весело смеялся, рассказывая о своих путешествиях по Европе.

Со стороны города прикатила повозка. Громко стучали копыта.

Я спряталась за большим деревом, тень которого падала на хижину Бенов.

– Долли…

Я и впрямь хотела, чтобы он вернулся?

– Мистер Келлс?

Он приподнял круглую шляпу, отделанную бобровым мехом. Лицо его загорело, и в своем длинном изумрудном кафтане и свободных белых бриджах он выглядел очень нарядным. Кафтан сверху донизу украшала синяя вышивка. Как-то очень вычурно. Больно уж красиво для Монтсеррата.

– Как видишь. Я ездил в Лондон, а потом в Демерару.

Я прикрыла глаза и шагнула вперед, к его лошади.

– Демерара? Где это?

– За Тринидадом. Это просто райский уголок. Я строю там плантацию. Надеюсь, на сей раз все получится.

– Значит, вы снова уедете с Монтсеррата?

– Я расширяю свои владения. Показал ее Кирвану. Он считает, что дела идут прекрасно.

– Вы видели моего па? Он вернулся?

– Нет. Полагаю, у него остались дела на Гренаде. – Келлс склонил голову набок. – Должно быть, ты направляешься в город. Все еще пытаешься разбогатеть? Может, купишь меня и весь Монтсеррат?

– Нет. Хотя кое-что получилось. Но вы и я на самом деле хотим одного и того же. Побольше денег.

– И чтобы весь мир знал наши имена. – Он на миг прикусил губу, сжал зубами, пока она не налилась кровью. – А ты проницательна, девочка. Что продаешь?

Я встряхнула мешок из обрезков крепкой холстины.

– Мами сшила славное одеяло. За него можно выручить кучу шиллингов.

– Остается лишь восхититься твоей деловой хваткой. – Он похлопал по облучку. – Подвезти до города?

Так было бы безопаснее, но что скажут люди, увидев меня в повозке с Келлсом? Я вцепилась в легкий шарф, наброшенный на плечи.

– Не знаю. У вас и места сзади нет.

– Мы же соседи, Долли. Не бойся меня.

– Вы только что из города. К чему тратить время на дорогу обратно?

Он спрыгнул на землю и помог мне подняться.

– Пустяки.

– Ну раз уж вы слезли… Спасибо.

Он торопливо перешел на другую сторону, вскарабкался наверх и щелкнул поводьями.

– Хорошо, что ты не упрямишься. Юный Кирван говорит…

– Остановите повозку. Выпустите меня!

– Мы еще не доехали до города, Долли.

– Я никуда с вами не поеду, если вы будете говорить о Николасе.

Келлс коснулся моей руки, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Похоже, вы не ладите. Странно. А он, кажется, любит поговорить о тебе. Всегда спрашивает, давно ли я тебя видел.

Я на него так и вытаращилась.

– Не вздумайте сказать ему, что мы разговариваем. Он рассердится.

Келлс поправил перчатки и натянул поводья.

– Он не навредит мне. Николас не знает, как это сделать.

– Детеныш гадюки тоже кусается.

– Он укусил тебя, Долли?

Понурившись, я отвела взгляд.

– Полагаю, да. – Голос Келлса звучал негромко, мерный топот копыт его заглушал.

Мами не нравилось, как Николас пялится на меня. Она велела не попадаться ему на глаза, а если братец примется меня дразнить, быть с ним помягче. Па не мог приказать ему перестать мной командовать, и я все время пряталась.

– Просто отвезите в город, у меня там дела.

Он кивнул.

– Если когда-нибудь захочешь поговорить, приходи, перебирайся через забор. Найдешь меня у дома Бенов. Я буду там. Молюсь за тебя, Дороти, чтобы ты обрела мир с семьей.

– О чем надо помолиться, чтобы остановить зло? Разве вы сами не бежите от него?

Он распахнул глаза орехового цвета.

– О чем это ты?

– По рынку ходят слухи. Вы уезжаете, потому что британцы издали закон против католиков. Они отняли у вас церкви. Теперь вы молитесь своему богу в лесу. Вы, должно быть, боитесь, что они еще что-то отберут.

– Опасные времена настали для католиков. На кону наша свобода и земля. Если Туиты уедут, у ирландцев не останется и шанса. Британцы принадлежат к англиканской церкви. Они нас ненавидят. Все будет только хуже.

– Почему англиканцы ненавидят католиков? У них же одинаковый бог, или у вас много богов, как духов Обеа?

– Это долгий разговор о святых таинствах, но вражда идет в основном от глав церкви. У католиков главный – папа Клемент XIV. А у англикан – король Георг. Британцы сомневаются в нашей преданности, пока мы католики.

Он разволновался, голос стал таким тонким, что мог проскользнуть в ушко иглы миссис Бен.

– Они так и будут досаждать католикам?

– Они будут делать, что им заблагорассудится и когда заблагорассудится.

– Выходит, вам самим не нравятся надсмотрщики, но вы хотите, чтоб у нас они были? Похоже на замкнутый круг, мистер Келлс.

Он закусил губу, потом склонился ко мне.

– Долли, не ходи на следующей неделе в город. И задержи мать с сестрой в хижине.

– Меня ждут покупатели. В День святого Патрика будет хорошая выручка. Все радуются и почем зря тратят деньги. Я сколочу состояние. Огромный ортун!

В глазах Келлса горело предупреждение, будто грядет беда.

Я погладила ткань платья, которая стала мягкой от того, что мами била ею о камни. Как быть, я не знала, но поверила ему.

– Поспешайте в город, мистер Келлс. Мне нужно сделать много всего, чтобы хватило до вашего возвращения.

– Я попрошу твоего отца, чтоб он отпустил тебя в Демерару. Тебя и твою семью. В новой колонии вам всем будет спокойнее. Я хочу помочь.

Келлса что-то пугало, но мне не нужен был новый хозяин. И мами тоже, я это знала.

– Я отплываю на шлюпе «Долус» в конце недели. Напишу твоему отцу. Он должен понимать, что здесь вам грозит опасность.

Не понимая, чего опасаться – неизвестной угрозы или туманного предложения выкупить меня, Китти и мами, – я склонилась к своему мешку.

– Покупатели ждут. Пожалуйста, поспешайте.

Монтсеррат, 1768. Расплата

В закрытое окно просачивался запах гари. В День святого Патрика, ирландский праздник в честь святого и чудес, которые он творил в Ирландии, на Монтсеррате разверзся ад. Это было не просто восстание.

Это была резня.

Ружья плантаторов, а их было много, против лопат и кос рабов.

Надсмотрщики хвастались, что возмутители спокойствия умрут сегодня же.

Убивали часами. Выстрелы не смолкали, как и улюлюканье. Из своего заветного окна я видела, как люди гибли на плохой стороне плантации. Этого не должно было случиться.

Я мечтала, чтобы приехали па или Келлс.

Сложив руки, я медленно вышла из комнаты и уселась на полу с Китти.

Мами устроилась на скамейке и шила новое одеяло – с иволгой, распростершей крылья. Если мы выживем, может, продам его в городе.

– Поиграй со мной, Долли…

Сестренка, стуча зубами, вертела в руках железный обруч от бочки. Она знала, что снаружи – смерть.

– Глупый Куджо! – сказала мами. – Из-за него тут всех убивают. Всех наших мужчин, всех сильных мужчин сегодня пристрелят.

Всех сильных мужчин?

Взглянув на мами, я поняла, что она сказала это мне, будто я не ребенок, будто я взрослая. Сестра подергала меня за юбку в оранжевых и красных цветах. Я надела ее, чтобы день хоть немного казался обычным. Надо было отыскать черную, под цвет грязи.

– Можно мы завтра пойдем на улицу, Долли? – спросила Китти, не отрывая взгляда от обруча. – Тогда уже все закончится?

Кто знает? Я пожала плечами.

– Дай я тебя заплету.

– Что, опять?

Она дулась, но я трижды пыталась, и у меня никак не выходило заплести ей волосы. Выходило криво.

– Я позабочусь о нас. И всегда буду это делать.

– Долли, думаешь, Николас цел?

Мне было плевать, цел братец или нет; я не хотела, чтоб он с кровью на руках околачивался у хижины мами. Брат должен был знать о восстании еще раньше мистера Келлса, но промолчал. Так что я выбрала сторону. Пусть победят мятежники.

Дверь хижины распахнулась. Вошли две женщины с плачущим младенцем.

Мами их поприветствовала.

– Может, вы голодны, так есть чуток тушеного мяса, – указала она на миску над котелком с углями. В большом горшке были овощи из сада ма и соленая рыба, которую я принесла с рынка.

Одну из женщин я узнала – она сплетничала со всеми у источника. Мне хотелось их выгнать, но мами продолжала обращаться с ними по-доброму.

Сплетница, прижимая ребенка к своей большой груди, вытерла глаза:

– Спасибо, Бетти.

Тогда я узнала еще кое-что о мами. Кое-что новое. Ее сердце куда больше моего. И способность прощать – тоже.

– Мятеж кончился? – раздался в хижине мой голос.

– Не мятеж это был, – сказала вторая женщина. – Плантаторы застрелили мужчин в лазарете. Они убивают всех черных мужчин. Они убили моего мужа. Ведь он пожаловался человеку Совета, что меня заковали в колодки, когда я вот-вот должна была рожать.

Бедняга зарыдала. Ее подруга обняла несчастную за плечи.

Выстрелы стали громче. Неужели за этими двумя гонятся?

– Они идут за моим малышом. Они убили…

Мами хлопнула в ладоши.

– Тш-ш. Хочешь, чтоб от твоего любимого на свете что-то осталось? У тебя его сын. Тем и довольствуйся.

Слова, спокойные и правдивые, повисли в воздухе.

Келлс меня предупреждал. Если б… Если б он рассказал мне все, я бы заставила мами и Китти подняться на его корабль. Я бы сейчас не боялась. Может, он разрешил бы мне работать каждый день, чтобы копить деньги на выкуп, а не только после домашних дел и по воскресеньям.

– Еще не конец, – выдавила Китти. До меня донесся ее шепот, тихий и дрожащий. – Может, они хотят, чтобы мы все стали Куджо, даже девочки.

Дверь распахнулась.

Я с шипением вдохнула воздух и захлебнулась.

Это был не па. В хижину ворвался Николас. Взмахнув длинноствольным пистолетом па, он нацелился мне в сердце.

Лондон, 1824. Кенсингтон-хаус

Я стою в саду Кенсингтон-хауса. Как мне сказали, ученицы часто приходят сюда посидеть на каменных скамьях. Некоторые изучают растения. Другие вмешиваются в естественную среду, расставляя вазы и прочие украшения.

Здесь не хватает моего источника. Чего-то крепкого и смелого, как греческие или египетские предметы искусства.

Мысль забавная, но хотя бы отвлекает. Я одна, устала после двух дней светских бесед и расшаркиваний. О встрече все еще ни слова, но моя дамфо предана мне и находчива. Верю, что, какие бы ни возникли сложности, их преодолеют. Господь поможет отыскать новый путь.

Воздух невесом. Он не дышит влагой и не омыт морской солью. Меня знобит от холода. Пытаясь произвести на меня впечатление, мисс Смит показала лиловые цветы камнеломки, которые ползут по краям изумрудной живой изгороди, и желтые шарики дрока. Яркие краски и правда поражают и навевают воспоминания о доме.

Я окидываю взглядом засеянные грядки в поиске желтых и оранжевых бутонов павлиньего цветка – калатеи. Он помогает женщине от всех бед, если она подверглась насилию.

В юности я мало что понимала.

– Бабуля…

Мэри вышла за мной наружу. Я придаю лицу спокойное выражение, скрывая слезы.

– Что, милая?

– Почему ты грустишь? Никогда не видела тебя грустной. Ты же веселая, бабуля.

– Веселая? – Я разглаживаю длинные юбки. Веселилась я давно, еще когда была одна кожа да кости. – У меня много забот, мой ангел.

Она улыбается и берет меня за руку. Мы кружимся вместе. Мэри родилась свободной, но когда мы путешествуем, я держу ее бумаги при себе. Вдруг понадобится подтверждение.

– Как тебе поездка, Мэри?

– Хорошо, бабуля! Нас возят в экипажах с мягкими-премягкими сиденьями. В Лондоне у тебя прекрасные дома, но здесь мне тоже нравится.

Да, мы живем в комфорте, наши слуги обучены обращению с утонченными гостями. Я обеспечиваю своих внуков первоклассной пищей, лучшей рыбой и говядиной.

Нельзя позволить миру, который я показываю Мэри, исчезнуть. Эта пятилетняя малышка должна оставаться наивным ребенком как можно дольше. Когда повзрослеет – вспомнит эти минуты. И будет знать себе цену.

Мы кружимся быстрее и быстрее.

– Играем в ураган! – вылетает у нее с придыханием и визгом.

Ноги Мэри отрываются от земли.

Она будто летящая ласточка. Безупречно белое платье раздувается сильнее, чем парус корабля.

– Мэм…

У входа в сад стоит директриса. Ее лицо наполовину скрыто тенью от крыши Кенсингтон-хауса. Позволив моей ласточке опуститься на землю, я перевожу дыхание. И ищу взглядом записку в руках мисс Смит.

Ничего.

Ни слова в ответ. Встречи с лордом Батерстом не будет.

Я не нашла способа победить.

Вошедшая дрожит, серые юбки ее трепещут, будто крылья бабочки. Кажется, она все еще на взводе, ожидает от меня упреков.

Возможно, стоит дать ей небольшой нагоняй.

– Мисс Смит, мне нужен секретарь. Я хочу продиктовать письмо. Можете прислать кого-нибудь из ваших девочек, чтобы записать?

В сад выходит юная женщина, высокого роста, с проворными руками – такая бы пользовалась спросом на балах мулаток[22]. Она становится рядом с директрисой.

– Я могу записать письмо для мисс Кирван.

– Это миссис Томас, мисс ван ден Вельден. – Вид у мисс Смит такой, будто она хочет влепить девчонке пощечину. Но вместо этого директриса склоняется к Мэри. – Пора на урок. Пойдемте, маленькая мисс Фуллартон. Когда-нибудь вы станете лучшей ученицей Кенсингтон-хауса.

Мэри дуется, но увидев, что я поджала губы, идет к директрисе. Мне говорили, будто от моего хмурого взгляда застывает сам воздух. Но я не понимала, что такое холод, пока не приплыла в Англию.

Директриса строго смотрит на служащую.

– Мисс ван ден Вельден, надеюсь, вы окажете истинно кенсингтонский прием нашей прекрасной благодетельнице.

Та кивает.

– Конечно, мэм.

Я разминаю пальцы, внутренне готовясь сражаться.

– Возможно, вам понадобятся бумага и перо, мисс ван ден Вельден?

– У меня прекрасная память. Уверена, что смогу надлежащим образом вас обслужить.

– Похоже, вы не любите, когда вам велят следовать указаниям. Подозреваю, вы предпочли бы сами их давать. – Я присаживаюсь на каменную скамью у куста чайных роз. – Устроюсь-ка я поудобнее. Говорите все, что хотели сказать.

Она удивленно распахивает глаза. Моя откровенность застала ее врасплох. Я бы хихикнула, но она должна выбрать: по-дружески себя вести или докучать мне.

– Мой отец говорит, вы приехали, чтобы устроить неприятности.

Значит, выбрала докучать, впиться, как клещ-краснотелка или муравей-вредитель с Барбадоса. Муравьи эти погубили много скота. Но и насекомых погибло множество.

– Ваш отец? – переспрашиваю я. – Вам точно известно, кто он?

Она быстро моргает. Принимается гадать, видела ли я ее метрики.

– Вы знаете, кто он, – хмыкает мисс ван ден Вельден. – Он состоит в Совете Демерары.

– Да, один из прихвостней губернатора Мюррея[23], я хорошо его знаю. Я устраивала прием для него и губернатора Барбадоса. Он нашел угощение, которое приготовил мой шеф-повар, великолепным.

От удивления она разевает рот, так широко – вот-вот муха залетит, но все же отвечает:

– Жду не дождусь, когда у меня будет собственный повар – как только обзаведусь средствами. Отец пришлет их быстрее, если я заставлю вас воздержаться от глупостей и вернуться домой.

Утонченная, почти изнеженная девушка нервно стискивает свои локти. На длинных тонких пальцах ни шрамов, ни огрубелой кожи. Ни малейшего признака, что ей приходилось работать в поле, сносить лишения и выживать.

Она усмехается, и в этой усмешке будто отражается мое прошлое – танцы в отелях, милые улыбки солдатам в красивых мундирах, прикосновения к золотистым шнурам, стекающим с эполет на плечах. Те тоже усмехались, думая, что певцы и танцоры – лишь в пешки в игре им на забаву.

Я помню себя, девочку, которой пришлось заново осознать свою ценность, когда все пошло наперекосяк. А потом стало еще хуже.

– Что вы думаете, мисс…

– Миссис Томас.

– Мисс Долли Кирван. Мой отец называет вас Долли. Говорит, так вы именовались, когда были проституткой, когда соблазнили собственного брата и родили от него ребенка.

Белые мужчины всегда хотят переложить свои грехи на плечи цветных женщин. Их пороки – наша вина. Если мы терпим насилие, чтобы прожить еще хоть один день, мужчины говорят, что мы их совратили. А историю пишут они.

– Моя фамилия Томас, дуреха. Миссис Дороти Томас. В Демераре все знают, как меня зовут. Ты еще слишком мало прожила на свете, чтобы понимать, что к чему.

Мисс ван ден Вельден шипит от злости. В уголках губ пузырится слюна.

– Я просто пыталась…

– Да, пыталась.

– Отец рассказал мне, кто вы! Он все о вас знает. Он много писал мне о вас с тех пор, как узнал, что вы собираетесь в Лондон. Я знаю, что творилось в давние времена, знаю о вас. Я пришла передать послание. Прекратите поднимать скандал и заплатите налог. Шумиха, которую вы устроили, хуже, чем очередной мятеж.

Девчонка не представляет, как больно было мятежникам. Как сильны мужчины, способные усмирить женщину. Разве она не понимает, что покорность только заставит мужчин выдвинуть новые требования? Покорись хоть раз – и они будут придумывать все худшие законы, чтобы держать нас в кулаке.

Расправив плечи, Люси направляется к двери.

– Возвращайтесь туда, откуда явились.

– В следующий раз приходи с бумагой и пером. И держи свои надутые губы закрытыми.

– Я сказала правду. Вы просто шлюха с балов для мулаток. Старая негритянка, которой деньги вскружили голову. Пусть вы танцевали с принцем – но теперь вы старая и потасканная.

– Если попадешься мне на глаза завтра, называй меня миссис Томас. В отличие от тебя, у меня деньги уже есть. Я заплатила за уважение. И тебе придется его оказывать. – Я смотрю на нее, будто на пустую улицу позади Кенсингтон-хауса, будто на всех, кто принес в мою жизнь ненависть. – Я сражаюсь за своих внуков, за себя и даже за тебя, глупая курица.

Люси останавливается у порога.

– Вы мне не нужны.

– Еще как нужна. Женщинам нужны женщины, готовые сражаться за наши права.

Я откидываюсь на спинку скамьи, прижимаясь к холодному камню.

– Запомни: мис-сис Томас-с-с. И в следующий раз захвати бумагу.

Люси встряхивает головой и уходит, бормоча, что, мол, еще мне покажет.

Дверь с грохотом закрывается, потом все стихает.

Я устремляю взгляд за забор, словно это окно и можно увидеть звезды. Я все еще надеюсь, но не уверена, что мое терпение будет вознаграждено.

Монтсеррат, 1770. Вперед

Моя маленькая закорючка лежала в своей колыбели. Малышка Лиззи, моя дочь, в этом месяце ей исполнился год. Хорошенькая и здоровая, я уже отняла ее от груди. Она вовсю ползала, вот-вот должна была начать ходить.

Если бы я могла с ней расстаться, снова бы приторговывала в городе. Одной лишь платы за уборку дома Келлса и очистки его книг от зеленой пыли не хватит на выкуп четверым.

Китти прислонилась ко мне, заглядывая через плечо.

– Она маленькая, Долли, как куколка.

– Но она растет. Пригляди за ней, пока я убираю у мистера Келлса.

Китти вытаращила глаза так, что те чуть не лопнули.

– А вдруг заплачет? Что мне делать, если Лиззи заплачет?

– Заплачет, но ты справишься.

Страх исчез, и вместо него появилась широкая улыбка.

– Ты в меня веришь, Долли?

– Всегда.

Я поцеловала сестренку в щеку и коснулась лба Лиззи. Дочери достались мои тонкие волосы, но карие глаза отсвечивали зеленью – то были проблески Николаса.

Я любила малышку всем сердцем. А ведь и не думала, что смогу. После того, что Николас со мной сделал. Но, возможно, у Господа был свой замысел, которого я не понимала…

Нося дочь в утробе, я проводила время в лесах, слушала священника и искала ответы.

И все еще их не нашла.

Еще раз поцеловав Лиззи, я поднялась с колен и направилась к двери.

– Береги себя, Долли. Не хочу, чтобы ты опять печалилась.

Держась за руки, мы с сестрой вошли в большую комнату. Я раскрутила Китти, пока она, смеясь, не свалилась от головокружения на пол.

Я подала ей руку и помогла подняться, а потом вручила садовую косу.

– Иди, доделай все в саду, как мами просила. Она скоро вернется после стирки. Лиззи проспит еще час, но ты все равно прислушивайся.

Китти выскочила за дверь, сжала косу и покрутила ее.

– Осторожнее. Кончик очень острый.

– Быстрее возвращайся, Долли.

Я вышла на теплую улицу и увидела мами, которая шла из совиного дома. Что она делает?

Мать водрузила корзину себе на голову и поспешила ко мне. Потребовались все силы, чтобы овладеть собой и не подать вида, что я думаю о ее предательстве.

– Долли, нам надо поговорить.

Лоб у меня вспотел.

– Что ты натворила?

Она опустила плетеную корзину, полную чистой одежды.

– Я ходила к Николасу. Он должен исправить метрики Лиззи. Нужно, чтобы он вписал туда себя.

В груди защемило. Вряд ли я хотела, чтобы он заявил права на Лиззи. Разве это не означает, что я претендую на него?

– Разве меня одной для нее мало? Он даже не захотел на нее посмотреть. Прошел уже год. Совиный дом рядом, а он и не подумал ее навестить.

– Его имя должно быть в ее бумагах. Это единственный способ заставить твоего па освободить и ее тоже. Ты много работаешь, чтоб раздобыть деньги нам на выкуп. Ты ведь не хочешь, чтобы малышка росла одна на его плантации.

Этого я не хотела, но от Николаса мне ничего не нужно.

– Долли, он сказал, что согласен, если ты сама его попросишь.

Это была ловушка.

Мой брат собирался заново устроить весь этот ужас.

– Нет. Нет!

Не дав ей себя поймать, я убежала. Нужно было убраться подальше от всех, насколько возможно.

Когда же все будет по-моему?

Нельзя превращаться в рабыню похоти моего брата. Я больше не подчинюсь только ради того, чтобы он перестал щипать и пинать меня. На сей раз я убью его прежде, чем он попытается.

* * *

Тяжело дыша, я стояла под хлопковым деревом у забора Келлса. Каждый раз, проходя мимо, я вспоминала ужасный мятеж на День святого Патрика и тело Куджо, раскачивающееся на ветке. Повесить его там была идея Николаса, просто чтобы показать мне, насколько он гнусен.

Пыльные пальцы ног покачивались туда-сюда.

Веревка на шее делала его похожим на кабана, которого па подвесил в коптильне. Язык был наполовину вырван: ясно, что этот человек сильно страдал. Темное лицо выделялось на фоне белой коры дерева, как бледные пальцы Николаса, вцепившиеся в мои черные.

Не знаю, сколько прошло времени, пока мы стояли, взявшись за руки и глядя на дерево, ноги, посмертную гримасу Куджо, но оцепенеть от ужаса я не успела.

Никогда я не хотела вспоминать о произошедшем, ни в ту ночь, ни в любую последующую. Но кошмар не закончился. Николас мог снова начать меня преследовать. Я отошла от дерева, мечтая закричать, убежать, заплакать.

Повозка Келлса! Я видела ее на дороге.

Он вернулся. В голову хлынули тысячи мыслей, но я сосредоточилась на одной: он сказал, что задолжал мне. Пора расплатиться.

К двери не подошел ни один слуга. Я достала из кармана бронзовый ключ, который вручил мне хозяин, и со щелчком провернула в замке. Я вошла; как прекрасен был этот величественный дом с его лепниной и хрустальными светильниками.

И все же внутри было почти пусто. Келлс снова забрал мебель. Скоро он уедет, на этот раз навсегда. Келлс должен взять нас с собой, как предлагал однажды.

Послышался шаркающий звук, и скрипнули половицы. Хозяин в кабинете?

Сердце сжалось. Он и правда был здесь, сидел за столом, водрузив на него ноги.

– Долли. Какая ты прилежная. В моем доме нет пыли.

– Ваш дом почти пуст, мистер Келлс.

– Да. Обитель готова.

– Обитель?

– Ну, меня можно назвать отшельником, я вижусь только с парой слуг и с тобой, конечно. Обитель – звучит весомо, правда?

– Я в этом ничего не понимаю. – Я достала из кармана тряпку и принялась протирать корешки книг на низкой полке. – Мне больше нравится плантация Келлса. Или плантация Долли. Так я зову этот дом, когда вас тут нет.

– Правда?

– Да. И потом притворяюсь, что это все мое.

Он засмеялся.

– Кладешь ноги на мой стол?

– Нет. А то снова протирать его придется. – У меня перехватило дыхание. Будто нехорошо вот так весело подшучивать, когда надо мной нависла угроза.

Глаза наполнились слезами.

– Долли? – Келлс вскочил, ботинки громко стучали об пол при каждом шаге. На хозяине были белые бриджи, черный камзол и синий кафтан с пуговицами и складками. – Долли, что случилось?

– Мой брат.

Келлс взял меня за плечи.

– Он тебя обидел? Я говорил с твоим отцом. Он должен был пригрозить ему. Кирван скоро вернется.

– Но сейчас его тут нет. Пока он вернется, я успею родить этому ублюдку еще одного ребенка. Я не могу. Просто не могу.

Келлс прижал мою голову к своей груди. Там гулко билось сердце. Приятный ритм казался успокаивающим, почтительным и нежным.

– Он больше не сделает тебе больно, Долли.

Ему-то откуда знать? Почему мой друг выглядел таким уверенным и вместе с тем так ошибался?

– Сделает. А если не мне, то тем, кто мне дорог.

– Ты его переоцениваешь. Он не настолько умен.

– Да вы же не слушаете! Он хочет поставить меня на место. А тут ведь еще и Лиззи. Чудесная малютка, очередная забава для него, чтобы гнуть меня, пока я не сломаюсь.

Келлс взял мою руку в свою – и снова соприкоснулись кожа темная и белая, слабая и сильная. Я жаждала его силы.

– Она похожа на тебя?

– Она похожа на себя. Она красавица.

– Черная красавица или белая? Такая светлая, что ее могли бы назвать квартеронкой или метиской?

Я с прищуром уставилась на него, не веря, что он произнес подобное вслух.

– Она белая как привидение. Узнав цвет ее кожи, вы удовлетворили свое любопытство? – Я отошла к нависающим книжным полкам. – Разве вас не беспокоит – здорова ли она, не голодна ли?

– Беспокоит, Долли. – Он провел руками по волосам и заново завязал ленту, удерживающую его непослушные кудри. – Я работаю над некоторыми проектами с Советом по поводу плотины на реке Демерари. Из-за переговоров у меня мысли разбегаются.

– У вас о-очень важная работа. – Мой голос прозвучал горько, но я больше не видела своего друга, который обо мне тревожится. Келлс сосредоточился на собственных мечтах.

И они не касались моих.

Он облокотился на полку рядом с той, которую я полировала.

– Я надеялся, ты возьмешь с собой Лиззи.

– Ну да, взять и вывезти ребенка-раба с плантации. – Я стукнула кулаками по полке, опрокинулась книга.

– Долли, я не…

– Николас ее заберет. Он накажет меня тысячью разных способов. И я сделаю все, чтобы ее увидеть. Это не жизнь, мистер Келлс, для меня – нет.

– Что ты несешь, Долли? – Он схватил меня за локти и встряхнул. – Ты же не настолько глупая!

– Что же глупого, если мне надоело ждать худшего и я хочу с этим покончить.

– Нет. Долли, в тебе говорит страх. Я беседовал с Николасом. Ему очень жаль. Он сказал, что напился. Что не хотел тебя обижать. Поклялся, что это никогда не повторится.

– И вы ему поверили? Он брал меня не раз и перестал, только когда у меня пузо вылезло. Он угрожал мне, даже когда я носила его дитя. Он всегда будет меня преследовать и не остановится, пока кто-нибудь из нас не умрет.

– Я снова с ним поговорю.

Поговорить? И все?

И тут я увидела уродливую правду, что скрывалась в его бегающих глазах орехового цвета.

– Вам хочется верить Николасу. Да как вы можете? Этот брехун меня изнасиловал. Он на все пойдет.

Келлс пошевелил губами, но спорить не стал.

– Если вы ему верите, значит моя судьба решена. Вы и моему па верите, потому что он обещал вернуться. Но его нет уже больше года. Все вы, плантаторы, одинаковые. Никогда ничего не делаете, чтобы нас защитить.

– Я старался защитить миссис Бен. Ничего не вышло.

– Это у меня ничего не вышло! Я думала, вы другой.

– Следи за языком, Долли.

Я швырнула ключ ему в голову.

– Отдайте плату. А потом проваливайте к черту!

Он подошел обратно к столу и достал кошель. Выудил оттуда два фунта и положил на стол, а когда я приблизилась, смахнул блестящие золотые монеты на пол.

Я смотрела, как они катятся. Одна описывала восьмерки у моих ног.

Ничего не стоило бы наклониться и поднять их. Мои карманы стонали от отчаяния, но не моя гордость. Моя душа больше не могла идти на уступки.

С высоко поднятой головой я повернулась и направилась к двери.

Позади раздались шаги Келлса.

– Долли, стой. Прости!

Хватит вранья. Я побежала.

– Подожди, Долли, подожди!

Каблуки загрохотали громче, но я была быстрее. Промчавшись по коридору, я в мгновение ока очутилась у двери.

Бабах! Я распахнула ее.

И тут же замерла.

За порогом стояла мами с Лиззи на руках. Обе заливались слезами.

– Что стряслось?

Ма была бледная, словно собиралась лишиться чувств.

– Они ее забрали.

Я взяла у нее Лиззи.

– Кого забрали, мами?

– Они забрали Китти. Она ударила Николаса косой. Он уволок ее в город, чтобы там выпороть. Утром ее продадут.

Сердце замерло…

– Нет!

– Я еду в город. – Келлс на миг прикрыл глаза. – Посмотрю, что можно сделать.

Его слова эхом отдавались у меня в ушах, но я не могла взглянуть на него, не могла ему больше довериться.

Был лишь один человек, злой человек, который держал все в руках, и это был не терзающийся сомнениями Келлс.

Монтсеррат, 1770. Фальшивая надежда

Дым вился будто веревка, темная и тонкая, скручивался к убегающему облаку. Труба совиного дома плевалась пеплом, как жерло вулкана. Это был знак мне.

Стояла самая жаркая часть года, период роста. Я замерла на одном из полей па, на левой, дурной стороне плантации. Молодые побеги тростника доходили мне до бедер.

Николас хотел, чтобы я знала, где он. Хотел, чтобы я пришла и сдалась на его милость.

Мятежница во мне хотела бушевать и бороться, но как?

Келлса я оставила в городе. Он пошел разговаривать с должностными лицами. Заставил их прекратить пороть Китти, но плеть успела порвать ее тунику. Ярко-зеленая ткань в пальмовых листьях была изодрана, испещрена кровавыми пятнами. Плетка-девятихвостка[24] оставила огромные шрамы.

Китти не посмотрела на меня, но я видела, что один ее глаз заплыл чернотой. Она была полуголая, голова и руки в колодках. Представители Совета, даже те, кто должны были препятствовать злоупотреблениям в отношении рабов, никого к ней не подпускали, особенно цветных, и не давали ее прикрыть.

Я не могла обнять свою маленькую ласточку, сказать ей, что люблю ее и что сегодня за нее убью. Она хорошо порезала Николаса: царапина на щеке была длиной три дюйма, сказал Келлс.

Лучше бы она его зарезала.

Но Китти вздернули бы за это, повесили за то, что она убила белого. Они способны на все.

Мы не можем защитить себя.

Отче наш, отвернись сегодня, как отворачивался всю мою жизнь.

Я виновата, мне и исправлять ошибку.

Если бы я просто пошла к Николасу и подчинилась ему, то пострадала бы одна. А я вместо этого побежала к Келлсу, и теперь мою сестру продадут с торгов.

Я глянула в сторону хребта, где раскинулась плантация Келлса. Его я тоже ненавидела. Он заставил меня поверить, что не такой, как все. А сам просто добрый землевладелец, приятный человек, который держит людей в рабстве и не замечает их страданий, как Бог и другие плантаторы.

Я переставляла озябшие ноги, поднимаясь по ступенькам совиного дома. Помедлила на крыльце, зная, что если войду – пути назад не будет.

Я вихрем ворвалась в дом. Слуги уже вернулись на свои наделы. Здесь будем только я и Николас.

Какой-то шум. Скрип кресла.

Наверное, он в кабинете па.

Я прошла коротким коридором и проскользнула в комнату.

– Николас…

– Здравствуй, Долл… Долли…

Судя по тому, как он произнес мое имя, болван напился. Возможно, он смягчится и я смогу уговорить пропойцу не продавать Китти.

– Николас. Я пришла взглянуть, сильно ли наша сестра тебя порезала. В городе говорят, мол, девчонка хорошо тебя отделала.

Он хохотнул.

– Она все сделала правильно. Китти не такая умная, как ты. Ее куда легче спровоцировать.

Покажи я ему, как испугалась, он бы вскочил с папиного кресла.

Но я и правда боялась.

Последний раз мерзавец лупил меня, пока я не перестала сопротивляться. Я смотрела на него и будто ощущала те удары, а он ведь даже не двинулся с места.

– Ты редко заглядываешь, Долли.

– Занята ребенком, которым ты меня наградил.

Он глотнул еще жидкости янтарного цвета, налитой в один из причудливых бокалов па.

– Подойди. Дай взглянуть, появилась ли у тебя снова талия.

Я не могла, не хотела пошевелиться.

– Я пришла просить за сестру. – Голос мой надломился. – У мами есть настойка от ран. Она в хижине.

– Бетти ведьма.

– Как угодно. Она говорит, царапина может загноиться из-за навоза, который был в саду.

Он коснулся длинного пореза на щеке, красного и набухшего.

– Навоз? Хорошо, что они ее отстегали. – Улыбка его превратилась в оскал. – Она даст мне настойку, а ты?

Николас приблизился. Горделивая походка сделалась шаткой. Подол белой рубахи наполовину выбился из черных бриджей: судя по всему, он был доволен, пьян и праздновал то, что сотворил.

– А ты? – Негодяй коснулся моего платья.

В локте зародилась дрожь и охватила всю руку.

Мишнях! – сказала я себе, взывая к собственной храбрости.

– Ты знаешь, зачем я пришла.

Он отпил из бокала, а потом, развернувшись, выплеснул остатки в огонь. Пламя взревело и плюнуло пеплом.

– Ты пришла, чтобы стать моей? Может, ты мне не нужна.

– Отлично. Я ухожу.

Не успела я дойти до двери, как он подскочил ко мне и согнутым пальцем приподнял мой подбородок.

– Нет, не уходи, Долли. Хорошенькая маленькая куколка. Ростом едва ли пять футов, а такая женственная.

– Мне четырнадцать лет, и я твоя сестра, твоя кровная сестра. Почему ты не можешь вести себя порядочно?

Он обвел пальцем мой подбородок.

– Если… я тебе… позволю, ты спасешь Китти?

Николас сгреб меня за шею.

– Посмотри на меня и поцелуй.

Этот болван сбрил свои дурацкие усы. Может, все будет не так ужасно, как я помнила. Я закрыла глаза, потянулась к нему и прикоснулась ртом к его рту. Он укусил меня за губу.

– Хоть ты пытаешься изображать доброго, это ничего для меня не значит.

Его смех пронзил меня. Эх, был бы камень. Что-нибудь, чтобы вдарить ему между глаз. И все же Николас не убирал рук, и я растворилась внутри себя, ускользая в бездонную дыру в своей душе.

– Можно я пойду?..

– Нет. Ты уже год как не проводила со мной время. Может, я скучал?

– Зачем врать?

– Я сказал твоему другу, что был пьян. Празднование святого Патрика меня доконало.

Николас отпустил меня, подошел к буфету и хлебнул из бутылки. Спиртное полилось в глотку, и мышцы у него на шее напряглись.

Он засмеялся, поставил бутылку и вернулся ко мне.

– Конечно. Должно быть, я уже напился.

Это было не один раз.

Он преследовал меня снова и снова, наконец семена павлиньего цветка, которые дала мне мами, убийственного средства, перестали помогать, и показался мой живот.

Николас разинул рот и схватил меня за плечи, рванул рукав.

– Отпусти меня. Мне больно. Веди себя достойно. Спаси Китти. Исправь метрики. Нужно, чтобы у Лиззи было правильное имя. Ей нужна твоя фамилия.

Он отшвырнул меня в сторону и снова пошел к бутылке бренди. На ее углах играл свет.

– Это еще зачем?

– Тогда у нее появится шанс на свободу. Нужно, чтобы ее признали мулаткой, признали твоей. Тогда па и ее освободит. Сказал, что по его завещанию мы все получим вольные, если он не вернется.

– Тоже ждешь папаниной смерти? – Николас засмеялся и пошатнулся. – Заявить о бастарде – серьезное решение.

Локтем он задел бутылку, та упала и разбилась на тысячи осколков.

– Пойду принесу корзину.

– Нет. Ни с места, – твердо сказал он. – А то схватишь осколок и порежешь меня, как Китти. Ты куда опаснее ее.

Ах, если бы я могла. Я хотела, чтоб он хоть раз испугался меня.

Мерзавец подошел ко мне и обхватил за талию.

Николас держал меня слишком сильно, слишком больно его ногти впивались мне в бока.

– Может, и тебя продать? Я бы повеселился, увидев, как ты, обмазанная маслом и голая, стоишь на помосте… – Брат схватил меня за подбородок и потряс. – Тогда будешь так же нос задирать?

– Высоко, как только получится. Все равно я лучше тебя.

Он ударил меня о стену.

Я хотела отдаться ему, чтобы спасти Китти, но не могла покориться болвану. Он должен был умереть.

Разбитое стекло… Осколки сверкали как звезды.

– Чего смотришь?!

– Смотрю, какой ты болван. Маленький глупый мальчишка. Думаешь, па тебя простит, когда узнает, что ты продал нас с Китти? Ты айеркойли[25] – похотливый болван!

– А ну, возьми свои слова назад, Долли!

– Подонок! Почему, ты думаешь, он все время отсылает тебя или уезжает? Это не из-за меня!

Николас сильно тряхнул меня.

– Умолкни!

– Только дай па повод забрать твою долю наследства и отдать его кузенам, успешными Кирванам с Сент-Китса. А может, он и вовсе отдаст деньги мне, чтобы исправить зло, которое ты причинил.

Он так крепко сдавил меня, что, казалось, оторвет мне руки. Пьяные щели глаз были лишь чуть приоткрыты.

Я вырвалась, схватила его за подбородок и ударила.

– Зачем ты нужен па? Он раз и навсегда поймет, что ты недостоин быть его сыном. От твоей матери ему ничего не нужно.

Бац!

Он ударил меня, и я снова рассыпалась на части.

– Слишком много болтаешь, как всегда!

Я утерла кровь, размазанную по губам. Больше я ему не поддамся.

– Подонок!

Я видела, что от моих слов его передернуло, но ничего не вышло: он забросил меня на плечо.

– Ты – моя собственность. Я могу делать все, что пожелаю.

Я извивалась, но это не помогло. Он покачнулся, но держал меня железной хваткой.

А потом швырнул вниз головой к камину.

От боли затуманилось зрение. Жаль, что удар не отключил мои чувства. Я не хотела вспоминать, какой Николас тяжелый.

Я не стала кричать и умолять. Его все равно ничто бы не остановило. Я принадлежала ему – как свиноматка, которой пользовались.

На меня упали сапоги. Потом бриджи.

Тяжелые ноги Николаса, его колени раздвинули мои бедра.

Он задрал подол моей юбки до груди.

– Вот так, Долли, не хнычь и внимательно смотри своими красивыми глазками на меня. Ты помнишь!

Отвернувшись, я заметила два кривых осколка бутылки. Сверкающие кусочки в четырех футах поодаль было не достать. Я не могла до них дотянуться.

Все пропало.

И все же не отводила взгляда, продолжала мечтать, продолжала таить надежду все глубже в душе, там, где Николас не мог ее коснуться.

– Посмотри на меня, Долли.

Я не стала.

Осколки притягивали меня, потому что они были разбитыми, блестящими и свободными.

Я поклялась найти в себе мишнях – отвагу, – исцелиться, отыскать силы. Когда-нибудь мужчины, такие как Николас, будут бояться осколков.

Монтсеррат, 1770. Пора бежать

Рассвет застал меня лежащей на полу в кабинете отца.

Болело все.

Всю кожу будто содрали.

Николас лежал рядом и храпел, у рта валялась пустая бутылка.

Я отодвинулась. Внутри забурлил гнев, эхом отдаваясь в груди. Я желала брату смерти, но мне нужна была фора. Жизнь сестры важнее мести. Спасу ее, если ублюдок не проснется. Я бросила его штаны и добротные сапоги в камин.

Этого было мало. Тогда я схватила пустую бутылку и обрушила ее на его мерзкий череп.

Он не шелохнулся, но все еще дышал.

Если бы я не спешила к Китти, то спалила бы совиный дом и осталась на это посмотреть.

Яркое солнце на улице ослепило глаза. Против света, я помчалась к мами за своими деньгами.

Она не спала. Сидела на скамейке и ждала.

Я посмотрела на нее, потом на малышку Лиззи у нее на руках.

– Я иду спасать Китти.

Она не отводила взгляд от моей оборванной юбки в кровавых пятнах.

– В следующий раз он тебя убьет, Долли. Забирай Китти и не возвращайся.

Голос ее прозвучал невыразительно, будто мами повторяла это уже много раз.

– Твои деньги и одежда на подстилке. Я добавила мешочек с семенами павлиньего цветка. Тебе не нужен еще один ребенок от Николаса и его власть над тобой.

Груди горели и ныли. Налились бы они молоком для малышки, чтобы я могла ей что-то дать напоследок…

Но там было пусто.

Я – была пуста.

– Мами, да как же я брошу вас с Лиззи?

– Если получится выкупить Китти, не приводи сестру сюда. Здесь ее не спрячешь. Николас тебя прикончит. Он растопчет все твои мечты.

– Но Лиззи…

– Китти совсем одна. Стань ей матерью. А я стану матерью Лиззи.

– Как я покину плоть свою?

– Остаться – не значит сохранить ее. У тебя есть старшая сестра, Долли. Ее у меня забрали.

– Что?!

– Да, сестра, Элла. Мой отец продал ее, прежде чем продать меня Кирванам.

Я прижалась лбом ко лбу мами.

– Когда-нибудь я все исправлю.

– Ты все исправишь, просто оставшись в живых. И сохранив жизнь Китти.

Я была дурехой, слишком поздно узнав силу матери. Теперь мне предстояло выживать без нее.

– Мами…

– Китти – мое сердце, но ты – моя душа. В тебе сила женщин-воительниц.

Ма взяла меня за руку и отвела в мою комнату. Она положила Лиззи в колыбель, а потом умыла меня водой из калебаса. Достала свои четки, те самые, с красными и золотистыми бусинами, прошептала молитву и сунула их мне карман.

Плача, я попрощалась со своей комнатой, с окном, откуда светили мне звезды. Затем взяла мою дочь, мою Лиззи, которая сосала десны с режущимися зубами.

– Прощай, малышка. – И посадила ее обратно в колыбель.

Прихватив кошель денег и мешок с пожитками, я убежала.

От меня все еще смердело Николасом. А кровь на одежде я должна была показать единственному человеку, который мог выкупить для меня Китти.

Дойдя до границы плантации, я увидела, что перед входом в дом Келлса стоит повозка. Он снова собирался уезжать.

Я ворвалась в дом и принялась звать снова и снова:

– Пожалуйста! Мистер Келлс! Вы нужны мне!

Он вышел из длинного коридора босой, в халате.

– Долли, рад… Ты… Николас.

– Да. – Бросив свои пожитки, я показала ему синяки. – Купите для меня Китти! Вы – плантатор, вам позволят.

– Даже не знаю…

– Все мои деньги останутся вам, даже если не выйдет, только попробуйте. Это все, что у меня есть. Помогите!

Он пристально смотрел на меня. Казалось, прошел не один час. Келлс оценивал риск, гадал, достаточно ли это для него выгодно?

– Пожалуйста! Вы знаете, что это доброе дело. Вы сами сказали, что должны мне. Помогите же.

Его рука сомкнулась на моей. Он взял монеты и убрал в карман.

– Идем.

На сей раз мне понравилось, что он не задал вопросов. Когда Келлс вернулся, одетый в свои белые бриджи, я поняла: все будет хорошо.

Он дал мне одеяло – одно из одеял мами, которые купил. Келлс набросил его поверх моего разорванного платья. Забираться в повозку и садиться на жесткое сиденье было больно, но требовалось ехать побыстрее. В мгновение ока мы очутились в городе.

На рыночной площади толпился и гудел народ. В гавани в тот день причалило громадное судно с красно-сине-белым английским флагом, и я знала, что сегодня рабов продадут больше обычного. Было горько оттого, что причиной отсрочки для нас стал невольничий корабль.

Келл остановил повозку в поле у широкой дороги и бросил вожжи в мои влажные от пота пальцы.

– Сиди здесь. Если ничего не выйдет, поезжай ко мне на плантацию.

– Я не уеду без вас и Китти.

Он бросил на меня взгляд, затем пробормотал то ли молитву, то ли проклятие.

– Тогда жди здесь.

Келлс сдвинул назад черную шляпу-треуголку с высокими полями и кокардой из кожаных лент, переплетенных в узел, расправил складки на рыжевато-коричневом кафтане – модник эдакий – и удалился по гравийной дорожке к дамам и господам на площади.

Вскоре Келлс растворился в толпе плантаторов и зевак, что пришли посмеяться и поглазеть на забаву.

В воздухе веял грибной запах. Так пахло ужасное пальмовое масло, которым обмазывали невольников. Прекрасные черные, коричневые и бронзовые тела блестели на солнце, ожидая своей очереди на каменном постаменте. Смазанные маслом, сияющие будто звезды или осколки стекла, один за другим выставлялись они напоказ и продавались.

Я потеряла счет после двадцати. Издевки толпы застревали в груди, все глубже проваливаясь в яму боли, что зияла у меня в душе. Я и дышать-то не могла.

Уткнув голову в колени, я всхлипывала в истерзанные руки. И перестала плакать и вспоминать прошлую ночь, только когда пришел черед сестры.

Она казалась такой маленькой. Ее развернули, проталкивая вперед, будто скотину.

Все мои раны вскрылись снова.

– Двадцать! – выкрикнул голос, похожий на Келлса.

Посыпались новые ставки. Он уже не был главным претендентом.

Неужто сдастся?

В глубине души я цеплялась за надежду. Я достала четки мами из кармана и принялась молиться, чтобы хоть раз доверилась Келлсу не зря.

Монтсеррат, 1770. Одолжение

Ветерок, тихий полуденный ветерок пронесся над рыночной площадью. Сердце колотилось у меня в горле, пока я смотрела, как продают мою сестру.

– Пятьдесят фунтов!

Голос принадлежал Келлсу. Он не сдался.

Но другой тут же предложил пятьдесят пять.

Ставки поднимались. Наконец, когда Келлс выкрикнул: «Семьдесят шесть фунтов!», торг остановился. Это были все мои деньги и даже больше. Еще шестнадцать фунтов, которых у меня не было, – вот какова цена сохранить сестру.

Келлс победил; он привел Китти с рыночной площади за веревку на руках. Когда они перешли дорогу и оказались у повозки, он набросил на нее пальто, затем поднял мою сестру наверх, ко мне.

Мой друг забрался на место возницы. Я положила ладонь ему на руку и пристально посмотрела в его кроткие глаза. Он убрал мою руку:

– Это опасно.

Келлс щелкнул поводьями, и лошадь тронулась.

Я развязала руки сестры, напевая ей.

Она не ответила, и я тоже замолчала.

Путь выдался долгий и молчаливый; наконец мы приехали к дому Келлса. Он попытался помочь Китти спуститься, и она вздрогнула.

– Я здесь, Китти! Это я, Долли! Я не дам тебя в обиду.

Сестра смотрела на меня безжизненным взглядом.

– Быстро в дом, Дороти. Здесь опасно. Расскажешь мне свой план.

Все мускулы ныли, возможно, у меня были разрывы, но я отнесла мою ласточку в дом.

– Проводи ее в маленькую уборную в коридоре, потом вымой. И сама вымойся. Не могу видеть тебя в таком состоянии. – И Келлс ушел прочь.

В глубине души я страшилась, что заставила его выбирать. И все же надеялась, что это поможет ему перестать быть просто «теплым», и тогда Господь не извергнет его из уст Своих[26] на муки вечные, как толковал нам священник.

Спотыкаясь, я принесла воды и полотенец. Сняла с сестры испачканное пальто Келлса и промокнула следы от веревок на ее запястьях.

– Я с тобой, Китти.

Обрабатывая порезы, я заметила потеки на бедрах. С ней свершилось самое ужасное. Она так страдала. Мами сунула настойку корня валерьяны в мои пожитки, и я подумала, может, дать немного Китти, чтобы она уснула, однако я опасалась, что сестра застрянет в ловушке кошмаров. Лучше потом, когда мы будем в безопасности. Я-то привыкла к жути, которая пробиралась мне под веки.

– Дороти! – окликнул из коридора Келлс.

Я поцеловала Китти в лоб.

– Теперь бояться нечего, сестра. Нечего. Я выйду ненадолго.

Она всхлипнула.

– Я не хочу бояться… Хочу… Никогда этого больше не будет…

Китти крепко вцепилась мне в руку, и в глазах у меня снова вскипели слезы, хотя казалось, я их все уже потратила. Я высвободила ее пальцы.

– Подожди чуть-чуть.

Сестра уткнулась головой в одеяло, а я пошла, каждым шагом будто наступая себе на сердце.

– Ну что? – Я прислонилась спиной к двери.

Келлс положил руку на бедро.

– Долли, пока Николас жив, он будет преследовать тебя. Он жив?

Я задрожала всем телом.

– Да. Я ударила его и сожгла одежду. Но когда у него перестанет болеть голова, он все поймет. О небеса. Он придет сюда. Куда ж еще я могла деться…

Келлс открыл было рот, потом сжал губы.

– Меня закуют в колодки и продадут. У меня больше нет денег, чтобы дать вам на мой выкуп. Я и так должна вам шестнадцать фунтов за Китти.

– Ты ничего мне не должна. Я просто отплатил тебе за давнюю услугу с процентами.

Келлс стиснул мое плечо – прямо там, где был синяк, и я зажала рот рукой.

– Ублюдок!

– Он меня не волнует. Главное, увезти Китти подальше отсюда.

Но Келлса Николас волновал. Выглядел он так, как я чувствовала себя в глубине души: будто хотел сжечь совиный дом па и посмотреть, как сдохнет Николас.

– Он всегда побеждает. Мистер Келлс, вы и так много для нас сделали. Я пойду к мами, расскажу ей, что с Китти все хорошо, и буду ждать, когда меня заберут.

Он преградил мне путь.

– Нет. Сестру выкупила ты. Ты – ее хозяйка. А мне просто дала деньги, я представлял интересы покупателя.

По задумчивому взгляду Келлса я поняла: у него был план! Любопытно, он такой же, как у меня? Кто наберется смелости рассказать о нем вслух?

Келлс поджал губы, я поняла, что он не скажет, и взмолилась:

– Отвезите нас в Демерару! Мистер Келлс, отвезите нас с Китти прямо сейчас!

– Ты просишь меня помочь тебе сбежать? Если беглого раба поймают, его убьют. Да и я могу потерять многое.

– Меня убьют, если я останусь. Николас уже приставил ружье к моей голове. Прошлой ночью он снова показал, как будет обращаться со своим имуществом.

Я подняла платье и открыла живот в синяках и раны на груди.

– Это сделал Николас.

Келлс зажмурился.

– Опусти подол. Пойди вымойся.

– Эта скотина меня прикончит. Или я его. Бог, которому вы молитесь, не хотел бы, чтобы я стала убийцей.

– Нельзя так избирательно относиться к вере, Долли.

– Нельзя так избирательно относиться к добру и злу! Отвезите нас в Демерару! Я буду вдвое больше работать на вас, чтоб отплатить за все.

Он направился в кабинет.

– Я выпишу купчую, чтобы подтвердить: деньги на покупку Китти дала мне ты.

– Кто признает покупку одного раба другим рабом? – Я сжала ладони, будто в молитве. – Пожалуйста. Николас придумает, как наказать вас, если выяснит, что вы купили Китти для меня.

На лице Келлса мелькнула какая-то гримаса, не похожая на вину. Возможно, он понял, что Николас может осложнить ему жизнь.

– Помогите нам или верните меня Николасу. И смотрите, как он избивает меня, пока я не сдамся. Смотрите, как он раздвигает мне колени…

Келлс зажал мне рот.

– Хватит. Умоляю, хватит.

– Что ваш Господь велит вам сделать: уйти или спрятать нас с Китти в безопасном месте? Николас знает, где меня искать. Единственный человек, которому я доверяю, сейчас здесь.

Келлс принялся беспокойно ходить туда-сюда.

– Он знает, что мы мимоходом видимся с твоим па, что я заключаю с Кирванами сделки. Я могу сказать ему, что договорился с твоим отцом о продаже тебя мне. Но как же твоя мать и ребенок?

– Мами позаботится о Лиззи, пока все не уладится.

– Мне нужно хорошенько подумать. Иди помойся. Не хочу, чтобы в моем доме смердело Кирваном.

И он вышел мимо меня в прихожую.

Я вернулась к Китти. Промыла все ссадины, оттерла все места, к которым прикасался Николас. Я не знала, получится ли когда-нибудь избавиться от его запаха. Достала из своего мешка чистую сорочку, а потом забралась в постель.

Я обняла Китти, та плакала. Я напевала ей на ухо, пока она не уснула. Закрыв глаза, я пожелала проснуться и увидеть на пороге комнаты Келлса, который скажет, что готов поступить как должно и отвезти нас в Демерару.

Часть вторая
Моя жизнь

Научиться любить было непросто.

Демерара, 1771. Новая роль

Окна в Обители Келлса были невероятные, а в кабинете хозяина – уж тем более. Я протирала тряпкой решетчатые ставни-жалюзи, выполняя ежедневную уборку. Планки раздвигались, впуская свет и открывая вид на реку вдали. Река Демерари бурлила коричневыми и белыми водами, по которым плоскодонки перевозили товары на самый большой остров колонии. Кое-какие из этих товаров были совсем как я – чернокожие и перепуганные, только без живота.

Опустив ставни, я закрыла подъемное окно и взялась за стекла – двенадцать прямоугольников, что отделяли меня от внешнего мира. Прежде я никогда до них не дотрагивалась, никогда не подходила так близко, чтобы коснуться хоть пальцем. В совином доме па не было стекол, только ставни. Окна в хижине мами… были лишь дырами в обмазанных глиной стенах. Ставнями служили просто старые доски, что защищали нас от дождя.

Я прижалась лбом к стеклу, такому крепкому, холодному и далекому от полосок лужайки, которые виднелись в щели ставень. Пейзаж – украшенный кустами белого гибискуса и тонкими стрелками жар-травы[27], облегчающей лихорадку, выглядел так, будто я провалилась в одну из книг, что читал па.

В своих мечтах я все так и представляла. Здесь, в Обители, Обители Келлса, я могла выйти наружу, учуять медовый запах цветов, послушать, как поет колибри, пощипывая алмазные лепестки.

Мами с удовольствием бы что-нибудь здесь выращивала. В глубине души я страдала по ней, по Лиззи. Как же мне наслаждаться покоем и тишиной Демерары, когда они застряли в ловушке на плантации па?

– Долли…

Я вздрогнула и слегка ударилась о стекло.

С черной треуголкой в руках, новой, с невысокими полями, у двери стоял Келлс. На нем были охотничий кафтан и темные бриджи. В таком виде он предпочитал исследовать земли колонии, нетронутые пространства нового мира. Уж не знаю, как Келлс справлялся с удушающей жарой в таком плотном наряде.

– Как ты, Долли?

Я отошла от окна, придерживая выпячивающийся живот.

– Вам что-нибудь нужно, сэр?

– Мы мало видимся. Очень мало с тех пор, как вы с Китти прибыли в Обитель.

– Просто я медленно двигаюсь. Наверное, неправильно спала.

Келлс вошел и с прищуром глянул на меня хмурыми, будто ненастный день, глазами.

– Не слыхал, что существует правильный или неправильный способ спать…

Не желая выслушивать очередную нотацию или притворяться, будто напряжение, возникшее между нами, – не моя вина, я повернулась к окну и принялась поправлять бархатные портьеры.

– На небе столько туч, сэр. Вы уж поплотнее натяните шляпу. Я-то знаю, как вы любите свои шляпы.

За моей спиной он подошел к полированному столу орехового дерева и провел рукой по крышке.

– Никакой пыли, даже когда ты в таком положении.

– Разумеется. Я же не хочу, чтобы вы сочли меня пропащей. Еще более пропащей.

– Я так не считаю, Долли. В прошлом мы говорили о вещах постыдных. Больше этого не нужно.

В его голосе сквозило осуждение, и внутри я вспыхнула. Когда мы с Китти только приехали в колонию, я принялась творить разные безрассудства. Узнав, что ношу очередного младенца Николаса, я словно немного обезумела. Днями усердно трудилась на плантации Келлса, а ночами отплясывала с матросами на балах мулаток. В прибрежных борделях продавала свое никчемное тело.

Это было глупо.

Я зарабатывала деньги для выкупа. Но на самом деле усмиряла свой непокорный дух. Я не видела в себе ничего хорошего. И Келлс тоже никогда не увидит.

Я набрала побольше воздуха, выдохнула и изгнала чувство вины, а потом свернула тряпку для пыли.

– Я почти закончила.

– Возможно, сегодня я останусь в Обители. Тебе может еще понадобиться моя помощь.

– О чем это вы? Мне тут никто не нужен. Особенно сиделка.

Он досадливо потер шею, и я пожалела о своих словах.

Келлс уставился на бумаги на столе, а меня отвлекла грызущая боль в пояснице. Наши отношения становились все более неловкими. Когда мы сюда только приехали, Келлс вел себя по-отечески, переживая о моих печалях и настроении. Потом принялся давать братские советы, когда я загоралась гневом или меня ловили на выходе из Обители.

Теперь я стала слишком грузной и не могла так легко улизнуть.

И как же нам быть? Лишь оставаться хозяином и служанкой.

– Тебе больно, Долли?

– Нет. – Я принялась перебирать стопку бумаг. Казалось, наиболее безопасно всматриваться в счета Келлса и его деловые письма. – Мне не нужны особые привилегии, ничего не нужно. Я стараюсь стать лучше.

– Не стоит так суетиться. Отдохни. У меня есть и другие слуги. Земли здесь процветают, гораздо лучше, чем на Монтсеррате. Я знал, что так будет.

– Другие слуги? Рабы или свободные люди?

Он положил кафтан на спинку стула, а треуголку на стол.

– Я нанимаю столько, сколько необходимо, как всегда.

Так вот как он оправдывает то, что владеет рабами?

– Значит, теперь, когда поселенцы вовсю застраивают Демерару, вам приходится часто нанимать людей?

– Труд востребован. И чем дальше в глубь острова, тем больше. Этот остров – просто благословение.

– А владеть землей и рабами – это власть. То, что нужно честолюбивому человеку.

– Что плохого в честолюбии? Помнится, и ты когда-то такой была.

Была.

Неужели Николас все это из меня выбил? Я скрывала свои ночные кошмары от Китти. От сестры осталась лишь оболочка, тихая, едва заметная. Да и я была не лучше. Страх увидеть уродливую физиономию Николаса, боязнь, что он выскочит на меня из засады вместе с ловцами беглых рабов, должны были поселиться у меня в душе, усмирить и заставить затихнуть. Но успокоиться я не могла. Именно тогда воспоминания и застывшие посмертные маски сильнее всего набрасывались на меня. Я и дышать была не в силах.

– Долли…

Кулаком я стукнула по стопке бумаг на столе.

– У меня были мечты, но поскольку я совершала ошибки, для меня все кончено. Я распутничала. Я делала все, чтобы забыть его прикосновения.

Я безразлично посмотрела в ореховые глаза Келлса, тот поджал губы и подошел ближе.

– Перед тобой все еще лежит весь мир. Ты просто маленькая девочка, которая оказалась в положении женщины.

– Так вот что вы обо мне думаете? Помнится, вы говорили, что я храбрая.

– Ты храбрая. Смелая и отважная, но то, что ты дуешься, поскольку я не согласен с твоим выбором, выдает твой возраст.

– Мне почти пятнадцать, скоро я снова стану матерью, я старуха. – Я охнула от острой боли, пронзившей поясницу. – Может, это вы тут ребенок. Злитесь за то, что я натворила. Все никак меня не простите.

Он навис надо мной, но я стояла в его тени и не боялась. Келлс – не Николас. Он никогда бы не ударил меня за то, что я высказалась.

– Разочароваться и злиться – есть разница.

– Кажись, вы себе такую роскошь позволить не можете.

Келлс вымученно вздохнул. Он подошел к большому окну и стал стягивать перчатки для верховой езды.

– Ненавижу ненастье.

– Вы про плохую погоду?

– Да.

– Плохая погода мешает вашей семье приехать сюда с Барбадоса.

Он уставился на меня, я – на него, в глазах его отражался то ли огонь, то ли буря с градом.

– Я построил этот дом и восстановил тот, что на Монтсеррате. Но для Келлсов из Европы он недостаточно хорош. А моя тетя с Барбадоса слишком стара для путешествий.

– Жаль.

Теперь его взгляд полыхал огнем.

– Мне твоя жалость не требуется.

– Опять я не то сказала. Должно быть, вы скучаете по своей семье, как я по мами и Лиззи. Как я скучаю по вам.

– По мне? – Он повернул голову ко мне, потом посмотрел вниз. – Я же здесь.

– Но мы не в ладах. Я скучаю по другу, который был у меня на Монтсеррате.

Он поджал губы, потоптался ногами в блестящих черных сапогах.

– По тому, на кого ты не могла положиться. Кажется, так звучали твои слова.

– Слова маленькой девочки, на которую вы злитесь? Если вы согласитесь снова выслушать ее, она скажет, что сожалеет.

Он потянулся к моей руке. Я чуть-чуть поморщилась, но не из-за него, а из-за боли, вновь пронзившей поясницу.

– Помню, она сердилась по праву.

– Она хочет получить прощение. Прощение за то, что втянула вас в дела, в которых вы не хотели участвовать. Прощения за то, что ходила в бордели, что вела себя как безумная, что была переполнена яростью.

– С этим покончено, Долли.

– Я уже не хожу на пристань, кто ж меня купит с таким пузом. – Боль, резкая и жгучая, охватила спину. Я согнулась, задирая узкую зеленую юбку. – Простите…

Келлс обхватил меня, будто знал, что у меня подогнутся колени. Я привалилась к нему.

– У тебя схватки, родовые схватки, Долли.

– Если помру, так пусть не явится вам мой призрак.

– Я в эту чушь не верю. Добрые католики не суеверны. Я все еще твой друг. Я помогу. Ребенок на подходе.

Келлс поднял меня на руки.

– Полк! Миссис Рэндольф!

Дворецкий не отозвался. Как и суетливая кухарка, миссис Рэндольф.

– Я их не видела, мистер Келлс, – захныкала я.

Отошли воды. В прошлый раз все было иначе, но тогда я и не сражалась так с Николасом, как в кабинете отца.

– Да где же миссис Рэндольф и Полк? – Он принес меня в мою комнату.

Моя сестра сидела на кровати и шила детское одеяльце. Глаза у нее стали как блюдца.

– Китти, – начал Келлс, – ты знаешь, где Полк или миссис Рэндольф?

Она покачала головой.

Каждый мускул у меня в теле сжался, и Келлс перехватил меня крепче.

– Беги найди Полка, твоей сестре нужна помощь.

Китти не шелохнулась.

– Молю, сестренка, – простонала я. Для Китти задача была сложной. Бедняжка все время сидела в комнате. Страх держал ее здесь, но мне нужно было, чтобы она помогла мне, не то я бы померла. – Наберись смелости ради меня.

Сестра подалась вперед, потом побежала.

Келлс поставил меня на ноги, но я тяжело привалилась к нему, и он обхватил меня за живот.

– Если миссис Рэндольф не появится, быть мне сегодня повитухой.

– Вот уж нет.

– Нужно вытащить ребенка. Кто ж еще это сделает?

Больше некому. Женщины умирали, если ребенок не разворачивался. Я видала такое в лазарете. Я закричала, и Келлс снова крепче меня обхватил.

– Не хочу умирать, пока мои мечты не сбудутся!

– С тобой и с ребенком все будет хорошо, Долли. Слышишь? А теперь подвигайся. Так рожают египтянки, даже их царицы.

– Подвигаться?

– Шевели бедрами. Как ты танцевала, пока протирала пыль.

Слезы превратились в смех, я обняла Келлса, будто он принадлежал мне, а ребенок был его.

– Я никуда не уйду, девочка.

В комнату ворвался Полк – никогда до него я не видела таких смуглых лысых здоровяков.

– Масса Келлс, что случилось? Ох, дьявол, она ж вот-вот лопнет.

– Найди миссис Рэндольф, или роды будем принимать мы с тобой и Китти.

– Нет уж, я как-нибудь выкручусь, но ничего вы не увидите.

Полк хохотнул, хлопая себя по ноге.

– Она на плантации! С полчаса как ушла.

– Китти, принеси с кухни самый острый нож. Полк, возьми повозку и привези сюда миссис Рэндольф. Если ребенок не захочет ждать, я возьму стул и помогу. Собственно говоря, принеси-ка сюда стул.

Полк сбегал в столовую за стулом – резным, богато украшенным. Келлс уселся и усадил меня себе на колени, предварительно широко расставив ноги. Если что-то вывалится, то не встретит помех.

– О, масса сам будет помогать рабыне!

– Иди уже, Полк! – прорычал Келлс.

Дворецкий умчался прочь.

– Как известно, так рожала даже царица Клеопатра[28]. Я многое узнал, когда потерял сына.

– Что? – Я снова закричала, наполовину от схватки, наполовину от удивления, что у Келлса была семья. Он никогда об этом не говорил и никогда не привозил их на Монтсеррат. – Сын? У вас были сын и миссис?

– Я все потерял, когда он умер.

«Все» – означало, что никого не осталось. Я ему посочувствовала, но тут же вздрогнула от очередного толчка, сотрясшего мое нутро.

– Не бросай меня, Джон Козевельд Келлс. Не рассказывай о том, что увидишь. Никаких сплетен.

Пальцы его обхватили мой живот.

– Не буду, Долли.

Если не помру от стыда, еще долго проживу.

И все же это – Келлс, который держал меня, был рядом, пока я рожала, – казалось очень правильным.

Демерара, 1771. Новые чувства

Полк играл на скрипке на заднем дворе кухни. Последние лучи заходящего солнца осветили сумрачное небо; посиживая на ступеньках, я любовалась обширными землями Обители Келлса. На полях колыхался тростник, прекрасные зеленые побеги росли гуще, чем на всем Монтсеррате. Красная почва, богатая минералами, подходила ему больше, что пепельно-серый грунт дома.

Из тростника Келлс производил ром, а не сахар. Выбор казался правильным, на католическом Монтсеррате с этим возникли бы сложности.

«Добрый тростник не должен служить дьявольскому пойлу», – сказали бы там.

Я тосковала по густым рощам и холмам, по молебнам Господу. По гимнам. Келлс напевал моей дочке Шарлотте гимн, который пела мне и Китти мами.

Rop tú mo baile…

Не знаю, что это означает, но, заслышав его, я понимала, что наше пребывание в Обители правильно и благочестиво.

– Пойдем-ка спляшем, мисс Долли. – Полк снял черный как смоль камзол, что носил в доме, и остался в белоснежной рубашке.

Приятный мужчина. Полон жизни, его гладкая лысая голова потела от зноя; он трогал струны смычком конского волоса. В его музыке сквозила печаль, потом торжество – что-то далекое и радостное.

Мелодия была мне незнакома, она будто вгрызалась в мое нутро, но одной лишь радости я не хотела. Я хотела всего.

Теперь, когда стало ясно, что Шарлотта выживет, я снова начала мечтать. Мое здоровое дитя любило музыку. Она улыбалась, когда мы с Китти напевали ей, склонившись над чудесной колыбелью красного дерева с резными бортиками, которую подарил Келлс.

Китти всегда оберегала Шарлотту.

Сестренка стала выше, но разум ее больше не предавался мечтам, подобно моему. Она все еще оставалась маленькой девочкой, что застряла во вчерашнем дне – дне перед свершившимся на рыночной площади ужасом.

Моя маленькая ласточка начала выздоравливать. Даже внешне держалась немного увереннее, но я сомневалась, что вновь увижу в ней ту храбрость, с какой она напала на Николаса. Ее сияние погасили. И я не знала, как его вернуть.

– Ну же, мисс Долли, – позвал Полк. – Спляшем!

Из кухни выглянула миссис Рэндольф.

– А ну, не приставай к ней. От прыжков на жаре она зачахнет.

– Я не такая неженка, мэм, но музыка и правда хороша.

Домоправительница – причудливое слово, обозначающее кухарку, прачку и любую другую прислугу, необходимую, чтобы содержать дом в порядке, – была высокой женщиной с коротко стриженными курчавыми волосами. Со мной держалась настороже, все время следила, когда я относила Келлсу ужин. Ей не нравились наши долгие беседы о политике Демерары. Она вообще не хотела видеть меня здесь.

Несколько рабов и один из молодых управляющих подошли к открытой площадке. Полк все играл и играл.

Вскоре к остальным присоединилась толпа, вернувшаяся с поля и собственных наделов. Все танцевали.

Келлс не скупился на одежду. Женщины носили платья из ткани подороже, чем холстина. Никто не разгуливал босым.

Некоторые из работников Келлса были свободны, но большинство – нет. Однако и рабы, и свободные держались за руки, скакали вместе и смеялись. Келлс был хорошим хозяином, если человека, владеющего другими людьми, вообще можно назвать хорошим.

Разве эти люди не желали свободы? Многие проводили часы отдыха на рыбалке у ручья за полями и не пытались заработать больше денег.

Притопывая ногой, Полк продолжал играть, его музыка звучала громко, горделиво и радостно. Если я топаю в такт, хотя знаю правду, – я предатель? Стоит смениться хозяину или надсмотрщику, и вся эта мнимая радость исчезнет.

Разве я сама не была бы по-прежнему счастливой дурехой, которая проводит дни в ожидании па, если б не похоть Николаса?

Миссис Рэндольф подняла упавший с моих кос шарф и подала мне.

– Коли так головой трясешь, может, спляшешь? Не дурно ли тебе?

– Нет, мэм, все хорошо. – Я вздохнула, поправляя волосы. – Все такие счастливые.

Вероятно, это не мое дело – расспрашивать, сеять семена раздора, быть источником неприятностей, пока я сама не свободна, пока не могу прокормить Китти и Шарлотту без протекции Келлса.

Он не был моим хозяином. Но стоит Николасу подняться по реке Демерари…

– Давай, девчушка!

Она потрогала меня за плечо, я подпрыгнула и едва не свалилась со ступенек.

– Ох, миссис Рэндольф, вы меня напугали.

– Больно ты задумчивая. Уже больше спишь, когда малышка не просыпается ночью?

– Немного больше, но все равно не хватает.

Она похлопывала себя по бедрам в такт мелодии, белый фартук с оборками поверх длинной пышной юбки серого цвета колыхался из стороны в сторону.

– Не торчи тут, как сучок на бревне. – Миссис Рэндольф протянула ко мне бронзовые руки. – Полк вон как ладно играет. Хорошо потрудилась, так хорошенько попляши.

Мы соединили ладони и стали кружиться. Круг за кругом, пока легкие не наполнились воздухом, а голова не поплыла.

Мне нравилась музыка.

Кроме того раза, когда я двигала бедрами, рожая Шарлотту египетским способом, я делала это не часто.

Казалось, так неправильно, ведь этим я занималась в борделях.

Я закрыла глаза и позволила мелодии собой овладеть. Музыка медленно и нежно скользила по моей коже, пробегая по груди, стекая к бедрам. Мы закружились быстрее. Тонкие пряди моих волос снова выбились из-под шарфа, хлестали меня и щекотали нос.

Но это была радость.

Кто знал, что моему телу это необходимо? Чтобы стать счастливой, мне нужно было чувствовать мелодию от макушки до пальцев ног. Ритм был таким целительным.

И тут посреди танца мелодия оборвалась.

Раздались вздохи.

Все взгляды обратились на дверь кухни.

Миссис Рэндольф отпустила меня, и я едва не упала.

– Мистер Келлс… – сказала она, разглаживая передник. – Не ждали мы вас так рано.

Из рукавов кафтана цвета кокосового ореха торчали белые рюши сорочки, длинный камзол был такого же орехового оттенка. Аккуратные белые штаны безукоризненно заправлены в чулки. Он выглядел очень изысканно, изысканно и чопорно.

– Встреча прошла ужасно, мэм. Я принес извинения и отправился домой, не дожидаясь обеда.

Он постучал по полу ногой. Гладкие туфли черного шелка украшали серебряные пряжки. В таких только и танцевать!

Он приложил руку ко лбу, осмотрелся и покачал головой, глядя на Полка.

– Как у вас весело. А там меня не соблазнило даже контрабандное шампанское.

Шампанское? Я слыхала, плантаторы его очень ценят. И все же Келлс вернулся к нам. Медленно спустившись по ступенькам, он прижал пальцы к губам.

– Так вот чем вы тут занимаетесь, пока меня нет?

Повисла тишина, но потом раздался смех Полка.

– Масса, уж вы-то помните, каким были в молодости! – Он снова начал пощипывать струны скрипки. – Необузданным и веселым!

Необузданный Келлс? О нет.

Полк заиграл еще одну зажигательную мелодию, еще быстрее, чем прежде. Но потом остановился и опустил смычок.

– Но, может, вам больше эта по нраву…

Он стал проворно пощипывать струны пальцами, инструмент замурлыкал. Ритма у мелодии не было. Возможно, это гимн. Да, определенно церковная музыка.

Полк поклонился и принялся кружиться, как марионетка, подвешенная на нитках. Из штанов выбился хвост сорочки. Он смахивал на петуха.

Келлс невозмутимо смотрел, потом рассмеялся.

– Прекрасный менуэт, сэр. Кажется, это твое призвание. Ты мог бы стать виртуозным скрипачом! – Он захлопал – сначала медленно и негромко, потом все быстрее. – Давай заново. Я не из тех, кто портит веселье.

Полк усмехнулся, и в его черных глазах, кажется, мелькнул озорной блеск.

– Покажите нам тот чудной менуэт, масса.

– Мне нужна для него пара.

Он смотрел на меня, но все же повернулся к миссис Рэндольф.

– Вы помните менуэт, мэм?

– Да, сэр, но это танец для молодых. Лучше спляшите с мисс Долли.

Он изящно поклонился домоправительнице, потом скользнул ко мне.

– Станцуем, Долли? Полк, в конце ускорь немного, до аллеманды.

Келлс бросил свой кафтан миссис Рэндольф, жестом велел мне следовать за ним, а потом вышел в центр площадки.

– Готова ли ты? Танцевать на всеобщем обозрении?

В его голосе звучал вызов, и это было необычно. Уже второй раз он признал, что видел, как я танцую у него в кабинете.

– Так что же, Долли?

Я не упускала ничего, что могло бы доставить ему радость. С утра он хмурился, читая письма за завтраком.

– Да, я спляшу с вами.

– Хорошо. Повторяй за мной, но в другую сторону. Будто мы зеркало, половинки одного целого. И когда я приближаюсь к тебе – делай то же самое.

Я с легкостью подчинилась. Нас связали жизнь и смерть. Мы видели застывшее в смерти лицо миссис Бен, он принимал мою Шарлотту, вытаскивал пальцем слизь у нее изо рта, чтоб она смогла дышать, и был так горд, словно он ее отец, – это неразрывно нас связывало.

– Подождите.

– Что? – склонился он ко мне.

Я потянула за черную ленту в его темных волосах и распустила их, чтобы они ниспадали свободно, как мои косы.

– Теперь мы и правда будто зеркало.

Локоны у него длиной доставали до плеч.

– Начинай, Полк!

Зазвучала музыка, но от ее ритма и взгляда ореховых глаз Келлса мое сердце пустилось вскачь.

Он шагнул назад:

– Смотри и отражай.

Мне не нужно было этого говорить: его щеки порозовели, взгляд горел огнем. Может, в нем отражались мои мысли о нас с ним в объятиях друг друга? Тогда нас бы не разделяли шесть футов.

– Покажите мне, Келлс…

– Ты… ты стой там. Следи за моими ногами и повторяй.

Он поставил одну ногу перед другой, скрестив в коленях, и пошел, будто по тонкой веточке.

Я сделала то же самое.

– Я протяну к тебе руку, Долли. Возьмись за нее, но медленно.

Я послушалась.

Наши пальцы соприкоснулись, и мы закружились.

– А теперь, Долли, аллеманда!

Полк заиграл быстрее.

Келлс склонился ко мне, уцепился за пальцы и принялся кружить меня, держа за руки, будто описывая восьмерки.

Музыка звучала в такт биению моего колотящегося сердца. Оторвав взгляд от пылающего жаром мужчины, я увидела, что все вокруг пляшут. Келлс сжал мою руку крепче, и я снова посмотрела на него.

Он понял, что я отвлеклась, но не догадывался: для нас обоих будет лучше, если я перестану думать о нем, о прикосновении его губ.

Все танцевали и кружились. Голубое небо окрасилось лиловым и красным. Уже совсем смеркалось, но я не хотела, чтобы это заканчивалось.

Пальцы сплелись с его пальцами, меня влекло к нему… Я хотела Келлса, но ради Китти и Шарлотты не могла себе позволить потянуться к этой далекой звезде и упустить ее.

– Ты хорошо танцуешь, Долли. Надо будет потом показать тебе другие фигуры.

– Там нужно больше держаться за руки, как в аллеманде?

Он слегка улыбнулся и отпустил мою ладонь.

– Возможно. Я буду у себя в кабинете. Когда закончишь тут, принеси мне туда чай.

Он поклонился и вытер шею. Взял свою ленту и кафтан у миссис Рэндольф и пошел в дом.

Домоправительница прищелкнула языком.

– Я сама отнесу ему чай, Долли. Иди к своей малышке. Знай свое место да не пытайся скакнуть выше головы.

Она зыркнула так, будто хотела проглотить меня целиком. Я замерла.

– Да, мэм.

Но предательские ноги повторяли фигуры нового танца, который я только что выучила.

Миссис Рэндольф видела разгорающееся во мне пламя. А я гадала, заметил ли его Келлс.

Демерара, 1772. Новые обязанности

Ангельская песнь доносилась ко мне в комнату, просачиваясь в щель под дверью. Приглашенные музыканты на вечере Келлса уже начали играть. Мелодия была похожа на менуэт Полка, и я стала покачиваться под музыку.

Моя годовалая малышка, Шарлотта, наконец уснула, посасывая пальчик. Идеальная малютка с налитыми, словно абрикосы, щечками, круглыми и прелестными. Глаза у нее были карими, как у мами, а кожа немного темнее, чем у Лиззи, по крайней мере так мне помнилось.

Волна печали омыла меня. Несколько дней назад Лиззи исполнилось три. С тех пор, как я последний раз целовала ее щечки, прошло почти два года.

Мне хотелось, чтобы Шарлотта и Лиззи росли вместе. Я скучала по мами. Мне нужно было, чтобы она снова стала нам с Китти матерью. Растить сестру и дочь – очень тяжело.

Умом Китти осталась девятилетней или, может, даже младше. Речь ее была как у маленькой девочки. Временами казалось, Китти застряла в том дне, на рынке. Возможно, закрывая глаза, туда она и переносилась.

Я не имела права никому указывать, как долго горевать, однако не знала, достаточно ли сестре одной меня, все ли я сделала, чтобы помочь ей вырасти и почувствовать себя в безопасности, захотеть жить за пределами нашей комнаты.

Я не рассталась со своими мечтами. Я хотела твердо встать на ноги. Хотела выкупить нас, обзавестись большим домом и землей. Тогда у Китти будет возможность оставаться ребенком вечно.

– Долли, ты такая грустная. – Китти, сидя на полу, играла с деревянной полированной куколкой, которую дал ей Келлс. У той были подвижные тряпичные руки и ноги на шарнирах. Такой же костяной корсет, как у меня, и пышная нижняя юбка, что подарил мне хозяин Обители.

Я покачивала бедрами из стороны в сторону. Юбка в форме купола скрывала их целиком. Новое платье было пышным. Кажется, мне это нравилось.

Когда я войду в комнату, все меня заметят.

– Со мной все хорошо, сестренка. Просто привыкаю к новой одежде. Хочу выглядеть как подобает для него.

– Не бойся, Долли. Сегодня у Келлса прием. Ты умеешь подавать чай. Все будет хорошо.

Я одернула юбку и белоснежную сорочку, глядя, как волной колышется ткань. Келлс приобрел ее специально для меня, никаких обносок. «Приобрел» – одно из новых слов, которым он научил меня в своем кабинете. Мы многое узнавали, когда Келлс, вернувшись из церкви в воскресенье, читал нам.

Из англиканской церкви – строения из дерева и стекла, а не со службы в роще. Он обратился к английскому богу, как его британские друзья, которые сегодня придут на прием в Обитель.

– Ты такая хорошенькая, Долли. Когда закончишь, приходи со мной поиграть.

– Спасибо, Китти, только я не знаю, надолго ли все это затянется.

Я заработала шанс обслуживать прием, а не просто подглядывать из кухни. Келлс проявил доверие, позволив мне крутиться вокруг своих политиканов.

Это означало, что нужно не просто красиво одеться.

Я разгладила свой накрахмаленный фартук. Он похрустывал, пока я завязывала ленты.

– Китти, будешь хорошей девочкой, присмотришь за Шарлоттой?

– Ага. Никто ее не заберет. Держи, Долли! – Китти протянула мне ожерелье. – Я сделала его для тебя.

На тонкую полоску кожи сестренка нанизала раковины-каури – блестящие, выкрашенные в красный и золотистый цвет.

Оно походило на четки мами, с которыми я молилась, поминая в молитвах ма и Лиззи.

– Очень красиво, сестра.

Другие слуги Келлса не носили украшений, но я не желала быть такой, как все.

Надев ожерелье, я принялась рассматривать свою фигуру в зеркало. Не сказать, что кожа да кости. Грудь у меня была пышная. Снова показалась талия, тонкая, узкая, а округлости ягодиц и бедер скрывал наряд.

Цвета, тусклые и темные, на моей коже казались такими безрадостными, – плохо. На юбке не было ни рисунка, ни полосок. Так не станешь своей в мире Келлса.

Проснулась Шарлотта, она приподнялась, держась за бортик кроватки, и чмокнула меня слюнявым ротиком.

– Ма-ма…

Такой милый голосок!

Китти вскочила.

– Щебечет, как наша ма! Прям как колибри!

Я замахала ладонями, прогоняя навернувшиеся слезы. Это правда. Голос Шарлотты смахивал на голос мами.

Я не стала плакать и печалиться, выдавила улыбку и посмотрела на дочь.

– Похоже, скоро вылезет зуб!

Жаль, я не знаю столько о лекарствах, как мами, иначе бы приготовила настойку Шарлотте. Не хотелось, чтобы она страдала.

Моя малышка подняла ручки, я вытащила ее и прижала к себе.

– А мистер Келлс нам сегодня почитает? – спросила Китти. – Когда прием кончится.

– Он… наверное, он слишком устанет.

Китти нахмурилась, но уже одно то, что она с нетерпением ждала Келлса, было хорошо. Может, мои опасения по поводу сестры – лишь опасения.

Шарлотта улыбалась, пускала слюни и выдувала сквозь губы воздух. Уж конечно, малышке тоже нравится, когда Келлс нам читает.

– Ты допоздна гладила с миссис Рэндольф скатерти. Теперь должна со всеми повеселиться.

– Нет, Китти. Я много работаю, потому что хочу всему научиться. Сегодня я буду прислуживать. А когда-нибудь и сама устрою такой праздник. Я мечтаю, чтобы у нас был такой дом.

– Ты должна быть вместе с гостями. Мистер Келлс должен тебе позволить, ведь ты его радуешь!

– Его радует моя работа. Я должна скопить нам на вольные грамоты. Мне нужно еще сто пятьдесят фунтов к тем пятидесяти, что уже есть.

Я склонилась над колыбелью и опустила туда Шарлотту.

– Китти за тобой присмотрит, пока я работаю.

– А-бота, а-бота… – Шарлотта снова сунула в рот большой палец.

– Да, мамочке надо работать. Спасибо, Китти. – Я помахала ей и пошла на кухню.

Миссис Рэндольф перекладывала кушанье из одной кастрюли в другую. А запахи…

Когда мами стряпала в совином доме, она раскаляла большой горшок и готовила в нем чудесное жаркое из солонины и картошки. На этой кухне были десятки мисок и кастрюль, из каждой доносились ароматы лука или розмарина, имбиря или жареного мяса.

Полк охранял пироги – обмахивал их, прогоняя мух.

– Будет та вдова плантатора…

– Что? – Я закрыла рот и принялась вытирать тарелки.

Миссис Рэндольф нахмурилась и пригрозила ему ложкой.

– Не может же масса всегда жить отшельником. Что бы он там ни говорил. У мужчины его положения всегда две семьи – одна в Европе, вторая здесь.

Полк отмахнулся, мол, пустяк, и я учуяла аромат меда.

– Что ж, здесь он играет в семью с мисс Долли.

Я так сильно тряхнула головой, будто та могла отвалиться.

– Тише, Полк.

Этот безумец потыкал меня в плечо:

– Может, ты заставишь его передумать. Не то эта принцесска здесь наведет свои порядки, и дом станет таким, как всё, к чему они прикасаются.

– Я пришла работать. Мне нужно проверить столовую. Возьму-ка я супницу.

Я схватила изящную белую кастрюльку, повторила про себя эту ложь и потопала по галерее с портретами предков Келлса; эти бледнолицые определенно не хотели бы, чтобы о нем помышляла какая-то темнокожая. Около одной картины я остановилась, как всегда. У портрета единственной женщины. Черты ее были ничем не примечательны, но взгляд счастливый и очень красивая шляпка – это подсказывало мне, что она была важной персоной.

Я хотела быть ею. Она выглядела так, будто обладала властью.

Ускорив шаг, я вошла в столовую.

Просторная, волшебная комната наполняла меня ликованием. Всю неделю я усердно полировала серебро, идеально раскладывая приборы у голубых блюд. Супницу я водрузила в центре, чтобы слуги разливали из нее по тарелкам.

Окна и двойные двери были распахнуты, впуская внутрь прохладный вечерний воздух. Белоснежные скатерти покрывали три длинных стола, за каждым из которых умещалось двенадцать человек. Сегодня в Обители соберутся важные персоны со всей колонии.

Вместе с той дамой, которая могла все изменить.

Была ли я так неблагодарна, что не хотела перемен, или просто сама надеялась заполучить самого желанного холостяка в Демераре?

Я сходила на кухню еще два раза, принесла оставшиеся супницы и поставила их на другие столы.

Само совершенство.

Музыка. Я услышала музыку.

Она доносилась из гостиной по соседству.

Я заглянула в приоткрытые двери. Со своего места я увидела мужчину с блестящей черной кожей, который наигрывал на скрипке.

Набравшись смелости, я шагнула ближе.

Взгляд привлекли горящие свечи и большие вазы с лилиями, розовыми и белыми, и с кремовыми лотосами. Аромат цветов соперничал с жирным запахом горящего воска.

Но сладкий аромат мог принадлежать и не растениям. Так могли пахнуть дамы. Никогда я не видела столько женщин, богатых элегантных женщин, нигде. Все они были в капорах или шляпках. У одной на голове громоздился… стог сена – фальшивые волосы, завитые и напудренные.

Я отпрянула, снова прячась в столовой.

Мир в той комнате принадлежал Келлсу. Это его люди – изысканные, с деньгами.

Мой друг сидел в кресле, в последнем ряду. Юная белокурая дама, вдова плантатора, обвила руку хозяина Обители своей рукой. Какая смелая леди, раз устроилась так близко, но он, похоже, не возражал.

На голове у нее покачивалась высокая прическа. Шляпка была сделана из атласа, и три лебединых пера обвивали тулью. Крупные локоны, возможно, тоже были припудрены. Если бы их умастили кокосовым маслом, они бы блестели.

Блеск я любила, но такие крупные локоны подошли бы и моим волосам.

Лицо у вдовы было юное, на щеках выступили красные точки, но белая пыль на шевелюре делала ее старше. Вот чего он хотел? Кого-то более зрелого, состоявшегося?

Она подалась к нему еще немного ближе. Засмеялась над чем-то. Наверное, над одной из его шуток.

Келлс… Красавец, весь в белом.

Белый кафтан и длинный кремовый камзол с жемчужными и серебряными пуговицами ниспадали до бедер, прикрывая свободные бриджи. Ярко выделялись только черные вышитые спирали, сбегавшие по всей длине камзола. Миссис Рэндольф жаловалась, что ужасно трудно чистить хозяйские белые наряды. Она называла это «белым для богатеев».

Келлс вывел гостью через большие двери в сад. Женщина шла рядом, опираясь на его руку. Останется ли на его одежде пятно от ее пудры?

Возможно.

Она не должна быть с ним. Не должна.

Я попятилась, силой заставив себя не умчаться прочь.

Это мир Келлса, его вечер. Нельзя позволить моей ревности все испортить.

Демерара, 1772. Новые деньги

За три месяца еженедельных приемов в Обители я смертельно устала. Нынешний бал не стал исключением – он требовал больших затрат сил и напряжения, однако я узнала много нового. В первый миг, когда удалось вырваться на отдых, я вышла на крыльцо. Вдохнула прохладный ночной воздух и застыла недвижно, после того как много часов прислуживала на приеме, смотрела, как Келлс обхаживает вдову, поднимает за нее тост. Я будто окостенела.

Приблизились двое мужчин.

Тот, что помоложе, похлопал другого, старшего, по спине.

– С вами все хорошо, Фоден? Вам нужно скорее подышать воздухом.

– Это все духи. В носу засвербело. – Он закашлялся и встал рядом со мной у перил и столбиков, что обрамляли крыльцо.

Казалось, мужчина задыхается.

– Может, принести воды, сэр?

Джентльмен постарше, с белыми волосами и тростью, повернулся ко мне:

– Да, мисс. И еще лучше, если вы добавите туда немного рома.

– Ром вам не нужен, – вмешался его светловолосый спутник.

– Благодарю за заботу, но это только наше с юной леди дело. А теперь, мисс, выполняйте задание. Не обращайте внимания на капитана Оуэна. Половина воды, половина рома.

В столовой я отыскала бокал, с виду вроде бы нетронутый, но воды не заметила. Подумав, что господин может задохнуться, пока я мешкаю, я отправилась в кабинет Келлса, достала бутылку, которую хозяин держал за столом, и налила половину бокала. Не бегом, но и не мешкая, вернулась к джентльменам.

Как выяснилось, не слишком скоро.

Пожилой господин махнул тростью капитану Оуэну, которого я сочла красавчиком с этими светло-русыми волосами и алым камзолом.

– Присядь-ка, парень. Расскажи мне о своем последнем прожекте.

– Никакого прожекта, мистер Фоден, чистая прибыль.

Говорил капитан негромко и обращался к Фодену, а сам следил, как я несла ром.

– Вот это я и называю хорошим обслуживанием. Она знала, что на самом деле я не хочу воды.

– Помните, что сказал лекарь? – покачал головой капитан.

– Тот, которого я пережил? Нет. Мисс, и ему бокал принесите. Может, тогда он успокоится и расскажет, куда собирается ухнуть мои денежки.

Капитан Оуэн не отрывал взгляда от моего лица, словно был знаком со мной.

Испугавшись, что он узнал меня по танцам на берегу, я опустила глаза. Это было давно. Пожалуйста, не судите меня по моим грехам.

– Вам чего-нибудь нужно, мистер капитан? Ром?

– Боже, ты прекрасна. Твое лицо идеально. Глаза будто раскрашенное стекло.

Мои щеки загорелись, но не от смущения, а от удовольствия. Я ему понравилась. Я выбросила из головы, возможно, навсегда, старые присказки женщин у источника о том, что никто не любит деготь.

– Спасибо. Могу я вам чем-то помочь, капитан?

– Капитан Джон Оуэн. И нет, мисс…

– Мисс Долли.

Капитан Оуэн потянул отворот кафтана, поигрывая пуговицами с отделкой из ткани винного цвета, и шагнул вперед.

– Мисс Долли, может, вы сумеете ответить на вопрос? Келлс консультирует Совет по делам колоний. Он ничего не говорил о блокаде?

Блокада – это то, из-за чего тревожился па. Я пожала плечами, потом для верности покачала головой.

– Вот видите? Риска нет, Фоден. Британцы не станут снова перекрывать сообщение. За последние семь лет войны все слишком много потеряли из-за эмбарго.

Из кармана изумрудного камзола, украшенного черным шитьем и блестящими серебряными пуговицами, старик вытащил сигару, тонкую скрутку табака, обрезал кончик, сунул в рот и принялся похлопывать себя по карманам.

– Твой план выглядит рискованным, Оуэн. Не будет ли огонька, сэр?

Ужин окончился. Свечи на столах догорели.

– Я раздобуду и принесу.

Проходя мимо кабинета Келлса, я увидела приоткрытую дверь. Послышались голоса: негромко разговаривали хозяин и еще пара джентльменов.

– Мистер ван ден Вельден,– сказал Келлс,– я руководствуюсь наблюдениями или попросту использую здравый смысл, как сказал бы американец Томас Пейн[29]: если мы издавна не привыкли считать что-либо плохим, оно и с виду становится будто бы правильным.

– Говорите так, словно выступаете против рабства, Келлс, – прогундосил чей-то голос.

– Полагаю, весьма любопытно, что американцы воюют за свободу. Католики желают освободиться от ограничений, которые англиканская церковь накладывает на их богослужения. Они поклоняются одному Богу, но подчиняются разным людям.

– Все куда хуже. Этому папе нельзя доверять.

– Американцы сказали бы то же самое о короле Георге, – воздел палец Келлс. – Так вот о чем я. Никто из богослужителей не хочет попасть в рабство или позволить рабам самим распоряжаться собой. Знаете, как они называют вольную грамоту? Выкуп. Вы платите выкуп, чтобы освободить невольника или взятого под стражу.

Заглянув в щелочку, я увидела, как Келлс предлагает бренди мистеру ван ден Вельдену, человеку с шершавым, как у игуаны, носом.

Ван ден Вельден, мужчина в высоком напудренном парике, под которым наверняка чесалось, наклонился и взял бокал.

– Благодарю. Слишком высокопарно для человека, у которого рабов не меньше, чем у меня. Не желаете освободить их всех немедленно в доказательство своей правоты?

Келлс присел за стол напротив него. Нынче вечером его волосы тоже были припудрены. Локоны выглядели жесткими и завивались, как у других. Однако вышивка по всей длине его камзола придавала ему привлекательный и величавый вид.

– Зачем мне это, если вы купите их и используете их способности, чтобы меня превзойти? Мой ром – король, джентльмены. Я хочу, чтобы все так и оставалось.

– Тогда зачем обсуждать такие радикальные вопросы? – прогнусавил второй гость и ткнул пальцем в книжный шкаф.

Этот не был ни голландцем, ни ирландцем. Вероятно, один из британцев, которого Келлс собирался склонить на свою сторону.

– Просто хотел порассуждать вслух с двумя самыми умными людьми из всех моих знакомых. – Он постучал пальцем по листку с записями. – Вы оба знаете, что я всегда ищу способ извлечь пользу. Полагаю, если бы мы платили рабочим за их труд, они принесли бы больше пользы, чем рабы, которые всегда лодырничают, чтобы снизить цену своего выкупа.

Ван ден Вельден опустошил бокал и потянулся короткими руками поставить его на стол.

– Эта идея радикальна, Келлс. Вы точно не стараетесь сподвигнуть нас перевернуть свою жизнь?

– Ничего подобного. Я верю, что нужно соблюдать принципы и полагаться на здравый смысл. Известно ведь – у плантаторов, которые бунтуют, возникают трудности. Я видел, с какими сложностями столкнулись несколько свободных цветных плантаторов, что пытались отказаться от владения рабами.

Джентльмен у книжной полки выпустил изо рта кольцо дыма.

– Все знают, что вы либерал, Келлс, но на сей раз зашли слишком далеко.

Они явно ему угрожали, но мой друг был чересчур добр, чтобы это понять. Я решила прийти ему на подмогу и ворвалась в комнату.

Все уставились на меня.

Келлс, нахмурившись, махнул мне.

– Мисс Долли, вы чего-то хотели?

– Сэр, одному из ваших гостей требуется огонь для сигары. Я собиралась принести с кухни спички и зашла спросить, не нужно ли вам и джентльменам чего-нибудь.

– Что ж, взгляните, какая сноровистая служанка, – хмыкнул господин у книжной полки. – Возможно, в ваших словах есть смысл, сэр.

Коротко и лукаво улыбнувшись, Келлс взял со стола серебряный коробок спичек.

– Держи. Вернешь его и принесешь нам чаю. Кому-нибудь еще что-нибудь нужно? Мисс Долли сделает. Я ее нанял.

– Кажется, она и впрямь сноровистая, – пробормотал мистер ван ден Вельден, потирая подбородок.

Никто не отозвался, и тогда я присела в реверансе, как меня учила миссис Рэндольф, потом попятилась в коридор и вышла на крыльцо к джентльменам.

Взяв спичку, я чиркнула ею о перила, разгорелось пламя.

– Вот, сэр.

– Благодарю еще раз, мисс Долли. – Фоден попыхивал сигарой. – Неудивительно, что Келлсу здесь так нравится. Домоправительница, которая предугадывает его желания. Восхитительно.

– Я не домоправительница, просто служанка.

– Ах, вот что. Похоже, вас хорошо вымуштровали. Жаль, Келлс не сдает внаём своих негров. Я бы забрал тебя к себе в поместье тотчас же.

– Келлс мной не владеет. Я просто помощница. Сама могу кого-нибудь нанять.

Кустистые брови Фодена взметнулись.

– Тогда назови свою цену.

– Подождите, – остановил его капитан. – Не будем огорчать Келлса. Ему еще предстоит стать моим следующим инвестором после вас.

Старик протянул мне руку.

– Мисс Долли, если удастся, приходите к восемнадцатому участку, поместье Анна Катарина. Мимо излучины ручья Хобабо. Если окажетесь у протоки, значит, забрели слишком далеко.

– Сначала нужно убедиться, что мистер Келлс не возражает. Не хочу, чтобы вы повздорили. Я верна ему.

Капитан Оуэн подошел ближе. Высокий, уверенный в себе, он расправил плечи и сложил на груди руки.

– У Келлса есть верная помощница?

– Не у всех богатых так?

Оуэн рассмеялся.

– Так и знал, что ты умна. Всем известно, у Келлса изысканный вкус.

Улыбка капитана выдала его потаенные мысли: он полагал, что я для Келлса не просто домоправительница. Могло показаться, будто он ревнует.

– Я слежу за домом. Вот чем я занимаюсь. Только и всего, капитан.

– Полегче, Оуэн, – вмешался Фоден, все еще попыхивая дымом, будто печная труба или жерло вулкана. – Эта девушка выполняет свою работу. И делает это хорошо, судя по хвастовству Келлса. Я рад познакомиться с мисс Долли.

В особняке снова заиграла музыка.

Фоден потер лоб.

– Боже, мадам Хаскел собирается петь.

– Не будет она петь, – возразил капитан. – Она же старается заполучить Келлса, а не отпугнуть его.

Вдова!

Невыносимо было стоять там и слушать, как эти джентльмены рассуждают о женитьбе Келлса. И все же, может быть, это дар свыше. Никакая жена не позволила бы мне остаться в поместье и строить глазки ее мужу.

– Я тут подумала. В субботу приду в Анну Катарину. Буду работать весь день, а потом обсудим жалованье. А сейчас мне нужно отнести мистеру Келлсу чай.

Старик кивнул.

– О, превосходно… Хорошую домоправительницу или помощницу непросто отыскать.

Я сделала реверанс и вышла. Когда несла поднос с чаем мимо гостиной, то увидела, как Келлс танцует со вдовой. Они танцевали одни.

Я хотела быть ею. Хотела, чтоб это на меня Келлс так смотрел.

Но он не мог смотреть так на рабыню, не обладающую ни властью, ни состоянием.

Келлс снова женится, тогда и не станет моей второй семьи. Я решила, что нужно сколотить ортун побыстрее. Это был единственный способ сделать так, чтобы со мной и моими девочками все было хорошо.

Демерара, 1773. Новая искра

С неба обрушилась стена воды.

Должно быть, Обитель выглядела будто замок, стоящий во рву. Река Демерари могла разлиться. В прошлом году Барбадос сильно пострадал во время сезона дождей. И Невис тоже.

Несколько раз Келлс уезжал проверить свои владения, но возвращался, горя желанием увидеть меня. Так казалось из-за его долгих взглядов.

На вдове он не женился, но мне следовало перестать надеяться увидеть в его глазах любовь.

Позади послышались шаги. Келлс. Неужто он мне померещился?

Хозяин Обители вышел на крыльцо с фонарем в руке.

– Так и думал, что ты здесь.

Он был в ночной сорочке. Длинной и развевающейся на ветру. Вид у Келлса был напряженный, возможно, даже взволнованный, а лицо розовело, будто у него жар.

Затаив дыхание, я ждала, пока он расскажет мне новости о своей помолвке.

– Ты успокоила Шарлотту, Долли? Она боится бури.

Моя двухлетняя дочь бегала по здешним коридорам так, словно они ей принадлежали, словно она была дочерью Келлса. Если бы я могла накопить денег, дитя никогда бы не узнало, что родилось в рабстве.

– Долли, она успокоилась?

– Простите. Да. Они с Китти укутались в одеяло и спят у меня в кровати.

Келлс опустил фонарь и потер подбородок.

Его безупречные усы завивались, но на коже виднелись порезы от тщательного бритья. Время от времени я их замечала. Вот и теперь заметила.

– Разве вам не пора спать, мистер Келлс? Завтра вас ждет много дел.

Он устремил взгляд в ночь, в сторону реки.

– Если бы не дождь, можно было бы увидеть танец светлячков, мерцающих огоньками на пушечных деревьях[30].

На этих деревьях росли крупные розовые цветы и большие гроздья коричневых плодов, похожих на пушечные ядра – ядра, стянутые сетью на борту фрегата.

– Светлячки? Их огни смахивают на угольки от взрыва. Помню те большие корабли у берегов Монтсеррата, которые далеко стреляли.

– Скучаешь по дому, Долли?

Стиснув руками локти, я кивнула:

– По мами и Лиззи.

– Здесь тебе лучше. Здесь нечего бояться. А еще больше светлячков. Их свет как твои глаза – яркие, живые.

Тревожная энергия, что витала меж нами в воздухе, была столь же густой, как туман. Я сдернула с себя тяжелый фартук. Нужно было чем-то занять руки, чем угодно, не то я схватила бы Келлса за ворот и потрясла. Зачем он разрушает нашу семью?

– Долли, мне нужно тебе что-то сказать.

Скрутив фартук так, что тот едва не порвался, я его уронила.

– Не тревожьтесь за меня. Я буду работать на мистера Фодена. Он сказал, что позволит нам с Китти и Шарлоттой жить с ним.

– Ты уходишь?

– Буду работать на вас, если новая миссис разрешит.

Лицо его прояснилось.

– Я не женюсь еще раз. Первый брак был катастрофой.

– А вдова об этом знает?

– Уже знает.

Я пристально посмотрела на фонарь, который он поставил у своих босых ног.

– Но она была влюблена в вас больше года…

– Она – да, а я нет.

– Это жестоко, Келлс, завлечь ее и бросить.

– И в самом деле. Ты и впрямь так думаешь? Ты тоже несчастлива со мной. Или старик Фоден с помощью своих денег перетянул тебя к себе?

Голова моя поплыла, словно он кружил меня в аллеманде.

– Он добрый хозяин, совсем как вы, только и всего.

– В том и дело, Долли. – Келлс коснулся моей щеки. – Я хочу большего. Я не перестаю об этом мечтать. Я думаю о тебе всегда.

Знаю, первой пошевелилась я. Потянулась к его плечу. Встала на цыпочки и прильнула губами к его рту. Он обнял меня, прижимая к себе. Его объятия, в которых я всегда находила утешение, теперь обжигали. Он медленно поцеловал меня, пробуя губы на вкус.

А потом отодвинулся.

– Об этом вы боялись сказать мне, Келлс, что хотите меня? Боялись, что я не хочу того же?

– Нет. Я знаю, что тебя влечет ко мне. Но я старше, а значит, мудрее. Не стоит портить дружбу, неважно, как сильно влечет тебя к женщине.

– Что ж, вы хотя бы видите во мне женщину.

– Боже. Да. Твоя красота несравненна. Но дух и упорство в тебе сильны как пламя. Я мучился, желая сгореть.

Я обвила Келлса руками за шею, пытаясь дотянуться до него, до его сердца, но он убрал мои руки.

– То, чего я жажду, не приведет ни к чему хорошему. У тебя есть мечты. Но и у меня тоже. Я могу стать во главе этой колонии. Мне нужна власть, соизмеримая с моим состоянием.

– Нельзя получить все это и меня одновременно?

– Мужчины, которые обзаводятся черными женами или наложницами, не имеют власти. Черные не имеют власти. Они становятся мишенью. Вот почему проваливаются все мятежи. Британцы, голландцы, французы – все считают так же.

– Значит, быть со мной – это расстаться со своей мечтой? Сомневаюсь, что я влиятельнее вас.

Он прикусил губу и отвел взгляд, будто дождь привлекал его сильнее, чем страсть в моих глазах.

– Нужно смотреть в будущее, Долли. Какая от этих отношений польза мне… или тебе.

– То есть, чтобы поддаться желанию, вам нужно знать наперед? Недостаток сна на вас плохо действует.

– Я мыслю совершенно ясно. – Со вздохом он взял мои руки и положил себе на талию. – Мне нужно, чтобы ты поняла. Я вовсе не хочу тебя отталкивать.

Нет. Тогда бы он просто ушел.

– Мне одиноко, на улице льет, и по ночам мне мерещится, как я касаюсь тебя. Клагарнах[31] по-ирландски означает грохот дождя, который бьет по крыше. Это очень тоскливый звук, если слушать его в одиночестве. – Он обвел пальцем обтянутые тканью пуговицы своей сорочки. – Я себя знаю. Моя жена говорила, что я самолюбив, что не думаю о том, как ей больно. Я не хочу, чтобы с тобой произошло подобное, Долли. Во всей этой тьме лишь ты – лучик света. Привезти тебя сюда было моим единственно верным решением. Мы очень давно дружим. Страсть все разрушит. Иногда дружба гораздо лучше.

Слишком много слов, чтобы рассказать, как он меня хочет, как он меня не хочет, что он белый, а я – нет.

Все это я и так знала.

Знала с самого начала. Он принадлежал к другому миру, и пока я не сколочу свой ортун, путь туда мне заказан. Я всегда буду хлопотать и прислуживать. Не об этом я мечтала.

Невзирая на все его доводы, в животе завязался тугой узел. И все же я не могла отойти от Келлса. Сделаю шаг – и смогу его коснуться. И сразу полетят искры – будто тряхнули горящее бревно или выстрелили из пушки.

– Я уезжаю. У меня дела.

– Что? Куда?!

– В Англию и Шотландию. Я вернусь через год.

– Целый год без вас.

Он взял меня за руку, поцеловал ладонь, потом костяшки. Губы у него были мягкие и теплые, и узел внутри меня затянулся сильнее. Что-то должно было взорваться. Надеюсь, не моя душа.

– И по возвращении, если я буду по-прежнему так же сильно желать тебя, желать насладиться тобой, пошлю политику к черту.

– Выходит, и я должна по-прежнему желать вас?

– Это эгоистично. Знаю. Но на карту поставлено многое.

– Что?

Он открыл было рот, но потом сжал губы. Что-то, какой-то секрет едва не сорвался с его губ. Келлс бросил взгляд на дождь и схватился за свой воротник.

– Мне нужно убедиться. И тебе тоже. Тебе семнадцать, ты через многое прошла и все же слишком молода.

А если нам будет восемнадцать и тридцать, то что-то изменится?

– Плантаторы выдают своих девственных дочерей замуж в пятнадцать лет. А цветным девушкам нужно ждать доброго любовника? Похоже, вы испытываете мои чувства.

– Я испытываю себя, Долли. Потребовалось много расчетов, много жертв, чтобы обеспечить свое положение, нельзя перечеркнуть все это, выбрав одну худосочную мисс.

– Я не худосочная. А вы расчетливы, но не сухарь. И хорошо танцуете, когда не занимаетесь своим политиканством.

Что-то его ранило. Это было видно по глазам Келлса. Это был шанс помочь ему, показать, что я могу избавить его от этого бремени. Я погладила пуговицы на его ночной сорочке.

– У вас все получится. Вы сделали себе имя в Демераре. Сможете стать советником управляющих колонией или тех, кто ее возглавит.

Он взял меня за руку и прижал ее к своей груди.

– Почему ты так в этом уверена?

– Я подслушала, как они говорят о вас на вашем приеме. А мистер Фоден о вас высокого мнения.

Улыбка Келлса угасла.

– Фоден высокого мнения о тебе. Он в тебя влюблен.

– Надеюсь, не только он.

Келлс хохотнул, но я уже стала осознавать свою власть. Мужчины, все мужчины, видели во мне нечто такое, чем желали обладать. Я лишь начинала учиться тому, что мне было нужно.

– Фоден – милый старик, старше моего отца, однако он хотя бы рядом.

– Фоден женится на тебе и заплатит сколько нужно, чтобы освободить твою семью. Я тоже могу дать тебе денег.

– Я должна заработать их, иначе буду просто посредницей. А посредники не свободны. Я служу вам и Фодену и могу сама зарабатывать. Вы должны знать, что нужны мне не ради денег.

– Ты могла бы быть с капитаном Оуэном. Он не скрывает, что желает тебя.

– Я уже не та девчонка, с которой вы дружили. Я – взрослая женщина. Коль захочу близких отношений, то заведу их.

Он притянул меня ближе. Сердце его быстро стучало. Напряжение между нами снова выросло.

– Но не завела.

– Я не хотела никого, кроме вас. Я буду сама по себе, независимой от вас. Вы не всегда будете зарабатывать на роме!

– Прикуси язык, Долли.

Я не сдавалась; если уж он уезжает, пусть помнит, почему должен вернуться.

Приподнявшись, я коснулась губ Келлса, погладила пальцем верхнюю и нижнюю. Нежная плоть порозовела, затем заалела, будто роза, когда мой мизинец на ней задержался.

Он резко прижался ко мне, коснулся поцелуем моей ладони, потом запястья.

– Идет дождь, Козевельд. Дети спят. Мы – двое взрослых, кто бодрствует и кому нет покоя.

Я притянула его голову к себе и вкусила губы, которые дразнила.

Я желала его целиком и не хотела отдавать никакой другой женщине, ни его мечтам, поэтому обвила руками его плечи. Он приподнял меня выше, скользнул ладонями по бедрам, раздвигая слои нижних юбок, отыскивая ляжки и все потаенные изгибы.

Мне понравился его вкус, вкус рома и патоки. Поцелуй был чудесен. Объятия – крепкими, совершенными.

Задыхаясь, Келлс поставил меня на пол.

– Нет, Долли, нет.

Он вытер лицо. Кожа покраснела от моей страсти.

– Долли, мне нужно кое о чем позаботиться. Затем, если… когда я вернусь, мы сможем отдаться чувствам.

– Долли? – раздался голос моей сестры. Китти стояла у порога.

– Сестричка, не бойся.

Келлс принял такой вид, будто ничего не произошло, будто ничего не изменилось.

– Я уезжаю утром, Долли. Полк отвезет меня на пристань.

Я обняла Китти и уткнулась в ее волосы. Макушка сестры пахла кокосовым маслом.

– Я пробуду здесь год, не больше.

Очень смело с моей стороны такое заявлять, но он должен знать, что я не из тех женщин, кто ждет вечно. И не мами, которая вынуждена была пускать па в свою постель.

– Береги себя, Долли. – И его босые ноги зашлепали прочь.

Частичка его сердца осталась со мной. Я это знала. Я держала ее в руке. Неизвестно, придется ли мне с ней расстаться.

Демерара, 1774. Новый день

С очками на носу мистер Фоден отдыхал на огромном ложе с балдахином. Он наконец задремал. Я провела тряпкой для полировки по резьбе кровати орехового дерева, привезенной из Европы.

Сунув тряпку в карман, я подошла к серебряному сервизу на прикроватной тумбочке. Большой и увесистый, он был украшен филигранным узором из роз. Я погладила пальцем инициалы на дне.

– Ты умна и можешь читать куда лучше.

– Для этого нужно много внимания. У меня нет на все это времени. Я научилась справляться.

Фоден протянул мне руку, и я дала ему свою ладонь. Он не стыдился, что я чего-то не знала. Я разбирала многие слова, хотя большинство смахивали на закорючки, но знала и могла написать цифры.

Фоден научил меня хорошо считать. Объяснил, что такое контракт и как удостовериться, что он правильный. Для меня он был лучше моего па. Фоден стал моим самым дорогим другом.

– Вам нужно отдохнуть, сэр. Вы оправитесь от простуды и будете готовы к сбору урожая.

Фоден протяжно вздохнул.

– Я не боюсь смерти, я хорошо жил. И не тревожься за меня. У меня еще много дел. И на тебя есть планы, займемся счетами. Увидимся завтра.

Я кивнула и взяла поднос. Выйдя из спальни, я унесла сервиз в кухню, где о нем позаботятся слуги.

Раз с делами покончено, настало время отправляться в Обитель. Добраться туда было легко. Я проделывала этот путь дважды в день и по дороге наслаждалась своими мыслями. Сегодня река Демерари была неспокойна, поднялся теплый ветерок, который разгонял жару. Все эти слои нижних юбок, корсет, шемизетки под платьем усугубляли мои страдания, но именно так одевались свободные женщины. Я заработала деньги для всех нас. Моя семья будет на воле! Об этом договорится мистер Фоден. Я попрошу его на следующей неделе.

Сердце мое забилось быстрее. Прошло четыре года с тех пор, как я покинула Монтсеррат. Уверена, я смогу увидеть па и при том не дрогнуть. И Николаса… Если рядом будет Фоден или Оуэн. Они оба мне дороги. Они не давали мне тосковать, когда уехал Келлс.

Прошел уже год, месяц и два дня.

Все было кончено. Освободившись, я смогу двигаться дальше. Милый капитан Оуэн может стать тем самым. Раз он умеет читать, как мистер Фоден, отсутствие чувства юмора простительно.

Начитанные мужчины мне нравились так же сильно, как умные. Я хотела учиться. Умный не только Келлс!

Солнце Демерары высушило землю, по которой я ступала сандалиями. Легкий ветерок поднимал красный песок, тот щекотал подошвы моих ног и пальцы.

Позади послышался топот копыт.

Экипаж замедлил ход, потом остановился возле меня. Это был Полк.

– Мисс Долли, подвезти вас до Обители?

– Уж мои ноги не откажутся! – Я забралась внутрь и достала веер, который Келлс прислал полгода назад.

Кружевная вещица разгоняла воздух, не давая слоям моей одежды прилипать к телу.

Полк был весьма замечательным человеком. Свободным, его отпустили лет двадцать назад, и почти все эти годы он работал у Келлса. У него имелись свободные же дочери и сыновья, которые трудились рукодельницами и кузнецами.

– Никак решились перебраться к мистеру Фодену, мисс Долли?

– Да, Полк, думаю, довольно я попользовалась добротой Келлса.

– Ох и не знаю, мисс Долли, он ведь жуть какой добрый. А как там мистер Фоден? Слыхал я, ему нездоровится?

– Уже полегчало. Чуток заботы да горячий суп поставили его на ноги. Ему нужна домоправительница на целый день.

– Вы могли бы служить в Обители.

– И заменить миссис Рэндольф? Да ну?

– Да, верно, мисс Долли. Было бы замечательно, если бы вы, дети и миссис Рэндольф остались вместе.

Я печально вздохнула.

– Хорошее длится недолго.

Мой приятель сильно нахмурился. Грустный Полк мне не нравился. Я подалась вперед и постучала по его плечу веером.

– Мистер Фоден научил меня вести счета.

– Когда-нибудь вы обзаведетесь своим делом, мисс Долли. Я еще не видал, чтоб кто-то столько трудился, только вам бы чуть сбавить напор. Вы разрываетесь между уборкой в Обители, заботой о мисс Китти и мисс Шарлотте, ухаживаете за мистером Фоденом – слишком тяжкий груз. Вам нужно больше веселиться.

– Ах, Полк, какое веселье, нужно деньги зарабатывать.

– И все ж, стал быть, вам надо больше отдыхать, мисс Долли.

Он остановился у парадного входа в Обитель. На подъездной аллее ждал еще один экипаж. На крыльце стояли дорожные сумки.

– Полк?..

– Неужто я запамятовал? Мистер Келлс сегодня возвернулся. Он послал меня в доки, а потом вас поторопить.

Мое сердце не должно было так биться.

– Ох, нет. Полк, надо было меня предупредить.

– Уж простите, мисс Долли, только масса мне платит. Масса Келлс дал мне шиллинг, чтоб я помалкивал.

– Я бы дала тебе два за правду.

Он рассмеялся, поправляя соломенную шляпу на голове.

– Я б не взял ваши деньжата. Я хочу, чтоб он уговорил вас остаться. Вам с Келлсом нужно больше веселиться. Хозяин ждет вас в доме.

Я набрала в грудь воздуха, выскочила из экипажа и прошагала по ступеням. Из-за того, что Келлс соизволил вернуться, мои планы не изменились. Я подобрала длинную, раздувшуюся колоколом юбку и вошла в дом.

Из кабинета доносились голоса.

С порога я увидела его за столом. Голова с густыми черными волосами была уткнута в книгу. На коленях у него сидела Шарлотта, а Китти стояла рядом. Сбоку высилась стопка новых книг. Позолоченные корешки поблескивали возле шляпы – черной треуголки, по которой я скучала каждый день и каждую ночь.

Шляпы, которую моя малышка искала всякий раз, проходя мимо этой комнаты. Из-за пропавшей шляпы наша Китти плакала неделями. И вот она снова здесь, чтобы перевернуть мой мир.

– Мама!

Шарлотта обняла Келлса и побежала ко мне.

– Папа Келлс приехал!

– Папа? – Я уже хотела нахмуриться. Он уловил мое настроение, потому робко ухмыльнулся, как делал порой.

– Китти, возьми-ка Шарлотту, пойдите поиграйте с подарками, которые я вам привез. Мне нужно поговорить с мисс Долли.

– Не устраивайте переполох в комнате, она наша ненадолго.

Китти помрачнела.

– Долли говорит, мы должны уехать. А вы только вернулись. – Сестра обняла Келлса за шею.

Это много значило. Она не доверяла мужчинам. Но с Полком и Келлсом ей было спокойно. Я постаралась не скрипеть зубами.

– Китти, бери Шарлотту и иди.

– Папа Келлс, ты останешься? – У моей дочери на глаза навернулись слезы.

– Останусь, милая.

О, этот лощеный господин, должно быть, обрабатывал их часами. Он хотел, чтобы мы остались здесь. Он так решил.

Моя сестра взяла Шарлотту и убежала. Возможно, заметила, какое у меня было напряженное лицо. Когда я злюсь, то вовсе не колибри и не ласточка.

Келлс поднялся. После своих странствий он немного загорел. Покрой верхней одежды изменился, теперь Келлс носил более прямой сюртук с меньшим количеством складок. Светло-голубой жилет поблескивал, а петлицы были обметаны серебряными нитками.

А вот бриджи были привычного кремового цвета.

Он остановился передо мной.

– Долли, рад, что ты здесь. Я…

– Мы переезжаем в конце недели. Мистеру Фодену нужна домоправительница с проживанием. Оплата хорошая. И он не против детей.

– Я только вернулся.

– Ну и хорошо.

– Я подумал… – он потер затылок, – я потерял твою любовь?

– Любовь? Не знала, что настолько вам небезразлична. Мои чувства не помешали вам уехать.

– Но они заставили меня вернуться, Долли.

От его покаянного тона я немного остыла, но не совсем.

– Что ж, посмотрим, надолго ли вы останетесь.

Я повернулась уходить, и он удержал меня за руку. Мои пальцы сплелись с его пальцами, а его ладонь обхватила мою.

– Мне нужно было кое-что сделать, Долли. Закончить кое с чем. Я завершил дела и теперь вернулся.

– Вы уже покинули меня однажды. Я не хочу снова от вас зависеть.

Я говорила смело, но пальцы все еще цеплялись за его ладонь, ощущая тепло кожи, пульсацию крови.

– Долли, мы можем идти дальше.

Но теперь для меня этого стало мало. Я рывком освободила руку и вышла в коридор.

– Пойду проверю, не расстроилась ли Шарлотта. Она очень сильно по вам скучала. Не хочу, чтобы дочь запуталась или придумала себе что-то, чего нет.

Потребовались все мои силы, чтобы уйти и покинуть мужчину, который, как мне казалось, хотел меня полюбить. Но мами могла бы подтвердить: то, что мужчина сегодня при тебе, назавтра ничего не значит.

Демерара, 1774. Новые хлопоты

Тем утром я оказалась не в силах встать с постели. Пошевелила уставшими руками и ногами, но не нашла в себе желания двигаться. Разум был словно в тумане, и оставалось лишь глубже зарыться в простыни.

Вечером во вторник, в среду и четверг Келлс, видный политик, всей Демераре дал знать о своем возвращении, устроив званые ужины.

Последние три дня я вставала спозаранку, чтобы отполировать новое столовое серебро, роскошные вилки с четырьмя зубцами. Четырьмя, а не тремя. После обеда я мчалась к Фодену, чтобы позаботиться о его потребностях, потом возвращалась, смывала пот и готовилась подавать ужин.

Не видела ни своей постели, ни девочек с раннего утра. Было бы разумнее не покидать эту комнату… во веки веков.

– Долли, пора вставать. – Китти пыталась меня разбудить. – Тебе нужно работать, а потом отвести нас в Анну Катарину.

У меня был жар, ныло и болело все тело, и не оставалось сил подняться. В глубине души я подумала, не отправиться ли в лазарет, но там пользовали лишь рабов с полей. А кто помогает тем, кто не вполне свободен?

Китти похлопала меня по щекам.

– Ужасно выглядишь, Долли.

Шарлотта все еще спала. Я не могла даже коснуться ее или убрать ножки дочери с моего колена.

– Ступай к миссис Рэндольф, Китти, скажи, мне нездоровится.

Сестра спрыгнула с кровати, и я закрыла глаза.

Когда же их снова открыла, надо мной нависал Келлс.

– Да, Китти, она будто захворала. – Он проверил мой лоб тыльной стороной ладони. – Ты горишь.

– Должно быть, на сей раз мистер Фоден и впрямь болен.

– Что ж, нельзя брать туда Шарлотту и Китти. Им не стоит болеть.

Горло жгло. Кашляя, я наблюдала за Келлсом. У меня не осталось сил сопротивляться.

– Тогда на следующей неделе. Я скоро поправлюсь.

– Я намерен удостовериться, что ты здорова. Раз уж вернулся, сам о тебе позабочусь.

В дверь заглянула миссис Рэндольф.

– Что за шум, сэр?

– Пошлите записки с извинениями, сегодня прием отменяется. У нас тут больная.

Он уперся руками в бедра, изумрудный жилет сверкал золотистой вышивкой. Снова чудные заморские наряды.

– Я встану. Не стоит…

Грудь моя разрывалась от кашля.

– Малышам нельзя болеть. Кашель опасен. – Он склонился, сгреб меня вместе с постельным бельем и поднял на руки.

Шарлотта перекатилась, но не проснулась.

– Пустите меня.

– Нет. Поспишь в другом месте.

– Я могу идти, Келлс.

Он вышел из комнаты со мной, покачивающейся на его руках, и мир закружился.

– Нечего падать и сажать шишки на свою упрямую голову.

Келлс отнес меня к одной из свободных комнат, где никогда не останавливались гости.

– Откройте вот эту спальню, рядом с моей, миссис Рэндольф.

Он уложил меня на холодные простыни очень большой и пустой кровати.

– Миссис Рэндольф, принесите какое-нибудь питье. Должно быть, ее мучает жажда. Помолчи, Долли. Береги силы.

Я смежила веки и принялась ждать, пока мир не перестанет кружиться. Мне нужно было сойти с повозки.

* * *

Вновь распахнув глаза, я увидела окно. Оно было открыто, и я могла смотреть на ночное небо. Мои звезды. О, как мне не хватало окна со звездами.

Моргнув, я заметила миссис Рэндольф в кресле у моей постели. Она утирала мой лоб влажной тканью.

– Ну вот, жар у тебя спал.

Во рту было сухо.

– Прием… Я должна…

– Детка, уж два дня прошло.

Два дня…

– Как Китти и Шарлотта?

– Все хорошо. Мистер Келлс их занимал. Когда не проведывал тебя.

Я потерла лицо.

– Я никогда не болею…

– Ты перетрудилась. Простуда переносится хуже, когда слишком устаешь, чтоб с ней бороться.

– Чем это пахнет? – сморщила нос я.

– Горчичным пластырем. Как сказали, чтобы прогнать простуду и было легче дышать.

– Приходил доктор?

– Мистер Келлс приглашал его, но остался недоволен лечением и воспользовался способом, которым врачевала близкая его семье старушка.

– Миссис Бен? Она милая.

– Ты ее знала? – Она потрепала меня по щеке.

Я отвлеклась на стук двери. На пороге стоял Келлс с Шарлоттой на руках.

– Ей лучше, миссис Рэндольф?

– Да, сэр. Она пришла в себя.

Он вошел и подбросил Шарлотту в воздух.

– Смотри, милая, мамочке лучше.

Она захлопала в ладоши и обняла его за шею.

– Ты говорил, что вылечишь ее. Я рада, что ты вернулся, папа Келлс.

– И я рад. Слушайся миссис Рэндольф, Долли, и поправляйся. А мы с Шарлоттой пойдем к Китти и почитаем. Долли, я собираюсь нанять учителя. Шарлотта будет учиться. Образование очень важно.

Если бы я заплакала, он бы понял, как это меня тронуло.

Поэтому плакать я не могла.

Вцепившись в простыни, я подтянула к себе ткань, пропитанную горчичным запахом.

– Не знаю что и сказать, Келлс.

– Просто выздоравливай. За девочками я присмотрю.

Он ушел с Шарлоттой, которая хихикала так, как давно уже не смеялась. На миг мне будто снова стало пять и па привез мне угощение из своей поездки.

По щеке скатилась слеза, и я отвернулась от миссис Рэндольф. Шарлотте нужен отец. Как я могла отсюда уйти и отказать ей, если сама отдала бы все, чтобы мой па подбрасывал меня вверх и дал угол в своем доме?

Миссис Рэндольф умыла мне лицо.

– Послушай, девочка. У плантаторов две семьи – одна здесь, другая там. Сдается мне, твоя малышка помогла Келлсу принять решение.

– Не знаю… Я думала, вы не хотите, чтобы мы были вместе.

– Нет, Долли. Я не хотела, чтобы ты страдала. Многие женщины пытались заполучить массу Келлса, но, сдается мне, это он тебя заполучил. И что ты будешь делать?

– Говорю же, ничего. Как прежде – работать на него и мистера Фодена.

– Сиди уж здесь. Келлс с тобой счастлив. Тогда он не будет снова ухлестывать за какими-то вдовами или кем еще. И ничего в Обители не изменится.

Я повернулась к ней и прищурилась.

– Что?

– Девчушка, да если его сцапает вдова или одна из плантаторских дочек, думаешь, будут у нас танцы на заднем дворе? Или хлопок на платье, а не просто холстина для ребят с полей? Любая дама из общества завладеет им, и он станет жестоким. Им на нас плевать. Черные ли, коричневые – мы лишь те, кого можно сгнобить за прибыль.

Она хотела, чтобы я волочилась за Келлсом, стала его шлюхой или наложницей. Я почесала голову.

– Объяснитесь.

– Если Келлс тебя выбрал, ты уж поддайся. Я видела, как ты смотрела на хозяина перед его отъездом. Теперь он стал твоему ребенку отцом. Смирись. И тогда все мы спасены.

– От меня зависят все? Это несправедливо.

– Жизнь несправедлива. Ты это знаешь. Но ты можешь помочь и сделать так, чтобы всем еще какое-то время было хорошо. Подумай. Раньше он тебе нравился. Вряд ли будет плохо.

Это был самый изящный довод в пользу похоти, какой я когда-либо слышала. Миссис Рэндольф сошла с ума – я не стану жертвовать своим покоем ради чего-то столь недолговечного.

Демерара, 1774. Новый выбор

Я села в кровати, той, что в моей старой комнате. Не могла заснуть. Оказалось, тело привыкает к одиночеству. И мои косточки привыкли растягиваться во весь рост на широком матрасе. Отодвинувшись от брыкающихся ножек Шарлотты, я зажгла свечу и вышла в коридор, но остановилась у ряда картин. Стерла пальцем пыль с золоченой рамы. Глаза мужчин с портретов взирали на меня свысока, но взгляд единственной в галерее женщины требовал встать прямо и расправить складки на сорочке.

И владеть тем, чем пожелаю.

Узел, что завязался у меня в животе, имел название. Просто я не смела произнести это вслух.

В столовой я наткнулась на полированный стол, ударилась об угол и отвела бедро назад, будто в танце. Я поставила свечу, любуясь красным деревом, которое вчера отполировала до блеска. Апельсиновое масло, что я втирала в поверхность, сладко пахло и придавало сияние, стол был почти как стеклянный и мерцал будто звезды.

Я побрела вокруг него, задвигая и отодвигая стулья, переставляя их то влево, то вправо, и обошла комнату кругом.

Во мне звучал ритм, который требовал выхода. Я покружилась. Косы соскользнули вниз по шее, локоны, свежевымытые, упругие, запутались между пальцами. Они рвались на свободу. Хотели, чтоб я стала смелой и неистовой.

Я представила музыку, которую Полк играет на скрипке, и, напевая, открыла двери в гостиную. Одинокая свеча у меня в руке бросала отблески на мои ноги. Я двигалась мелкими шажками, взмахивала руками и кружилась, будто в менуэте.

Раздались аплодисменты, и сердце подпрыгнуло у меня в груди.

– Для аллеманды тебе нужен партнер.

Келлс.

Жаль, что он мне не мерещился. Руки мои безвольно упали. Сорочка из тонкого хлопка облепила бедра.

– Извините. Не хотела шуметь.

– Нет, не останавливайся, – сказал он. – Рад видеть тебя такой живой и бодрой.

Он стоял у двери. Выглядел Келлс без своего черного сюртука и широкого шейного платка довольно небрежно.

– Да, думаю, с партнером выйдет лучше.

– Мне он не нужен. – Я оправила рукава, мягкая лента обхватила запястья. – Удалось повеселиться на приеме у друзей?

– Нет. Все время мечтал оказаться здесь. – Его взгляд скользнул по мне и опустился на пол, к моим босым ногам.

Засмущавшись, я потерла одну о другую.

Он засмеялся.

– Твои ноги великолепны, как и все остальное.

Было бы глупо прятаться.

– Из-за вас мне хочется проверить, все ли в порядке.

Он шагнул ближе.

– Ты совершенство, Долли, вся как есть.

Келлс взял меня за локоть, скользнул ладонью по плечу.

– Удивительно. Прекрасная и гармоничная.

Даже сквозь ткань я чувствовала жар его касаний.

– Видели ли вы сегодня ван ден Хейфеля, или там был ван ден Вельден?

– Ван ден Вельден болван. Но ван ден Хейфель, прежний глава колонии, снят с должности. Сейчас ее занимает ван Схейленбюрх, но голландцы слишком беспечны. Колония отойдет англичанам.

– С этими делами вы хотели разобраться, когда покидали меня?

Он поджал губы, потом прикусил нижнюю.

– В числе прочего. Необходимо знать, куда дует ветер.

– Здесь он не слишком дует. Воздух чересчур сухой.

Он накрутил прядь моих волос на палец.

– Тебе стоит носить локоны распущенными у лица. Это еще сильнее подчеркнет глаза.

Он взял меня за руки, и мы закружились в аллеманде.

– Мы похожи, Долли.

– Как зеркало, Келлс?

– Да, только ты лицевая сторона стекла, чистая поверхность. А я прячусь за амальгамой.

– И потому мы оба сияем.

Келлс быстро закружил меня, и я упала в его объятия.

– Не думай, будто я благородный. Ничего подобного. Известно, что я все делаю в собственных интересах.

– Вы мужчина, это ожидаемо.

– Мер Бен не ждала этого от меня. Она всегда хотела, чтобы я стал лучше.

Его дружба с моей старой дамфо была столь же крепкой, как моя, и, может, сильнее. Должно быть, он скучал по ней.

– Вы лучший из мужчин, которых я знаю.

– Ты просто мало кого знаешь. – Со вздохом он наклонил меня, и наши лица оказались рядом.

Его ореховые глаза с божественными ресницами обжигали как пламя.

– Долли, я должен объясниться. И хочу принести тебе извинения.

– Спасибо, что заботились обо мне, пока я болела.

Он снова прикусил губу, отчего морщинки стали ярче и розовее.

– Раз я прощен, не стоит искушать судьбу. Нужно отослать тебя в твою комнату, и ты останешься нетронутой, незапятнанной моим желанием.

Пришел час: теперь или никогда заявить на Келлса свои права – или быть проклятой за свои страхи всеми рабами Обители.

Я положила его руку себе на грудь, позволяя ощутить полноту, что дали мне годы и материнство.

– Вот, теперь вы меня коснулись. И что же нам делать?

Он рассмеялся, легко и негромко, но руку не убрал. Лишь сжал крепче. Мизинец проскользнул в петельку пуговицы и ощупал мою кожу, словно я была упакованным в сверток подарком.

Эта ласка вызвала в моей душе беспокойство. Он гладил мою плоть нежно, и я сделалась точно бутон лотоса, что вот-вот откроется.

Келлс продолжал расстегивать пуговицы, пока я не начала задыхаться.

Он наклонил голову и прижал к моим губам требовательные губы. На языке у него остался вкуса вина, ягодного и терпкого. Я могла бы опьянеть от его поцелуев.

– Еще, Козевельд, еще.

Он отодвинулся и усмехнулся.

– Только Мер-мер звала меня так.

– Возможно, потому, что с ней ты был самим собой.

Он на миг, на краткий миг закрыл глаза. А потом крепче обнял.

– Нет, она знала, каков я есть.

– Думаю, я знаю себе цену. Я хочу мужчину нежного, которому буду небезразлична. Я тебе небезразлична?

Он поцеловал меня. Мягко, потом пылко.

В мгновение ока Келлс отнес меня в свою спальню. Опустил на постель, будто один из своих изысканных камзолов.

Оставшись без тепла его тела, я села; разочарование кольнуло до боли, но Келлс зажег свечи, направился к окну и открыл жалюзи, чтобы впустить сияние звезд.

А потом его камзол и рубашка упали на пол.

Никто не мог сравниться с Келлсом. Стройный и мускулистый, вблизи он был просто красавцем.

Келлс обнял меня. Поцеловал в ухо, затем спустился к шее. Заметив, что круги, которые он выводил на моей спине, избавили меня от завязок и сорочки, я затрепетала от озноба. К прежним отношениям, дружеским, возврата не было, как к герою и спасенной им девушке, как к наставнику и ученице, если не брать во внимание этот урок любви.

Поцелуями он медленно спускался по моему телу. И снова у меня внутри завязывались узлы, заставляя стонать и выгибаться.

– Как же до этого дошло… Дороти, я такого не планировал.

Он назвал меня именем, данным при рождении. Мне нравилось, как оно звучало в его устах.

– Для такого человека, как ты, не планировать – это впервые.

– Я не так расчетлив, как ты думаешь, однако кое-что, кажется, идет как надо.

И мужчина, которому некуда было спешить, жадно меня поцеловал.

Я опустила ладони ему на спину, обняла, закрыла глаза и принялась ждать, когда же высвободится напряжение.

Кровать была гладкой, простыни – прохладными, но Келлс вдруг приподнялся и перекатился на бок.

– У тебя есть выбор. Всего миг, а потом уже будет ничего не вернуть.

Я открыла глаза и посмотрела в его полное контрастов лицо. Полуулыбка, хмурый взгляд, длинные ресницы лениво затеняют сощуренные глаза.

– Ты остановишься?

– Возможно. Я выбрал тебя, ты знаешь, своей временной женой здесь, в Демераре. Я буду стараться изо всех сил, чтобы сохранить и тебя, и свое влияние. Ты готова к жертвам, званым вечерам и политическим играм? – Он обвел пальцем свой рот, потом положил его мне на губы. – Вечность – слишком длинный срок для такого юного создания.

Почти все свои восемнадцать лет я провела в рабстве – для этого я была не слишком юной, и для того, чтобы лежать обнаженной в его постели, тоже.

– Подготовь меня, если больше нечем заняться. Или я могу просто спать здесь. Шарлотта пинается. Полагаю, ты пинаться не станешь.

Он просиял. Потянулся ко мне и стал неспешно касаться и целовать. Я обвила его руками за шею. Мне хотелось стремительности, но я сдержала свои мольбы.

Келлс же, разочаровывающий, как всякий мужчина, заставил время замедлить ход.

Он целовал меня, воспламеняя мое тело.

Я была скользкой и влажной и ждала ответа на желание, эхом отдающееся во мне. Развяжи этот узел, разрежь его, порви.

Келлс навис надо мной. Его красивый рот таил усмешку.

– Полагаю, тебе нужно больше целоваться. Похоже, ты пока не научилась делать это правильно.

Я приподнялась и прижалась к его губам, стараясь познать его мир – все секреты, и запах, и шепот гимнов.

– Не знаю, о чем ты, но ты меня научишь. Уверена, ты сможешь.

– Долли, я научу тебя всему. Мы выбрали друг друга.

Не знаю, что он имел в виду, но я хотела этого – хотела нас с ним и огня.

Мой друг касался меня там, где я ненавидела прикосновения, пока моя ненависть не утихла. Я позволила ему туго завести меня, как часовую пружину. И когда уже решила, что больше не могу, он показал, что могу. Его руки накрыли мои, растягивая меня, когда я хотела сжаться, погружали в волны страсти, когда я хотела всплыть, а не тонуть, в его ритме, в его песне.

Мы сплелись, соединившись, будто недостающие части головоломки. Я выкрикнула по-ирландски – «мэлоуг!»[32], – потому что была полна, переполнена любовью.

Я сгорела.

Я растаяла.

И в этом пламени мне было нужно, чтобы он взял меня снова, пока разум или правила нас не уничтожили.

И он взял.

И я знала – после этого акта, когда он овладел мною, а я им, – больше ни для кого другого мы не годимся.

Демерара, 1780. Новая потеря

Я стояла перед туалетным зеркалом Келлса, измеряя, насколько округлилась моя талия. Последние шесть лет я была наложницей Келлса; мне следовало догадываться, что мой способ когда-нибудь подведет. Как мог чай сдержать всю нашу любовь?

Миссис Рэндольф вошла в спальню со стопкой белья в руках. Бросила на меня взгляд и не нахмурилась как обычно. На ее лице читались вопросы.

Она отложила свою ношу.

– Ты собираешься ему сказать?

Конечно, она знала. Домоправительница и Китти стирали белье.

– Сегодня.

Миссис Рэндольф сложила рубашки в комод.

– Ты же понимаешь, что все изменится? А ведь шло так хорошо…

Я знала. В Обители царило счастье. Девятилетняя Шарлотта выучилась читать. По-прежнему застенчивая в обществе Китти стала настоящей мастерицей. Мой дорогой Келлс отгрузил в два раза больше бочек рома, чем пару лет назад.

А у меня имелись деньги на выкуп всех родных, включая младенца в моем чреве. Я не была свободна. Я никогда этого не просила. Корабли с невольниками все еще каждый месяц подплывали к нашим берегам. За пособничество беглецам были назначены серьезные штрафы. Я боялась, что мои обстоятельства плохо скажутся на Келлсе и его стремлении влиять на жизнь колонии.

Миссис Рэндольф приподняла мой подбородок:

– Он так любит Шарлотту, полюбит и еще одного.

Я сжала ее руку. Я думала, что не нравлюсь ей, что она как одна из тех женщин с плантации па, сплетничавших у источника, или из тех, которых я встречала на рынках у набережной реки. Многие считали, что я не мулатка, поскольку моя кожа была темной. Остальные полагали, будто я должна довольствоваться тем, что дает мне Келлс. Мечты их возлюбленных значили для этих женщин больше их собственных желаний.

Но важно было и то и другое.

Миссис Рэндольф обняла меня.

– Он полюбит малыша, Долли.

– Вы так думаете?

– Да.

Приободрившись, я вышла из спальни и зашагала по коридору. Расправила плечи и заглянула в кабинет к Келлсу, но он был не один. В моем кресле сидел капитан ван Схейленбюрх, глава колонии.

В моем. Там, где сидела я, слушая, как мой возлюбленный говорит о своих планах, и подбадривая его, когда все идет наперекосяк. И все же оба мужчины посмотрели на меня так, будто мне здесь не место.

– Что, Долли? – сказал Келлс.

– Не знала, что вы заняты… приемом гостей.

У ван Схейленбюрха был крючковатый нос, как у моего па. Он смерил меня взглядом сверху донизу, затем отвернулся.

– Je chattel is knap[33].

Он засмеялся, и Келлс следом за ним тоже.

Я немного знала голландский – слышала от рыночных торговцев и плантаторов на приемах Келлса. Гость назвал меня красивой вещью. Мне следовало принять это за комплимент, как и его плотоядный взгляд, который сводил все, что было между нами с Келлсом, к чему-то грязному. Я была даже не Валлой[34], наложницей Иакова, а кем-то гораздо ничтожнее.

Ухмылка Келлса увяла.

– Что-то срочное, мисс Долли?

– Нет.

Ван Схейленбюрх глазел на меня, будто я расхаживала с голыми плечами. Я оделась как праздная дама, что соответствовало положению Келлса. На мне было красивое расшитое платье из оливкового атласа, под которым скрывались белые юбки.

Но усмешка капитана обнажила холстину, прикрывавшую мою душу.

И мой Келлс это ему позволил.

Осторожно, стараясь не хлопать дверью, я попятилась и вернулась в мою старую комнату.

Китти сидела за столом, возилась с глиной.

– Где Шарлотта, сестренка?

– С миссис Рэндольф, учится стряпать.

– О…

Она повернулась и уставилась на меня.

– Смотри! – Китти показала мне вылепленную вазу – гладкие стенки, большое изогнутое горлышко.

У ее ног валялись наброски углем – она готовилась расписывать свое творение. Там будут изображены радостно танцующие женщины, прямо как у источника па.

– Все хорошо, Долли?

Лгать себе я привыкла: что мои чувства имеют меньшее значение, что я пью чай с целью предотвратить беременность, а не потому, что боюсь из-за ребенка потерять Келлса; что даже в мелочах возвысила его мечты над своими.

Поэтому я кивнула сестре.

– Все хорошо.

– Мистер Келлс умеет решать проблемы, но и ты тоже.

Сестра снова занялась своей вазой. Мне хотелось поговорить с ней, объяснить, насколько хрупкое у нас положение… Но я не могла.

Душа Китти застряла в ловушке, она была по-прежнему юна – девятнадцать прожитых лет не сказались на ней.

Но я же обещала. Она не должна расти как я.

Я подошла к ней сзади и обняла. Возможно, смочила слезами ее косы. Китти продолжала заниматься вазой. Когда она закончит, это будет еще один шедевр.

* * *

Я кормила своего малыша Эдварда, устроившись в кресле-качалке. Крепкие балясины, точеные изгибы красного дерева и мягкое сиденье с тростниковой обивкой. Качаться в нем было прекрасно. Его прислал мне Келлс.

Он уехал по неотложным делам через месяц после того, как мое положение стало заметным, сначала на Барбадос, затем в Европу. И хоть Келлс посылал письма, которые читал мне Фоден, обида не стихала. Для моего па и для других мужчин отъезды и приезды были способом существования, особенно для джентльменов, которые отчасти проживали свою жизнь за морем. Что влекло их в этих водах, на этих далеких берегах? Я должна была это выяснить и дала себе такое обещание.

По моему лицу заструились слезы. Не знаю почему. Я злилась на Келлса, но это чувство, эта тьма были совсем другими.

Роды выдались тяжелыми. Миссис Рэндольф – слава богу, миссис Рэндольф была рядом. Пуповина…

Было слишком много тревог. Слишком хотела я увидеть Келлса. Мое тело изменилось. Вот и все. Мами помогала женщинам справиться с родами. Жаль, я не помнила как.

Темноволосая головка моего сына покачивалась у меня на груди. Его теплая кожа пахла лавандой и кокосом. Это дитя любви, а не ненависти. Помни об этом, Долли.

Я уложила Эдварда в колыбель, покинула одинокую комнату Келлса и пошла взглянуть на своих девочек. Китти разложила подушки на большой кровати с балдахином, а Шарлотта растянулась на матрасе, где мы когда-то помещались вдвоем.

Я снова начала плакать и ушла из спальни незамеченной.

Запах свежеиспеченного хлеба защекотал мне нос и привел к двери кухни. Приоткрыв створку, я увидела, как Полк нарезает буханку ломтями и сует куски себе в рот.

– Что-то масса Келлс скажет про мальчугана?

Миссис Рэндольф вытерла руки об отутюженный белый передник.

– Что ж ему сказать. Лишь то, что малыш очень красивый.

– Но больно темный.

– У нее темная кожа. А ты чего ждал, Полк?

– Ее па – белый. Слыхал, другая дочка смахивает на Шарлотту – белая как призрак.

– Вздор несешь, Полк. Намекаешь, что малыш не от него?

– Ну, нет…

– Они же как кролики. Все время вместе. Расставались, только когда она ходила работать на Фодена. А малыш явно не от старика.

Полк отрезал еще ломоть хлеба.

– Тогда, может, старые слухи – правда. Креол с Барбадоса, лопни мои глаза. Келлс – дитя рабыни, которого забрали и вырастили вместо мертворожденного.

Миссис Рэндольф пригрозила ему большим мясницким ножом.

– Не болтай такого больше. Понял?

Я попятилась. Мер-мер… Мер-мер Бен. Grand mere[35] Бен! Вот почему давным-давно он помогал миссис Бен?

Келлс выдает себя за белого?

Байка Полка о маленьком невольнике, которого забрал хозяин, не была чем-то неслыханным. От жары, царившей на островах, белые женщины делались хрупкими, а роды – очень тяжелыми, так что подобное случалось, чтобы сохранить линию рода.

Не потому ли Келлс так упорно добивался своего? Не потому ли обретение власти означало для него все?

Не-е-ет… Или это возможно?

Это бы объяснило, почему он в первую очередь задумывался о последствиях, а не о том, правильны поступки или нет.

Я побежала обратно к моему бесценному, мирно спящему Эдварду, чья кожа была лишь капельку светлее моей. Я была черна как агат, а он – как темный-темный топаз.

Если Келлс был цветным, мулатом, как я, – почему мне ничего не сказал? Я бы гордилась тем, как ловко он завоевывал мир белых, подчиняя их своему влиянию. Келлс был равен любому из них.

Разделив с ним ложе, я доказала лишь, что я – крольчиха, подходящая его похоти. Крольчиха, рожающая детей мужчинам, которые их не хотели.

Смех Николаса, застывшие в смерти лица, все страхи и ужасные мысли наводнили мой разум. Я принялась напевать песню моей матери, и комната перестала кружиться.

В колонии Келлс был мне мужем. Он любил меня. Сказал, что выбрал меня. Как он мог смотреть на нашего мальчика, его мальчика, и не хотеть этого ребенка?

Я взглянула в зеркало. Тонкие волосы курчавились от пота. Щеки припухли и покраснели. Мое идеально круглое лицо горело от жара, было влажным и выглядело усталым. Мне нужно было набраться сил. У меня снова родился ребенок, который получит любовь лишь одного родителя.

Демерара, 1781. Новый путь

Скрипач наигрывал веселую мелодию. За последний год в Обители это был первый прием. Я надела лучшее платье – юбка небесно-голубая, а лиф из тонкого муслина в красную и кремовую полоску.

Я обрезала пару завитков у лица. Прямые волосы – первое, что замечали во мне Келлс и другие мужчины.

Я хотела, чтобы он меня заметил.

Келлс вернулся месяц назад, и кроме любезностей и короткого взгляда, брошенного на Эдварда, я не удостоилась ничего.

Ни капли прежней страсти.

Ничего.

Прошлой ночью я спала в соседней спальне. Келлса это не волновало, казалось, он даже почувствовал облегчение, будто с него сняли часть вины.

У столовой я наткнулась на капитана Оуэна. Целую вечность его не видела, с тех пор как он уехал на Барбадос. Говорили, капитан оттуда родом.

Бросив взгляд на его лицо – улыбающееся и довольное, – я увидела именно то, на что надеялась. Что, даже прибавив в весе и раздавшись в бедрах, я все еще могу привлечь внимание мужчин.

– Мисс Долли, вы – воплощение мечты. – Он поцеловал мне руку. – Не знаете, где найти хорошую домоправительницу? Вижу, вы прекрасно ведете хозяйство Келлса. Его приемы совершенно безупречны.

– Да, она чудесно справляется. – Из своего кабинета вышел Келлс.

От его пристального взгляда, брошенного на Оуэна, дерзкая улыбка капитана увяла.

Однако он тут же рассмеялся:

– Келлс, все знают, что Долли занята. Но где-то должны быть и другие Долли. Не может же везти тебе одному.

Келлс кивнул, но увлек меня прочь. Мы стояли рядом с галереей его предков, у портрета единственной женщины, которая могла бы заставить его признаться здесь и сейчас.

– Долли, сомневаюсь, что ты оправилась настолько, чтобы присоединиться к гостям.

– Я чувствую себя вполне хорошо, Джон Козевельд Келлс. И могу управлять твоим домом, как обычно.

– Ты должна быть с нашим сыном. Ты ведь его кормишь. Он должен быть главным для тебя, а не деловые интересы с Оуэном.

В чем дело? Он ревнует к капитану или к моему замыслу снова начать коммерцию? Или здесь таится нечто худшее – неприятие нашего темнокожего сына? У меня заныло сердце.

– Кто на этом портрете, Келлс? Кто эта женщина? Похоже, она обладает властью. Всегда хотела выяснить…

– Моя тетя. Кэролайн Келлс. И да, она никогда не боялась высказать свое мнение.

– Женщина с собственным мнением тебя не ужасает?

Он поджал губы, так что я усилила напор.

– Кэролайн Келлс – твоя тетя со стороны отца, не с материнской. Она не выглядит так, будто приучена трудиться… управлять полевыми работами.

Он обжег меня взглядом и натянул потуже свои белые перчатки.

– Долли…

В Обитель, постукивая тростью по полу, вошел Фоден в черно-белом сюртуке и бриджах.

– Келлс, Долли… О, мой ангел снова на ногах!

– Да, мистер Фоден. Благодарю. Скоро я вернусь к работе.

– О, чудесно. – Он захлопал в ладоши. – Как мальчик? Как вы его назвали? Надеюсь, Уильям!

Старик рассмеялся, но Келлс приподнял бровь и воззрился на него тем же взглядом, что смотрел на капитана.

– Да. Уильям. Превосходное имя.

Дыши, Долли, напомнила я себе.

– Малыша зовут Эдвард. Извините, мне нужно отойти на кухню.

Мистер Фоден взял меня за руку.

– Разве нельзя этому ангелу отобедать с нами? Она может сопровождать меня.

– Похоже, тебя повысили, Долли, благодаря Фодену.

Келлс развернулся и удалился в столовую.

О, Валле предоставили место за столом, однако не без сожаления. Мужчина, которому я родила сына, прекрасного темнокожего мальчика, подарок моему временному мужу, этот мужчина желал принадлежать кому-то другому.

Из Европы Келлс привез новый танец – контрданс. Пары выстраивались в бальной зале по четыре. Двигались и кружились, держась за руки. Полк определенно мог бы выучить эти стремительные мелодии.

Ритм, мой старый друг, казался таким далеким. Мне нужно было, чтобы он наполнил меня, дал почувствовать себя как прежде. Обед был строгим и официальным, но я уже давно выучила все вилки и бокалы.

Я заставила себя держаться свободно и вести вежливую беседу, чему научилась у Келлса и Фодена, но осталась за столом. Валла была заблудшей, но не глупой.

– Мисс Долли… – с трубкой во рту обратился ко мне мистер Фоден, – мне тебя недоставало.

– И мне вас, мистер Фоден. Мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Все что угодно.

Я посмотрела в его отеческие глаза.

– Мне нужно…

Он поднялся из-за стола.

– Пойдем-ка пройдемся.

Рука об руку мы направились к крыльцу. Фонари освещали лужайку, вид открывался до самой реки. Розовый запах бутонов пушечного дерева наполнял каждый вдох.

– Дорогая моя, ты не кажешься счастливой. И не кажешься уверенной. Не узнаю свою Долли.

– Мистер Фоден, я никогда вам этого не говорила. Но я не свободна.

– Разумеется, – засмеялся он. – Ты же с Келлсом.

– Нет. То есть да. – Я вздохнула, собираясь с силами, чтобы говорить дальше. – Мне нужно, чтобы вы нашли моего отца, Эндрю Кирвана. У меня есть деньги на вольные для моей матери, сестры, моих дочерей и сына. Помогите договориться о выкупе.

Тревожно распахнув глаза, он отшатнулся.

– Неудивительно, что ты остаешься с Келлсом. Ты в ловушке.

Потрясение. Сжатые зубы. Молчание. Фоден обнажил мою жизнь, мое сердце.

Он взял мою руку, мою темную руку, в свою. Перчатки Фодена остались в кармане, я ощутила его силу.

– Он обижает вас, Долли?

– Нет, и все же ничто не длится вечно, мистер Фоден.

– Мой дом всегда открыт для тебя, Долли.

– Я очень за это благодарна, но мне нужно позаботиться о своей семье. Передайте Оуэну, что за плату я найду ему домоправительницу. Если я ее обучу, он не останется разочарован.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

После восстания в Демераре в 1823 году Совет обязал свободных цветных женщин выплачивать по 10 гульденов для возмещения ущерба, нанесенного мятежом.– Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

2

Мехельнское кружево (иначе «малин») – коклюшечное кружево, один из самых известных видов фламандских кружев.

Вернуться

3

Лагетто – кружевное дерево, растет на Карибских островах, еще его называют «марля-дерево» или кружевная кора, так как внутренняя кора его похожа на тонкую сетку. Веками использовалось для изготовления одежды и веревок.

Вернуться

4

Генри Батерст – британский правительственный чиновник, исполнял должность министра обороны и колоний, многое сделал для отмены работорговли.

Вернуться

5

Damfo – друг (ирл.).

Вернуться

6

Мамочка (ирл.).

Вернуться

7

Doll – кукла (англ.).

Вернуться

8

На островах распространена религия Обеа, ее практики включают в себя целительство, гадание, магию.

Вернуться

9

Pickney dem – малыш (ирл.).

Вернуться

10

Народность ашанти из Ганы.

Вернуться

11

Одно из наречий языка акан, распространено в Гане среди некоторых народностей.

Вернуться

12

Язык банту, на котором говорит народ Конго.

Вернуться

13

Misneach – отвага (ирл.).

Вернуться

14

Minseach – козочка (ирл.).

Вернуться

15

Предводитель маронов, неоднократно поднимавший восстания против плантаторов.

Вернуться

16

Беглые рабы и индейцы, образовавшие собственную этническую группу.

Вернуться

17

Blancas – белые (исп.).

Вернуться

18

Fhortún (ирл.).

Вернуться

19

Ragaireacht (ирл.).

Вернуться

20

Нанка – прочная хлопчатобумажная ткань, как правило буровато-желтого цвета.

Вернуться

21

Национальное блюдо острова Монтсеррат. Для его приготовления используются козлятина, лук, зелень, мука и множество местных специй. Иногда его подают с рисом или хрустящими булочками.

Вернуться

22

Балы мулатов (иначе: балы квартеронов) – мероприятия, где белые мужчины подыскивали себе любовниц, а цветные девушки – покровителя.

Вернуться

23

Генерал-лейтенант Джон Мюррей – губернатор Демерары с 1813 по 1814 год, а затем Демерары-Эссекибо с 1814 по 1824 год.

Вернуться

24

Плеть с девятью хвостами, к концам которым обычно крепились твердые наконечники, специальные узлы либо крючья, наносящие рваные раны. Плеть изобрели в Англии, также она применялась как орудие пытки.

Вернуться

25

Adharcáilí буквально в переводе с ирландского означает «потрошить»; в отношении рогатого скота – «нападать с рогами». Также этим словом обозначают животное в период гона, – или, образно говоря, похотливого молодого человека.

Вернуться

26

Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих (Откровение апостола Иоанна 3: 16, Синодальный перевод).

Вернуться

27

Лемонграсс благодаря своему свойству понижать температуру, в некоторых культурах получил название fever-grass (от слов «лихорадка» и «трава»), используется для облегчения проблем с пищеварением, от боли и высокой температуры, а также для уничтожения вредных бактерий.

Вернуться

28

В Древнем Египте было принято рожать в полуприседе либо на корточках.

Вернуться

29

Англо-американский писатель, философ, публицист, прозванный крестным отцом США.

Вернуться

30

Cannonball tree – курупита гвианская, прозванная «деревом пушечных ядер» или «пушечным деревом» из-за крупных округлых плодов.

Вернуться

31

Clagarnach (ирл.).

Вернуться

32

Maológ – буквально означает «вода, переполняющая сосуд до краев» (ирл.).

Вернуться

33

У тебя красивое имущество (нид.).

Вернуться

34

Согласно Книге Бытия, служанка Рахили, которую та отдала в жены своему мужу Иакову.

Вернуться

35

Бабушка (фр.).

Вернуться