Юлия Фёдорова
Проза жизни

Послушайте!

Павел Петрович Баженов был глубоко несчастным человеком. Он состоялся как сын, как начальник отдела, фрагментарно – как муж и вполне квалифицированно – как собутыльник, но не состоялся как рассказчик. Чем сильнее он жаждал поведать кому-нибудь историю, приключившуюся с ним ли непосредственно, у него ли на глазах либо в его недурно развитом воображении, тем больше препон чинила ему сама жизнь. До того доходило, что он врывался на офисную кухню (закуток со спичечный коробок с окном уже холодильника, где они с коллегами обедали, притулившись у четырехместного стола всемером), еле удерживая в себе свежую историю, чтобы не расплескать, донести целиком до слушателей, а в кухне, скажем, внезапно лампочка взрывалась. Или Оксана, бухгалтер не первой свежести, проливала домашние щи на мохеровую юбку, принималась причитать и взмахивать пухлыми руками, перетянутыми в запястье, как у младенца, ремешком часов и браслетом с кругляшами яшмы. Все тут же приходили в движение, ведущий специалист управления рисками Анатолий бросался прикладывать к юбке Оксаны махровое полотенце (кто-то несколько лет назад принес на обед кусок пирога, запеленутый в полосатое полотенце для тепла, да так оно и поселилось на офисной кухне, как приведение), втирая щи поглубже в мохер, юрист Елена Смирнова бросала на Анатолия ревнивые взгляды, громко, но обращаясь словно бы к холодильнику, восклицала «зачем так тереть-то, теперь точно не отстирается!», и, не помыв за собой кружку, уходила в курилку томиться. Словом, внимание коллег доставалось не Павлу Петровичу, а полотенцу и мохеровым коленкам, лопнувшей лампочке или другим происшествиям.

Бывало, конечно, и намного обиднее, потому что вовсе без спецэффектов: просто потенциальному слушателю Павла Петровича внезапно звонил начальник или даже жена, приходилось прервать рассказ на полуслове, а продолжение почему-то никак не наступало. Оборванные рассказы Павла Петровича множились, как хвостики от шпрот на краю тарелки, когда застолье близится к закату, на столе копится беспорядок и разор, но убирать остатки закуски, жирные блюдца и помутневшие от многочисленных тостов рюмки еще рано.

При этом с Павлом Петровичем с завидной регулярностью происходило что-нибудь экстраординарное, странное или заслуживающее внимания. Он мог, к примеру, приехать в командировку в Ижевск, отравиться там селедкой, попасть в инфекционное отделение – и в заботливые руки медсестры, которая оказывалась его соседкой по парте в первом классе тагильской школы. Или, был случай, находит он в такси портмоне, забытое предыдущим пассажиром, открывает, чтобы по каким-нибудь документам или банковским картам найти владельца, – а там его же, Баженова П.П., визитка. И водительские права на имя некоего Безвременных Н.И., который год назад звал на работу в Москву, но после последнего, очного собеседования почему-то отказал. Павел Петрович даже задумался, стоит ли возвращать этому хмырю документы и деньги – или компенсировать себе понесенные расходы на бесплодную поездку в столицу (и уязвленное профессиональное самолюбие). Решил, что карма дороже, отправил портмоне со всем содержимым хмырю в офис. Почтой, чтобы подольше мучился.

Павлу Петровичу все время подворачивались неожиданные встречи, удивительные совпадения и знаки судьбы, которые он очень любил подолгу крутить в мыслях за вечерним чаем, стараясь расшифровать послания от Вселенной. Например, в понедельник на белой двери его рабочего кабинета обнаружился штамп «КОПИЯ ВЕРНА дата подпись». Павел Петрович взволновался, даже пароль от компьютера не сразу вспомнил, и потом весь день думал – что бы это могло значить? Дверь – лишь копия двери в кабинет, а на самом деле – портал в параллельную реальность? Или он сам – копия? А тогда – кто оригинал? Попытался обсудить эту загадку с коллегами на обеде, но юрист Елена Смирнова перегрела в микроволновке рыбу, и принимать пищу на офисной кухне без противогаза стало решительно невозможно. Все разбрелись со своими тормозками по кабинетам, и Павел Петрович снова почувствовал себя совершенно несчастным.

Но от отсутствия слушателей рассказов Павла Петровича меньше не становилось. Даже наоборот. Вот, скажем, в последний день отпуска прогуливается от по набережной Адлера, а навстречу ему – юноша бледный со взором горящим, высоченный, с облезлыми ангельскими крыльями за спиной, в футболке с портретом Сталина и с банкой энергетика в руке. Павел Петрович хотел было обогнуть юношу по максимально безопасной широкой дуге, поскольку горький опыт давно научил, что такие ангелочки либо стараются затащить в сомнительный бар, либо раздают бессмысленные листовки, либо просят денег на проезд до Краснодара. Однако странный персонаж перегородил Павлу Петровичу дорогу (тому показалось даже, что ангел расправил крылья – наверное, это последние всполохи предзакатного солнца создали такой обманный эффект) и, чуть наклонившись, вкрадчиво произнес:

– Послушайте, Павел Петрович!

Тот недоуменно отшатнулся:

– Что?!

– Просто – послушайте.

Баженов часто-часто заморгал, набрал воздуха, чтобы убедительно отбрить непрошеного советчика, но вдруг зажмурился и визгливо чихнул. А когда разжмурился обратно, долговязого «ангела» уже и след простыл. Павел Петрович даже забыл удивиться, откуда бы юноша мог знать его имя-отчество. Потом уже удивился, за ужином, и налил себе побольше чаю, чтобы хорошенько обдумать это происшествие.

Думать в одиночестве было скучно. Баженов покрутил в руке телефон, выбирая, кому бы подарить рассказ об этом происшествии, и выбрал племянника, шестнадцатилетнего Дениса. Обычно племянник проходил по категории «пустоголовый балбес», но это был почти последний доступный слушатель, с остальными во время рассказов Баженова случались всевозможные неприятности – от убежавшего молока до звонка начальства, от пролитого на себя борща до разрядившегося телефона.

Денис, выслушав в красках переданное происшествие с ангелом-сталинистом, заключил:

– ДядьПаш, это кринж.

– Что-что? – опешил Баженов.

– Чел, ну хочешь хайпануть – придумай что-нибудь смешное. Ты что, стендапером решил стать? Вообще пока не зашло, сорян. И стендаперов без тебя уже овердофига. Ангел какой-то криповатый. Ладно, родного дядю шеймить, конечно, зашквар, но придумывать истории – не твое. Ня. Пока.

Племянник отключился, а Павел Петрович задумался. Стендапером стать? А что, это вариант! Может, хоть за собственные деньги люди будут слушать его рассказы? Известное дело, если уж человек за что-то заплатил, он будет не просто слушать, а смеяться, аплодировать и друзьям рекомендовать. Потому что никто не захочет признаваться, что заплатил за какой-то, как там Денис выражается, кринж. И на полуслове Павла Петровича никто не прервет – уплочено, рассказывай на все деньги!

Вернувшись из отпуска, Павел Петрович принялся терзать поисковики на предмет коротких, эффективных и, желательно, намеченных на ближайшее время курсов для будущих стендаперов. Он рассудил, что собой недурен (ростом выше среднего его наградил рано ушедший в закат отец, а здоровым цветом лица – мама, по сей день варившая ему овсянку на молоке пополам с водой и тушившая овощи с минимальным количеством масла), словоохотлив и не боится публики. А значит, базовый набор для покорения мира стендапов у него есть. Курсы нашлись, буквально через две недели, «двухдневный интенсив Марии Макаренко в Калуге, теория, практика и поддержка после обучения». Не долго думая, Павел Петрович оплатил участие и стал предвкушать своего перерождение из человека, которого никто не слушает, в известного стендапера, не выходящего из топов Рутьюба.

Интенсив проходил в конференц-зале отеля «Грин-Парк». Если бы не колоритная публика, можно было подумать, что здесь будут обучать фармацевтов или инвесторов: Павла Петровича встретили аккуратные ряды бейджей с именами будущих стендаперов, румяные горки пирожков под крахмальными салфетками в зоне кофе-брейка, чинно разложенные на стульях ручки и блокноты – все на серьезном уровне, не балаган какой-нибудь. Сама Мария Макаренко тоже оказалась дамой весьма представительной, с убедительным бюстом под тесноватым коротким пиджачком, увенчанным старомодной брошью. Откинув от лица желтоватую прядь, она поприветствовала «будущее отечественного юмористического жанра» и начала вещать о том, как определить свой индивидуальный стиль выступлений, как писать шутки, как победить страх сцены и как работать с микрофоном. Павел Петрович записывал каждое слово, от волнения и ответственности у него намок воротничок бледно-лососевой сорочки (мама настояла, что любая учеба – не место для развязности в одежде, пусть это и учеба «на комика, прости Господи»). Когда объявили кофе-брейк, Павел Петрович даже застонал – так он устал впитывать драгоценные знания.

Наскоро выпив кофе с румянобоким яблочным пирожком, Баженов устремился, как был, в сорочке, в курилку. Курить он не очень любил, но в этой дурной привычке ценил возможность загнать в угол потенциальных слушателей: пока дымилась сигарета, слушателям некуда было деться, и Павел Петрович успевал рассказать если не историю, то хоть зарисовку.

– А у меня на даче тапок украли, – начал он, с трудом дождавшись, когда одна из будущих коллег-стендаперов (или стендаперок?), невысокая девица неопределенного возраста с густо подведенными глазами и шипастый ремнем на джинсах, закончит вещать о том, как в юности родители отучали ее смотреть фильмы с Брюсом Уиллисом, записывая поверх Уиллиса на все видеокассеты кассеты «Голубой огонек».

– Украли, говорю, всего один. Резиновый. Ночью оставил тапки на крыльце, пошел спать. Встал утром, вышел за дровами – дом-то за ночь выстыл, аж нос замерз, – а тапка нет.

Другой будущий стендапер, грузный мужчина с выбритыми висками и длинной челкой, перехваченной розовой с блестящей клубничкой резиной для волос, потушил недокуренную сигарету.

– Жена спрятала. Или теща. Чтобы не бухал.

– Да нет у меня жены или тещи, – живо отозвался Павел Петрович, – я один был на даче, и даже собаки нет. Думаю, лиса могла? Лисы едят резиновые тапки?

Но стендаперы уже спешили обратно в конференц-зал.

Ко второму дню учебы «на стендапера» задали подготовить и отрепетировать сценку. Преисполнившись энтузиазма, Баженов заперся в тесном, как кладовка, номере, сел на кровать. Мельком увидел свое отражение в зеркале шкафа: глаза блестят, щеки пылают, над широкими бровями и верхней губой – роса пота. Достал из дорожной сумки термос с мамиными котлетами с рисом, но кусок в рот не лез. Списав это на вдохновение и возбуждение перед завтрашней первой практикой, Павел Петрович взялся за будущий стендап. Он решил развить тему с загадочным похищением тапка, добавив сочного вымысла для пущей увлекательности. Даже подумал, не вбросил ли какую-нибудь философскую метафору, мол, похищенный тапок – это предназначение, которое каждый из нас ищет, но где искать – не знает, а находит зачастую случайно, и так далее… но решил не грузить. Спать лег к полуночи, вполне довольный собой.

Первое, что Павел Петрович почувствовал утром, – резкая, ядерная, алого цвета боль в горле. Он не мог не то что есть, но даже проглотить хоть чайную ложку воды. Вместо голоса из горла вырывалось сипение. Баженов пришел в ужас: ему выступать, ему рассказывать историю, у него, может, судьба решается, а тут такое! Ангина, чтоб ее разорвало! Он судорожно заметался по тесному номеру, цепляясь коленями за спинку кровати и ударяясь локтями об дверной проем в ванную. Наконец, нашел блокнот и ручку. Задумался – что писать? О чем попросить белозубо-вежливых девочек на ресепшн? Кто его спасет, кто вылечит ангину за полчаса? Через пару часов уже начнется практическая часть занятий для будущих стендаперов! Решению сам удивился, но все же противиться не стал: вывел на одном листочке «Пожалуйста, срочно такси до ближайшего храма», на другом – «Пожалуйста, помогите, мне срочно нужно вернуть голос, у меня важное выступление». Спустился на ресепшн. Белозубая девушка Дарья, может, и удивилась, но виду не подала – и через пару минут обходительно и вежливо препроводила его к такси.

Три квартала, пять светофоров, четыре балла пробок – и из окна такси Павел Петрович увидел храм, нежно-розовый, с зефирными узорами и глазурными синими куполами, похожий на свадебный торт. Взбежал на крыльцо под неодобрительные взгляды бабушек, облепивших подступы к дому Господню – в руках у них были жестяные банки с мелочью, руки чуть дрожали, и банки издавали тихий мелодичный звон. Ворвался в притвор и столкнулся нос к носу с батюшкой. Батюшка был молод и худ, с полупрозрачной бородой и задорно-лохматой стрижкой. Глаза как у бассет-хаунда, но веселые, незабудкового цвета. Павел Петрович начал хватать батюшку за рукав, ловить умоляюще взгляд и совать под нос записку.

– Ого, вот это рвение! – рассмеялась батюшка. – Что тут у нас? За кого помолиться? Ну, сейчас поздно уже, разве что к вечерней службе… нет? Что ты головой мотаешь?

Наконец взял из руки Баженова записку, прочитал, нахмурился.

– Помогите, мне срочно нужно вернуть голос? Эх, брат, так я ведь не Николай Чудотворец… Ну вот что. Помолюсь за тебя, а ты иди свечку поставь Чудотворцу-то, да подумай, зачем тебе такая неприятность выдалась. Да не мотай головой, не мотай, что тебе остается, кроме смирения? Ну, аптека тут за углом есть, купи какие-нибудь пастилки для рассасывания. Господу в его чудесах тоже помогать надо. А то – хочешь, посиди вместо меня на исповедях сегодня? Послушаешь молча, ты как раз сегодня отличный слушатель! Нет? Да шучу я, шучу. Будь здоров!

Батюшка ушел, а Павел Петрович в изнеможении опустился на скамью. Кто такой Николай Чудотворец, он более-менее имел понятие, но где его искать в храме, где ставить свечку – не представлял. Да и пытаться без голоса купить свечку у строгой тетушке в церковной лавке не хотелось. «Посижу пять минут да пойду, правда, аптеку искать. Что я так разворобьился? Подумаешь, ангина. Попшикаю, сосалок каких-нибудь куплю, нормально все будет».

Рядом на скамейку грузно опустилась женщина, зашуршала болоневым плащом, засуетилась, выпутываясь из шарфа, вздохнула. Павел Петрович глянул на нее и подвинулся на полметра: он не любил вторжений в свое личное пространство, и сам старался к чужим не прижиматься. Поэтому и ходил в основном пешком.

– Уфф… Не успела на службу нынче, представляете? – внезапно обратилась женщина к Баженову с такой непринужденностью, будто продолжила прервавшийся недавно диалог.

Баженов выпучил на нее глаза. Видимо, в этом незнакомка усмотрела готовность внимать каждому ее слову, и охотно затараторила:

– Так сноха ж попросила с внучком посидеть! Ванятка приболел, сопли до колен, в садик вести нельзя, а у нее клиент.

Павел Петрович засопел.

– А как быть? Работать-то надо. Она хороший детский массажист. И у себя принимает, и на дом ездит… вам не надо, кстати? Деткам, внукам? Нет? Зря, зря, Леночка и правда отличный массажист, она и в Москве училась, и в Ленинграде, и еще где-то, очень клиенты ее любят. Вот уж не думала, что такая у меня сноха хорошая, сначала-то невзлюбила ее – грешна, каюсь, да какая женщина невесту своего сыночка примет-то? Вот и я говорю – никакая, или мало кто.

Женщина все говорила и говорила: что сын ушел добровольцем на второй месяц спецоперации (торопясь и заговариваясь, она произносила «сепарация», и Павел Петрович удивлялся, как это точно и метко, нарочно не придумаешь). И что выплаты, конечно, хорошие, дай Бог, но сноха Леночка хочет быть независимой, а то мало ли, не дай Бог. И правильно, конечно, внучок в садике, бабушка на подхвате, ничего, как-нибудь… да и сын скоро должен вернуться. Он хороший парень, не зря с отцом всю жизнь горбатились, чтобы достойного человека воспитать. И ведь что? Ведь все было у него! Зарплата, должность хорошая – что-то про компьютеры, не знаю, но Лешенька говорил – хорошая должность. И что? Не смог, понимаешь, смотреть на такое безобразие, чтобы наши мальчишечки там бились, а он бы в офисе сидел в тепле. Не могу, говорит, мама, совесть не позволяет. И подписал контракт. А я что? Ну мама, конечно, но я ж не запрещу ему? Взрослый уже, почитай, тридцатник скоро. Костьми мне лечь надо было? Теперь вот на службы хожу, да еще тут, при храме, сети маскировочные плетем. А что? Тоже польза, да мне компания – чай пьем, песни поем, разговоры разговариваем, а руки как-то сами – ленточка за ленточкой, петелька за петелькой…

Баженов кивал, кивал, как загипнотизированный. Он чувствовал себя не в своей тарелке, но молча встать и уйти было как-то неловко. Впрочем, и нежданная исповедь незнакомки, кажется, сходила на нет.

– Ой, спасибо вам, что выслушали! Мне даже легче стало. А то, понимаете, сидит в сердце тупой иглой тревога-то за сына. Дела, не дела, заботы, не заботы, а тревогу из сердца-то материнского не выкинешь. А вы такой слушатель хороший! Вы не подумайте, я на исповедь регулярно хожу, у нас батюшка молодой, задорный, смешливый. Но все-таки это другое. Сама не знаю. Полегчало мне с вас. Пойду. Спасибо, до свидания.

Павел Петрович внутренне напрягся, ожидая, что женщина начнет спрашивать, как его зовут, да какие горести его привели в храм, да есть ли у него дети, но она зашуршала своим болоневым плащом куда-то вглубь храма – наверное, она знала, кому и как ставить свечки, чтобы Лешенька вернулся целым и невредимым, чтобы Ванятка не сопливил, а Леночку не обижали клиенты. Баженов вздохнул. Впервые в жизни ему было жаль, что не за кого волноваться и переживать – кроме мамы, но та пока что на здоровье не жаловалась, словно необходимость варить сыночку рис и овсянку и следить за крахмальностью воротничков придавала ей энергию.

Выходя из храма, Павел Петрович с удивлением обнаружил, что горло не болит. Осторожно кашлянул – голос будто бы вернулся. Но, странное дело, ехать на учебу для будущих стендаперов не хотелось. Он побрел куда глаза глядят – в надежде усесться в каком-нибудь недорогом кафе с чайником чая, а может, и рискнуть поесть (с этой внезапной ангиной у него со вчерашнего кофе-брейка маковой соринки, как говорила матушка, во рту не было). Наконец, кафе нашлось: надпись модным шрифтом на витрине гласила: “До полудня подаем мы завтраки для сов, ну а цены наши точно не оставят без трусов!”. «Креативщики, – пробурчал Павел Петрович, – поди, стендаперы тоже, тьфу», но дернул на себя входную дверь.

Из двери на крыльцо тут же вывалился высоченный, небритый юноша бледный со взором горящим. Голову его венчала не по погоде шапка-ушанка из лимонного искусственного меха, из уголка рта свешивалась сигарета, а из недр распахнутой куртки на Павла Петровича строго смотрел Сталин. Баженов замер с дверной ручкой в руке, переговорив бледному юноше дорогу.

– Простите, я эээ… – немного хриплым голосом начал он. – Я не могу вас видеть в эээ… летом на набережной Адлера вы не… не работали ангелом?

– Гастролировал, – мрачно бросил юноша; сигарета выпала изо рта, но Павел Петрович неожиданно для себя ловко ее поймал и протянул своему собеседнику. Тот прищурился:

– А, это вы, Павел Петрович? Ну здравствуйте. Не признал. И как вы? Послушали?

Баженов кивнул. Он вспомнил женщину в храме, и батюшку, предложившего – пусть и в шутку – посидеть вместо него на исповеди. Ему показалось, что он понял, о чем говорит «ангел» в вырвиглазовой ушанке и футболке с Иосифом Виссарионовичем.

– Вот и правильно. И дальше слушайте. А то рассказчиков развелось – как комаров на болоте. А слушать никто не хочет. Слушайте, слушайте, вам не трудно, а людям полегчает.

– А может, мне на психолога выучиться? – оживился Павел Петрович. – Буду профессионально слушать и проблемы решать!

«Ангел» скривился:

– А вот этого не надо. Отставить. Профессионально и за деньги всякий может, а вы от души слушайте. Считайте, что я вам бесплатно дарю ваше предназначение. А то ведь оно – как тапок.

– Что? Как… что? – не понял Баженов.

– Ну, как тапок. Бывает, потеряется где-то тапок. Один. Одинокий. Может, под диван забился, а может, лиса унесла. И вот ходишь, ходишь по дому и вокруг, ищешь, ищешь, а где искать – не знаешь. Бывает, так и не найдешь никогда. С предназначением та же фигня, – вздохнул юноша. – А тапок, кстати, под крыльцом. Ветром сдуло. Ну, бывайте, Павел Петрович. Иди и больше не трещи.

Юноша запахнул куртку, закурил на ходу и в три широких шага скрылся за углом. Павел Петрович шагнул в кафе, задумчив и неспешен, преисполненный каким-то новым смыслом, объемным, физически ощущаемым, как гладкий и теплый мраморный шарик, который так нравилось в детстве держать в ладони. Сел у окна с намерением как следует поразмыслить за чайником чая. Рядом со столиком возникла официантка:

– Ой, как хорошо, что вы сели за этот столик! А то, представляете, со вчерашнего дня – ни одного клиента, а это же мой столик, а меня кто-то будто проклял, ну что за люди! – затараторила официантка, явно студентка на подработке. – А я без чаевых как накоплю на море? Я в Адлер съездить хочу! Ой, простите, что-то я болтаю не к месту… – стушевалась она, пододвигая к Павлу Петровичу меню. Тот вздохнул и улыбнулся:

– Ну что вы. Все к месту. Рассказывайте, пожалуйста. Я слушаю.

Один счастливый день

Еще теплый августовский дождь лился прямо за шиворот, затекал в уши. Рената передернула плечами, полезла в сумку за зонтиком. Увидев свою правую руку с тонкой белой линией на безымянном пальце, вздрогнула – «посеяла, курица!». Но тут же вспомнила, что тонкая белая линия – все, что осталось от «нормальной» жизни. Да и она исчезнет с первым солнечным днем.

Площадь трех вокзалов превратилась в аквапарк в миниатюре. Перепрыгивая через водовороты, Рената добралась до стоянки такси, плюхнулась на заднее сиденье. Таксист недовольно зыркнул на ее мокрый плащ через зеркало заднего вида.

– На Фрунзенскую?

– Так точно…

Подъезд окутал Ренату прохладным подвальным запахом. Дверь открылась не сразу. «Не ждете меня,» – горько усмехнулась она про себя. Впрочем, чему удивляться: за почти семнадцать лет она приезжала от силы раз пять.

– Дочь! Что за сюрпризы? Ты почему не предупредила? В конце концов, я могла быть не одна!

Рената пыталась пристроить плащ на вешалку так, чтобы не затопить полквартиры. Боковым зрением она пыталась нащупать в этой чуть полноватой, но упругой женщине в стильном трикотажном брючном костюме свою маму – и не могла. Почти никакого сходства с той, которая дула ей на разбитую коленку, когда Рената безуспешно пыталась освоить велосипед, проверяла уроки и водила в тот самый цирк на Цветном бульваре. Нет, никакого сходства. Только запах – из детства: «Трезору» мама оставалась верна всю жизнь, какие бы модные парфюмы Рената ни посылала ей с первых гонораров, как бы ни умоляла сменить «этот нафталин» на «приличную селективку».

– Пожарь мне картошки, мам, пожалуйста, я ничего не ела со вчерашнего вечера, меня уже мутит. А потом будешь ругать.

Мама недоуменно вздернула левую бровь, пошла в кухню; на пороге обернулась – словно еще надеялась, что Рената ей просто мерещится. Полилась вода, зашкворчало масло, загудела вытяжка. Когда по квартире поплыл победный запах жареной картошки, над которой не властно ни время, ни гастрономическая мода, ни ЗОЖ, мама как-то бочком прошла мимо Ренаты вглубь квартиры, похлопала дверцами шкафов и через несколько минут протянула ей какой-то сверток.

– Руки не доходили выбросить. Не вижу, чтобы ты озаботилась, во что переодеться. На вот. А то с тебя вода ручьями…

Рената развернула сверток и не смогла сдержать улыбки: мамин халатик цыплячьего цвета на пластмассовых пуговицах она, кажется, помнила дольше, чем себя.

Полсковородки картошки спустя мама не выдержала.

– Ну так ты объяснишь мне или нет, что у тебя стряслось? Вваливаешься чуть свет, хорошо хоть Ульянка уже в школе, без предупреждения, без звонка!

Рената отложила вилку, с трудом сфокусировала взгляд на маме: от еды и тепла ее ощутимо клонило в сон. «Никогда не понимала людей, которые умудряются выспаться в поезде,» – устало подумала она.

– Я… много новостей, мам. Решила лично рассказать. Видишь ли…

Следующий час для мамы был похож на сериал по каналу «Россия», новости на «Первом» и «Новые русские сенсации» на НТВ.

– В издательстве? Никак, мам, уволилась. Не могу больше в этом … зоопарке. Половина хищники, другая половина – травоядные. А я? Ну нет, мам, какая из меня хищница… С Вадимом развелась. Почему-почему… нашлась на него настоящая хищница, вот почему! Бороться? Зачем? Ты вот с нашим отцом развелась – и, смотри-ка, кавалеров меняешь, как перчатки! Может, и я еще…

Рената придвинулась к маме ближе на узком жестком угловом диванчике, из тех, что когда-то считались изюминкой «зажиточного» кухонного гарнитура. Положила голову ей на колени. Вдруг притихла, засопела.

– Я приехала, потому что мне больше негде жить, мам. И я беременна.

Мама дернулась так, что Рената чуть не ударилась виском об стол. Но, вопреки опасениям, не всплеснула руками, не закричала «да что ж ты творишь со своей жизнью, бестолочь!» (как тогда, когда из родительской квартиры в респектабельном районе столицы и от новорожденной младшей сестры Рената сбежала в неопределенную и не гарантирующую успеха питерскую взрослую жизнь, сбежала и больше не возвращалась). Погладила Ренату по волосам:

– Ох, доченька…

Притирались трудно; не могли поделить то кухню, то ванную, неловко сталкивались плечами в коридоре, то расшаркиваясь, как посторонние («иди первая в душ! – ну что ты, ты же гостья…»), то взрывались криком. Улька после уроков допоздна сидела у подруг: старшую сестру она почти не знала и узнавать не спешила, а напряженная атмосфера дома угнетала ее пубертатно-чувствительную натуру.

Сентябрь пережили не без валокордина, но сносно. В последний погожий выходной мама с утра поехала на рынок. Рената еще спала, Улька отпросилась к подружке на дачу. Вернувшись, мама обнаружила Ренату на кухне; она сидела с очень прямой спиной перед двумя кружками кофе и что-то читала в телефоне.

– А, мам! Вернулась? Ты видела свой гороскоп на сегодня?

Мама втаскивала в кухню пакеты с фруктами и овощами.

– Я купила тебе яблок и персики, ты в детстве любила. Но, похоже, импортные, наши-то уже отошли… Не сидеть же всю беременность на жареной картошке. Какой гороскоп?

– Тельцы: у вас сегодня счастливый день!

Мама выглянула из-за дверцы холодильника:

– Что, всего один?

– Да, так точно! Один счастливый день! Сядь, выпей кофе.

Мама сполоснула руки, придвинула себе стул. Рената помолчала. Вдох, выдох. Сейчас, еще секунду… всего один счастливый день…

– Я не беременна, мам. Я умираю. До Нового года, может, еще дотяну, а потом – извините. Я оставлю вам с Улькой «трешку» свою в «Охте»… Да какой еще Вадим, его там по документам и по деньгам рядом не стояло. Мам, подожди, слушай: издательство оставлю вам тоже, но Ульку к нему не подпускай лет десять еще, она бестолочь! Или продай, если в тягость. Какой спектакль, мам? Что устроила? А, это… Видишь ли, мам, у меня же нет никого. Ну то есть либо государству квартиру отписать, либо матери. Вот я и решила проверить, есть ли у меня еще мать-то. А то ведь столько лет прошло… да что ты плачешь, мам? Смотри, какой день счастливый – оказалось, что у тебя есть старшая дочь, а у меня – мать. Ну что уж тут поделать – всего один счастливый день…

Зефирные облака

Мальчик замер на шаткой походной табуретке, склонив к плечу, как задумчивый птенец, вихрастую голову. Внимательно, без улыбки разглядывал наколотый на сухую веточку цилиндрик розового зефира. Как всегда быстрая, суетливая, порывистая мама, проходя мимо мальчишки с пледом и пакетом продуктов в руках, быстрым движением взъерошила ему волосы.

– Ну что же ты? Поднеси зефирку к костру и поджарь. Только смотри, чтобы совсем в уголек не превратилась. И чтобы не загорелась палка.

Мальчик поднял на нее черешневые серьезные глаза.

– Жалко.

– Что жалко? – приподняла левую бровь мама.

– Зефир жалко. Посмотри, он похож на облако.

По обе стороны горизонта зеркально двоились бело-розовые шапки облаков, припудренные гаснущим предзакатным золотом солнца, оттеняемые сапфировым то ли небом, то ли гладью воды – в призрачной зеркальности они сливались, менялись местами, словно нарочно стремились запутать непривычного к этой божественной красоте туриста. Мама замерла, завороженно вглядываясь в закат над рекой. Плед стекал из ее рук в траву.

– Верно… – и тут же спохватилась, подобралась, наклонилась к самому уху вихрастого мальчишки: – Ешь, ешь уже давай, ну что ж такое, одно и то же каждый раз…

Продолжая причитать себе под нос о том, что вечно этот ребенок витает в облаках, она нырнула в палатку, зашуршала деловито, обустраивая место для ночлега.

Мальчик смотрел, как в жарких объятиях костра кусочек зефира становится сначала медно-рыжим, затем угольным, вздрагивает пузырьками, как маленький вулкан. Наконец голод взял верх на любопытством.

Умывались в речке. Кислотно-мятная пена от зубной пасты неуместными кляксами падала в темную воду с песчаным подкладом. Перед сном долго возились в тесной палатке; мама все пыталась уместить поудобнее ноющие от купания в холодной реке ноги и поясницу, постанывала.

– Мам, ты что?

– Все нормально, улечься никак не могу. Не привыкла в палатке ночевать. Спи, малыш.

– Не могу спать, пока не почитаешь мне! – длинные крепкие ноги с твердыми пяточками завозились рядом, заерзали, наконец, придавили мамины ноги тяжелыми полешками.

– Да как я читать-то буду в темноте?! С фонариком разве что… да сними же ты с меня ноги, сколько раз просила – они тяжелые у тебя…

Бело-ледяной свет карманного фонарика осветил угол палатки; задремавший было мотылек испуганно метнулся в сторону, затрепетал в складках пледа. Мама выудила из рюкзака книгу.

– Что ж… Владислав Крапивин. «Летчик для особых поручений». Немножко только, сын, ладно? А то не поднять тебя утром будет… Глава первая…

Зачиталась любимой с детства книгой, увлеклась, не сразу заметила, что длинноногий вихрастый мальчуган притих и засопел. В наступившей тишине комариный писк сливался в тонкий гул натянутой струны; казалось, что само пространство и время натягивается, натягивается и вот-вот лопнет, разорвавшись первыми лучами солнца…

Пока рассвет подкрадывался откуда-то сбоку, можно было отвернуться, ощупью натянуть куртку на глаза и удержать сон, в котором не существовало ни времени, ни возраста, ни расстояний, ни неумолимо бурного потока жизни, затопляющего и проглатывающего целые деревни, семьи, миры, расчищающего пространство для чего-то нового, но стирающего старое с лица земли. Но солнце поднялось выше, настойчивые лучи просачивались в палатку и щекотали веки. Он перевернулся на спину, потер глаза, лоб, щеки. Двухдневная щетина чесалась нещадно, но бриться у реки, глядясь в зеркало заднего вида собственной машины, – такую походную акробатику он еще не освоил.

Рядом, свернувшись капризным калачиком, лежала Валя. Светлые волосы спутались в небрежное гнездо, собранное неопытными птицами. Михаил посмотрел на нее с некоторой жалостью: «Зря, конечно, потащил ее сюда… в речке купаться заставлял… Бедная, она сосиски-то на костре, наверное, только в кино про скаутов видела».

Валя весь день держалась почти молодцом, но к десяти часам вечера ее прорвало:

– Какого черта ты притащил меня в эти джунгли? С чего ты взял, что я могу ночевать в палатке? Ты что, на помойке меня нашел?

Михаил шурудил угли в костре, пытаясь аккуратно выудить из-под них печеную картофелину.

– Я сюда с мамой ездил. Мне хотелось в палатке переночевать. Она терпеть не могла палатки, туалет под кустиком, комаров… но мне очень хотелось. Мы жарили на костре зефир и сосиски. Посмотри, какой здесь закат красивый!

– Закат красивый, когда сидишь на «Террасе» и пьешь «апероль»! – Валя звонко шлепнула себя по упругому, очень «инстаграмному» бедру, пытаясь извести хоть одного комара. – Домой меня вези немедленно! И забудь мой номер телефона!

– Утром отвезу, Валя. Я уже пива выпил, – приврал он. – Иди спать.

До Питера ехали молча. Валя, не прощаясь и не оборачиваясь, демонстративно хлопнула дверью его машины. Он достал телефон, нашел «Валя блондинка Терраса», помедлил немного и нажал «удалить контакт».

– Ничего, мам… – прошептал он себе под нос, – где-то же есть на свете девушка, которая любит зефирные закаты и Крапивина. И меня будет любить тоже. Как ты. Я еще поищу, мам…

Дорога домой

Современность закончилась спустя час после того, как отъехали от Пулково. Дорога, еще недавно осеняемая отблесками хищных глазниц вездесущих камер видеонаблюдения, разудалыми хороводами светофоров и фонарями, напоминающими настольные лампы в кабинетах чекистов, провалилась вдруг в бескрайнюю зелень никем не охраняемых, не освещаемых и не оцениваемых полей, над которыми размазывались, теряя упругость щек, белесые облака. Еще через час закончились и признаки цивилизации: за поворотом скрылся последний филиал «Сбербанка» и «Почты России» в пестрой от бедности муниципалитета, то ли плохо прокрашенной, то ли местами выцветшей деревянной водонапорной башни. Скрылся и последний филиал «Красного и белого»; с крыльца вслед внедорожнику глядел неопределенного возраста, срока немытости и состояния алкогольного опьянения мужичок, глядел, вероятно, в древнерусской тоске, хотя и не определял для себя эту зыбь между дневным похмельем и вечерним запоем таким поэтическим образом. Скрылась последняя «Пятерочка», оставив смутное предчувствие близящегося продовольственного кризиса. Водитель внедорожника с надписью «каршеринг» через весь бок ругнулся про себя за то, что поехал в такую глушь без двухнедельного запаса сигарет, покрутил ребристое, как крышка от дешевого пива, колесико радиоприемника, в надежде разрядить сгущавшуюся тишину. Но и радиоволны тоже скрылись за поворотом – из динамиков заскрежетало неприветливо, зашуршало, всхрапнуло – и настал белый шум. Водитель выключил радио.

За окном в бутылочно-зеленых сумерках за густой стыдливой ширмой низкорослых деревьев мелькали огоньки домов, хоть водитель и не заметил никаких указателей деревень или сел по дороге. Ему подумалось на старинный манер – «хутор»; или лучше даже – «мыза», уж больно далеки от больших городов казались эти дома, сбившиеся в кучку на краю Ничего.

Наконец закончилась и дорога. Возле крошащейся, как песочное печенье, церквушки, подпираемой бодрым магазином «Продукты», он свернул на грунтовку и приготовился бороться с дремотой, которая часто подстерегает уставшего водителя на медленной, качающейся, как исполненная на волынке колыбельная, дороге. Минут двадцать по обе стороны от внедорожника текло темное Ничто – не лес и не поля, курганы отрубленных голов борщевика, канавы да редкие и неуместно-сочные трубы газопровода. Но вскоре фары выхватили из полумрака голубоватый реечный заборчик, угол дома из шлакоблоков («шлак, он и есть, до чего все-таки точное название подобрали!» – подумалось вскользь водителю) и почему-то пластиково-синюю телефонную будку. Чуть дальше сутулый, но еще крепкий, довольно грузный мужчина в трениках и рубашке в синюю клетку загонял в ворота тощую корову. Корова упиралась, но, по-видимому, больше для проформы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.